Вячеслав Шевченко. Твой лабиринт


Бесцветная нить, привязанная к ремню, была натянута. Снизу, из-под ветвей, доносилось тяжелое бычье дыхание.

Тесей смотрел на изгибы лабиринта. Отсюда стены не казались такими уж высокими. Кое-где проглядывала зелень, виднелись верхушки деревьев.

Тесей прищурился: вон там, на холмике, у раскидистого ясеня, он вроде бы совсем недавно разговаривал с Ариадной…

Волосы, собранные в тугой пучок, очки в коричневой оправе, строгий жакет и юбка ниже колен, в пальцах — ручка. Во время разговора Ариадна жестикулировала ей, будто подчеркивая значимость сказанных слов, махала, словно указкой.

— Привяжи один конец у входа, другой — вон он торчит — к ремню. Просто и надежно, без этих ваших вечно барахлящих «джипиэсов» и навигаторов.

— Все равно всю электронику заберут при входе, — ответил Тесей.

Она будто не слышала:

— Леску, во-первых, почти не видно, во-вторых, она прочнее — не перетрется об углы стен, как это бывает с обычными веревками.

Он удивился:

— Разве кто-то уже так делал?

— Ты считаешь, никто раньше до этого не смог додуматься? — усмехнулась Ариадна, — Это решение, которое лежит на поверхности. Минос и служба безопаности Крита давно в курсе всех возможных уловок жертв, но на эту почему-то смотрят сквозь пальцы. Может быть, потому что проблема не только в том, чтоб найти выход: надо еще убить Минотавра. Но по части рукопашного боя я советчица плохая.

Подумав, добавила:

— Может, леской задушить его сможешь.

Тесей намотал конец лески на кулак, натянул, осмотрел. Она была достаточно толстая, как минимум на сома.

Тем временем наставления продолжались:

— Минос любит перед отправкой побеседовать с «туристами», подначивая и провоцируя их под видом «снабжения ценной для выживания информацией», как он сам это называет. Можешь его не слушать, обычно он несет всякую ерунду. Ему нравится смотреть, как вы злитесь или пугаетесь перед отправкой…

— Снимать штаны и бегать! — выкрикнул Минос и сам же засмеялся бородатой и неоригинальной шутке.

— «Что делать, чтоб победить Минотавра?»! Отличный вопрос, ахахаха! Я, конечно, даю советы, но не настолько же полезные… Минус на минус равно плюс, но Минос на Минос остается Миносом! — опять неудачно пошутил царь.

Еще немного посмеявшись, он успокоился и оглядел стоящих перед ним молодых людей лукавым взглядом.

— Вы, в своих узких штанах, даже ногу поднять не сможете. То ли дело моя одежда, — он обвел взглядом себя: тело его покрывала легкая, бесформенная ткань, не стесняющая движений.

— «Далеко-далеко на лугу пасется ко…» Правильно, Минотавр! Он штаны не носит — так удобнее. Берите с него пример. Да и какие вообще штаны, мы же в Греции, так ее раз-так!

Минос снова зашелся в приступе хохота.

— Но вы же меня не послушаете. Меня никто не слушает, — на последних словах царь как будто посерьезнел, но потом его голос опять принял шутливо-издевательский тон:

— Последний совет: наслаждайтесь прогулкой! Погода хорошая, зелень вокруг… Живите здесь и сейчас! «Потом» может и не быть, ахаха…

Руки начинали скользить. Тесей перехватил ветку поудобнее. Снизу донеслось смущенное покашливание:

— Кхм-кхм. Ну как вид?

Тесей бросил:

— Залез бы сам да оценил.

— Я, знаешь ли, залезть и оценить не могу — копыта мешают, скользят… Не предназначены, в общем. Ты от обезьяны произошел, а я нет. Зато у меня другие качества лучше развиты.

— Например, умение глотать пищу целиком? — попробовал съязвить Тесей.

Он осматривался дальше. Где-то воон там, в густых кустах, он провел прошлую ночь…

Солнце встало совсем недавно — стена лабиринта бросала длинную тень на кусты. Тень тянулась туда, откуда пришел Тесей — в сторону входа.

Перед тем, как вылезти из кустов, Тесей прислушался. Тишину нарушали только обычные шорохи лабиринта.

Выбравшись из зарослей, он сразу двинулся дальше. На одном месте лучше было долго не задерживаться. Что там у парнокопытных с нюхом — чувствителен ли он, как у многих других животных, или нет — Тесей не помнил, но решил, что лучше исходить из худшего.

Дела были не ахти. Моток лески заканчивался, хотелось пить, есть, было жарко, штаны висели тяжелой тряпкой. И он все еще понятия не имел, как справится с человеко-быком.

Бредя по лабиринту, Тесей размышлял, что делать дальше. Закончится леска — и? Вариантов было два: пойти по ней обратно, в какой-то момент выбрать другой путь и снова бродить; или вернуться и сказать, что убил Минотавра. Интересно, как они это проверят? Хотя должны быть способы — дрон запустить с тепловизиром, например. Наверняка кто-то уже пытался так их обмануть. Интересно, как с такими фальсификаторами поступали? Гнали назад, вероятно…

— Привет. Миня. Миня Быков.

Метрах в двух перед Тесеем стоял Минотавр. Ехидная улыбка на лице быка смотрелась странно.

Тесей промямлил на автомате — сказалось воспитание, не отвечать на приветствие было невежливо:

— Тесей. Мотков. Я…

Он замялся, сглотнул, быстро огляделся, оценивая обстановку.

— Утренний моцион совершаешь, — закончился за него Миня.

Общественное мнение представляло Минотавра чудовищем — пусть не громадным, но солидных размеров; он же оказался не очень-то и большим — около 180 сантиметров, сложения среднего, копыта размера 35-го.

Бык стоял в расслабленной позе, наблюдал за гостем все с тем же ехидством. Тесей сделал шаг вправо, к большому дереву, до нижних веток которого можно было допрыгнуть. Посмотрел на Миню. Сделал еще два шага.

Минотавра, казалось, происходящее забавляло. Никаких попыток помешать он не предпринимал.

Внезапно он резко топнул, словно намереваясь напугать жертву. Тесей понял, что это скорее насмешка, чем реальная угроза, но нервы сдали — он рванулся к дереву, зацепился за ветку, повис на ней, пытаясь забраться выше, но руки постоянно срывались.

Он уже слышал неторопливые шаги за спиной, совсем рядом, и решил, что это конец, когда внезапно почувствовал опору под ногами и услышал почти в самое ухо:

— Давай-ка подсоблю.

Минотавр чуть приподнял Тесея, и тот, не понимая, что происходит, залез на ветку, затем вскарабкался на другую, повыше, еще на одну, и только тогда остановился и посмотрел вниз.

Минотавр глядел на него с иронией и усталостью, жуя травинку. В руке у него был их целый пучок.

— Спасибо, что подсобил… — выдавил Тесей.

— Обращайся, — ответил Миня, отправляя в рот еще несколько травинок.

Помедлив немного, Тесей спросил:

— А ты, что, траву ешь? Не людей?

— Ну я же травоядное. Еще я люблю помидоры сорта «бычье сердце».

— А все говорят, ты людей предпочитаешь…

— Мало ли что говорят. Это все стереотипы и слухи.

— А что ты тут делаешь тогда?

— Живу я тут как бы.

Минотавр посмотрел на леску, тянущуяся с земли к ремню Тесея.

— А ты что делаешь? Рыбачить собрался? Или белье сушить?

— Не, это чтобы вернуться…

— Чтобы вернуться, или, может, чтобы не пойти дальше?

Миня усмехнулся, наклонился, стал набирать новый пучок травы.

— Куда возвращаться-то тебе?

Тесей удивился:

— Ко входу, конечно. Входу в лабиринт.

— Угу. Ко входу. А где вход-то?

Тесей невольно посмотрел в ту сторону, где, как он помнил, находился вход. Ничего похожего видно не было. Может быть, из-за того, что он забрался слишком низко?

Миня не унимался:

— Поставим вопрос по-другому: ты уверен, что вход существует?

Странное дело, Тесей вдруг понял, что совершенно не помнит мир вне лабиринта, как будто всю жизнь он жил среди стен.

Он полез выше. Прищурился: вон там, на холмике, у раскидистого ясеня, он, кажется, совсем недавно разговаривал с Ариадной… Конца лабиринта видно не было. Он продолжил восхождение.

Леска натянулась до предела. Тесей остановился и огляделся. Вокруг, насколько хватало глаз, были стены лабиринта.

— Ну что, понял наконец? — донеслось снизу.

Тесей смотрел вокруг. Стены, стены… Кажется, понял.

Он стал спускаться. Спрыгнув на землю, то ли констатировал, то ли спросил:

— Ничего нет кроме лабиринта.

Миня кивнул:

— Я постоянно встречаю напуганных дурачков вроде тебя и пытаюсь им объяснить, что весь мир — это и есть лабиринт.

