Александр Ломтев. Memento mori

По следам «Арзамасского ужаса»

Ровно полтора столетия лет назад в провинциальном купеческо-богомольном городке Арзамасе Нижегородской губернии произошло событие, которое круто изменило жизнь и мировоззрение крупнейшего русского писателя Льва Николаевича Толстого…

Для кого-то жизнь – прямая и ровная столбовая дорога, для кого-то – узкая тропа в чащобе житейских проблем и неурядиц, а для немногих – лабиринт в поисках ответов на вечные «проклятые вопросы». Где-где, но только не в заштатном городке Арзамасе можно было бы ожидать такого крутого поворота в судьбе, поворота, который превратит модного именитого писателя в непонятого многими современниками философа, отступника от привычных догм и устоявшейся веры.

Можно бы предположить, что, увидев вдали многочисленные купола храмов на фоне звёздного неба, Лев Николаевич вряд ли думал о чём-то возвышенном; скорее о близком желанном отдыхе после тряской езды по извечно раздолбанным русским трактам. Но нет, судьба уже явила знак, посеяла беспокойство в его душе: «Я задремал, но вдруг проснулся. Мне стало чего-то страшно. И как это часто бывает, проснулся испуганный, оживленный, – кажется, никогда не заснешь. «Зачем я еду? Куда я еду?» – пришло мне вдруг в голову. Не то что бы не нравилась мысль купить дешево имение, но вдруг представилось, что мне не нужно ни за чем в эту даль ехать, что я умру тут в чужом месте. И мне стало жутко… Мне казалось, что войти в дом, увидать людей, напиться чаю, а главное, заснуть легче будет. Мы подъезжали к городу Арзамасу…»

Ну что такое – Арзамас? Ссыльный Максим Горький прибыв в Арзамас весной 1902 года, отозвался о нём иронично-добродушно: «Вот я и в Арзамасе и очень доволен этим. Славный город. 36 церквей и – ни одной библиотеки. По улицам, мощенным огромными обломками каких-то серых скал, ходят свиньи, полицейские и обыватели, ходят медленно, имея вид существ, совершенно лишенных каких-либо активных намерений. Тихо здесь, славно…» Правда, про библиотеки пролетарский писатель слукавил для красного словца. Библиотеки в то время в городке были и не одна. Мало того в обустройстве одной из них Горький и сам принимал участие.

Но, впрочем, общая характеристика местечку дана довольно метко и подтверждается другим известным советским писателем – Аркадием Гайдаром: «Я рос в городке Арзамасе. Там громко гудели колокола тридцати церквей, но не было слышно заводских гудков».

Прямо сказать, если пройтись по старой части Арзамаса или его окраинам с частными, вросшими в землю скособоченными домишками (первый этаж каменный, второй деревянный), то и сегодня легко можно представить себе прогуливающегося под сенью лип Толстого. И сегодня, как встарь, горят за крышами домов купола храмов, гуси разговорчивой толпичкой отражаются в гайдаровском прудике, сирень шелестит под ветром жестяной листвой, ласточки… В общем, обычный среднерусский купеческий старинный городок. Если бы не иномарка у крашеного забора да не тарелки спутниковых антенн, то там то сям прилепившиеся к красным крышам, – девятнадцатый век. Странно брести по кривоватым улочкам старой части провинциального Арзамаса и знать, что ровно по этим же улочкам мог прогуливаться сам Лев Толстой. Нет-нет, писатель спешил по делам и по «попутному» Арзамасу, скорее всего праздно не разгуливал и провинциальными красотами не любовался, но воспоминания об этом случайном в его судьбе городке остались у него на всю жизнь и весьма мрачные…

