Юрий Тубольцев. Парадокс афоризма и афоризм парадокса

Смысл — это круговорот толкового и бестолкового.

Чем выше ты стоишь — тем больше грязи под ногами.  

Любую мысль можно раздуть так, что она лопнет.

Жизнь топчет всходы рациональной любви.

Мир ярче для того, кто экономит спички.

Обезьяны бывают людьми, но редко, а люди бывают обезьянами нередко.  

Хочешь подойти к сути — отойди от неё.

Всё красивое имеет тенденцию становиться красным.

Все великие мысли вскоре становятся великими штампами для карликов.

Смысл – это ловушка и штамп, штамп и ловушка. 

Если тропа ведёт в тупик, значит через пару лет на ёё месте будет дорога.

В жизни все приедается, если быстро жуёшь.

Истина в неясности.

Не человек фильтрует стереотипы, а стереотипы фильтруют человека.

Человек — это обезДарвин.

Если посадить лопату — яма не вырастет.

Человек — это не знающая любви обезьяна.

Голова существует только для некоторых мыслей и только некоторые мысли существуют для головы.

Раздутая идея хуже урагана.

Поменяй свои фигуры в выигрышной партии на шоколадные, и начни их есть, ибо побеждает сытнейший. 

Жребий — король судьбы.

Мысль не способна объясниться. 

Если хочешь понять суть слова, нужно забыть о словах и раствориться в контексте.    

Мелкая карта, когда ей козыряешь, становится еще мельче.

Если не выбираться из ямы, она становится пропастью.

Сначала почисть ботинки, а потом ищи путь. 

Чем больше мысль — тем меньше в ней осмысленного.

Чтобы всё сложилось, надо в чём-то просчитаться.

Историк — это неудавшийся поэт.

Реально только то, что не записано.

Собраться с мыслями — это все равно что собрать все свои вещи в один чемодан.

Миром движет дух конфликта.

Не человек обладает разумом, а разум обладает человеком.

Чтобы преодолеть в себе манекен, нужно надеть лицо на маску.

Ничто не с нуля, но все идет к нулю.

Что бы ты ни думал — приходит разочарование.

Новый год — время салютов и салатов!

Спина хорошего человека лишь эфемерное препятствие для ножей, из которых все растет и растет его позвоночник.

Не суди о личности по наличности. 

Человек — это существо в кавычках, у которого никогда не получится себя раскавычить.
 

Жизнь — это роман, в котором все персонажи — второстепенные. 

У хорошей идеи бесчисленное количество сторон.

Счастлив тот, у кого встреч больше, чем расставаний.

Мир — это вымысел разгоряченной плоти, основанный на эмоциях.

Ни о чём не думай — и результаты будут немыслимыми.

Чем больше поворотов — тем лучше, а кто не сворачивает — сплющится в тупике.

Стоит только махнуть на всё рукой — и рука становится лапой.

Женщина никогда не расстанется с капризом, а мужчина — с заблуждением.

В суете трафаретов рождается не шаблонное, только если ты орудуешь топором.

На все вопросы жизни ответ ищи в пути.

Не догоняй того, кого не собираешься обогнать.

Оставаться всю жизнь обезьяной — непомерная цена за бесплатные бананы.

Дай человеку голову обезьяны — он вложит в неё человеческое, дай обезьяне голову человека — она наполнит её обезьяньим, но не судьба.  

Дай курице крылья орла — она все—равно не взлетит выше курятника.

Мир сшит красной нитью желания.

Слово — это оболочка, которая не все мысли в состоянии обернуть.

Судьба — это всего лишь часто повторяющаяся случайность.

Не так все делается, как думается.

Человек — это форма, которую лишние калории вечно стараются переоформить.

Человек — это недоделанная до совершенства форма, в которую вторгается бесформенность калорий и переоформляет ее на свой бесформенный вкус.

Сознание — это объективные мысли, затуманенные субъективными желаниями. 

Человечество — это поле игры сердца с умом.

Кто складывает, у того складывается.

Снизь ценность того, что ты не можешь — и ты не сможешь ничего, повысь ценность того, что ты можешь — и сможешь все.

Если ты не перерос прошлое — ты не влезешь в будущее. 

Мужчина, который может заполучить любую женщину — импотент.  

Ты никогда не найдешь то, что не можешь потерять.

Жизнь — это процесс, который вести нужно не по Кафке, но это не возможно. 

Что семь раз покажется, на восьмой раз окажется.

Кто не исключает все возможности, тот и невозможное учитывает.

Что бы ты ни думал — вариантов всегда больше.

Женщина — это единственная игрушка, которая сама играет своим хозяином.

Человеческая судьба — это перебор недоборов и недобор переборов.

Если сердце в пятках, нога обязательно наступит на гвоздь. 

Босые ноги мимо битой стекляшки не пройдут.  

Если тебе по пути с красивой девушкой — сверни с пути.

Осмысленное страдание лучше бессмысленного удовольствия.

Мир реален, ибо он нам только чудится.

Без человека не было бы бесчеловечности.

Даже неудачной материализации не суждено развоплотиться.

Жизнь — это разные дороги, правила движения по которым у всех свои, что превращает её в безысходный лабиринт.  

Грязная случайность страшнее злого умысла, ибо рождается не от человека, а от вселенной.

Жизнь — это грязная случайность.

Сколько в пустом стакане дырочки не делай — из него вода не потечет.

Жизнь — это гротеск в юности и сарказм в старости.

Мы начинаем с того, что частично убиваем человека в себе, что б приспособиться к обществу, но заканчиваем тем, что общество его в нас добивает.

Не ищи в прошлом будущее, жди сюрпризы. 

Если долго смотреть человеку в лицо, видишь морду. 

Если мужчина может свернуть гору, то женщина её может сравнять.

Если висящее ружьё заряжено солью, оно когда-нибудь выстрелит сахаром.

Вы думаете, что не стоит разбирать мост, чтобы собрать плот, а я говорю Вам — разрушьте все мосты и постройте плоты, ибо великий потоп близко.

Я убил первой фразой человека, но обезьяна в нем осталась жива, я отложил перо и пошел в хозяйственный за топором.

Отрицай очевидное в глуби своих мыслей, и ты постигнешь невероятное, чтобы молчать о нем.

Убивая в себе человечка, я убил Человека с большой буквы.

Рубрика: афоризмы, философия | 2 комментария

Тамара Селеменева. Дикие утки

С первым весенним теплом стаи пернатых потянулись в родные края. Поселяясь у городских водоёмов, на реках и озёрах, они охотно идут на контакт с людьми и угощения принимают с удовольствием.

Почти каждое утро я наблюдала, как  пара диких уток,  расправив крылья с сине-фиолетовым блестящим ромбом, хорошо заметном при полёте, взлетала с островка пруда во дворе нашего загородного дома. Пара удалялась, красиво вытянувшись в линию, но вскоре возвращалась. Утки с шумом садились на  воду, затем, переваливаясь, медленно выбирались на  островок.

Очень красив селезень: с яркой изумрудно-зелёной головкой, белым ошейником и коричневой грудкой. Уточка — поменьше размером, скромненькая  и неприметная. Ноги у них — оранжевые, клювы — жёлтые. 

Солнечное весеннее утро. Хлопотливо суетятся, чирикают воробьи. На пробивающейся траве бриллиантовыми искорками поблёскивает роса. Земля пробуждается, рождая ростки первых  цветов, воздух благоухает весенней свежестью.

Я звала в дом мою собачку — чихуашку Асю, но, обычно послушная, она не обращала на мой зов никакого внимания. Наверное, нашла  что — то уж очень интересное под туей на островке пруда, куда  раньше  очень редко бегала через мостик. А тут…

Подойдя к ней и отодвинув раскинувшиеся до самой земли ветви туи и растущего рядом красавца — можжевельника, я застыла от неожиданности. Там оказалось сложенное из веточек, травинок и сухих листьев гнездо, дно которого устилала сухая хвоя,  края обрамлял пух. А в гнезде — семь зеленовато-оливковых утиных яиц! Так вот что вызвало такой интерес у собаки! А ведь у меня есть ещё большой дворовый пёс, две кошки и кот. Странно, что они до сих пор не обнаружили гнездо и не разорили его!

С этого момента вход на островок был перекрыт листом фанеры, и все жильцы дома старались не беспокоить наших пернатых гостей. Очень необычно и удивительно, что дикие утки устроили гнездо совсем рядом с человеческим жильём!

Всего было снесено 11 яиц, и утка села высиживать потомство. Целыми днями под туей виднелся её серый неподвижный силуэт. Улетала она только ранним утром и вечером ненадолго, видимо на кормёжку. Селезень же, наоборот, прилетал крайне редко.

И вот настал долгожданный день. О чудо! В пруду за мамой — уткой гуськом плавали одиннадцать оливково-сереньких комочков,  малюсеньких утят. Бетонные берега чаши искусственного пруда были отвесны и слишком высоки для крохотных птенцов. Утка крякала, беспокойно  звала их на островок, но выбраться на него из воды им было не под силу. Утята были так малы и беззащитны!  В пруду с проточной водой не росли  водоросли, не поселялись насекомые…  Малыши тщетно цедили воду клювиками, но чистая вода ничем их не насыщала. Беспомощные и усталые они плавали всё медленнее и медленнее, жалобно попискивая. Им бы забраться под крылья мамы, согреться. И кушать так хочется!

Из широкой доски, закреплённой на берегу острова  и опущенной другим концом в воду, соорудили сходни, по которым утята тут же взобрались на островок.

Я вспомнила, как моя мама выращивала цыплят. Сваренное вкрутую и мелко измельчённое яйцо пришлось утятам по вкусу. Сытые и сухие они мирно уснули, зарывшись в утиные перья.

На наших подопечных приходили полюбоваться соседи. Утка скользила с утятами по глади пруда, отводя их в сторону от людей. Но не улетала. Умиляло и вызывало тёплые чувства, как послушно и красиво птенцы следовали за ней.

            Сосед — охотник сказал, что это дикие утки — кряквы. Недоверчивые и пугливые, они обычно устраивают гнёзда в укромных местах, и  большая редкость, что эти птицы поселились прямо у дома. «Видимо, энергетика здесь очень хорошая,»- заметил он.  

Утята подрастали. Я попыталась подкармливать их, бросая разные зёрна в воду. Но корм быстро тонул, и они не успевали его поймать. Мне посоветовали купить для них сухой корм для рыб, который не тонет.  Нашла я его только после долгих поисков на «птичке».  «Ути-ути-ути,» — звала я, и они дружно плыли на зов, налетая стайкой, склёвывали понравившийся корм с воды. Утка вела себя как заботливая мать. Чуть отплыв в сторону, она внимательно наблюдала, подталкивала к еде зазевавшихся и ела только после всех.

Плавать в пруду мне приходилось вместе с утиным семейством. Утята совсем не боялись, с любопытством поглядывая, подплывали совсем близко и даже пытались ухватить клювами пальцы протянутой в воде руки. А вот мои домашние плавать вместе с утками отказались.

Утята хорошо росли и уже начали оперяться. Беда пришла негаданно, нежданно… Однажды утром я увидела, что на поверхности пруда лежит мёртвый утёнок, а ещё два тоже были на грани гибели: крылья раскинуты, перья взъерошены , глаза закрыты, головки опущены…Их стало жаль до слёз! С одним из больных утят я помчалась в ветлечебницу. Ответ ветеринаров был нерадостен: «Мы не лечим диких уток». В зоопарке мне тоже отказали…

«Может, хватит заниматься ерундой!»- говорили мне вокруг. «Отвези и выпусти их в дикую природу. Они ведь не домашние!»

Что ж, так они все и пропадут?…  Нашла в интернете описание болезней уток. Сравнила с симптомами заболевших. Ведь не зря же в детстве я мечтала быть врачом, и однажды мне пришлось даже самой  зашивать раны у собаки!

Предположительно, заболели они кокцидиозом, заразиться которым могли в скошенной преющей траве, которую я сама, по незнанию, настелила для них на островке! Рекомендованное лечение — сульфадимезин.

Раньше его активно использовали для лечения кишечных заболеваний у людей, а сейчас… В справочной аптек это лекарство не значилось.  Пришлось сделать множество звонков, прежде чем оно нашлось лишь в одной из московских аптек. Несмотря на занятость и недовольство близких, поехала за ним на другой конец Москвы… В общем, по мнению семьи, я нашла проблему на свою голову! Как говорится:»Не было у бабы заботы…»

Взвесив одного из утят, рассчитала необходимую дозу лекарства и корма, смешала измельчённые таблетки с приваренной пшеницей и кормила всё их семейство в течение трёх дней.. Благо, они уже подходили на зов и поедали рассыпанную на земле еду. Это был риск, но другого выхода я не видела!