Добавил уважительно:

— Ты дурачок напуганный, но не такой уж глупый. Многие даже и в мыслях не могут подвергнуть сомнению слова этой Ариадны, или других… училок.

Тесей нащупал рукой леску Ариадны на ремне. Ему вдруг показалось, что другой ее конец уходит не в сторону, а вниз. Тесей опустил глаза. Его штанины были сшиты леской.

В голосе Минотавра вновь зазвучало ехидство:

— Нитка эта твоя… Это не путь домой, а, скорее, пуповина.

Тесей попытался избавиться от лески — сначала попробовал порвать, потом развязать… Ничего не получалось.

— Помнишь, что тебе Минос говорил? — спросил Миня.

Тесей задумался.

— «Снимать штаны и бегать»…

Бык улыбнулся:

— Вот-вот. Мужик этот всегда полезные советы дает. Хотя и постебаться тоже любит. Вот, помню, пришел тут однажды похожий на тебя дурачок…

Но он уже не вслушивался в неспешный монолог Минотавра. Лихорадочно содрав штаны, Тесей бросил их на землю и побежал — в сторону восходящего солнца, навстречу новым изгибам стен. Стен своего лабиринта.

иллюстрация: Пабло Пикассо. Мёртвый Минотавр в костюме Арлекина

Рубрика: проза | 1 комментарий

Наталья Ефремова. В лабиринте чужих отражений


В лабиринте чужих отражений
Мы находим себя и теряем,
Жизнь отрезками верных решений
По линейке судьбы измеряя.

Зебру взяв за двойное лекало,
Чёрно-белые полосы стелим,
Продвигаясь к концу от начала,
Шаг за шагом преследуя цели.

Разыграв увертюру по нотам,
Вдруг теряемся, темп замедляя,
Опасаясь, что за поворотом
Оборвётся дорога у края.

Только снова шагаем упрямо,

Собирая в пути быстротечном
Тупики, повороты и ямы,
Чередуя разлуки и встречи.

Где же этот клубочек заветный,
Что бежит впереди, указуя
Направление верных ответов,
Все ошибки счастливо минуя?

В сказках, может… А в жизни иначе.
И найти путеводные нити –

Каждый раз непростая задача
Даже в самом простом лабиринте.

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Марина Михайлова. Пещера волшебника. Сон


Они шли гуськом, след в след друг за другом, стараясь не запнуться о короткие железные шпалины и не теряя из вида маячивший впереди белобрысый коротко стриженый затылок. Вокруг возвышались шлакоблочные стены, валялись доски и непонятного назначения штуковины, в целом пейзаж промышленной зоны глаз не радовал.

Семеро шли, думая о восьмом. Марусино сердце замирало и мельтешило в предчувствии какого-то колоссального откровения. В начале маленькой колонны пробирающихся сквозь серость и хлам отсвечивали на полуденном солнце волосы Быкова, и это белесое пятно властно тянуло к себе взгляд Маши. Ей был виден затылок, а в глазах стояло лицо – неопределимое и переменчивое, как коричневая вода у мостика, засыпанная осенним мусором с ив. Прищуренные глаза Быкова, они то отливали тусклым металлом, то кололи рыбьим холодом. При ближайшем рассмотрении в радужках обнаруживались ржавые каре-зеленые крапины, в каком-то романе, то ли любовно-авантюрном, то ли историческом, о таких сказано: червивое яблоко. Только где, где это было? Ах да, вот же оно: «Анжелика», мерзавец граф де Вард. Неприятные глаза. Но зрачок затягивал, как бездна, а из бездны гляделась в нее тайна, сладкая и пугающая одновременно. Никакого полового влечения, но не думать невозможно.

Тем временем проторивание тропы по индустриальному бездорожью закончилось: компания подошла к обшарпанной двери в серой стене. Быков чуть повернул голову, чтобы следовавшие за ним смогли увидеть один блеснувший глаз и скривившийся угол рта, и вполголоса бросил (если можно бросить, говоря сквозь зубы):

— Добро пожаловать в мое убежище.

А потом, помолчав, добавил:

— «Шумом полна обитель, но вечно молчит обитатель…»

Парни и девушки немного нервно, но дружно хмыкнули. Они пришли поглазеть на причудника, Маруся клялась и божилась, что знакома с настоящим уникумом, и вот он, этот Волшебник, а волшебств покуда никаких не наблюдается. Из необыкновенного только пафос и позерство.

Быков распахнул дверь и зашел первым, даже не пытаясь изображать  радушного хозяина, расшаркивающегося перед гостями. Из коридора, темным провалом открывшегося перед группой, пахнуло влагой, но не плесенью непроветриваемого заброшенного помещения, а просто водой – близостью грота. Постепенно острота свежего запаха угасла, затем и совсем сошла на нет, остались лишь пыль, известка, кирпичная крошка – сопутствующая аура строительного тлена.     

Коридоры сменяли друг друга. Шли не молча, но переговаривались между собой очень тихо: боялись нарваться на холодный, высокомерный озырк Волшебника. По крайней мере Маше во всем легчайшем шепоте удалось определить одну только фразу Владика, сказанную с приглушенным раздражением:

—  Тоже мне, Просперо нашелся…     

За очередной дверной аркой вдруг открылось грандиозное серое помещение. Под высокими потолками тянулся анфиладой ряд окон, сквозь которые сочился розоватый свет. В центре зала располагался бассейн, впечатляюще объемный и пустой, один из мальчиков подошел к его краю и плюнул внутрь: на дне валялись куски извести и черно-белые комья старых газет. Вслед за Быковым, один за одним, вся компания ступила на длинную сторону прямоугольника. И когда первая точка из восьми достигла середины пути, воздух беззвучно завибрировал. Маруся шла замыкающей и увидела, как шагавший впереди Быков стал медленно поднимать левую руку.

Вода запузырилась по стенкам высохшего бассейна и начала понемногу скапливаться внизу, скорость ее пребывания все росла, а потом резко зашумела, и в воздухе огромного промышленного цеха повеяло грозовой влагой. Шедший впереди рванул руку вверх, и массив воды бесформенной глыбой плавно взмыл к потолку и, клокоча и переливаясь, завис в воздухе. Капли воды застыли на ресницах, мешая видеть, но никто не догадался их отереть. На долю секунды замерло всё – время, вода, сердце. А потом с гулким грохотом вода вернулась в бассейн и стала с тихим шипением всасываться в стенки. И, наконец, совсем пропала – только комья газет и известка, сухие и пыльные, валялись на дне, как полминуты назад.

Тук, тук, тук, тук… Кровь застучала в ушах, пол слегка покачнулся,  поехал в сторону, и Марусе показалась, что сейчас она упадет туда, вниз, рядом с газетами. Пришлось ущипнуть себя за внутреннюю часть ладони.

Кто-то из парней тихонько втянул в себя воздух, и опять же Владик, он почему-то оказался из всех самым громким, несколько истерично выкрикнул:

— Это что такое было, что за копперфильдовщина?  

Быков равнодушно взглянул на него, отвернулся и проговорил:

— Идти осталось недолго.

И двинулся в новую дверь. Винтовая лестница за нею уходила вниз, и человек, ведущий юношей и девушек по тоскливому серому лабиринту, спускаясь первым немного поодаль, как будто становился все ниже ростом. И тут у Маши, которая шла за ним, случилась галлюцинация. Сначала пропал затылок, за ним и все тело Быкова резко исчезло из вида, а потом появилось на следующем пролете. Он как будто стек вниз по лестнице, словно грязная вода или тень.   

Маруся стремительно обернулась к шедшим вслед удостовериться, что не она одна видела этот оптический эффект. Но ребята были заняты перешептываниями и, судя по всему, ничего не заметили. Спуск продолжался, а потом все вышли в плохо освещенный коридор.

Завернув за угол, Быков застыл у дверного проема и стал копаться в кармане, будто нащупывая ключ. Семь пар глаз внимательно разглядывали дверь, за которой скрывалось убежище странного человека. Дверь отличалась от всего, что они видели в здании, как стрекоза от мошки – она была выкрашена в кирпично-красные и темно-бирюзовые цвета и инкрустирована бронзовой рейкой. Крышка от шкатулочки, а не дверь. Волшебник достал старинный резной ключ и собрался было всунуть его в скважину, как что-то произошло. Маруся, стоявшая сзади Быкова, увидела, как напряглась его спина, а потом, сделав два шага вбок, бросила взгляд на смазанный полутьмой быковский профиль. На лице хозяина ключа застыло отсутствующее выражение – он смотрел в себя, как будто кто-то неожиданно позвал его по имени.

— Я сейчас, — сказал Быков, развернулся и стал удаляться в дальний конец коридора.