Итак, обычным погожим августовским утром 1869 года известный писатель, любимый муж, граф, богатый помещик отправился в веселом настроении в Самарскую губернию для приобретения нового имения, «движимый любовью к семье и хозяйству». «Ехали на лошадях, весело болтали». Наступила ночь. Тут, кстати, и подвернулся тихий городок Нижегородской губернии – Арзамас. Здесь после трудной дороги писатель решил заночевать в плохонькой гостиничке в нижней части города. То, что произошло той ночью, Толстой описывал не раз, и событие это вошло в историю под названием «Арзамасский ужас».
«Я задремал, – пишет Толстой, – но вдруг проснулся: мне стало чего-то страшно. Вдруг представилось, что мне не нужно, незачем в эту даль ехать, что я умру тут, в чужом месте. И мне стало жутко. Я взял подушку и лег на диван. Когда я очнулся, никого в комнате не было, и было темно. Заснуть, я чувствовал, не было никакой возможности. Зачем я сюда заехал? Куда я везу себя? От чего, куда я убегаю? Я убегаю от чего-то страшного и не могу убежать. Я вышел в коридор, думал уйти от того, что мучило меня. Но оно вышло за мной и омрачило все. Мне так же, еще больше страшно было.
– Да что это за глупость, – сказал я себе. – Чего я тоскую, чего боюсь?
– Меня, – неслышно отвечал голос смерти. – Я тут.
Я лег было, но только что улегся, вдруг вскочил от ужаса. И тоска, и тоска душевная, жутко, страшно. Что-то раздирало мою душу на части и не могло разодрать»
.

В свое время, читая описание этого «ужаса», я удивлялся: ну, случается – дурной сон, кошмар, депрессия… С кем не бывает. Отчего же событие это так поразило Толстого, что довольный жизнью, успешный, как бы сейчас сказали, автор величайшего романа в мире в один миг оказался в мощнейшей душевной растерянности. «Зачем мне все это, если смерть неизбежна?» – спрашивал он. Потом в «Исповеди» Толстой развил рассуждения на эту тему: «Среди моих мыслей о хозяйстве, которые очень занимали меня в то время, мне вдруг приходил в голову вопрос: «Ну, хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии, 300 голов лошадей, а потом? И я совершенно опешивал и не знал, что думать дальше. Или, начиная думать о том, как я воспитаю детей, я говорил себе: «Зачем?» Или, думая о той славе, которую приобретут мне мои сочинения, я говорил себе: «Ну, хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, ну, и что ж?» Зачем это все, если смерть неизбежна».
После «Арзамасского ужаса» писатель стал другим человеком. Он отошёл от земных благ, отказался от европейской одежды, мало того, пришёл к мысли о бесполезности, ненужности писательства. К счастью совладать со своей творческой сущностью, с тягой к писательству ему не удалось; отказаться от литературы было невозможно и он создал еще много больших, оставшихся в анналах мировой литературы произведений, включая «Анну Каренину», «Воскресение», «Хаджи-Мурата»… Но он всё глубже и глубже погружался в размышления о смысле бытия, о предназначении человеческой жизни и, в конце концов, пришел к пессимистичному осознанию: жизнь бессмысленна. «Но как же тогда живут миллиарды простых людей и не убивают себя, если жизнь бессмысленна? – спрашивал Толстой, плутая в лабиринте сомнений и душевных терзаний. И находит лишь один ответ, один выход — вера. – Во все продолжение этого года, когда я почти всякую минуту спрашивал себя: не кончить ли петлей или пулей, – во все это время рядом с теми ходами мыслей и наблюдений, о которых я говорил, сердце мое томилось мучительным чувством. Чувство это я не могу назвать иначе, как исканием Бога».
Дальше общеизвестно: Толстой с головой ушёл в православие, начал регулярно посещать церковь и исполнять все обряды, принялся «опрощаться», основательно изучать жизнь и учение Иисуса Христа…
Откровенно говоря, суть происшествия и его последствия казались мне несоизмеримыми. До поры до времени…

Но однажды я осознал: что-то подобное происходит, очевидно, со многими людьми, невзирая на степень таланта, возраст, убеждения или интеллектуальный уровень. Отчего? Или для чего? Сигнал свыше? Указующий перст? Знамение? Кто знает…