Какова же была радость, когда стало понятно, что «мои пациенты»  пошли на поправку и «УРА!», все десять остались живы. Теперь они совсем осмелели, путаясь под ногами, приходили к порогу и, громко крякая, просили еду.

Осенью селезень стал прилетать чаще. Утята учились летать. Сначала с воды на островок, затем над двором. Подбадривая звуками «шаак-шаак», селезень ставил их на крыло. Было интересно наблюдать, как две молодые утки кружат над двором, затем следующие две… И так, все по очереди. «Вить-вить-вить-вить»-шумели их крылья. Потом они стали улетать к природному пруду неподалёку, к Москве реке…

Надвигались холода. И однажды поутру мы обнаружили, что пруд наш опустел…Было немного грустно и вместе с тем радостно: всё-таки выжили, окрепли и смогли улететь в тёплые края.

Конечно, дикие утки на домашнем пруду, построенном  для плавания в нём летом и ежедневного моржевания в проруби зимой, хлопотно и совсем неудобно. Плавать вместе с ними далеко  небезопасно. Пруд сильно страдал от грязи, развивающихся водорослей, тины и нечистот от утиной жизнедеятельности. И вообще, по мнению моей семьи, другой бы выкинул их всех со двора, отнёс бы на ближайший природный водоём, и пусть себе выживают! Столько неудобств и хлопот с ними!  Поэтому было решено не позволять им гнездиться у нас весною снова.

Вновь наступила весна. Утки прилетали многократно, кружили над двором. Но вода из пруда была умышленно спущена, и они улетали. Мы думали, что все «утиные» мытарства  закончились, и  лето пройдёт  спокойно. Но, не тут-то было!

Как-то обе наши собаки беспокойно засуетились у калитки. Маленькая  Ася пыталась что-то рассмотреть и совала свой нос под калитку. Овчарка Майк вставал на задние лапы и пытался её открыть. Отогнав собак и  открыв калитку, обомлела не только я, но даже  собаки застыли в изумлении: там была наша утка! Не обращая ни на кого внимания с громким «кря-кря» она деловито провела свой выводок — одиннадцать еще не оперившихся маленьких утят во двор, к уже наполненному водой пруду. Удивлению не было предела! Она вывела их где-то неподалёку и привела «ДОМОЙ!» Смешались два чувства: радости и досады. Но радость перевесила, пересилила все другие эмоции.

Утята оживлённо посвистывали, сновали между растениями в саду, плавали и резвились в пруду. Пытавшихся подойти поближе наших кошек и собак мама-утка мужественно отгоняла с криками «ка-ка-ка-ка», шипя и хлопая крыльями. И всё, кроме болезни, случившейся прошлым летом, повторилось снова… Было просто невозможно не оправдать доверия и прогнать их со двора! Ведь утки настолько доверяли человеку! Они нашли не просто удобное место. Они приняли меня за «свою», нашли здесь свой «ДОМ»!

Каждую весну, с началом прилёта птичьих стай с зимовья, я смотрю в небо теперь уже с надеждой увидеть среди них своих пернатых друзей…Утки-родители, или взрослые утята, их теперь не отличить, прилетают вновь. Они кружат парами над двором…  

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ!!!

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Владимир Спектор. Сквозь забытые слова

 *   *   *

Прыгнуть выше головы? Слышу, падаю, иду,

Пробираясь, как волхвы, сквозь грядущую беду.

На ветру, в туман и дождь – слышишь, как шуршит листва,

Я иду и ты идёшь сквозь забытые слова.

Невзначай и наугад… Помнишь, слышался нам смех.

День за днём подряд, подряд, помня и не помня всех…

Свет нисходит, но, увы, где-то тает по пути.

Прыгнуть выше головы? Также трудно, как идти.

  *   *   *

Нешахматный ум не умеет предвидеть потери,

Беспечно шагает, идёт напролом, наугад.

И что остаётся — надеяться только и верить,

Что пешки пробьются и матом ответят на мат.

Нешахматный ум – дурачина он и простофиля,

Находки с потерями путает наверняка…

И он, и они, да и я, и мы все – жили-были,

Шагая по клеткам пространственного сквозняка.

  *   *   *

Соблазн преодоления соблазна.

Забытый пафос вызывает гнев.

«Опасно» превращается в «напрасно»,

И «дама треф», как выяснилось – блеф.

А в памяти – несбывшиеся планы,

Угасших искушений аромат.

Соблазн преодоления соблазна…

Идём вперёд. А кажется – назад.

*   *   *

Негромкая мелодия судьбы,

В которой, словно птицы для полёта,

Настроены на пение все ноты,

Но глуховата партия трубы.

Трубы, которая пророчит суд,

И голос счастья тоже глуше, глуше,

Но где-то ангелы поют — послушай.

А вдруг они для нас с тобой поют.  

  *   *   *

Позабытое эхо вчерашнего дня

Обернулось сегодняшним днём.

От него до меня, никого не кляня,

Сквозь постылость, в которой живём,

Пробивается эхо непонятых слов,

Неуслышанных, добрых, простых,

Где любовь, и вчера, и сегодня, — любовь,

И где вечность не дольше, чем миг.

Рубрика: поэзия | 1 комментарий

Елена Ананьева. Эй, кто-нибудь, или Платоническая любовь

Это изображение имеет пустой атрибут alt; его имя файла - 5-8-d0bcd0b0d180d182d0b0-d095d0bbd0b5d0bdd0b0-d090d0bdd0b0d0bdd18cd0b5d0b2d0b0-d09fd0bbd0b0d182d0bed0bdd0b8d187d0b5d181d0bad0b0d18f-d0bbd18ed0b1d0bed0b2d18c.jpg

Когда же это было? В конце достославных шестидесятых. И они, успевшие вкусить той прекрасной поры хрущевской оттепели, не успели насладиться ею в полной мере. Когда многое стало доступно, не то, что раньше. Надежды окрыляли. Потом наступили суровые времена осмысления, самокопаний и всевозможных бичеваний», — вспоминалось. И до сих пор живо обращение: «Эй, кто-нибудь!» Названием пьесы Вильяма Сарояна. О нём еще расскажу.

— Я очень хочу еще с тобой встретиться, Валерия, — Алекс посмотрел долгим серьезным взглядом в глаза.

— Откуда вы знаете мое имя? — удивилась.

—  Так в афишке ведь написано. «Эй, кто-нибудь!» В студтеатре МГУ тоже ставят эту пьесу Уильяма Сарояна. Может когда-нибудь… вы там ее сыграете?!

Зная на чем играть, молодой человек приятной наружности, очень высокий, утончённый, сразу пошел вперед, завоевывать приглянувшуюся девушку.

Понятно, она не могла не дать ему свой адрес, хотя это было не в её правилах. Он аккуратно записал на маленьком кусочке бумаги, видно предназначавшемся для «носиков» от ожогов слепящим, южным солнцем.

Глава 1.

Пробел, штрих

Правда, благородных людей в последнее время становилось всё меньше и меньше. Если даже генеральный директор авиапредприятия, солидный и обеспеченный Антон Григорьевич Белоченко на просьбы помочь с выставкой на ходу презрительно бросал:

— О чем вы говорите, Лерочка, кому они сейчас нужны. Людям на хлеб не хватает. А вы о картинах… — не по себе становилось Лере от этих укоризненных слов. Может их семье тоже на хлеб не хватает, но она ищет достойные пути поправить положение. Даже коллеги советуют пирожки печь и продавать. Она любит всяческие выпечки изготавливать, но не на продажу. Это не ее. Искала спонсора среди иностранных фирм, таких как «Люфтганза», для своих крупных проектов. А по большому счету причем здесь они. Для них это – подобие нагрузки  к товарам. Мы вам свои услуги, но и ещё кое-что. И понимаешь, что эти одолжения не приятно принимать, но если получить, если придать этому соответствующую форму, вынуждено. Своим не до того. Или все разобраны. Идут по своему кругу, в котором часто себе получают возвратные суммы, так называемые «откаты». С этим она потом тоже столкнулась.

Лера любила бывать в этом салоне между небом и землей, особенно после того, как новые картины приземляются на свою плоскость. Пройдут цепь мучительных развешиваний, составления экспозиции, выравнивания, забивания новых гвоздиков в деревянные панели. Шеф её баловал и на многое закрывал глаза. А тонкие гвоздики даже разрешал. Вот она сила искусства! Наш человек! Она умела подойти в нужный момент. Если нет, не вовремя, то и не надо. Но обращалась часто. Все нового хотелось! Что-то совершить значительное ещё…

Так и сейчас тревожить шефа опасно. Не поймет. Вообще всё запретит. А так можно прорваться. Позже. Министра встретят. Пришлого преступника, как зверя, рано или поздно увезут с его клеткой. Всё станет на свои места. Картины повесит на нужное место тоже. Она начала переносить их из подсобки. Вначале сама. Потом подтянулись помогающие. На это она рассчитывала. Что делать, если пока все шло абсолютно на голом энтузиазме. К сожалению, к этому ее приучили раньше. Но она знала для чего и для кого это делает.

Находясь в салоне рядом с произведениями искусства, преображаешься. Это ли не снятие психологической напряженности перед полетом. Об этом писали ранее в книге отзывов пассажиры, с удивлением лицезревшие новинку. Появилась публикация в «Аргументах и фактах», но на этом особое внимание газетчиков к происходящему прекратилось. У многих из них, заведующих культурой, появились свои салоны, музеи, галереи и на остальных смотрели как на конкурентов. Организовывать их, уговаривать или доплачивать ей было не до того.

Особое значение Лера придавала этой акции- выставке здесь и параллельно там, куда она должна вскоре лететь. Она зарегистрировалась на престижной выставке в Мюнхене.  И делала несмотря ни на что своё дело.

Пришлось сейчас по-быстрому договариваться с ребятами-техниками и за свои кровные монтировать выставку. Благо об экспозиции она подумала заранее, и каждая картина имела своё место на стене.

Стоило только посмотреть в записную книжку, известные имена: Леонид Шилов, Василий Поникаров. Их изящные, мыслящие картины, извлекаемые из запасников склада, сразу преображали окружающее пространство. Внося диссонанс своим появлением здесь в это время, в просторном зале, ранее занимаемом рестораном. Сразу появились любопытные. Они заглядывали через стекло двери. И этот клубок энергии у взлетной полосы, где сплелись магнитные линии, силовые поля, сгустки манящей вдаль красоты, остро ощущаемой между небом и землей, будто весной пробуждали запасные сил в человеке. А вокруг появлялись приятные глазу сочные женские фигуры, летящие в серебристой дымке кони. Струящиеся в невесомости одежды, гроздья южных фруктов, истомно-красные раки в натюрмортах, глазастая рыба, выловленная из нашего детства — всё это великолепие раздражало черствых и деловых, равнодушных к прекрасному. А чуткие души настраивало, как музыкальный инструмент, на прекрасную волну гармонии.

Госпожа Гармония. Всем правит она. Исподволь. Тонко. Не все могут уловить её четкий строй. Её аскетическую красоту.

— Продолжается регистрация на рейс 610 компании «Австрийские авиалинии». – Отбивает ритм аэропорт в динамиках. Вот бы так да о выставке. Сколько людей бы узнало! Сколько могло бы прийти случайно услышавших, но не случайных посетителей. Интересующихся искусством где бы то ни было.

Служащие австрийской компании суетятся   перед полетом, готовясь принять, как добрые хозяева, гостей. Выносят новые щиты, размещают дополнительную рекламу.

Экспозиция, наконец, заняла свое место в истории. То есть в зале. Салон преобразился. Мгновенно открылись цветные окна. Завибрировало пространство. Усилилось движение воздушных слоев, отторгаемых, казалось, от светоносных пятен. Самолеты за круглой стеклянно-обсерваторской стеной зала дополняли и озвучивали сюжеты. Заставляли их работать иначе. Воспринимать острее.  Лера посчитала, что если через минимум сорок минут она не начнет презентацию, то она может её уже здесь не делать. Важно и ей сегодня вылететь в Германию. Такой возможности может больше не представиться. Виза сделана. Шанс вылететь в рейс по льготному для нее тарифу, наконец, представился. Её знакомый экипаж, с которыми общалась на протяжении почти десяти лет, с удовольствием могут привезти ее в Мюнхен. Уже и ей пора собираться в дорогу. Видно, не судьба сегодня проводить здесь программу, приуроченную к отправке картины на Всемирную выставку. Теперь важно не завалить там. Ведь в музее современного искусства предполагается открытие выставки с её участием.