Маша посмотрела на своих оторопевших согруппников, слов просто не было. Потом слова появились. Несносный паршивец, вел по черти каким сломай ноги буеракам, привел хрен знает куда! Оставил в темноте! Что она теперь должна им всем сказать?! Да как он смеет так с ними поступать! С ней поступать!

Народ начал потихоньку отходить от шока и нелепости ситуации, некоторые вытащили смартфоны.

— Не ловит, — с общим разочарованием выдохнули в один голос Арина, Катя и мальчик, чьего имени Маша не запомнила. Она потопталась на месте, а потом решилась.

— Ждите, я попробую догнать этого текучего гада, — сказала она и, пока никто не сообразил ее остановить, зашагала в темноту.

За ближайшим поворотом стало понятно, что уйти он мог только в одну сторону – по разрушенной лестнице, ведущей наверх. Маруся время от времени чертыхалась, запинаясь то о торчащие разломанные кирпичи, то о камни, затем начали попадаться даже толстые корни, невесть откуда взявшиеся здесь. Потом в ступенях появились зияющие дыры, сквозь которые виделся черно-зелено-коричневый фон, видимо земля, над головой замелькало кусками небо, а через пару-тройку минут лестница и вовсе превратилась в хлипкие доски, наваленные на камни. Пришлось спуститься на четвереньки и ползти. Стало трудно и страшно, лоб покрылся испариной, руки затряслись. Казалось, еще чуть-чуть — и путь станет намного опаснее, и тогда всё – и доски, и камни, и она сама – полетит к едреням. Но тут, слава Богу, Марусино восхождение закончилось, и удалось, наконец, выпрямиться и отряхнуть руки.

Она обнаружила себя стоящей на полуоткрытой каменной площадке, стены которой были источены временем, испещрены отверстиями, а через проемы, напомнившие ей старинные развороченные взрывом бойницы, открылась дальняя панорама. Маруся выглянула наружу сквозь одно из окошек и поняла с облегчением: всё, догнала. Быков был там, снаружи.

Из «бойницы» открывался вид на обычный чуть ли не крестьянский двор (он был не далеко и не близко), покрытый изумрудной травой. Неужели   грядки? И вправду, черные полоски грядок соседствовали с деревянными одноэтажными постройками – определенно сараюшками. Быков стоял у одного из хлипких фанерных зданий в окружении нескольких фигур в бронежилетах и с автоматами. Видно Маше было хорошо: вот белобрысый Волшебник суетливо машет руками, пытаясь что-то объяснить, вот его собеседник перебирает пальцами правой руки по предплечью левой, — слова и выкрики до нее не долетали, и Маше казалось, что она смотрит фильм, у которого убавили звук. Быков стоял к ней спиной, лица не было видно, но говорили руки и плечи, лопатки вскидывались в панике и опускались, как укороченные крылья, извивался позвоночник. Эта спина безмолвно тряслась, клялась, молила…

А потом звук раздался – автоматной очереди. Тот, кто стоял к ней спиной, упал, а остальные бесстрастно смотрели на повалившийся в низкую траву темный куль. И стали не торопясь покидать двор.         

Оглушенная собственным внутренним криком, она сползла по стене на пол и закрыла руками лицо. Что это было? Что это?! Чертово дурилово от претенциозного фокусника, грандиозная мистификация, как и все в этом каменном месте, отражающемся в эхе, тенях, разводах на воде, или не до конца понятая реальность?

В голове было пусто, и только звук капающей воды (каппп! каппп! каппп!) из где-то невдалеке недокрученного крана гулко пробивался сквозь окаменение.     

Рубрика: проза | Метки: | Оставить комментарий

Владимир Платонов. Во сне когда-то мне обещана…


*  *  *

Какое странное сияние.
                          Неуловимая погода.
В полосках стылого тумана
                        мы ищем брода
                                    у рек слияния.

С утра шар солнца ослепительный
             плыл в воздухе заиндевелом,
и мертвенно река блестела,
       застыв своим свинцовым телом,
пред нашею лесной обителью.

Ты зябко ёжилась в постели,
                  лицо укрыв под одеялом.
Разбросанные угли тлели,
                     отсвечивая тёмно-алым
в тени нас приютившей ели.

И сразу,
                    резко,
                        бег стремительный,
стрелою спущенной пропело –
и ты отчаянно и смело
                                    летела
с обрыва в ледяную воду
и, согреваясь, залпом водку
                 пила решительно.

Днём потеплело.
В небесно-голубом купальнике
была ты незнакомой женщиной,

во сне когда-то мне обещанной…
И в чёрной глубине хрусталика
плыл жаркий жёлтолистый тальник.
                                   В ушах звенело.

Под разогретой бронзой сосен
                                       исчезли тени,
на солнышке ты прикорнула,
                                    поджав колени,
в янтарном ожерелье осени.

Над маленькой земною феей
                                   солнце застыло,
лучами скупо золотило
               девичий худенький затылок
 и завиток волос на шее.

Так трогательно это было…
Но в радостях нежданной страсти
                  не замечал я: время плыло,
мы разминулись и погасли,
                река во льду о нас забыла…

Какая странная погода.
                        Неуловимое сияние.
В разводах млечного тумана
    мы бродим в чаше небосвода,
                                     ища свидания.

Рубрика: поэзия | Метки: | Оставить комментарий

Елена Эргардт. Замечательное путешествие


«Если, однако, велишь, то о странствии трудном (…)

Все расскажу я»

Гомер «Одиссея»

Когда Одиссей не явился к ужину, я пожал плечами, по обыкновению, оставил на столе блюдечко с молоком и ушел спать.

Утром, спустившись на кухню и, увидев нетронутые сухари и ночного мотылька, барахтающегося в молоке, вдруг заволновался. Одиссей и раньше любил побродяжить, но утром я всегда заставал его заснувшим тут же у пустого блюдечка или похрапывающим в старой плетеной сухарнице.

Я растерянно бродил по дому, теребил занавески и заглядывал под диваны. Машинально открыл дверь кладовки: сломанный утюг, кожаный мяч, соломенная шляпа с цветами, насос, медный подсвечник… Обычная хозяйственная дребедень. Только… Чего-то не хватало… Чемодана! Почти нового с маленькой незаметной дырочкой от гвоздя.

Я метнулся в библиотеку (так гордо у нас именовался закуток под лестницей с этажеркой и промятым гобеленовым креслом в стиле «жалковыбросить») и ….выдохнул с облегчением – книга была на месте. Опустился в кресло и прикрыл глаза. Мне вспомнились блестящие бусинки Одиссея, нетерпеливо шуршащего страницами. Тогда я сурово нахмурил брови и сказал ему: Поаккуратнее, дружок, это все-таки не газета! Да. Именно так я и сказал: Это все-таки Гомер, а не «Дейли телеграф»!

Тут мой лоб покрылся холодными каплями. Я схватил нашу любимую книгу и пролистал. Так и есть! Страницы со странствиями Одиссея были вырваны!

Вдруг одна за одной выстроились в ряд все замеченные мною мелочи: исчезнувшая в понедельник сальная свечка, моток бумажной бечевки (я искал его в среду, чтобы перевязать сверток), мой шелковый платок в четверг, пять кусочков колотого сахара из синей вазочки (тогда я подумал на Джима – этого шустрого соседского мальчишку), наконец, жестянка с ваксой. Ну, начет последней пропажи я был не совсем уверен – Одиссей решительно не носил ботинок с того самого дня. С того самого дня, когда я впервые прочитал ему о приключениях его легендарного тёзки. Глупый мышонок как он хотел быть похожим на него!

И вот. Поэтому. Вчера. Вечером. Он схватил чемодан и отправился в путь!

*******

Похожий на бобра начальник речного вокзала недоверчиво переспросил: Мышонка с чемоданом?

—  Да-да, белого мышонка с вот таким чемоданом – я развел руки, показывая размер чемодана.

—  Сожалею, сэр, с  таким чемоданом ни одна мышь не садилась на вечерний пароход – и начальник станции ушел, покачивая своей бобриной головой.

Я остался на пристани тупо глядя на расставленные руки.

Абсурдность моего предположения была очевидной.

«Странники, кто вы? Откуда пришли водяною дорогой?»* — передо мной стоял чудак Билл (наш местный сумасшедший) и понимающе щерился. Я сунул в его засаленный жилет десятицентовик, но Билли не отставая семенил рядом и бубнил: «Странники, кто вы? Откуда пришли водяною дорогой?» Ну, конечно!!! Я помчался к Литтл Роуп – ручью, бывшей обмелевшей речке, который прижимался блестящим боком к яблоневому саду за нашим домом, а потом весело вприпрыжку скакал по замшелым камням к Заброшенной Мельнице.

Около дома я перевел дух и подгоняемый нехорошим предчувствием свернул в сад. Мокрые от росы садовые скамейки, поливочный шланг, лейки… Привычную картину нарушала ровная полоса примятой травы, словно маленький трактор, огибая деревья, съехал к ручью. Трактор, размером с чемодан!