Так или иначе, но когда мне довелось испытать нечто подобное, я совсем другими глазами посмотрел на арзамасское происшествие…

…До Аргуна я добирался сутки. Военный грузовой борт вместо того, чтобы лететь по маршруту Нижний Новгород – Моздок, волей неведомого мне начальства отправлен был в Саратов, где полдня простоял на взлетке с распахнутой «задницей» на ледяном январском ветру – грузили БТР, какие-то ящики, мешки и отчего-то письменные столы. Борт в Чечню был «крайним» в том году, и его «завернули» еще и в Москву за новогодними подарками для «чеченского контингента», и там мы вновь несколько часов стояли в тридцатиградусный мороз, пока в брюхо «Ила» загружались замерзшие ёлки и тюки с подарками.
В общем, когда я вошел в теплую казарму аргунской комендатуры, я сам был похож на заледенелую ёлку, а в душе осталось единственное желание – рухнуть на койку поближе к печке и уснуть мертвым сном…
…Утренняя казарма поразила меня своей безлюдностью. Я шел по длинному гулкому коридору с зубной щеткой и бритвенным станком в кулаке, когда из-за угла навстречу мне вышла женщина. Черный платок на голове, черное платье, темное лицо. Чеченка? Нет, кажется, русская. Она шла навстречу и, глядя мне прямо в глаза, широко улыбалась. Невольно я заулыбался в ответ. Но, уже проходя мимо, вдруг осознал, что улыбка встречной – откровенно злобная и совершенно жуткая.
Я вошел в туалетную комнату, мимоходом подивившись, что в казарме оказалась чистая индивидуальная кабинка с хорошим умывальником и зеркалом. Запер за собой дверь на накидной крючок, достал бритвенный станок, обернулся к зеркалу и – чуть не задохнулся от испуга, увидев в зеркале отражение женщины у себя за спиной! Смотрит из зеркала мне прямо в глаза и все так же жутко ухмыляется. Но я же запер дверь! Уронив бритву, резко обернулся – никого нет!
Боясь снова взглянуть в зеркало, протягиваю руки вперед, и тут что-то невидимое, но очень агрессивное и сильное стало меня ломать и душить. Я боролся непонятно с кем или чем; весь в холодном поту, сопротивлялся из последних сил и только твердил про себя: «Главное – не сойти с ума, главное – не сойти с ума…» В какой-то момент я вдруг четко осознал, что борьба идет не физическая, что это моя душа борется с чем-то, чему нет ни названия, ни определения, ни описания. Ужас и тяжесть борьбы были невероятными. Нечто вязкое, неумолимое и мощное, как удав, силилось проникнуть в меня, лишить меня воли, сковать тело, высосать мозг. Ледяной холод охватил меня до самой последней клеточки. И когда я вдруг понял, что легче умереть, чем потерять душу, – все внезапно пропало. С неимоверным облегчением я словно бы всплыл с огромной глубины и, открыв глаза, увидел лица склонившихся надо мной офицеров – соседей по кубрику…
Я встал с кровати и совершенно измочаленный пошел умываться. Коридор был абсолютно не похож на тот, что был в видении (просто не могу назвать это событие сном или кошмаром!), да и никакой отдельной туалетной кабинки в казарме не было. Умываясь, глянул в зеркало и обнаружил на шее, груди и руках пятна синяков… До сих пор я уверен, что нечто (все равно где – во сне или в другом измерении) пыталось отобрать у меня душу, и что, если бы я тогда сдался, утром меня нашли бы в постели мертвым…
Тот «Аргунский ужас», пережитый в одной из чеченских командировок, и заставил меня по-новому взглянуть на происшествие, приключившееся с Львом Толстым в Арзамасе.