Этого она добилась не в одночасье. Теперь всё зависит от главного сейчас в её жизни человека. Любимого художника, которого также нет в назначенный час в аэропорту, а уж без него, вернее без его картины ей там делать нечего.

«Нужно же было отдать ему на исправление заявленное полотно! И вечно же он потом любит всё доделывать, переделывать», — подумала в сердцах. Оно прошло все стадии оформления для вывоза из страны и сейчас никак без него не обойтись. Боже мой, что происходит. Будто звёзды сговорились против нее. Ее честолюбию нанесен огромный, но пока не сокрушительный удар. О, еще не вечер. Терпения ей не занимать.

Хотя оно распространялось больше на работу. Ждать не любила. Посмотрела на часы… Вечер, вечер. Лера жила с ускорением. Хотелось многое успеть, но всегда на пути стояли непреодолимые преграды, которые ставили ей чаще всего близкие и любимые люди. И она очень страдала от этого. Плакала в одиночку. Но это раньше. Всё не могла перебороть в себе обидчивую, легко ранимую любимицу ранее большой семьи. К сожалению, с годами члены её убывали непредсказуемо быстро. Потом запретила себе реветь. Хватит. Ранние морщины и все остальные неприятности. И как рукой сняло. Всё зависит от настроя.

Участие в престижном арт-проекте в Германии открывало новые возможности. В будущем — участие в Большой международной выставке главной экспозиции. Без картины «Валькирия» сейчас всё, казалось, не имело смысла. Немцы любят загадочные женские фигуры. Она вернулась в салон.  На охристом бархатном диванчике тоже спокойно не сиделось. Поминутно выглядывала: не покажется ли знакомая фигура мастера. Где он?

Ладный, как офицер, стройный, несмотря на возраст, с горящим светящимся взором, острыми проницательными глазами и аккуратно подстриженными черными усиками на миловидном лице, художник от Бога. К чести и гордости из ее команды.

Хотя это более чем условно. Художник принадлежит всем. Но именно он являл собой образец надежности. Без излишней суеты и гонора, с обостренным чувством собственного достоинства, он казался всегда невозмутим и не гнался за призрачным счастьем. Хотя жизнь не давала особых шансов для самоуспокоения.

Голос в динамике заставил вздрогнуть: началась снова посадка, слава богу еще не её рейс. Осталось совсем мало времени для разбега. Как она писала когда-то «Разбег, как спасение дан». Где ее спасение? Головой крутила, как ведомый в парном самолете. Где ее пара?

Она так любила и ждала его. Имя его — парное Валерии. И даже отчество — Георгиевич! Как брат вроде! А называли часто Лерой-второй, или Лёша, Лёпа. Он не обижался. Обижалась за него она. Такой художник. А имя не сделал. Имя! Одна из составной гармонии. Ее Величество случай, плюс талант, плюс мастерство и еще множество всего. Как краска на палитре, смешивай, как хочешь и пиши!

Ан, не у всех получается!

Боже, и у нее ничего не получается! Что за время такое! Схватила сигарету, размяла так, что порвала последнюю. Вскочила и побежала на привокзальную площадь. Пришлось стрельнуть:

  — Для тех, кто бросает курить, но не может, — с удовольствием ей дали сигарету и прикурить. И она затянулась, втягивая дым смол, смешенных с дымящимися на мангале в глубине площади шашлыками.

  —  Что хочэшь, красавыца, дай погадаю, — пристала, как всегда, старая грузная цыганка, бликуя висячими люстрами серег, — скоро поедэш. Дальняя дорога. Счастье тебе будет. Но не сразу, — выпалила, будто ее спрашивали. К гаданиям и всяким колдовским делам относилась с явным недоверием.

Армянин Коля, держатель шашлычницы, пригласил к столику, благо на воздухе. Присела, напряженно, вглядываясь вдаль.

Вот так прощание славянки с презентацией. Никого из знакомых.

Вернулась к вкусно дымящему мангалу у армянина. Страшно захотелось есть. Видно, на нервной почве. Это у неё бывает. Донеслись призывные из динамика:

 — Рейс Одесса – Вена-Мюнхен задерживается на 4 часа!

Над аэропортом насупились тучи.

Вот это подарок судьбы! Хоть не так, так иначе.

На площади есть шашлыки не захотела, да и менять валюту ни к чему. Есть столько приготовленного для презентации, можно подождать.

Пока ожидала ещё армяне подошли, видно, родственники Коляна. Так его называли, ожидая шашлыки.

— А знаэш, что творилось в прошлом веке, когда выселяли – вырезали армян? Кажется, в 1915… Фильм видел, сильный…  Хотя, кого теперь волнует чужое горе? – донеслись возмущённые обрывки фраз гостей города, видно, отца и сына, поглядывающих не неё, в блиннообразных кепках… Она интересовалась историей и её отголосками.

Лера отправилась в новый салон в аэропорту.

Пробел, штрих, пробел

В ВИПе было ещё пусто. Но девочки, милейшие служащие этого салона, готовились к приему новых гостей. Они здесь все, как на подбор отличались интеллигентными манерами, знанием языка, умением общаться с посетителями. Внизу другие из обслуги были по проще.  Из-за задержки рейса можно было расслабиться. Посидеть на бархатном диване. Выпить кофе, шампанское. Что она и сделала с легкой подачи торопливой хохотушки Наташи.

— Ты можешь здесь и посидеть, успокоиться. Все наладится, не переживай. А нам нельзя. Шеф увидит, конец. — И она поставила перед ней бокал искрящегося шампанского.

После нескольких глотков слегка закружилась голова. Она перелетела мысленно в мастерскую.

В старой мастерской художника Валерия Мылова, как в мини-музее. На стенах   экспозиция картин, недавно слетевших с мольберта. Белый лебедь, звеня крылами по синему небу, обнимает хрупкую фигуру обнаженной женщины с пышными бедрами и колокольчиками хрупких девичьих грудей, вырисовывающихся сквозь широкий размах лебединых крыльев.

Рядом в комнатушке огромные холсты старых полотен, отработанные на выставках в ЦДХ, в Манеже, самых престижных столичных залах. Отмеченные репродукциями в центральных журналах и призами на конкурсах. Среди скромной обстановки его огромной мастерской, очень холодной зимой, потому что отапливается старым «козлом» самодельного производства, картины звучат гимном природе и любви. Но он всегда страдает, от кажущегося ему несовершенства. Написать Картину! Вот смысл всей жизни. Но такое задание не дается сегодня никому. Ныне другие времена. Потребителю подавай нечто удобоваримое, просто говоря, приемлемое по цене. И даже самые богатые предпочитают не индивидуальное творчество, а дешевые поделки, серийные работы, модные на коротке.

Картины Валерия Мылова, очень многим приходились по душе. Они не рвали холст, не перегружали его и не давили ни авторитетом общественной деятельности художника, ни какими бы то ни было канонами, ни негласным законом братства художников, пропагандирующим творчество определенной группы. Он был одинок. Светлые и подернутые изумрудным флером, затемненные как блестящие окна иномарок, респектабельные и уверенные в себе фигуры.  Их изумрудный колорит сродни цветовой гамме любимого Веласкеса, взывал к вечным ценностям. Открывая занавес невидимой   стороны жизни, праздничные и эмоциональные, насыщенные скрытой энергией и неизрасходованной любовью, весенним зарождающимся теплом они наполняют все существо ответными эмоциями. Вызывают чувства острого желания творить тоже, влюбленности в жизнь и все живое.

Лучи солнца играют в бокале шампанского, пробуждая память и волнения вместе с ней. Как она любит его утонченных будто думающих лошадей, с вплетенными в гриву осенними листьями. Вот-вот фыркнут и унесут её в белесую даль вместе с автором. Она даже иногда немного ревнует к роскошным женщинам, находящимся все время рядом с ним. Женские тела переплетаются мягко очерченными линиями с птицами, породистыми, священными Быками, мифическими животными. Исполняют ариозо единению с природой. Освобождению от пут насилия и скованности. Пьянящий воздух густо перемежается с ароматом веток и трав, струящейся водой и потоками шелковистых тканей, готовых слететь по мановению ветра. Всё требует сбросить оковы нашего убогого бытия, раствориться с природой, обнять любимого так крепко, как только можешь и замереть, затихнуть, впитывая нежнейшую гармонию, мелодию душ, живущих в унисон в этот тонкий, трепетный момент. А потом все ближе, ближе, ближе. И уже не нужны эти распаривающие одежды, спелёнывающие души. А потом все ниже, натыкаясь на природные барьеры. Кое-кто видел в его героинях ее профиль. Кто-то не мог не заподозрить в них чувственную связь. А как иначе? Она не могла спокойно находиться в его старом зале, будто зале старого замка, ателье прекрасного. Множество совместных планов здесь возникало. Но не только как художник он ей был интересен. Его «стрельцовая» сущность выстрелила в ее самые заветные уголки чувствований. Ее спящая до этого чувственность и страсть оказалась разбуженной и настолько, что уже покоя не было никогда. Наваждение какое-то! Вот и сейчас она себя представляла в крепких объятиях, пахнущих краской и скипидаром. Пахнущих вечностью.

«Эва, куда загнула, — подумала Лера, не в силах противостоять этим сладким мыслям, вспоминая тот миг изменения ее уклада жизни при всех мыслимых и немыслимых табу. И уже никуда от этого не деться. Она понимала умом, что не имеет права на это. Сумасшествие просто! Как кружится голова!.. Сжимаются, как пружина, и напрягаются все клеточки утомленного, неосвобожденного от тяжести естества. И внутри гудит и давит неведомая сила, готовая вырваться наружу. Она сметает на пути все препоны, открывает шлюзы и границы. Кажется, нет ничего недосягаемого. Уже нет ни стыда, ни страха, ни благоразумия, ни раздумий о будущем. Есть только манящий, всесокрушающий позыв, уводящий вверх, но скорее всего ведущий вниз. Как в романе «Вверх по лестнице, ведущей вниз». Куда? И будто осколки зеркала, отражающие ее спокойную уверенность в себе столь долго хранимую, разлетается вся конструкция семейных устоев, ставя на прошлом смертельную точку. Новое, стыдное, неизведанное, запретное, живое, жаркое, сытое. О, как вкусен этот плод. И рвется его податливая спелая кожура. Природа подчиняет тебя своим стихиям. Улетучиваются остатки сомнений, целительная энергия переполняет…

Нет, наверное, он дописывает новую картину. Невыносимо столько ждать! Видно, пришла новая тема о жизни богов, такой взбалмошной, похожей и не похожей на нашу, согласно древним мифам и сказаниям.  Сильные лебединые крылья и нежная девичья грудь, вскормив не одного ребенка, замерла и напряглась в ожидании. Над белым лебедем парит под облаками обнаженная фигура бога, вышедшего из астрального тела. Наблюдает и ждет. Ждет своего часа — откровенного и беспощадного, неприкрытого ничем, срывая все условности и маски.  И только отлетают, как отработанные тела, скорлупы яиц. Из них появились на свет вполне земные дети любви. Как дети солнца — божественная Елена, Кастор и Полидевк — братья Диоскуры. У каждого из них свои возможности и своя ахиллесова пята — мишень для уязвления. Как на знаменитой картине Елена, опутанная морскими раковинами и водорослями, с золотящимися на ветру боттичеллевскими  волосами держит под уздцы летящего волшебного белого коня, помогая смертному Кантору оседлать его. А бессмертный Полидевк отражает мощными кулаками удары врагов, не подпуская никого к владениям своей семьи. Вот-вот готовые все вместе взмыть в небо и остаться там наедине со своими мирскими страстями.

Что-то расскажут о нас, могу себе представить, съязвила в душе Лера. Но она свободна, и он тоже… Почему бы нет? Шутки в сторону, где он, мой Мастер? 