Старый дурак! Кому ты читал эти греческие бредни! Зачем говорил, что «океан – это река, обтекающая всю Землю»**! И теперь шальные воды Литтл Роуп несут чемодан с Одиссеем к Заброшенной Мельнице, к Горбатому Мостику …. Прямо в открытое море!

Я никогда не был хорошим бегуном, но, будьте уверены, до Заброшенной Мельницы я добежал, наверное, быстрее Джима (этого шустрого соседского мальчишки). Единственное, чего мне не хватало – это юных зорких глаз, чтобы вглядеться в шевелящиеся ивовые заросли.

Пока я протирал запотевшие очки, у моих ног дергая худой полосатой спиной с приставшими листьями, появился огромный кот и выжидательно уставился на меня единственным глазом.

Голодный кот и мышонок, запутавшийся в ивняке! Что может быть ужасней!

—  Цикло-о-оп! Киска! Где ты? – послышалось сзади.

В тот же миг одноглазое чудовище промчалось мимо.

На ступенях мельницы в своем неизменном чепчике стояла мисс Торнтон и держала в руках фарфоровую миску.

—  Мельник уехал, вот и кормлю страдальца

—  Юными мышками? – скривился я

—  Ну, что вы! Овсянкой! Он же совсем беззубый. А вы – шутник – мисс Торнтон погрозила мне сухоньким пальцем.

Сняв шляпу, я попрощался с этой благородной женщиной и, слегка успокоенный, побежал вдоль ручья.

Все в этот день казалось мне лживым и притворным. Малиновки пели сиренами, а невинные кувшинки напоминали о сладких лотосах и потерянной памяти. На бегу вытряхивая из мокрых парусиновых туфель острые камешки и вытирая очки, я добрался до Горбатого Мостика. На нем воробьями сидели мальчишки.

—  Добрый день, сэр – соседский Джим помахал мне самодельной удочкой.

—  Как улов, Джимми? – пропыхтел я.

—  Ничего, кроме этого паршивого чемодана!

—  Это мой чемодан, Джим – сказал я тихо.

—  Простите, сэр, но может быть в следующий раз, отправляясь в путешествие, вы положите туда хотя бы пару носков?

—  В нем точно ничего не было?!

—  Там еще было сто пенсов, но мы их бросили в воду. На удачу! – захохотали мальчишки.

Возможно, в другой раз их шутка и показалась бы мне смешной, но сейчас я в отчаянии трусил вдоль ручья, пытаясь найти хоть какой-нибудь знак, хоть какую-нибудь ниточку.

И я ее нашел. Не ниточку, а ту самую бумажную бечевку! Её лохматый обрывок с одного конца трепал беспощадный Литтл Роуп, а другой был прихлопнут гнилыми зубами страшной черной коряги.

Я представил Одиссея, обернутого моим шейным платком как тогой. Представил, как корабль-чемодан качают быстрые волны, как острые камни царапают фибровые бока, как вода юркой змеей пробирается в маленькую дырочку от гвоздя. Капитан выбрасывает и подмокший сахар, и ненужную свечку, делает из бечевки лассо и закидывает его на чудовище-корягу, пытается прибиться к берегу, размокшая бумага рвется, но мышонок из последних сил ухватывается за скользкий сучок.

Я опустился на колени, разглядывая сырой прибрежный песок, и  вдруг отчетливо увидел цепочку мелких следов. Без сомнения, Одиссей был жив! Но мою короткую радость тут же захлестнуло темное отчаяние  – рядом со следами моего друга мутными зловещими озерцами были отпечатки  какого-то большого когтистого зверя. Сначала гигантские лапищи неотступно сопровождали знакомые легкие ножки, потом крупяные следочки пропали и по песчаному берегу к верхней дороге поднимались только когтистые…

…И вот тут я заплакал.

*******

Не помню, как добрался до дома, как открыл дверь. Помню только, что ноги мои в парусиновых туфлях разъехались и я, оказавшись на полу, увидел черные жирные пятна. Они были везде – на коврике, на моих тапках, даже на стене. Врожденное любопытство побороло воспитанную брезгливость, и я потер пальцем коврик. Хм… что-то знакомое. Ну, конечно! Это была обувная вакса!

Ошарашенный, я направился в ванную комнату и, застыв на пороге, закричал от неожиданности: в оцинкованном тазике (том самом, где обычно купался Одиссей) весь в радужной пене сидел неизвестный мне черный мышонок и благостно щурился. Я что-то промычал, попятился и сел на корзину для грязного белья, а нахальный незнакомец щедро натер себя душистым обмылком и сказал: Подай полотенчико. Не глядя, я сунул ему махровую салфетку. Пришелец вытирался и приговаривал: Дом, милый дом… Этого я уже стерпеть не мог. Полный гневной решимости выставить самозванца, я вытряхнул его из салфетки.

НА ПОЛУ СИДЕЛ ОДИССЕЙ. Чистый и довольный.

*******

—  Твой шелковый платок, наверное, унесло в открытое море – вздохнул Одиссей, макая в молоко сухарик.

—  Ерунда – ответил я.

—  И прости, что извел ваксу. Сначала я намазался, чтобы походить на него (тут он возвел глаза к потолку), а потом эта мазилка удержала меня на воде. Я ведь не умею плавать, ты знаешь.

—  Знаю – ответил я.

—  А этот пес – Бакстер, оказывается отличный парень и бегает быстро. Это он заметил меня на берегу и предложил подбросить до дома.

Мы помолчали, глядя на огонь в камине.

 И Одиссей сказал: Это было замечательное путешествие, Гомер, замечательное…

Да. Именно так он и сказал.

* Гомер «Одиссея»

** древние греки считали, что река обтекает Землю

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Светлана Савицкая. Настоящая ёлка


В декабре самые короткие дни, ещё в предвечерье зажигаются неоновые фонари, заливая дома тревожным неземным светом.

— Почему его называют дневным? Он совсем не дневной, — сам у себя спросил и сам себе ответил Василёк.

Мальчик дотронулся до морозного кружева на стекле. Пальчик быстро замёрз, зато на узоре появился оттаявший кружочек. Потом он приложил всю ладошку ребром. На стекле отпечаталась ступня, но очень маленькая. Этот фокус показал ему как-то отец.

Василёк добавил пальчиков, и на морозном кружеве отпечатались следы смешного босоногого человечка, который умеет ходить по стенам. На батареях подсыхало бельё, что мать принесла с балкона. Оно пахло снегом и сладким зимним ветром.

Воздух стал синеть, снег под фонарями высвечивался теплым фиолетом, а дома улыбались разноцветными окнами. С высоты нового, самого большого дома остальные казались домиками добрых гномов.

Снежинки рассыпались, ударяясь о стекло. По дороге шли редкие прохожие.

Василёк вспомнил, как в прошлом году в это время они с отцом ходили в клуб на новогоднюю ёлку, а потом катались с горы на санках. А потом ели с морозца необыкновенно вкусный борщ, какой готовит только одна мама. А накануне, уже в самый последний день уходящего года, папа принёс ёлку. Василёк прыгал и взвизгивал от восторга. А гостья, раскинув лохматые зелёные лапы, по-хозяйски расположилась в углу. Наряжали её и игрушками, и дождинками, и разноцветными лампочками. Упругие ветки опускались под весёлым грузом.

Через каждые пять минут бегал тогда Василёк к зеленому колючему деревцу. Забросив все свои игрушки, он мастерил для ёлки подарки. Это было самое счастливое время. И вот завтра опять Новый год. Василёк ждал этого дня. Ждал, и душа сжималась от предчувствия чего-то необычного.

— Отойди от окна, простудишься! – мама ласково подхватила Василька и, покружив по комнате, посадила с собой в кресло.

— Мама! Можно я к Игорьку сбегаю?

— Сбегай. Пирожков заодно тёте Гале отнеси…

Через минуту Василёк уже бежал на шестой этаж, поздравлять соседей.

А мама подошла к большому зеркалу и вопросительно заглянула в отражение, точно ждала от него ответа. Она была очень похожа на Василька. Такая же русоволосая и голубоглазая. И совсем ещё молодая.

В дверь позвонили.

Гостя, видимо, ждали. Вот он вошёл, красивый, высокий, уверенный в себе, с яркой коробкой в руках.

— С наступающим! – пробасил гость.

— И тебя, дорогой. Принёс? Красивую?

Гость стал вынимать из коробки палочки, веточки, бумагу с чертежом, колдуя над нехитрым сооружением. И через десять минут в углу комнаты стояла новая зелёная ёлка. С антресолей достали ящик с новогодними игрушками и быстро нарядили капроновую ёлку. Мама села в кресло отдохнуть. Гость подошёл к ней.

— Подожди, Виктор, надо поговорить. И очень серьёзно.

— Насчёт свадьбы? Ну, если не хочешь свадьбы, отметим это дело в тесной компашке.