Уже потом, вернувшись из Чечни, я принялся копаться в биографиях совершенно разных людей – писателей, музыкантов, художников, и довольно скоро обнаружил, что похожее событие произошло и с Николаем Васильевичем Гоголем.
В письмах друзьям из-за границы он жаловался на страшный приступ, случившийся с ним в Вене — происшествие весьма похожее на «Арзамасский ужас». Он рассказывал о «нервическом расстройстве», раздражении и неописуемой тоске, от которой не мог и двух минут остаться спокойным: «Геммороид мне бросился на грудь, и нервическое раздражение, которого я в жизнь никогда не знал, произошло во мне такое, что я не мог ни лежать, ни сидеть, ни стоять. Уже медики было махнули рукой, но одно лекарство спасло меня неожиданно: я велел себя положить Ветурину в дорожную коляску – дорога спасла меня». Случилось это 30 октября 1840 года.
Сопоставляя этот приступ, осложнявшийся и сопровождавшийся паническим страхом смерти с дальнейшим поведением Гоголя, с его завещанием, можно явно заметить, чтоавтор «Мёртвых душ» пережил в Вене явно нечто весьма схожее с «Арзамасским ужасом» Л.Н. Толстого.
Гоголевский «Венский ужас», как и толстовский, имел огромное влияние на судьбу писателя. Заметно изменился после него тон переписки. Гоголя уже не увлекает Рим. Ему хочется дороги, дороги, дороги. Он не может получить удовольствия ни от Колизея, ни от величественного купола знаменитого собора Святого Петра, ни от других «южных» экзотических красот, его непреодолимо тянет в Россию. «Много чудного совершилось в моих мыслях и жизни». Все чаще и чаще встречаются с тех пор в его письмах искренние уверения в том, что работой его руководит Бог, а тяжкие испытания – на пользу, поскольку дают его слову «неземную, чудесную силу»: «Создание чудное творится и совершается в душе моей…»
Вот и пережитый в 1869 году в плохонькой арзамасской гостинице «ужас» – «красный, белый, квадратный, раздирающий душу на части» – стал центром, из которого проросло все мировоззрение позднего Толстого. Это потрясение настолько отличалось от всего того, с чем приходилось писателю сталкиваться прежде, что все последующие приступы такого рода он называл «арзамасской тоской».
Позже, в 1884 году, Толстой начал писать повесть «Записки сумасшедшего», которую так и не закончил, хотя возвращался к рукописи с 1887 по 1903 годы. В ней подробно описаны не только «Арзамасский ужас», но и последовавший за ним «московский»: после посещения театра в гостинице Толстой «провел ужасную ночь, хуже арзамасской… Всю ночь я страдал невыносимо, опять мучительно разрывалась душа с телом»; а затем и «ужас на охоте», когда на него «нашел весь арзамасский и московский ужас, но в сто раз больше».