                                                 *

                                                   Штрих: тридцать лет назад

                                          Из старых тетрадей «Золотого сечения»

     Лера танцует у горящего костра… Без устали кружится, отстукивая на месте носком красного сапожка и проворачиваясь всё быстрее и быстрее, волчком вокруг оси. Снова нога, согнутая в колене, почти под прямым углом заведенная назад, резко летит вниз, соприкасаясь с землей сообщает дополнительную силу, вращает хрупкое тело. Кажется, сам земной шарик ее раскручивает и вот-вот она взлетит ввысь. Подтанцовывают искры, горящим видеорядом к звукам Чардаша. Волнует всё: и запах свежего морского бриза, и прильнувшая к волне, жадно пьющая «Медведица»-Аю-Даг, стремящаяся навстречу своей любви, и появляющиеся чувства у девочки, смутно желающей уже чего-то. Это дает энергию и зажигает пространство. Снова падебасками, да по кругу, по кругу, по кругу, кружатся юбки, бархатный стягивающий зеленый корсет, затягивает еще больше, аж дух захватывает, держит ось на косточках продолжением меридианов. Воздушные фонарики вышиванки, цветы и звенящее монисто, летящие с рыжинкой длинные волосы, горящие, счастливые глаза, и вокруг на скамейках — пионеры с красными галстуками, – открытие смены в Морской дружине Всесоюзного пионерского лагеря «Артек».   Это еще 1964 год.

     Валерия в восьмом классе. Как она оказалась здесь, в «Артеке»? Победила на городском конкурсе школьной самодеятельности. Лера танцевала «Чардаш» под фонтанирующую страстью мелодию Брамса. Ей нравится этот танец, она «кожей» чувствует отточенные формы каждого движения и старается отшлифовать так, чтобы без сучка и без задоринки, но с зажигательным задором, уже присущем ей, станцевать на ежегодном конкурсе. Она, передавая фольклорные движения, создает вокруг себя энергетически возвышенное, насыщенное танцевальными флюидами и особым состоянием души, души танца, пространство. Пронизанное венгерской страстностью, непохожестью ни на один романский народ, извечным, обостренным поиском свободы. Вдруг она почувствовала его так, как себя, свой внутренний мир. В нем уживалось столько всего, и отчаянная цыганщинка, и истинная славянская душевность, и стойкость. Но было бы все очень просто, если бы победив в конкурсе самодеятельности с присвоением путевки в уникальную пионерскую Республику, сразу бы получила возможность отправиться в благодатный Крым.

    Здесь-то и начинается история.

    Классная руководительница, Любовь Семеновна, с косой-серпом вокруг головы, как и у строгой директрисы школы, бывшей женской гимназии, Анны Ивановны, с большим белым бантом на блузе под двойным подбородком, на все имела особое мнение. Обсуждали кандидатуру победительницы конкурса в классе, а раньше пообещали, что именно победитель получит путевку … во Всесоюзный пионерский лагерь «Артек»! За это боролись. Об этом мечтали и старались отправиться в столь заманчивое и престижное, особенно в то время – время строительства коммунизма, путешествие. Учительница откровенно заявила, срываясь на крик, что она не допустит ее кандидатуру. Да, да, так и заявила:

«- Не допущу эту кандидатуру!»

Однажды уже ее в звеньевые не допустила. Обвинила в прямой противоположности – недостаточной активности. «Есть другие ребята», — сказала. Например, называет без зазрения совести: «Кравец Люда. Да, она — отличница, (не важно, что в одном слове «еще», делает четыре ошибки, зато папа – председатель колхоза регулярно привозит свежие продукты, саженцы и разности. Учителя тогда, как и другие служащие, были ну, очень бедные. А ее родители не услуживали. Интеллигенты. Что с них возьмешь?!) Не важно, что Лера танцует. Это — не главное. И учится хорошо. Старается во всем. Металлолома натаскивает больше всех.

— От класса мы ее не рекомендовали!»

Щеки Валерии так распылались, сильнее красного знамени. На всю жизнь в этой «топке» сплавляется вся несправедливость и «душит» воспоминаниями.

     Тогда пришлось вмешаться ее папе, первый и последний раз в жизни. Он вскоре умер. Ведь «Артек» среди многих других здравниц страны был объектом его исследований. Он искал ресурсы, на развитии которых может базироваться новый детский курорт. Разработки новых минеральных источников и грязелечебниц, подходящее местоположение вблизи моря или лимана, хвойного леса или сиреневой рощи.

     С 30-х годов прошлого столетия эта особая страна, пережила всё, став советским «эталоном детского воспитания и отдыха», — пионерский лагерь пытался работать даже в годы Великой Отечественной войны. Ее отец, будучи уже специалистом в то время, проводил исследования в огромной, расстилающейся на много километров всемирно известной детской здравнице, искал новые минеральные воды в Крыму, работал здесь над докторской диссертацией и лучшие свои предложения десятилетиями внедрял в практику. Считалось, это — настоящий рай, но рай земной, реальный, где дети оздоравливаются и приобретают знания.

Во время войны, когда Крым был оккупирован гитлеровцами, все курорты и детские лагеря безжалостно уничтожались. Удалось найти уникальные сведения того времени в еще закрытых архивах. До основания был уничтожен Нижний лагерь «Артека», в течение нескольких дней горел, облитый бензином, полностью сожженный дворец Суук-Су. Оказались уничтожены ценнейшие экспонаты, разрушены набережные, пристани, парки и скульптуры. Офицеры стреляли по уникальным фарфоровым фигурам на Аллее национальностей. Вырубили парки и сады, разобрали на блиндажи дома, вывезли медицинский инвентарь, оборудование электростанций и кухонь. За одной только фразой «вырублены парки и сады» что стоит? В Крыму с субтропическим климатом выращены уникальные вековые деревья и кустарники: пирамидальные вечнозеленые красавцы-кипарисы (и редкий среди них – болотный, высотой с огромный дом), неохватные кедры, камфорный лавр и лиран тюльпанный, бальзамное дерево, калифорнийская сосна высотой более 30 метров. Выстоявшие деревья-ветераны продолжали спустя десятилетия удивлять и радовать. Каждое из них – как особая личность, требующая осмысления. У каждого дерева своя необыкновенная судьба!

В международном лагере, занимающем тогда огромную территорию до двухсот гектаров, протяженностью морской полосы на десятки километров, свой флот: катера, глиссеры, моторные лодки! Эта благодатная крымская земля, лакомый, райский уголок «Артек» давно территория борьбы.

    Сведения о «Республике Артек» составили основу диссертации ее отца, Георгия Вершинина. Будучи стопроцентным трудоголиком и увлечённым мастером своего дела, работал, издавал монографии под этим псевдонимом. К сожалению, защитить диссертацию не успел. Зато не уставал вносить изменения в первую главу о руководящей роли партии и правительства. Ввиду частых перемен в рядах после смерти Сталина. Десятки раз ему приходилось это делать. Чувствовал притеснения. То, что быстро проходило по разным каналам у других, ему не давалось.

На научном уровне занимался важнейшими вопросами: профилактикой! болезней. Он активно защищал здоровый образ жизни и сам являл его пример. А еще занимался физиологией и физиотерапией, развиваемой далее в различных мантрах, гипнозах, парапсихологии, целительстве, часто для пополнения своего кармана армией новоявленных ясновидящих, колдунов и целительниц. В его кармане — кусочек мыла вместо оружия в борьбе с микробами. В научно-исследовательском институте курортологии занимал должность заведующего разработок и оргметодотделом, издавал научные статьи и безумно любил позднюю дочку Леру, с которой его давно разлучили и на порог в свой бывший, престижный дом, в здании – памятнике архитектуры, не пускали.

     Когда дочку обижали, места себе не находил. А что можно было поделать!.. Однажды заявил в милицию. Но над ним посмеялись: не нужно было расставаться. Да, ему не нужно, а его молодой жене так захотелось… У них была большая разница в возрасте. Потом в новой семье все сложилось трагично. Дочь оказалась лишней.  Её обижали, и причина была очевидна: папа в отличие от мамы был носителем немецких корней! Да еще с характерной, часто перекручиваемой при произношении фамилией. Она же, бедненькая, носила мужскую немецкую фамилию и все внутри сжималось от страха при одном ее произнесении. Зачем они дали её ей? А сама с длинной русой косой и славянской внешностью. Насмешка судьбы!? Снова «свой среди чужих, чужой среди своих». Она этой формулы не знала. Но чувствовала будто вину, ее не пускали к себе те, держась крепким кланом и поддерживая друг друга, — она не была похожа на них, а отвергали другие, те, кто знал всё. Многие считали папу евреем. Но на лбу это написано не было. Об этом он ни с кем в обсуждение не вступал. Но, пройдя войну до Берлина, был зависим от общественного мнения, инородцев не жалующего. Сталин разжигал национальную рознь при том, что сам был инородцем. Парадоксы вседозволенности! Перед теми, кто не знал подробностей ее происхождения, ей приходилось выслушивать излияния о том, какие евреи ужасные, потому что они евреи, их никто не любит, они правят миром. Немцы — все фашисты.

Национализм всегда в уродливых формах. Чушь всякая, но она тут причем? Она молчала, но ей было стыдно за всё и вся, и свою фамилию, непонятно откуда у нее взявшуюся. И почему её на мамину не записали сразу? Что она сделала плохого? Чем виновата в жизни? Она понимала сразу, что говорить о национальности ни к чему. Это вообще личная информация. Она недоговаривала. Или становилась заложницей своего двусмысленного положения. Предки прибыли на строительство нового города у моря из Германии. Но почему нужно вообще искать обоснования этому? Они были труженики, интеллигенты. А когда пришла беда – война, приняли всё, что приняла на свои плечи родная страна. Как тысячи других немцев, евреев, армян, поляков, цыган… Оказывается, сколько было националистов, украинцев, прибалтов и не только, примкнувших к фашистам, бьющих в спину своих! Составляющие списки для окончательного решения… и выполняющие его первыми. Заискивая перед врагом, прихлебательски, получая свою шкурную выгоду. Вот им бы стыдиться, заливаться краской. Предатели, которые не вышли открыто против своих, став на позиции врага, а партизаня против тех, с кем рядом жил, ел, пил. 

Папа Валерии пополнил ряды защитников и оставался в рядах «Красной армии» до конца после тяжелых ранений, потеряв глаз, прошел военные пути дороги от начала до конца начальником отделения эвакогоспиталя, командиром отряда разведчиков санэпидемобстановки, рискуя заразиться инфекционными болезнями, дошёл до берлинского рейхстага, спасая людей. Его биография с голодом, войнами, лишениями ничем не отличалась от биографий ветеранов боевых действий других национальностей. Дочери Валерии он оставил в наследство одно, фамилию. Первое слово, которое заключало в себе яд. Интересно, что по-немецки «Фамилия», значит «семья». Никогда у нее нормальной фамилии – семьи не было. Первый ее противник – отчим, люто ненавидящий всех и вся, подозрительный и агрессивный ревнивец. Приехав из села в город, он ненавидел интеллигентов в очках, каким был ее папа, также инородцев, а первой здесь была Лера, так как мама перешла на его фамилию, и она осталась одна, как в поле воин. Кто ей ответит за испорченное детство? За слезы и страхи, за такую тяжкую несправедливость, что жить с таким грузом оказалось совсем не просто.

    Пятиконечно-буквенные «немец» или «еврей», «хохол» или «кацап», выжигаемые тавром в душах, произносились в обществе, как ругательство. Как капитан Жеглов произносил «Фоксс!», обезвреживая криминальную банду. Мазали одной вонючей краской: «жиды» или «фашисты»… Тупые, хитрые, жадные, коварные. Эти и многие другие народности приняли всё в своей судьбе в тоталитарном государстве. Система ломала и поломала многих. Но открытых призывов в послевоенном обществе «Бей жидов!», как уже сейчас появляется, не было. Этим уже отличается современное время. Демократия, гласность! Слова, слова, слова! Дожились после всего. Сколько пережито, переосмыслено, писано-переписано, а неонацисты активнее поднимают голову, несут на знаменах призывы к очистке рядов, убийству врагов. А враги определяются… по национальности. А где толерантность, интернационализм? Общество постсоветского пространства раскалывается все уродливее, все откровеннее. Но ведь предпосылки появились гораздо раньше?!!! Переселение народов. И строящиеся бараки в Сибири, Дальнем Востоке для окончательного решения еврейского вопроса в процветающей стране?! Сталин вовремя умер. Что бы могло еще быть?! А что должно произойти сейчас, чтобы неонацизм прекратил свое шествие на одной шестой части суши, где располагался бывший союз. В цивилизованном мире есть статья Закона, по которой фашизм уголовно преследуется. Он преследуется! Есть тому свидетельства. А кто будет преследовать мракобесие на постсоветском пространстве, если в Украине еще недавно, при прежней власти фашистским прихвостням ставили золотые памятники? Как же новым фашистам было не поднять голову.