— Так всё просто у тебя. А ведь не одна я.

— Так… Из-за этого упрямого таракана будешь себе жизнь ломать? Не могу понять, за что он меня невзлюбил?! А может быть, всё обойдётся? А? Я ему велосипед куплю. Хочешь? Ребятишки технику любят.

— Не знаю…

Они долго молчали, наблюдая, как разноцветные фонарики включались и выключались, словно передавали её колебания, нерешительность.

Хлопнула дверь – и оба переглянулись. Василёк заглянул в комнату и замер от неожиданности.

— Ёлочка… — мальчик тихо подошёл к ёлке. – Ёлочка! — И обхватил её ручонками. Но что-то чужое и молчаливое включало и выключало механически фонарики. Что? Он сразу не мог понять. Чувство восторга сменилось чувством растерянности.

— Я не хочу пластмассовую! Зачем вы меня обманули? – еле слышно произнёс мальчик.

Всё стало мутным, расплывчатым. Об пол шлёпнулись две слезинки. Василёк убежал к себе в комнату, мама рванулась было за ним, но Виктор остановил её.

— Он плачет!

— Но он – мужчина. Пускай сам разберётся во всём. Капроновая ёлка – полезная вещь! Экологическая! Сколько ёлок можно сэкономить?! И денег каждый год на ветер не надо выбрасывать. Ты объясни ему. Он поймёт. Что это ещё за капризы?…

Что она могла объяснить этому взрослому красивому мужчине? Что ребёнок трепетал в прошлом году от вида живой ёлки?..

— Я говорила тебе! Живую надо ёлку! Живую! Пусти. Ему тяжело!..

— В общем-то, я знал, что у тебя мальчишка на первом месте, а я уж потом!

Она вздохнула вместо ответа.

— Но ведь ты согласилась пойти за меня!

— Если Василёк тебя полюбит…

— Опять Василёк! Да ты просто свихнулась с ним!

— Не с ним, а с тобой!

— А может, ты… законного забыть не можешь? Так он же бросил тебя! Бросил! И не придёт никогда! Все его командировки – брехня! Для таких дур, как ты! А ты одна останешься! Понимаешь? Одна!

Взгляд мамы вдруг стал твердым и не по возрасту серьёзным:

— Хорошенькое пожелание на Новый год! Вот что, кавалер. Проваливай-ка ты. Не одна я. Двое нас. И подарок свой забирай.

— Но…

— Я всё сказала.

Виктор внимательно посмотрел в её глаза и понял, что разговор окончен. С наигранным спокойствием он удивительно быстро снял игрушки с веток и, не разбирая ёлку на части, так и вынес её из квартиры, хлопнув дверью.

Мама облегчённо вздохнула и почему-то заплакала.

…А Васильку снился сон. Как будто они с отцом идут на лыжах по зимнему лесу. Под елями сидят маленькие гномики, такие маленькие, какие могут только оставлять следики на окнах. И почему-то слышится, совсем рядом, мамин голос:

— Видишь, какой богатырь вырос? Ну! Идём! Идём! А то разбудишь!

Василёк открыл глаза. В комнате было сумеречно. Все вещи лишь угадывались на своих местах. Но что-то изменилось. Из кухни доносился приглушенный голос отца, и ещё пахло снегом, лесом, сигаретным дымом и… настоящей ёлкой!

Василёк вбежал на кухню и крепко-крепко обхватил загорелую шею отца:

— Ты ведь не уедешь больше, правда?

— Уеду, сынок.

— Куда? Но куда?

— Туда, где нужны настоящие мужчины. Ты хочешь быть настоящим мужчиной?

— Хочу!

— Тогда, для начала, может, украсим для матери ёлку?

Василёк отцепился, наконец, от отца и заглянул в его глаза. И он поверил им, потому что были они родные, добрые и… настоящие.

Декабрь 1978г.

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Владимир Фёдоров. Лунная соната


Задержавшись в Магадане на несколько часов из-за погоды, самолёт приземлился в Колымске уже под вечер. Слава Богу, успели сесть на полосу, приспособленную только для дневных полётов. «Наконец-то на месте», — с облегчением вздохнула Анна, ступив на твёрдую каменистую землю, на которой не стояла уже почти десяток лет. Да, в последний раз она прилетала сюда с матерью после окончания школы — всего на недельку, как всегда — проведать деда. Помнится, тогда был самый конец июня, и вовсю сияли своим матовым светом белые ночи. Стояла такая необычная для Заполярья теплынь, что самые отчаянные смельчаки даже начали купаться Колыме. Окунулась пару раз и она, чтобы было потом о чём рассказать в Москве подружкам.

А сегодня — десятое августа, и Север начинает заметно уже заявлять о себе и этими ранними сумерками, и потускневшей листвой невысоких берёзок, и прохладным ветерком, тянущим с реки. Зябко поведя плечами, Анна достала куртку, надела её и, подхватив объёмистую сумку, решительно зашагала по тропинке.

— Де-вуш-ка, вам не туда, — чуть игриво, с улыбкой окликнул её подошедший к самолёту молодой парень в авиационной форме. — В посёлок надо направо.

— А мне налево, — чуть улыбнулась и она в ответ. — Мне к Зарубину.

— А-а, к Робинзону, извиняюсь, Петровичу… Тогда правильно курс взяли. А вы кем ему приходитесь?

— Бабушкой.

— А не боитесь, бабуля, заплутать в темноте и неизвестной местности? — В глазах парня вспыхнули весёлые огоньки. — Если бы не дежурство, я бы мог вас проводить…

–  Спасибо, сама доберусь. Я уже тут бывала.

– Тогда ой… – Парень с сожалением развёл руками, провожая взглядом стройную фигурку.

Хотя, если честно, шагать пару километров одной, на ночь глядя, по не слишком-то наезженной безлюдной дороге – удовольствие небольшое. И она в глубине души была бы не прочь заполучить в попутчики этого авиатора. Да и сумку, глядишь бы, поднёс –  тяжеленая — мама постаралась нагрузить московскими  продуктами и обновками для деда… А впрочем, за годы студенчества Анна привыкла к самостоятельности, обойдётся и на этот раз.

И все-таки странный у них дед. Ведь и не скажешь, что по  характеру бирюк, а вот поселился на отшибе ещё во время войны, совсем молодым парнем – и как отрезал.  Не хочу, мол, со всеми вместе, в этой толкотне жить! А какая толкотня в их маленьком полусонном Колымске?! Его бы в Москву вывезти, вот там бы он увидел, что такое толкотня. Только никогда дед туда не приедет: сотни раз уже мать и писала, и сама приезжала, звала – бесполезно, никакими клещами его с колымской заимки не выдрать. В конце концов, они все с этими смирились: пусть доживает как хочет…

Вот и ходит в отшельниках. Поселковые и кличку ему соответствующую приклеили – Робинзон – только что довелось услышать. Но у Робинзона хоть Пятница был, а дед, как похоронил жену на третьем году жизни, так и бобылюет до сих пор. Бабушку Лукерью даже мать не помнит. Говорят, она от сердечного приступа умерла, а дед, видно, сильно её любил, даже схоронил не на общем кладбище, а на бугорке рядом со своей избушкой. И дня  не бывало, чтобы могилку не проведывал. Подойдёт и что-то шепчет потихоньку, головой кивает…

Ну, это тогда, десять лет назад. А сейчас сдал, наверное. В последних письмах писал, что болеет часто, особенно поясница донимает. Собственно, это и стало главной  причиной поездки Анны. Нет, конечно, ей очень хотелось повидать родного деду Пашу, выбраться к которому все последние годы не позволяли то учёба, то практика, то стройотряды, но нынешние короткие и печальные весточки его заставили махнуть рукой на все обстоятельства и планы. К тому же теперь позади и училище, и мединститут, и ординатура. И кому, как ни ей, свежеиспечённому доктору, поехать к старику и разобраться с его хворями. По дедовским жалобам она загодя целую аптечку подобрала – и травы, и таблетки импортные дефицитные, и мази. И не только шприц, но даже скальпель и иглы зачем-то уложила в коробку, позже уже посмеявшись над собой: хирург есть хирург…

За мыслями об этом и воспоминаниями детских весёлых наездов в далёкие колымские края было не столь неуютно шагать по темной, сжатой с боков деревьями дороге. «Вот обрадуется-то старый такому сюрпризу, – предвкушала она момент встречи. – Ждёт-то он после пятнадцатого, а я десятого нагряну! Так и писал в письме, мол, голубика к тому времени поспеет, варенья наваришь да увезёшь, чтоб не впустую в даль такую лететь-то… Варенье из здешней голубички – это, конечно, неплохо, но не в нем главное, да и все дела будто специально так сложились, что подтолкнули вылететь раньше».