Порой жизнь подбрасывает нам что-то странное, действительно трудно описываемое словами, что, может быть, и можно «с научной точки зрения» объяснить просто, но душа такого объяснения не приемлет. И человек меняет взгляд на привычную рутину, на суетность и бесцельность существования. И начинает прислушиваться. Прислушиваться к себе, к другим, к окружающему миру, в котором он до этого жил, но не ощущал его, не осознавал сигналов, подаваемых ему откуда-то кем-то. Другой вопрос: почему одним такой сигнал посылается, а другим нет? Или просто не все слышат?
«…Я вышел на незнакомой станции, пошел по перрону: нигде ни одного огонька, ни одного указателя, только состав черной стеной возвышался сбоку. Выплыла из-за облака луна, и стало светло, как днем. И тут я увидел у себя под ногами… человеческую голову! Голова была припорошена снегом, но глядела прямо на меня живыми глазами. Задыхаясь от ужаса, я обернулся на свой вагон, чтобы кого-нибудь позвать, но вдруг обнаружил, что все двери заперты!
И тут голова подняла веки и, ясно глядя мне прямо в глаза, сказала:
– Кому война, а кому мать родна… – а потом совсем не к месту, – как насчет завтрака?
Я вынырнул из бреда, задыхаясь, словно из глубокого темного омута. Стучало в груди, стучало в висках, стучали колеса под полом вагона. Надо мной склонилась проводница:
– Товарищ корреспондент, как насчет завтрака? Вам сюда принести, или в вагон-ресторан пройдете?
Потом я сидел над утренним кофе и под стук колёс размышлял о том, какие шутки выделывает с нами память. Эту приснившуюся голову я увидел в Аргуне дня через два после кошмарного видения в казарме. В «междусобойных разборках» боевики убили местного эмира, а голову подбросили к мечети. Она валялась на площади, словно футбольный мяч, и мне с трудом верилось, что все происходит не во сне…»
Эту запись я сделал через несколько лет после окончания войны, когда ехал в мирном поезде в сугубо мирную командировку в Грозный. Я понимал, конечно, что ночной кошмар был вызван воспоминанием о том «Аргунском ужасе», который довелось пережить. Мне до сих пор не даёт покоя вопрос: что это было? Случай, игры мозга и памяти, знаменье, предупреждение. Словно в какой-то определенный момент жизни нечто напоминает: ты смертен! Подумай, кто ты? Зачем живешь? Чему учит тебя все то, что встречается тебе на пути? А чтобы мы не увиливали, не отворачивались, не отмахивались, облекает это в такие формы, что забыть и отмахнуться просто невозможно!

И, кстати: выбрался ли Толстой из своего лабиринта сомнений, нашёл ли ответы? На этот счёт немало суждений – иногда диаметрально противоположных. 

Петербургский писатель, член-корреспондент Международной Славянской академии, председатель Православного общества писателей Санкт-Петербурга, секретарь Союза писателей России Николай Коняев на этот счёт пишет: «Как мы знаем, спасаясь от ужаса не открывшейся ему Истины, Лев Толстой уходит в ужас толстовства: «я не мог не видеть, что изложение богословия было ясно направлено не на изъяснение смысла жизни и учения о жизни, а только на утверждение самых непостижимых, ненужных мне положений»… Дабы не поступиться своей гордыней, Лев Николаевич Толстой пытается рационализировать и примитизировать то, что не поддается рационализации и упрощению… Толстой видит не Бога, а нечто, что он по своей воле назначает Богом. «Ведь я живу, истинно живу только тогда, когда чувствую Его и ищу Его. Так чего же я ищу еще? – вскрикнул во мне голос. – Так вот Он. Он – то, без чего нельзя жить. Знать Бога и жить – одно и то же. Бог есть жизнь»… То есть, по Коняеву «Христос Толстого – враг Церкви и мистики. Мудрец, постигший истину, он остается обыкновенным человеком, личному примеру которого самопожертвованию – должны следовать люди для достижения всеобщего счастья».

Не мне принадлежит утверждение, что Толстой-художник бесконечно мудрее и глубже Толстого-проповедника. Может быть да, может быть нет. Но меня волнуют не столько последствия всех этих «ужасов», сколько их причина: зачем они?

И ещё один немаловажный вопрос: как правильно воспринимать эти нравственные, творческие, духовные наши блуждания – как лабиринт безысходности или лабиринт возможностей, надежды? Нужно ли стремиться к его центру где нас – может быть! – ждёт Истина или искать недостижимый, неведомый выход?

Саров – Арзамас — Аргун

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике Uncategorized. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

3 отзыва на “Александр Ломтев. Memento mori

  1. О.Борисова:

    Ирина, добрый вечер! Пока сложу в папочку. Возможно, напечатаем в следующих наших изданиях. А ещё хотелось бы продолжения про дядю Севу😊И, что-то про греческих писателей или поэтах.Время ещё много. Начинаю сбор материала с 1 октября. А сейчас разъезжаю с выступлениями. 

     

  2. Eliyahu and Esther Kaye:

    Очень было интересно прочесть. Сама тоже в религии. После кое чего.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s