     …В танце Лера уже тогда отдавала всю свою страсть и боль, тяжесть несправедливости, пронесенной через все детство. Она танцевала и свобода, и невесомость врывалась в нее, как свежий ветер. Улетучивалось все самое страшное, наступало очищение. Она боготворила такие светлые моменты. Кто ее мог защитить? Остепенить домашнего тирана, отчима. Но он был не одинок. Это никого вокруг не удивляло, случалось у других во дворе еще по хуже. Ее это мучило. Появилось чувство ущербности. Она начала писать дневник, но в него беспардонно влезали … Почему папа все отдал, пройдя дороги войны, оставил все жлобу и больному, а сам ушел в огромную коммуну, в маленькую комнатушку, зато на улице Ришельевской, в центре с видом на знаменитый оперный театр, откуда он уходил на фронт.  Места там любимой дочке для проживания просто не было. Как он мог ее защитить? Как она могла совершенствоваться, спокойно учиться? Он не мог привести ее в свой дом. Она не смогла бы жить в тесноте у папы, среди научных книг, папок с вырезками, газетами, журналом «Врачебное дело» и множеством исторических и художественных книг, в которые она с удовольствием «ныряла»… Там она забывалась, мечтала, страдала вместе с героями. Её жизнь… все становилось проще. Но приходилось идти домой. Приходилось жить дома, а не в театре. Ее жизнь начинала походить на арену борьбы.

…Лера кружится и кружится у костра. Лохматые крымские звезды в густой сочной синеве казались ласковее. Часто вскидывала голову вверх и восторг разливался по крепкому телу. Вслед за взлетающими искрами костра, слава Богу, не костров Катастрофы, Холокоста, мирными, нарядными, будто рождественскими блесками, все вместе кружатся, кружатся, и становится так весело! Беззаботно! Потом все пустились в пляс. Рядом с нею Морис Торез, сбросив туфли, босиком(!) и Вальтер Ульбрихт, чьи фотографии до сих пор хранятся в альбоме…Интернационалисты прошлого уступают свои позиции. Но остаются в истории.

*

«Мы – дети полдорог. Нам имя – полдорожье»

Андрей Вознесенский

   Конец августа. Проводы в аэропорт Алекса. Он весь в белом. Возле трапа Ту-134 взмахнул рукой. На всю оставшуюся жизнь она запомнила этот взмах руки. Будут ли у нее еще встречи с ним?! Будет ли время, когда она полетит вместе за своей судьбой. Как этого хотелось!

Кажется, именно о таком «принце» она и мечтала всю жизнь. Вот он высокий, сильный, приветствующий ее и прощающийся с нею через всё летное поле на удивление всем. Снова расстались. Но на сей раз, кажется, ненадолго. Через неделю она получила первое от него письмо:

«Здравствуй, моя синеглазка…»  «Будущее я вижу только с тобой»…» «Ты, мой островок искренности, преданности, чистоты. К сожалению, в жизни приходится сталкиваться с ложью, предательством…» «Сможешь потом перевестись к нам…», «Верю в твое будущее». В большом почтовом конверте оказалась брошюра Академии наук. Она приобщалась… В ней подчеркнула фразу «интервал энергии». Ей хотелось, чтобы интервал сократился. Он скорее стал ее спутником жизни. Москва манила, приближалась, но и удалялась одновременно. Они были две противоположности.

    Сессия в университете пролетела на одном дыхании. Латинские пословицы приобретали иной смысл. „Dum dozimus distimus!“ „ Per aspera ad astra!“  Вот-вот через трудности к звездам! Литературные произведения являли примеры романтической преданности. Чистоты помыслов. Страсти жизни Творца.

Со стены смотрел молодой, тиражированный в литографиях Сергей Есенин с курительной трубкой. «Любимая, меня вы не любили. Не знали вы, что в сонмище людском я был как лошадь, вспененная в мыле, пришпоренная дерзким ездоком», — строки поэта отзвучивали в ее душе в следующем тысячелетии. Она чувствовала себя той вспененной, норовистой лошадью. Вот цель, барьер, его нужно преодолеть! Нет барьера? Будет! Преодоление – вот в чем суть! И снова – к барьеру!

*

С Вильямом Сарояном произошла знаковая встреча через одно рукопожатие. Об этом ещё расскажу.

Можно уже издать книгу: через одно рукопожатие. Столько знаковых персон знакомы с её родственниками или близкими друзьями. Интересные рассказы слышала из первых уст…

*

104 страницы от любимого до сих пор перед глазами. В прошлом

«Милая моя, здравствуй!

Пишу тебе, лёжа в постели, очень устал, уже поздно, хочется, чтобы ты получила письмо пораньше.

Коротко о своих новостях. Много работаю над диссертацией. Сижу на работе до 10 – 11 часов вечера. Самое трудное уже сделал. Позволяю себе только в воскресенье выехать за город с ребятами, поиграть в футбол. После твоего отъезда всё растаяло и высохло. В Москве + 8 – + 10 тепла, так что играем о сих пор.  От мамы ничего нет. Она, по-видимому, сердится на меня. Напиши подробно, как и о чем вы с ней разговаривали. Рад, что она тебе понравилась, очень бы хотел, чтобы и ты ей понравилась.

   Последние три дня очень болел. В понедельник даже не мог подняться с постели, голова болела так, что думал — расколется.

Спасибо тебе за твои письма. Ты для меня самый родной человек, способный всё понять. Сейчас уже лучше, я хожу на работу, а когда лежал, самым большим желанием было, чтобы ты была около меня!

Никого другого не хотел бы видеть!

Попытаюсь объяснить тебе неясные термины.

КЭВ – килоэлектровольты. МЭВ – миллионы электронвольт, — единицы измерения энергии электронов, протонов и других элементарных частиц.

ах – выражение (дифференциальное) обозначающее потерю энергии dE (или DE) на единице пути (dх). Если DE и DX бесконечно уменьшать, то приходим к понятию дифференциала – бесконечно малого приращения. Видишь, как всё просто!

Спасибо тебе за стихи, самая ты хорошая, славная моя. Смотришь ли ты наши фотографии? Как твои занятия в студии и в университете?

Пиши мне, пиши чаще!

Я очень прошу тебя.

Целую тебя

Твой Олег.

26 ноября 69г.»

Как оказывается, действительно, просто. Он – величайший философ. Не говоря уже о том, кто создал эту теорию. И так применить ее в зашифрованном или может для него упрощенном виде для ухаживания за девушкой?!  По системе формул. Космофизик, запускающий в галактику новейшие спутники земли, кружась за ними в такт, наблюдая и исследуя, движения электронов, протонов и всех мельчайших частиц, иначе не может изъясняться. Ими движет не только химия, но и физика. Изначально. Столько формул есть тому подтверждением. Это – его поэзия. Поэзия энергии. Не случайно через пару строк благодарность за ее стихотворения. Даже раньше так не думала. Никак с дифференциалами не связывала отношения между мужчиной и женщиной. А вот это открылось недавно. Иными словами, если терять много энергии на отрезке пути к достижению цели или результата, или взаимопонимания, то приходишь к своему дифференциалу – бесконечно малого приращения. Понимаю, так. Если много затрат душевной энергии, сил на осуществление задуманного, желаемого, жаждущего, то удовольствия от этого больше не появляется. Отношения должны строиться по системе взаимного приближения и сохранения позитивной энергии, тогда они могут обратиться в высшую стадию – любовь и истинную близость душ.

Небесный букет соединения гортензий с розами.

(Фрагменты из романа «Код любви»)

Рубрика: проза | 1 комментарий

Анатолий Нестеров. Я не в силах судьбу поменять

*  *  *

Вдоль обочин кусты смородины
убегают дружной гурьбой.
Ах, ты Родина, милая Родина,
что мне делать, скажи, с тобой?   

Больше чёрного, меньше белого,
реже радость спорит с тоской.
Ах, ты Родина, что ты сделала
и не только с одним со мной?

Вдоль обочин кусты смородины,
поезд мчится из кутерьмы…
Ах, ты Родина, милая Родина,
на обочине жизни и мы.

*  *  *

Вот я снова стою на льдине,
уплывает она далеко,
где России и нет в помине,
а без родины жить нелегко.

Я плыву, ничего не зная,
счастья нет…лишь одни миражи.
И волна на меня набегает,
словно ночью прошедшая жизнь.

Что ты сделала, льдина, со мною —
я не в силах судьбу поменять.
То, что было — не знает покоя,
то, что будет — тревожит меня.   
     

*  *  *

В эту зиму очень много,
много снега намело.
С небом сходится дорога,
всё бело, белым-бело.

Запорошены деревья,
снег и снег со всех сторон.
Я живу сейчас в деревне,
словно вижу белый сон.

Вдруг безмолвье нарушает:
«Н-но!!! Живей бери разгон!»
Сани…  Лошадь… Долетает
снег из пушкинских времён.

*  *  *

Мои друзья ушли туда,
где тишина, и где покой,
и где дрожащая звезда
совсем не кажется звездой.

Там дни и годы не спешат,
бег времени давно забыт.
И только листья шелестят,
и только вечность говорит…

*  *  *                                                                                    

Я чувствую всегда вину,
когда друзья уходят раньше…
Как будто предал их в плену,
как будто обманул на марше.

На марше жизни все равны,
бессильны мы перед судьбою.
… И в этом нет моей вины,
но сердце…  сердцу нет покоя.               

*  *  *

По стёклам бьёт дождик осенний,
плывут в никуда облака.
Вот сборник… Тарковский Арсений –
и сразу отпустит тоска.

И книжку я только открою –
и сразу поманят пути,
и тучи спешат стороною,
и мимо проходят дожди.

И птицы в берёзовых чащах
щебечут… Известно давно:
всегда предвкушение счастья
счастливей, чем счастье само.

*  *  *

Когда звёзды веселятся,
когда они счастливы-
                     звездопад!

А когда они грустят
в плену мимолётных печалей-
                     на небе темно.

Когда мы с тобою счастливы,
никто этого не видит-
                     мы же не звёзды!

А когда мы грустим
в плену мимолётных печалей-
                     на небе темно.

*  *   *

Я постарел на три разлуки,
я опоздал на много встреч.
Как новой избежать разрухи?
Как мне прошедшим пренебречь?

Оно — мой камень преткновенья,
не обойти, как ни крутись.
И будущее — не спасенье!
От прошлого в нём не спастись.

За мною будут вечно следом
лететь из юности мечты,
наивные полупобеды
и недолюблённая ты.

Как бились в крике эти руки,
я что-то всё сказать хотел…

… Я опоздал на три разлуки
и на печаль я повзрослел.      

*  *  *

Под музыку дождя и листопада
волнуют годы прожитые, дни.
Не возвращайтесь в прошлое.
Не надо!
Там пепел и потухшие огни.

Там будут мучить вечные сомненья,
тяжёлое предчувствие утрат.
И если жизнь всего одно мгновенье —
не надо взор свой устремлять назад.                                  
                                                                                            

*  *  *

Прошедшей жизни юный бред
настырно ломится в итоги,
чтоб в суматохе бывших лет
уйти от новой суматохи.

И вот пера последний взмах!
Царапаешь для утешенья.
— А что на улице?
                            — Зима!
— А что в почете?
                            — Вдохновенье!

Но шепчут по ночам года,
врываясь в точки болевые,
что не стареют никогда
ошибки наши молодые. 

*  *  *

Как обманчиво время,
всё спешит и спешит…
И смеётся над всеми,
вместе с нами грустит.

И удачи, невзгоды
где-то там — в стороне.
Дни, минуты и годы:
все смешались во мне.

Суета всё и смута,
нет ни правды, ни лжи…
Пусть продлится минута,
в ней вместилась вся жизнь.

*  *  * 
От себя не уеду-
не поспоришь с судьбой.
По вчерашнему следу —
дни чужие со мной.

Словно отнял я время
от улыбки твоей.
Я, в бессмертье не веря,
верю памяти дней.

Верю в то, что не вечен,
что любил и страдал,
что судьба мне навстречу,
от которой бежал.

Всё проносится быстро,
наша жизнь — дребедень.
И приму, словно выстрел,
я последний свой день.

*  *  *

Дом из брёвен нежилой.
Окна наглухо забиты.
Те, кто жил здесь, позабыты.
Так забудут нас с тобой.

Дом угрюмый, нежилой
и никто сюда не въехал.
Крикнул я — и только эхо
чьей-то юности былой.

Всё проходит чередой…
Но всегда, как в наказанье,
за удачи мстят страданья,
что отпущены судьбой.   