За деревьями мелькнул неяркий огонёк, и Анна радостно прибавила шаг. Ещё немного – и она вышла на прогалину к берегу реки, над которой вычерчивался силуэт старого дома, подсвеченный одинокой тусклой лампочкой на столбе. Свет чуть просачивался и из щелей ставен, скрывавших окна.

Над лесом медленно всплыл белый диск луны, как бы решив хоть напоследок высветить дорогу столичной гостье. «Ну, уж теперь-то и без вас обойдёмся», – отметила про себя Анна.

В синеватых лучах знакомо блеснула старинная медная ручка, невесть какими путями и когда попавшая на дверь простецкого жилья. Анна нажала на неё, потянула, – заперто. Постучала тихонько, потом чуть громче. Никакой реакции, только в доме раздался приглушенный стенами то ли громкий вздох, то ли стон. Она заколотила по двери сильней – странный звук повторился. Мелькнула нехорошая мысль: дед слег так, что не может подняться и отпереть. Анна торопливо шагнула к крайнему ставню и, продолжая стучать, с невольной тревогой прокричала в неплотный притвор:

–  Деда Паша! Дедуля! Это я, Аня! Это я, Аня, приехала!..

Видимо, хозяин услышал. Внутри почти сразу что-то зашевелилось, брякнул крючок на первой двери, потом – в сенцах. На пороге появился явно потрясённый дед с взлохмаченными волосами и не то что безрадостно, а почти даже с горечью и досадой глянул на девушку.

«Не узнал, – сообразила она, – не мудрено, столько лет не видел». И снова произнесла:

— Это же я, дедуля, Аня, твоя внучка Анюта, приехала…

– Да вижу… — Взгляд и лицо старика чуть потеплели. — А пошто так рано-то? Я жа писал, что после пятнадцатого…

— А вот не утерпела! Да и сюрприз, тебе хотелось сделать. А ты что, не рад?..

— Да как не рад! — дед попытался улыбнуться. — Очень даже рад. Проходи, мнученька! Чё я тебя, старый дурак, на пороге-то держу! Это со сна я, прости, привиделась тут чепуха какая-та… Спину ломит, вот и лезет в голову всякое…

– Ничего, теперь мы займёмся твоей спиной, — весело подхватила Анна, ступая на давно не мытые тёсаные половицы. — Ну, как ты тут поживаешь?

– Да так себе, по-стариковски. Не больно-то у меня прибрано тут, звиняй, не ждал, руки не дошли.

— Не волнуйся, утром вместе порядок наведём. А пока — принимай московские гостинцы и приветы от отца и мамы. — Анна поставила сумку на табурет и принялась выкладывать из нее на стол продукты и одежду. Дед только всплескивал руками:

— И куда это столь всего! Такую тяжесть на себе пёрла! Мне теперя уж и не надо ничего… Ну, ублажила, мнученька, ну, ублажила!..

Было видно, что дед искренне тронут, но какая-то горечь так и не уходила из его глаз.

— И вот тебе напоследок чекушка! — Анна выставила рядом с колбасами и сыром маленькую бутылку «Столичной». — Сейчас примешь чуток за встречу, а потом я тебе спину самой новой мазью натру. Я же теперь доктор, дедуля, дипломированный врач, хирург.

— Ишь ты, доктор, — с уважением и лёгкой грустью повторил он, — а давно ли, кажется, под этот стол пешком бегала! Да, летят года, летят… Ну, эта, ты, небось, с дороги-то проголодалась. Я счас к твоим гостинцам своих припасов достану — грибков свеженьких, сига малосольного, чаёк подогрею…

— Да тебе со своей спиной-то…

— Ничо-ничо! Не каждый день мнучка приезжает! А ты пока располагайся тута, в другой половине. Там все, как при вас было, не тронуто, только вот, беда, полы не помыл…

После неторопливого ужина с разговорами Анна сделала деду массаж, натёрла спину “Финалгоном”, укутала потеплее. Освобождённый от боли и сморённый чекушкой, он вскорости тихо засопел, хотя и пытался, гоня сон, расспрашивать о внучкиных докторских делах и о своей дочке-москвичке.

А вот Анна никак не могла уснуть. Сказывались впечатления долгого и необычного дня, и, конечно же, разница во времени. В Москве сейчас был лишь полдень.

Она пролежала с открытыми глазами, переворачиваясь с боку на бок, час, потом другой. Дедовские ходики в переднем углу пробили двенадцать. И почти сразу за их негромким боем раздался ещё более тихий стук в ставень.

«Показалось, — прислушалась она, приподнимаясь на локтях. — Кто тут может ночью оказаться, в такой дали? Ветер, наверное… Нет, точно кто-то стучит… Это что же, ещё один ночной гость? А может, гостья?.. Уж не потому ли старый так безрадостно меня встретил?.. Другую ждал?… Бабуську из посёлка?.. Но какая бабуська сюда доковыляет по темноте?.. А может, молодая вдовушка?.. Стук-то явно немужской, больно уж тихий какой-то. Заплутавший так вкрадчиво стучать не станет. Ну, старый греховодник… Придётся разбудить, хоть и неловко получится. Но сначала гляну…».

Анна накинула халат, неслышно отворила дверь в сени, подошла к наружной и припала глазом к щели.

На крыльце стоял высокий немолодой мужчина. Лунный свет серебрился на сединах его коротко остриженных волос и бороды, освещал утончённое интеллигентное лицо, делая его неестественно бледным и аскетичным. Будто услышав её, мужчина торопливо сунул руки в карманы грубой брезентовой робы и замер в ожидании.

Повисла долгая пауза, а потом Анна все же осмелилась.

— Кто вы? — спросила она негромко. — Вам кого?

По дрогнувшим векам мужчины было видно, что он не ожидал услышать женский голос из-за двери. Замявшись в нерешительности, ночной гость неуверенно и тихо произнёс:

— Извините за беспокойство… Я к Павлу Петровичу… Я не знал, что вы у него, иначе бы не потревожил…

— У вас что, какое-то срочное дело к нему?

— Да не то чтобы срочное…

— Понимаете, он сильно болен, едва заснул…

— И вам бы не хотелось его будить…

— Да, если, конечно, в этом нет особой необходимости. Но… — Наполненный какой-то доброй печалью взгляд мужчины и его извинительный тон начали вызывать у Анны расположение. — Но… если надо… Минуточку, я отопру. — Анна щёлкнула выключателем, откинула крючок и распахнула дверь.

— Проходите!

— Нет-нет, благодарю! — Мужчина сделал шаг назад, за черту упавшего в дверной проем снопа света. — Может быть, только одна небольшая просьба…

— Пожалуйста.

— Коли уж мы увиделись, передайте Павлу Петровичу, что заходил Альтов. Завтра вечерком я ещё раз загляну.

— Как же вы в такую ночь назад в посёлок доберётесь?

— Не волнуйтесь, для меня это несложно. Понимаете ли, привычка. Да и луна сегодня, я бы сказал, необыкновенно яркая. Так что доберусь, голубушка. Вот жаль, что вас разбудил.

— А я и не спала. Только сегодня из Москвы прилетела, не подстроилась ещё под местное время. Деда вот решила проведать да подлечить. Внучка я его, Анна.

— Очень приятно. А я, как уже говорил, — Альтов, Дмитрий Ильич. Про… — Он слегка запнулся и быстро произнёс: — простой житель здешних мест. А вы, значит, из самой Белокаменной. — Взгляд мужчины на мгновение оживился. — Да, Москва-столица… А я, знаете ли, там вырос. На Тверской… Сколько лет прошло… Изменилось все, наверное, сильно…

— А вы заходите как-нибудь, — пригласила с улыбкой Анна, — вот и поговорим как земляки.

— Спасибо! — Мужчина вежливо склонил голову. — Не смею больше задерживать. Ещё раз извините, покойной ночи вам, голубушка…

— До свидания! Заходите. — Попрощавшись и закрыв дверь, Анна невольно отметила: «Прямо аристократ прошлого века. И откуда он тут? Наверное, ещё с гулаговских времён, не по своей воле… Но среда, видимо, своё делает: вежливый такой, а рук из карманов так и не вынул. Или с руками что-то у него не порядке?..»

Заснув почти под утро, она пробудилась только от лёгкого прикосновения к плечу и дедовского голоса:

— Вставай, Аннушка, обед уже на столе. А то так все сутки перепутаешь. Это сколь же ты времени проспала-то?

Анна, потянувшись, глянула на часы.

— Да и не так уж много, дедуля. Я же почти всю ночь уснуть не могла, часов до четырёх.

– Всю ночь?!. — голос деда дрогнул, выдавая волнение, он торопливо вышел на кухню.

— Да ничего страшного, дедуль, поспешила успокоить его Анна,  – после перелёта это дело обычное. Сегодня-завтра войду в колею. А как твоя спина, полегчало?

– Отпустила напрочь, и не чувствую. Спасибо, мнученька! — Дед пытался говорить весело, но у него не совсем получалось. И эта… ночью-то, безо сна, не скучно было.., ну, не боязно?.. Темень такая, глушь, да и дом-то старый… Прислышалось чё вдруг…

— Не боязно, дедуля. — Анна поднялась с постели, накинула халат и направилась к умывальнику. — Я же медик, дедуля, материалист, в домовых и привидения не верю. Даже покойников не боюсь, довелось в анатомке с ними повозиться. — Она повернулась к деду с зубной щёткой в руке. — А вот один гость, довольно поздний, нас посетил. Да мы с ним из-за твоего радикулита будить тебя не стали. Он сегодня вечерком снова зайдёт.

— Что за гость?.. – дед опять заволновался.

— Интеллигентный такой, Альтов.

— Альтов?! — Старик, побледнев, тихо опустился на табурет. — Так я и знал!.. Так и знал… И что он?

— Ну, постояли на крылечке, поговорили. — Анна, плеская водой на лицо, все же почувствовала, как за ее спиной обеспокоился дед. — А что, у тебя с ним какие-то проблемы, неприятности?

— А он тебе ничего не рассказывал?

— Ну, сказал, что коренной москвич, что давно тут, что дело у него к тебе есть, но не очень срочное… Если не секрет, что за дело-то? — в голосе девушки тоже зазвучала тревога.

— Понимаешь… — Дед был явно подавлен и с трудом выталкивал из сёбя слова. — Как бы сказать-то тебе… Давнее это дело у нас… А он, ну… не совсем, что ли…

— Нормальный?

— Навроде. Не как все он. Не как мы с тобой… И точно придёт сегодня. И завтра ещё придёт. И никуда мне от него не деться…

— Психически больной, что ли? — Анна пыталась как-то прояснить для себя ситуацию.

— Да не то чтобы больной… Но ты его не слушай, двери ночью не открывай. И вообще, не говори с ним!.. Так покойней для тебя будет…

— Что-то ты темнишь, дедуля. Я же врач, и если он больной… — Анна направилась к старику. — А ну-ка, выкладывай начисто, что там у вас с ним! Может, я и помочь смогу…

— Что! Что у нас?! — дед, неожиданно срываясь, почти закричал с дрожью в голосе. — А то, что я тебе велел приезжать после пятнадцатого! Вот что!.. И не было бы ничего!..  – И вдруг, будто сломавшись, он уронил голову на стол и по-детски заплакал так, как может плакать лишь вконец измученный взрослый человек.

— Что ты, дедуля! — Анна на миг оторопела, а потом принялась гладить старика по плечам и голове. — Ты что, дедуля, успокойся… да не надо так, дедуля! Ты лучше расскажи все, что-нибудь и придумаем вместе, а я сейчас капель тебе успокоительных…

— Крест он мой, мнученька… Смертный крест на всю жизнь… — дед продолжал всхлипывать. — И никто не знал о том до вчерашнего. Кроме Лукерьи. Она и померла через него, сердце не выдержало. А теперь вот ты…

— Что за крест, деда? — Анна почувствовала озноб на руках. — И бабушка Лукерья из-за него?..

— Коль уж так вышло, повинюсь я тебе, мнученька. Расскажу. Всё одно — недолго мне жить осталось на этом свете, хоть половину камня-то с души снять… — дед почти успокоился, только весь как-то почернел лицом и согнулся. — Садись-ка рядом да слушай. Долгий рассказ-то будет… И эта… ты тута обмолвилась, мол, медик, материлистка, не во что не веришь такое. Придется поверить, мнученька. Ты же сама его видела. А его нет, Альтова-то…

— Как это нет? — не поняла Анна.

— А вот так, мёртвый он давно, а это дух его ходит.

— Как, мёртвый?!. — По спине Анны невольно побежали мурашки, хотя разум и отказывался верить в услышанное.

— Обнаковенно. Мёртвый — и всё. Ты не бойся, я покуда еще в своем уме. Слушай да не перебивай… В самом начале войны это все вышло. Лагерей тогда тут было — тьма, на каждой полусотне километров. Мильёны людей сидели, ну и, понятно дело, побеги случались. Из лагерной охраны и энкэвэдэшников тогда многих на фронт позабирали, и где им было в нашей тайге самим беглецов искать. Оно, конечно, искали, но не больно-то находили — силенок не хватало поглубже забраться. Вот и додумались они промысловиков к этому делу приспособить. Собрал той осенью нас начальник Колымлага полковник Смирнов и объявил, мол, так и так: на вашем участке ушли в бега трое злейших врагов народа, немецких шпионов и диверсантов, и ежели выйдут они к жилухе, — большой вред государству нанесут. Поэтому нельзя их с Колымы выпустить. И фотокарточки все троих показал, Альтова в том числе. Описания их дал — ну, рост там, волосы, глаза… Мы, понятное дело, притихли — пацаны еще все, допризывники, хоть и своего ума не имели, но на людей-то не охотились, какие бы они раззлодеи ни были. А Смирнов поглядел на нас и говорит: «Это вам фронтовой приказ от самого товарища Сталина, потому как наш фронт проходит по Колыме. Товарищ Сталин сказал: если враги не сдаются, их уничтожают!» А потом добавил, что за каждого убитого гада установлена награда — по мешку муки и крупы. По тем временам, мнучка, это целое богатство было. А чтобы его получить, велели нам, после того, как мы их… эта… кончим, отрубить руки по кисть и принести в ихний лагерь. Как доказательство вещественное…

Дед тяжело вздохнул, вытянул дрожащими пальцами беломорину из пачки, закурил. Анна сидела, не шелохнувшись.

— Понятное дело, разные пацаны среди нас были. Кто-то сразу позарился на харч и попер самые глухие места проверять, а кто-то и не захотел брать на душу грех из-за недолгой сытой жизни. И я не думал его специально-то… Но, как на беду, вышел дня через три утром на берег своей речки, а он, глянь, у воды сидит, умывается — рядышком, метрах в двадцати. Перекат шумит, он меня и не слышит, да и за кустами я. А я его сразу признал по описанию и фотокарточке — рослый, голова седая и борода тоже. Раз пять карабин поднимал и все не мог выстрелить. И, может быть, и не выстрелил бы вообще, но он вдруг вскинул вверх лицо и весело так рассмеялся. Тут меня зло и взяло: радуется, вражина, что дальше свои черные дела творить будет! Ну и снял я его первой же пулей… А вот руки отрубить еще страшней оказалось, чем застрелить. Но дело-то уж было сделано, и, если честно, то жалко стало два мешка харча в такую голодуху терять. Собрался я с духом, примерился топором, отвернулся и… Потом другую. Завернул их в запасную портянку… — Дед замолчал, погасил окурок, зло вдавив его в блюдце. — А какой он ни есть — все же человек. Не бросать же его зверью на растерзание. Втащил на берег, вырыл яму, как положено, и похоронил. На дереве затес сделал и крест вырубил… Потом в лагерь, значит… Начальник снял с рук отпечатки: все совпало. Выписал бумагу на склад под продукты, по плечу похлопал, мол, герой, выполнил сталинский приказ! А потом со смешком и вернул мне «доказательства» — возьми, говорит, на память, какой-никакой трофей охотничий. Завернул я их обратно в портянку и зарыл под валун на въезде в поселок…

Старик опять надолго замолчал, было слышно, как одинокий комар, гудя, раз за разом тычется в оконное стекло.

– А на другую осень, ровно в день, когда я его убил, Альтов и появился. С той поры приходит регулярно, три ночи подряд с десятого августа. Потом опять целый год нет его.

– И что он?… — Анна была потрясена теперь не меньше деда.

– Руки назад просит. Одно только и повторяет: верни, мол, мне мои руки… А как я ему их верну?!. Теперь-то мне уж понятно, что никакой он не шпион, не враг народа, а ничего уж не изменишь. Убил невинного человека — и нет мне прощения!.. Крест он мой, говорю… И готов я на свете том на любую кару… И Лукерьина  смерть – на моей черной душе… Первые два года, как поженились, сумел я ее на эти дни то к матери, то к подруге в гости услать, а на третий — не получилось. Не захотела — и все. Ну и услышала ночью, как он со мной говорил. Выскочила на крыльцо — и упала… И дом-то этот на отшибе я тоже через него построил, чтоб ненароком не увидел кто. Думаешь, больно весело мне тут одному жить, да еще с таким грузом на душе. Порой волком выть хочется. Вот такой я, мнученька, проклятый человек…

Дед закончил рассказ, а Анна даже и не нашла сразу, что сказать. Давно остыли уха и чай, а они все сидели, переваривая каждый по-своему эту беду. Материалистские догмы в голове Анны рушились одна за другой, но никак еще пока не давали принять новые условия нереальной реальности, позволить мыслить ее законами.

К вечеру Анна решилась:

— Я поговорю с ним, дед. С ним самим.