*  *  *

Вот и снова дожди нагрянули,
лужи, словно слёзы земли.
Мимолётно тоскою ранили
улетающие журавли.

Листья так легко обрываются,
дни так быстро тают вдали.
И пронзительно в сны врываются
улетающие журавли.

Стали сны облаками высокими,
только сбыться они не смогли.
Отодвину я шторы…  за окнами
улетающие журавли.

*  *  *

Правдивы только зеркала…
Они не льстят, не унижают.
Они бесстрастно отражают
и чувства наши, и дела.

Твой взгляд, из зеркала маня,
коснулся трепетно, и снова-
как бы из времени другого-
с надеждой смотришь на меня.

В том времени, где ты была,
мне недоступен мир зеркальный
такой чужой, холодный, дальний.

… Правдивы только зеркала.

*  *  *

Года, минутами шурша,
блуждают где-то в мирозданье,
где бродят первые свиданья
и в сны приходят не спеша.

И в этой лунной тишине
звезда щеки моей касалась,
а мне, наивному, казалось:
ты возвращаешься ко мне. 

Рубрика: поэзия | 1 комментарий

Анатолий Вершинский. Восемь витков путеводной нити

1. В УХОДЯЩЕМ СВЕТЕ

Коридор за коридором — не видать конца пути.

Круг за кругом — на котором выход я смогу найти?

Кто пошлёт проводника мне? Чья незримая рука

начертает знак на камне, выводя из тупика?

Вижу ход; не знаю, что там: я давно к тому привык,

что за новым поворотом новый кроется тупик.

Упуская суть событий, в уходящем свете дня

как свяжу обрывки нитей, обронённых до меня?

Злопыхатели, остыньте, мы же с вами не враги:

вы в таком же лабиринте нарезаете круги.

Кто-то чает пущих выгод, кто-то бедами гоним.

Лабиринт откроет выход. Надо лишь взлететь над ним.

Уши промою водою морской.

Сколько же было усвоено дряни

ими за долгие годы ныряний

в тихие омуты жизни мирской!

Чувствовать, как прозябает лоза,

как небеса содрогаются глухо, —

мало для этого тонкости слуха.

Спелой росой уврачую глаза.

Ночью беззвёздной не видно ни зги,

словно зашиты суровою нитью

веки. Иду наугад, по наитью…

Зельем сомнений прочищу мозги.

3. ЯВЛЕНИЕ ЗВЕРЯ

Соберите листья лавра для почётного венка:

победитель Минотавра — эта слава на века!..

Минотавр, искусный воин, гордый баловень молвы,

был доспеха удостоен в виде бычьей головы.

Заслонив лицо личиной, критский ратник-старожил

со свирепостью бычиной чужеземцев потрошил.

Вулканические бомбы меньший вызвали б урон.

От возмездья в катакомбы зверь бежал, но был сражён…

В героических поэмах ждёт конец исчадий тьмы.

Въявь — громил в рогатых шлемах урезонивали мы.

Подыщите ствол осины, подходящий для кола,

и проткните труп звериный, чтобы тварь не ожила!

4. СОЦИУМ

Путного сделать не может никто в одиночку.

Ежели в том сомневаешься, лично попробуй

сына без пары на свет произвесть или дочку.

Мы изначально приязнью сильны, а не злобой.

Выследив зверя и выкрикнув первое слово,

став пастухом, землепашцем, жнецом, дровосеком,

лишь перед явленным ликом Отца Всеблагого

умный двуногий себя осознал Человеком.

Космосу кажется жизнь микрокосма мгновенной.

Звёзд не видать, коль своим ослеплён молодечеством.

Только лишь перед лицом необъятной Вселенной

люди Земли осозна́ют себя Человечеством.

5. ТРЕВОГА

Вдруг припомнил эту фразу —

в соцсети свою же запись:

«Человек разумный — с глазу

на глаз с миром — хомо саспенс».

По-английски suspense — это

напряжённость ожиданья.

То ли счастья — вспышки света.

То ли схода тьмы — страданья.

Ну а русская тревога —

не найти пути прямого,

ведь расшатана тренога

у топографа хромого…

6. ВМЕСТЕ

За праздник лыжню раскатали до блеска.

Я обок по снежной иду целине.

Моя колея на краю перелеска —

как шов на белёном льняном полотне.

А спутница следует прямо за мною.

Мы вместе — без малого сорок годков,

но вышли кататься лишь этой зимою

и кружим поодаль от скользких катков.

Насмешливый лыжник проносится мимо.

За колкое слово его не виню,

ведь он же не знает, что я для любимой

в январском снегу пробиваю лыжню.

7. ПРАВА

Не на Крите, не под Кноссом

пролегает Лабиринт,

а вот здесь, над самым носом,

в тканях, скомканных, как бинт.

Может, эта вязь извилин —

отражение путей,

троп, которыми обилен

суматошный мир людей?

Словно солнышко в зените,

горделива голова,

но распутать эти нити

лишь у сердца есть права.

8. КАПЛЯ

                   Quod licet Jovi, non licet bovi.

Грустно быть затерянной в дожде

каплей, обречённой на забвение.

Вот бы удержать судьбу в узде,

вымарать — не более, не менее —

символ смерти в коде естества,

будто дореформенную литеру.

Но не зря пословица жива —

вспомним: «Что позволено Юпитеру,

то не позволяется быку».

Времени пожизненная пленница,

капля, пав, себя отдаст ростку —

и судьба Вселенной переменится…

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Светлана Шеваллье. Моя грузинская кукла, три Давида и Баобаб

Грузия. Что меня с ней связывает? Как прокралась она в сердце моё и поселилась там? Откуда эта сильная, необъяснимая любовь, откуда связь с её землей и людьми?

Я стала задавать себе этот вопрос при любой случайной встрече с грузинами, услышав  грузинскую музыку, смотря на картины грузинских художников, узнавая школу грузинской живописи среди тысяч картин художников мира, даже покупая гранат, лимон или хурму, я думаю о Грузии, о её красоте, истории, о царице Тамаре, благородных её рыцарях и о своих собственных  историях, связанных с этой страной.

Я жила во многих странах мира и не могу сказать, что я всегда думала о прекрасной Франции или жарком Габоне. Я принимала всё новое и интересное в этих странах. А в  Грузии никогда не жила, и была там всего два раза в жизни. А недавно поняла, что с Грузией меня связывает, что-то очень личное, идущее из детства. Я стала искать свои воспоминания.

Нас было трое детей у родителей, я и две мои сестры. Я была средняя дочь. Мы выросли, и разъехались по всему миру. Старшая сестра эмигрировала  в Америку еще в 1991 году, младшая сейчас живет в Бангкоке, а я недавно переехала в Англию из Габона. Мы редко собираемся все вместе у родителей. Чаще родители приезжают к нам.

Однажды между Габоном и Англией я поехала навестить своих родителей. Очень хотелось их увидеть и найти свои хоть какие-то вещи из детства. Когда-то у нас был загородный дом в Сибири в деревне Белово. Папа вывез туда из квартиры весь архив, а дом сгорел. Сгорела почти вся документальная память моей предыдущей жизни.

Папа сказал, что деревня Белово, а значит и жизнь должна начаться с белого листа. 

И родители вскоре переехали из Сибири на Балтийское море, быть относительно ближе к детям и внукам. Надежда найти хоть какие-то свои старые вещи, практически угасла. Если даже плюшевая собачка Тузик, которая всегда жила в нашем доме и никогда не ездила на дачу, исчезла навсегда. И вдруг я случайно нахожу свой малиновый маленький альбом со старыми чёрно-белыми фотографиями. Большие школьные фотографии не помещались в альбом и торчали все помятые и порванные.

Фотографий со мной сохранилось очень мало. Две из детского садика, несколько школьных фотографий класса и несколько маленьких фотографий, сделанных моим любимым  дядей Ваней, братом моего отца. Только у него был тогда фотоаппарат Смена. Благодаря ему не всё стерлось в моей памяти. Он очень любил фотографировать и проявлять фотографии. Он называл это волшебством, а я всегда ждала волшебства в виде подарка маленького кадра со мной. Это же так было интересно посмотреть на себя со стороны! 

Я родилась прекрасной жёлтой осенью в сентябре 1974 году в Сибири в небольшом сибирском городке с цементным заводом. Жила там первые свои два с половиной года. Как только мне исполнилось два годика, я пошла в детский садик. Однако проходила недолго, всего несколько месяцев с сентября до Нового года. После Нового 1976 года наша семья переехала в другой маленький сибирский городок с электродным заводом.

До школы в детский садик я больше не ходила, так как в нём оказалось только одно место для моей, старшей меня на два года, сестры. Ей это было важнее, ведь она уже умела читать и готовилась к школе. А когда я научилась читать в свои четыре года, мне сказали, что мне уже не надо ходить в садик, а можно сразу пойти в школу. Но в школу принимали в семь лет.

Поэтому я сидела одна дома и смотрела в окно, в ожидании своих любимых родителей и сестры. Ко мне на кухню залетали через форточку голуби. Мы ели из одной кастрюли мамин борщ и котлеты. Голуби любили хлеб, и я им отдавала весь, какой только был в доме. Мне было немного страшно, грустно и одиноко. 

Но было и утешение: на стене висела фотография меня двухлетней в детском саду. Это помогало мне представить, что я не одна. Я смотрела в окно и на эту фотографию каждый день. И вероятно в моей памяти навсегда отложились  истории из детского садика из  сибирского цементного города, которые как то повлияли на мою жизнь. 

 Очень обрадовалась, когда нашла две чёрно-белые фотографии из детского садика. Я  часто думала о них и о себе маленькой. Это единственные фотографии, меня маленькой, которые я могла бы показать своим детям. Я помню себя на них. Я помню всё, что было тогда и  не могу поверить, почему я так чётко помню всё. 

На одной из них на обороте написано: Света. Два годика. Новый год. Я, коротко подстриженная, волосики стали только отрастать после сибирской стрижки налысо, такая традиция, чтобы волосы росли гуще, стою возле огромной нарядной ёлки, верхушки которой не видно. Я в коротеньком шерстяном платье, цвета петроль, как уже знаю сейчас этот цвет, и в белых хлопчатобумажных, вытянутых на коленках, колготках. А рядом со мной стоит огромный пластмассовый Дед Мороз во весь мой маленький рост. Я помню его, он не мог дать подарок и даже поговорить, но был очень добрый и улыбался. Все дети хотели постоять с ним рядом. 

А потом пришел настоящий Дед Мороз и нам подарил подарок: кулек разноцветных конфет, мандарин и яблоко. Конфеты достались сестре, она была старше, а мне огромное яблоко. Мандаринку мы поделили на всех четверых дома. Как я любила Новый Год и эти сладкие настоящие подарки!

Другая фотография со стены старой квартиры. Какое счастье, что она сохранилась!  

На обороте, подписано красивым подчерком мамы: Света. Два с половиной года. Грузинская Кукла. На ней я — вся такая же почти лысая, в белом шелковом платьице с узором из желтых уточек и зелёной травы, а в руках — большая красивая Кукла. Я держу её крепко своими маленькими ручками. А она, как живая, гордая и благородная. У неё длинные тёмные волосы, заплетённые в косы. Одета в нарядное белоснежное шёлковое платье, вышитое серебром. А на голове — серебряная тюбетейка и длинная белая фата.

Я помню, как эта кукла смотрела на меня и рассказывала про себя всё. Она была для меня родом из волшебной сказочной страны. 

Воспитательница сказала, что она Грузинка Тамара в национальном костюме, одна из кукол из 15 советских республик. Но в два моих годика это не было важно. Я так сильно полюбила её! Больше всех игрушек и кукол на свете. А потом её забрали воспитатели. Я помню этот грустный момент, когда мне приказали отдать уже мою Куклу другой девочке. Было очень больно и тяжело расставаться, ведь мы даже не поговорили и не поиграли вместе. Но я не плакала. Её поставили высоко на шкаф, и сказали, что она очень дорогая. Утром мама везла меня на санках в садик медленно и спокойно, но мне так хотелось бежать самой быстрее и быть первой, чтобы  увидеть свою подругу. Я видела её на шкафу и замирала. Её мне было не достать. И я просто пыталась мысленно разговаривать с ней. А через несколько дней, когда закончились фотосъёмки всех детей советского садика, кукла исчезла. Тут я плакала. И не могла ничего никому сказать. Эта кукла заполнила мой мир красотой и сказкой, неизвестностью и загадкой страны, откуда она приехала. 

Под Новый год наша семья переехала в другой перспективный городок, с электродным заводом. Возле нашего дома новой пятиэтажки был продуктовый рынок. Мама никогда туда не ходила. Она говорила, что там всегда всё дорого, и она предпочитает государственные магазины с продавцами в белых колпаках. Я была послушным ребёнком и соглашалась с мамой. Но моя старшая сестра (ей всё было интересно в жизни) бегала на рынок, чтобы увидеть другой мир, других людей, не похожих на русских.

Она завораживающе рассказывала про них как про инопланетян. Они были очень высокие. У них были блестящие чёрные волосы и большой нос с горбинкой. И вот однажды моя сестра взяла меня с собой. Потому, что хотела показать мне фрукты, каких мы ещё не ели в жизни. Это были гранаты, лимоны и хурма. Их продавали люди с большими носами. Сестра сказала они Грузины.

Помню, я была очень маленькая, в коротеньком пальто, в валенках на голые ноги и без шапки. У меня уже отросли до плеч белоснежные волосы, цвета сгущённого молока, как говорила мама. И когда меня увидели эти величественные продавцы, (мне казалось, они были великанами до небес) подозвали к себе и сказали ласково:

— Бэри дэвочка гранати, лэмоны, всё что хочешь бэри, ты белоснежный Ангел. 

Моя сестра потом меня долго дразнила белоснежным ангелом со сгущенкой. 

Сестра взяла огромный гранат, а я ярко- жёлтый лимон, он издавал невероятный аромат. И мы побежали домой. Говорить об этом родителям было нельзя, поэтому гранат мы ели в подъезде дома, сидя на тёплой батарее. Его зёрна частично рассыпались по полу. И всё вокруг рта окрасилось красным. Лимон мы очистили с трудом, но съесть не смогли и отдали котёнку, который жил в подъезде. Он, почему-то, не согласился даже попробовать его.

Запах лимона стоял на весь подъезд. Пришла мама. Поцеловала меня, спросила, почему я так вкусно пахну лимоном, а я промолчала и улыбалась, смотрела на сестру. Я часто молчала. Мама не стала меня более расспрашивать. Вытерла мне личико и запретила ходить на рынок. 

Я запомнила добрые голоса этих торговцев вкуснейших фруктов, их прекрасный акцент. Я, маленькая сибирская девочка из маленького советского заводского городка, впервые в жизни услышала, как люди могут говорить не на русском языке. Это были Грузины и грузинский язык!

Через несколько лет, я училась уже во втором классе, в школе организовали праздник советских республик. Мой класс вытащил счастливый билет, нам выпала страна Грузия. Нужно было сделать себе национальный грузинский костюм и выучить песню и танец.

В тот год  у меня появилась младшая сестра. Мама была очень занята. Она не могла мне сшить костюм и принесла чей-то костюм из школы, в которой работала учителем начальных классов. 

Это было два коротких платья: одно воздушное жёлтое прозрачное с пышными рукавами и юбочкой  надевалось поверх красного атласного сарафана. Дома я нашла книгу о пятнадцати республиках Советского Союза. В  ней я увидела, что мой костюм был похож на азербайджанское платье, а не на грузинское, и совсем не похож на платье моей  грузинской куклы. Но мама была учителем и так много работала, и да ещё младшая сестренка была на руках, что сил уже не было что-то менять. И я весь вечер лепила себе из папье-маше бордовую (другого цвета не было у меня) тюбетейку, украсила её бусинками и прикрепила к ней мамину белую свадебную фату. Мы с сестрой часто любили её примерять и играть в волшебниц. Я всё померила. Костюм мне очень понравился. Я решила, что я в этом наряде буду самая настоящая Грузинка, в жёлтом пышном коротком платье и с длинными белыми косами. 

В школу пришли рано, нужно было переодеться, переобуться. Все девочки были с мамами, а кто-то и с папами. А я была совершенно одна, и даже заплакала, когда одевала своё негрузинское платье, оно же такое сложное, двойное. Некому было помочь прикрепить тюбетейку к моим волосам, и косы заплести я тоже не смогла.

И на фотографии с этого праздника я вижу опять эти белые колготки с вытянутыми коленками. А девочки рядом со мной все в белых длинных платьях и фате, и кто-то в париках с чёрными волосами, заплетенными в косы. Вот они были так похожи на мою первую любимую куклу. Но я полюбила этот праздник. Ведь я была Грузинкой! Хоть и блондинкой в жёлтом платье, но самой красивой девочкой на свете, как моя Грузинская кукла. 

И под Новый год папа принес две коробки с куклами. Одна огромная коробка, другая намного меньше. Сказал выбирать мне и сестре. Сестра сразу же выбрала самую большую коробку, на которой было написано кукла Таня. А мне досталась другая коробка поменьше с именем Настя. Открываю. Я мечтала увидеть там свою грузинскую куклу, но в коробке оказалась русская красавица в красном сарафане и белой косой. Настенька стала единственной подругой моей воображаемой Тамары. Я стала мечтать, что когда-нибудь мне удастся посмотреть Грузию, и узнать этих красивых загадочных людей.

Прошли годы, я не встречала больше грузин. Закончила университет, нашла хорошую работу в Москве в иностранной нефтяной компании. Мне предложили командировку в Киев. А моему коллеге казаху Уали командировку в Грузию. Это был 2001 год, ноябрь. Я была так расстроена, в Киев же я всегда смогу поехать, а вот в Грузию… Это же мечта всей моей жизни! Я хочу найти там мою Грузинскую Куклу. Хороший мой друг Уали подарил мне куклу из Казахстана, и узнав про мою мечту, предложил никому не говорить, и просто поменяться командировками. Он полетит в Киев, а я в Тбилиси.

Счастье! Я увижу настоящую Грузию.И тут выяснилось одно «Но!» — визы-то у меня нет. Казахам виза не нужна, а вот русским в 2001 году требовалась виза для посещения Грузии. Конец ноября, Москву готовят к новогодним праздникам, украшают улицы и площади, везде ставят огромные Новогодние ёлки. По вечерам на них зажигаются гирлянды. Уже выпал первый снег. Город превратился в настоящую сказку, из которой уезжать не хочется никому. А я вот собралась лететь в Тбилиси под Новый Год. Мой друг Уали очень за меня переживал, ведь в Грузии плохая ситуация в стране. Даже опасная. Но меня уже ничего не могло остановить. И вот я в светлом голубом пальто лечу на всех крыльях в грузинское посольство. Нужно было заполнить анкету и вообще внести какие-то документы. У меня, однако, ничего нет с собой, кроме паспорта. Анкету я тоже не могу заполнить, так как я не успела спросить доброго казаха, к кому вообще мне следует ехать и где это находиться.

В маленьком помещении посольства Грузии в Москве молча сидели на скамейках почему то одни грузины. Грузинам нужна виза, чтобы выехать из России? Или всем грузинам вне Грузии нужна виза? Непонятная картина! Все мужчины в чёрных кожаных куртках и таких же кепках. Никто не улыбался, все молчат и смотрят в пол. Но я заметила, что они были такие же красивые высокие и гордые как из моего детства на рынке.

Я не испугалась. У меня проскальзывала улыбка на лице. Я была так счастлива. Я почти в Грузии.

Частично заполнив анкету, я подошла к окошку, где сидел сотрудник посольства, спокойный неулыбчивый грузин. Он просмотрел анкету и спросил, на русском языке, с таким прекрасным грузинским акцентам, почему я не заполнила графы куда я еду, на какой срок и к кому. Мне стало смешно. Ведь я вправду не знаю, я не помню. И он стал качать головой, что такую анкету принять не может никак.

Ушёл на обед. И я слышу такой разговор за стеной:

— Пришла дэвушка красивая в голубом пальто, и зачем-то хочет полэтеть в Тбилиси. Сама не знает куда летит, зачем летит, к кому летит, и когда вернется.

Мне нужен был адрес и имя, того кто меня там ждёт. Что же делать? У меня не было мобильного телефона позвонить Уали, ведь только он владел этой информацией. 

И вдруг выходит из кабинета молодой грузинский парень с красивыми чёрными кудрями и предлагает мне вписать в анкету имя и адрес своего дяди, который живёт в горах в Грузии. Ручку мне протянул другой немолодой грузин в чёрной кепке и кожаной куртке. Я быстро заполнила анкету. И когда вернулся секретарь, то был очень удивлён, как я так быстро всё вспомнила.

Сердце моё замерло. Прочитав всё внимательно, он поставил на анкете печать и принял документы. Через полчаса мне выдали визу в Грузию. Я была так счастлива, как после сложнейшего экзамена. Выбежав на улицу, помчалась покупать чемодан. 

Мы встретились с Уали, он подарил мне мобильный телефон и предложил звонить ему в любое время в случае проблем. Я была ему очень благодарна. Билет взяла в одну сторону компании Аэрофлот. И через день я уже в Тбилиси. Я совершенно не знала, куда лечу. Не знала особого положения страны. Я не могла даже предположить, что самолёты летают редко и может вообще не быть билетов обратно в Москву. Я мечтала оказаться в стране своей детской Куклы. 

В Тбилиси меня встретил высокий статный грузин.

— Я Давид, геолог. Вы Уали? Поедете в наш геологический институт, я буду вас охранять и везде сопровождать. Вас не обидят, потому что вы с мужчиной. Здесь в Грузии без мужчины нельзя.

Мне подумалось, что он шутит. Сказала ему, как меня зовут. Мы ехали долго от аэропорта, и по серой дождливой дороге в отель, я увидела вокруг суровые мужские лица, в чёрных кожаных куртках и кепках. Женщин почти не было видно. Никто не улыбался, никто не разговаривал, и все куда-то перемещались. Все машины, такси и маршрутки были заполнены в основном мужчинами.

-Хорошо, что Давид рядом,- подумала я.

Меня поселили в шикарном пятизвёздочном отеле «Хилтон». В  центре зала отеля стояла огромная в несколько метров высоты шикарная Новогодняя ёлка, украшенная блестящими большими разноцветными шарами и гирляндами, совсем как в Европе. Всё сияло и сверкало. Вечерами в фойе собирались гости отеля, им разносили напитки и закуски, играла музыка, и выступал ансамбль грузинской песни и танца. Это было завораживающим зрелищем. Мужчины – джигиты, красавцы — пели в многолосном  хоре. А женщины, нарядные в своих белоснежных платьях до полу и в фату, плавно передвигались в танце. Я увидела свою Мечту. Вот она — моя Грузинская Кукла.

Утром  я узнала, что мой номер в этом отеле стоил 250 $, а зарплата у сотрудника института Геологии была 40$, которую им не выплачивали уже несколько месяцев. Комнаты в институте не отапливались. Люди сидели за рабочими местами в пальто и тёплых носках, согревались горячим чаем. Мне хотелось им покупать еду, но они отказывались, я была их гостем. Женщины приносили хачапури и лимоны. Именно такие лимоны с сильным ароматом, как были у меня в детстве. Так душевно и тепло мы работали и обедали, делились всем, что кто приносил.

В один будний день утром за мной заехал Давид. Я думала мы поедем в институт. А он сменил маршрут.

— Зачем работать, сегодня не надо работать. Ты должна увидеть Тбилиси, — сказал Давид, все в институте были согласны с планом Давида.

До сих пор помню его сияющие глаза и завораживающий сильный  голос с красивым грузинским акцентом. Мне было сложно с ним спорить, ведь он самый настоящий джигит с гор. Я переживала за проект, но подчинилась воли хозяина города. И тут я увидела Тбилиси! Самый красивый город, который я ещё только к тому времени могла знать.

Описывать Тбилиси не буду, его уже наверное знают все или его нужно обязательно увидеть каждому.

Мы гуляли весь день. Зашли в какую то столовую и ели постный супчик с хачапури от мамы Давида. Проходили мимо старинных домов через маленькие чудесные улочки, на которых художники продавали свои картины. Лавочки ремесленников с глиняной посудой и сувенирами завораживали. И я купила глиняную табличку с грузинским алфавитом. Давид научил меня, как читать и писать буквы грузинского алфавита, и я верила, что когда-нибудь я выучу этот сложный настоящий язык. Давид гордился, что мог мне показать все самое лучшее и ему дорогое.

Мы поднялись на гору Мтацминда, где возвышался над городом самый красивый Храм, символ старого Тбилиси. В нём никого не было, кроме одной старушки в чёрном платке. Она сидела возле стен церкви и качала головой. 

Вдруг мне позвонил Уали в этот момент тишины на горе. Мы поговорили о проблемах на работе, а я  была не на работе. Он переживал за меня. Грузия переживала сложные времена и считалась не безопасной страной для путешествий. Но я его заверила, что я в полном порядке и со мной Давид, он не даст меня в обиду. 

Вечером, возвращаясь в отель, я увидела, что в городе нигде нет света. Люди жгут мебель на улицах и варят еду детям на кострах. Прохожие греют у костров руки и ноги. Этот огонь и полураздетые дети в ночи  забыть невозможно. А тут отель весь сияет роскошью. В нём всегда есть свет и горят гирлянды на огромной шикарной Новогодней ёлке. Мне захотелось привести всех детей к этой елке. Но Давид не позволил. Он сказал, что меня могут забрать в полицию, а нам ещё нужно доделать проект.

И провожая до номера отеля, Давид с гордостью подарил мне диск мужского хора с народными песнями, как с концертов в моем отеле. И сказал с грустью в голосе:

-Зачем ты приехала, ты разбила мне сердце. 

Я не знала, что ответить. Ведь я приехала увидеть Грузию и выполнить свою работу хорошо. Мне нужно было понять самой, кто такие грузины, их страна, обычаи. Никакое мнение прессы или других людей и мне были не нужны. Работа подходила к концу. Выяснилось, что до Москвы в ближайшую неделю самолета не будет. Что делать? У меня почти закончились все деньги на отель и на еду. Давид предложил мне поехать жить в горы к его любимому дяде пока прилетит самолёт. Наверное, у всех грузин есть дядя, живущий в горах. Мне было страшно ехать в горы с Давидом, он как то обмолвился, что в старые времена украл бы меня как невесту и увёз в горы. Я, конечно, очень любила горы, но мне совсем не хотелось быть невестой.

И вдруг мой отель разрешил мне остаться в долг до ожидания рейса. Вкусную грузинскую еду мне приносили тихо в номер, так распорядился менеджер отеля, которого я никогда не видела. С ним, оказывается, договорился Давид. 

Вечером мы были приглашены в гости на день рождение жены главного геолога института. Добирались долго на окраину города. Было совсем уже темно и ничего не видно. Шли по каким то деревянным узким доскам, набросанным на лужи и месиво грязи. И конечно же у самого подъезда дома главного геолога я споткнулась и упала в грязь. Все брюки стали мокрыми и грязными. Меня вытаскивали как маленькую девочку из лужи. Было очень смешно. В подъезде разруха и страшно. Поднялись на пятый этаж в полной темноте, держась за руки. И вдруг открывается дверь и все заливается светом и счастьем в виде детских голосов радости. В дверях появляется красивая женщина с длинными белыми волосами и голубыми глазами, освещённая светом как солнцем. Волшебно всё.

Она мне говорит на грузинском, берет за руку и улыбаясь ведет в ванную, переодевает в своё длинное платье. Мы сидели за большим столом, с множеством разных блюд и графинами домашнего вина. И были на столе гранаты и лимоны.

— Это все моя любимая жена готовила, она у меня истинная грузинка с гор, — говорил хозяин дома, нежно поглядывая на свою голубоглазую супругу.  

Я впервые узнала, что, оказывается, есть в Грузии светловолосые и голубоглазые грузины. Я подумала, что когда-нибудь поеду в горы и увижу этих людей.  

— А это моя мама, самая любимая моя женщина, — хозяин дома подошел к красивой пожилой женщине, тихо сидевшей в уголочке стола, и поцеловал ей руки.

Я увидела, как женщину благотворят и возносят в этой стране. И мне было очень приятно. Друг Давида рассказал с гордостью про царицу Тамару и её рыцарях.

— Женщина — это жизнь и сила нашей цивилизации, — подчеркнул Давид.

Мы пили домашнее вино его дяди и говорили о вине, о политике, о религии, о людях в России и Грузии, о культуре, театре, музыке и о геологии. Оказалось, что нефти в Грузии почти нет.

Говорили тосты и подчеркивали всегда, что мы русские такие же как и грузины, а грузины — они такие же как и мы русские, православные народы, сильные и мудрые и нежелающие войны никому.

Я сделала много фотографий с ними и их красивыми детьми. Мы уходили, обнимались как родные и самые близкие люди. Я им потом выслала из Москвы фотографии. Но так и не знаю, дошли ли. Телефоны тогда у них не работали.

Через пару дней неожиданно объявили о рейсе в Москву. Провожать меня поехал на белом «Жигули» чей-то дядя из института. И по пути в аэропорт, ночь уже, дядя остановился у дороги и исчез в темноте. Я молча сидела и ждала. Вернулся он с сумкой полной гранатов, лимонов и хурмы, велел отвезти моей семье в Москву. Семья, правда, жила в Сибири. И только моя младшая сестра как раз уже немного подросла и самостоятельно собиралась приехать ко мне из Новосибирска на Новый Год. Я так была рада, что она попробует настоящие гранаты, как мы когда то делили гранат в подъезде со старшей сестрой. У нас с нею большая разница в возрасте и, к сожалению, я уехала учиться, когда она пошла в первый класс. А потом я переехала в другой город, работать. Мы очень скучали друг по другу.

Это был настоящий щедрый подарок от дяди, как от грузинского Деда Мороза. А грузинский Дед Мороз мне ещё в Москву на работу звонил два месяца, спрашивал всё ли в порядке и не обижает ли меня кто. Это были самые тёплые и незабываемые дни в моей новой рабочей жизни. 

Уали ждал в Москве уже давно, вернулся из Киева быстро. Он очень меня ругал, что я сразу не взяла обратный билет из Тбилиси в Москву, боялся, что я могла бы там остаться навсегда в Грузии. Как бы объяснил начальству причём тут Грузия.

А Грузия вошла в моё сердце. Её музыка, её запахи, её улицы с кострами. Как я хотела, чтобы настал мир, включился бы опять в городе свет, дети не мёрзли, у всех была бы на столе еда. 

Я больше не ездила в Грузию. Времена совсем усложнили ситуацию отношений между нашими странами. Но не между людьми, я знала это точно. Прошло ещё несколько лет. И я опять встретила грузина там, где этого никто не ожидал. Я уехала жить на два года в западную Африку в демократическую республику Конго. Оказалась в маленькой деревне на берегу Атлантического океана на полуострове под названием Банана. Можно набрать в Гугл и найти это забытое почти всеми место на карте. На песчаной с красной глиной улице, где я жила, было всего шесть домов, в которых проживали семьи иностранных экспатов. Нашу улицу местные жители называли улицей миллионеров.

Возле моего дома была скважина чистой пресной воды. Она была ограждена забором. И по расписанию открывали кран, чтобы местные жители могли приходить и набирать воду. Вода лилась не прекращаясь в течение часа. Собиралась огромная очередь. Дети весело плескались, а африканские женщины в разноцветных платьях набирали воду в разноцветные пластиковые ёмкости. Ставили их на голову и несли домой. Улица миллионеров была очень популярна среди африканцев. На нее приходили рыбаки, и пытались продавать экспатам лангустов и самых невероятных рыб.

Один красивый белый дом на этой улице  находился немного вдалеке от других. И никто не знал,  кто в нём живёт. Высокие двери забора там всегда были закрыты. Только дерево манго развесило свои ветви за пределы ограждений. В сезон созревания манго падали на песчаную дорогу, и говорили о жизни в этом доме. Прошло года полтора как однажды вечером на закате солнца в дверь моего дома постучали. Я решила это рыбаки или женщины, которым нужны ведра для воды. Открываю дверь, картина как в музее Лувра. Красная африканская земля, освещенная мягким закатом солнца и яркие сияющие голубые глаза. 

— Здравствуйте, я Давид. Я принёс вам Баобаб. 

Это было невероятно! Передо мной стоял голубоглазый седоволосый Давид. Нос с горбинкой, которая бывает только у Грузин. И говорил по-русски. В руках держал удивительный… фрукт не фрукт, овощ не овощ, похож на мяч из игры в регби. 

Я в шоке. Пригласила его в дом. Мы много разговаривали, сидя на моей террасе с видом на манговый сад. Давид рассказал мне, что он грузин. Я уже догадалась, но не могла поверить. И что из баобабовой сердцевины делают порошок и его нужно добавлять в чай, это 98 % витамина С. Я решила не разрезать этот баобаб, а оставить его себе на память о нашей удивительной встрече. Впервые за полтора года жизни в Африке я наконец могла говорить по-русски. 

А он мне сказал, что за свои 10 лет жизни и работы здесь в Банана, никогда не встречал русского человека. Мы подружились. В следующий раз он принес волшебный порошок из баобаба, сказал, что купил у англичан. И мы пили чай с витамином С.

Дерево баобаба, самое огромное в Африке. На нём почти нет листьев, а бархатные плоды висят на нём, как огромные новогодние гирлянды. Когда баобаб цветёт, это величественно. Цветы его могут сравниться только с магнолией, но магнолия мелкая, а цветы баобаба — огромные белые с розовым очертанием и висят на длинных нитках вниз головой.

Оказалось, в загадочном манговом белом доме жил  Давид. А мы до этого за полтора года ни разу не встретились. Он приходил ко мне в гости, поговорить по-русски и рассказать мне про прекрасную Грузию, про горы, и водопады, про картины грузинских художников, про удивительную Сванети и про свою прекрасную семью и жену  Тамару, которая ждёт его в Тбилиси. 

Я уже знала немного про его страну, но, оказывается так мало! Всё же изменилось за 10 лет. Был уже 2011 год.

Потом Давид исчез так же как и появился. Я не смогла его найти, а дом был закрыт, казалось, что навсегда. Падали только манго. А у меня остался грузинский баобаб. Я с ним теперь везде переезжаю. И каждый раз в новом месте, приходящие гости спрашивают, что это, такое большое продолговатое, волосатое бархатное. 

— Баобаб. Его принёс мне грузин с голубыми глазами в Западной Африке,-отвечаю.

— Грузин и в Африке? Как такое может быть?- удивляются всегда гости. 

— Хотя, с тобой всё может быть, — подхватывают другие.

И я решила, что когда-нибудь я обязательно поеду в Грузию ещё. Хочу увидеть горы Сванети. Снова повидать удивительный Тбилиси, уже новый, счастливый, с электричеством, с мобильными телефонами.  

И вот год назад на Пасху я поехала в Батуми. Я очень люблю море и сняла квартиру на берегу, хотя это был совсем не пляжный сезон. В квартире было пианино и огромная грузинская библиотека. Хозяева жили по соседству. Готовили мне вкусную еду и на Пасху подарили освященный кулич и много крашеных яиц. Так душевно и тепло я пожила в замечательной большой грузинской семье. 

У них была невестка-красавица из Сванети, у неё только что родился ребёнок. Она очень скучала по своим близким, но поехать пока не могла. Дорога тяжёлая и с ребёнком ехать сложно. Я поняла, что это моя миссия — поехать в Сванети и передать привет от родившегося малыша. Мне собрали сумку с подарками и жёлтыми вкусно пахнущими лимонами с тонкой кожицей из своего сада. Я поехала в горы, в Сванети. Ведь я давно об этом мечтала. Это одно из самых живописных и удивительных мест, где жила царица Тамара.

Я встретила там настоящих сванов и их красивых голубоглазых женщин с белыми длинными волосами до пола, они не говорили по-русски. Это были настоящие грузинки, как та, в Тбилиси 10 лет назад, волшебная грузинка с доброй улыбкой, которая меня обогрела и дала своё платье.  

Поднялась высоко в горы. Мне очень повезло — открылась от тумана и снега одна из вершин большого Кавказа, гора Ушба. Все говорили, что это бывает очень редко.

Столько удивительных встреч с Грузией стала преподносить мне жизнь. И недавно я переехала в Лондон.

Я ещё никого не знала в этом огромном городе. Намечался проект в Грузии, и меня заочно познакомили с творческим интересным человеком, грузином, живущим в Лондоне.

По интернету мы договорились встретиться на неделе русского кино. Вечер. Холодно. Площадь у Банка Европейского Развития, утопающая в Новогодних гирляндах и рождественских ёлках.

Я приехала первой, стою на улице, любуюсь предновогодней красотой Лондона. Холодно. Подходит красивый мужчина в зелёном шарфе, намотанном как у художника. Я заглянула в его невероятно красивые и глубокие открытые глаза, как будто бы знала его всю жизнь и протянула руку первой, а он мне:

— Здравствуйте Света. Я Давид.

Рубрика: проза, эссе | 2 комментария