Дед прореагировал так, словно ждал и одновременно очень боялся такого решения.

— Не-ет, мнученька! — выдохнул он, — только не это. С меня одной Лукерьи хватит! Не пушшу к нему. Запру сенцы — и не пушшу! Как я потом перед матерью-то твоей…

— Для бабушки Лукерьи это неожиданность была, а я все знаю и даже уже общалась с ним. Понимаешь, может, он скажет такое, чего не знаем ни ты, ни я…

— Все одно — не пушшу! — не сдавалася дед. Он вскочил было со своей кровати, но тут же осел обратно от резкой боли в спине и невольно простонал.

— Опять радикулит? — Анна бросилась к нему, поддержала и медленно опустила на постель. — Сейчас мы тебе укол сделаем. Даже… парочку для надежности.

Она достала две ампулы — одну с болеутоляющим, другую — со снотворным и ввела старику полуторные дозы. Через полчаса он тихо засопел, вздрагивая время от времени во сне.

Оставшиеся часы до полуночи тянулись мучительно долго. Анна уже в сотый, наверное, раз отложила книжку, когда раздался тихий стук в окно.

Она хоть и убеждала днем и деда, и себя, что готова к такой встрече, но сейчас руки её вдруг стали леденяще-холодными, а губы принялись невольно подрагивать. И все же Анна решительно распахнула дверь и первой поздоровалась.

— Добрый вечер, Дмитрий Ильич.

— Добрый вечер, Анечка, — произнес гость негромко и грустно улыбнулся. — Опять вы меня встречаете. А что, дедушка, не выйдет на минутку?

Анна посмотрела ему прямо в глаза и решила разом расставить все точки над i:

— Я знаю, что дед убил вас.

Альтов невольно отшатнулся назад, но уже через мгновение нашелся и так же выдержанно произнес:

— Что же, тогда нам с вами больше не надо притворяться. Надеюсь, я не вселяю в вас суеверный страх или отвращение к покойнику?

— Нет. Конечно, нет! — поспешила успокоить его Анна. — А дед мне сегодня все рассказал. Он очень жалеет… Ему сказали тогда, что это приказ самого Сталина…

— И пообещали два мешка…

— Да, и это было. Но сейчас он кается каждый день. Сегодня даже плакал. Его сама жизнь наказала. И жену потерял из-за…

— Меня. Да-да, не возражайте, это мой грех. Я тогда был еще очень зол на него и нетерпелив и не подумал, чем может закончиться разговор, услышанный бедной женщиной…

— Дед ее очень любил…

— Я догадывался, что он не отпетый мерзавец. Хотя бы потому, как он обошелся со мной после того рокового выстрела. И потом он приходил, уже когда Сталин умер. Оградку поставил, крест, фамилию написал на табличке. Но, понимаете, мои… — Альтов смущенно вытянул из карманов руки с отрубленными кистями. — Вот они… Я знаю, вы — врач, не испугаетесь, потому и показываю. И я без них…

— А разве в вашем мире это имеет значение? Насколько я слышала, туда уходит бестелесная душа?

— В общем-то так, но у меня, Анечка, особый случай. Я профессор Московской консерватории, точнее — бывший профессор. Пианист, лауреат многих конкурсов, в том числе  и международных. Думаю, вам не надо объяснять, как много значат для пианиста руки. Без них я — ничто. И душа моя, видимо, без их составляющей не полноценна. Во всяком случае, она не может покинуть ваш мир уже четыре десятка лет. Только из-за этого. Других грехов на мне нет, даже ваш дед знает. А на Колыме я оказался только из-за того, что имел неосторожность слегка поиронизировать при студентах по поводу одной симфонии, посвященной великому вождю. Первые три года «отсидел» в магаданском театре Гулага, где тогда было множество прекрасных артистов. А потом однажды отказался играть на ночной попойке энкэвэдэшников и, как говорили в наше время в зонах, загремел в здешние места с прибавкой к сроку. На второе лето ушел в побег, можно сказать, случайно, ситуация подтолкнула. Хотя понимал, конечно, что шансы выбраться с Колымы ничтожны. Думал — проберусь за границу, там меня еще помнили… А теперь представьте себе, Анечка, сколько лет я томлюсь после смерти в своем теле. Пять лет Гулага по сравнению с этим — просто пустяк. И лишь трижды в году я могу совершить свое жалкое паломничество к дому убийцы, извините, вашего деда, и попросить его вернуть мне руки…

— Но ведь он бессилен сделать это, жизнь нельзя обратить назад. Он не вернет их вам никогда…

— А вы?

— А что я? Если бы я могла…

— Но вы же врач, хирург…

— Если бы вы были живым пациентом… Впрочем, в вашем случае понадобилась бы мгновенная сложнейшая операция, и никто бы не гарантировал полной удачи.

— Да, я, увы, не живой пациент, но я же существую, значит, реален. — Альтов горестно покачал головой. — И вы меня не поняли, девочка… Что же, очень жаль. Позвольте откланяться…

— Постойте, я, кажется, кажется… я начинаю догадываться, что надо сделать, — попыталась остановить его Анна, но Альтов, сделав шаг назад, бесследно растворился в воздухе.

Едва дождавшись рассвета, Анна принялась трясти за плечо старика:

– Деда Паша, дедуля, поднимайся скорее!

– А?.. Что?.. — Старик непонимающе затряс головой, потом уставился на внучку. — Опять проспал, да? Он приходил?

– Приходил.

– И ты с ним… говорила?

– Говорила.

– И что?

– Я знаю теперь, что делать. Надо все исправить.

– Как исправить?

– Вернуть ему руки. В самом прямом смысле.

Наконец-то понявший её дед вздохнул:

– А ты думаешь, я их ему не вернул? Я ить ишшо на третий год выкопал их из-под валуна, унёс к могилке и схоронил рядом с ней. Чё я ещё мог сделать?.. А он все одно ходит. Не приращу же я их ему назад, отрубленные-то. Да и что от них и от иво самого теперя осталось, через сорок-то лет…

Не дослушав старика, Анна начала решительно командовать:

– Так, дед, быстро подъем, завтрак и — в путь, туда, где он похоронен. Это далеко будет?

— Часа за четыре в один конец добредём, если спина позволит.

— Твою спину я беру на себя.

Колымская земля за лето едва протаивает  на полметра, и через десять минут работы лопата деда уткнулась в мерзлоту. Пройдясь немного штыком по-над ледяным панцирем, Петрович почти сразу обнаружил знакомую портянку. Он вынул её из ямы, отряхнул от налипшей глины и протянул Анне. Развернув грубую ткань, она обнаружила две большие мужские кисти с длинными пальцами. В естественном холодильнике они сохранились не хуже, чем в формалине анатомического театра. Только чуть пожелтели и утончились, и от этого казались ещё аристократичнее.

Потом они вдвоём разрыли могилу. Тело, прикрытое сверху парой пустых мешков, которых не пожалел когда то для убитого Пашка, оказалось наполовину впаянным в лёд и покоилось в этом саркофаге, не тронутое временем и тленом.

– Вот дела-а, — удивлённо протянул старик, отдирая примёрзшую ткань от своей давней жертвы. — Как живой лежит. Как в Мавзолее, только мёрзлый…

— И впрямь, как живой, — подтвердила Анна. — Где-то в Америке людей в жидком азоте за большие деньги замораживают, чтобы в будущем воскресить, а тут сама природа — вечный и бесплатный морозильник. Так что в этом смысле северянам повезло… Ну ладно, дед, давай-ка быстро костёр и чайник.

Когда вода согрелась, Анна спустилась в яму и тонкой струйкой, оттаивая, стала поливать сложенные на груди руки Альтова. Потом приняла сверху от Петровича уже ставшие мягкими от тепла кисти, очистила скальпелем сгустки крови с ран и зажала в пинцет хирургическую иглу с ниткой.

Швы она старалась делать красивые и аккуратные. А когда все закончила и поднялась, по привычке глянула в лицо «пациенту». Странное дело, но ей показалось: на нем какой-то миг вспыхнуло и просияло что-то вроде блаженства. А впрочем — чему странному можно было удивляться после двух дней сплошной невероятности…

Обратный путь, как это обычно бывает, показался короче, но все равно они добрались к избушке уже в сумерках. Стойко державшийся в дороге дед, к тому же натрудивший спину, тут же рухнул на кровать и с мольбой глянул на внучку.

Она достала ампулу из первой коробки, потом подумала и вынула еще одну — из другой. «Поспи-ка и сегодня, дедуля, у тебя и так за день было достаточно стрессов, — мысленно определила она ночную роль Петровича, — а завтра я тебе все расскажу».

Стук в окно на этот раз был громким и торжествующим. И Анна вылетела на крыльцо пулей. Альтов стоял перед ней на нижней ступенькой, припав на колено, и в правой — живой и нормальной! — руке держал букетик синих цветов.

— Анютины глазки для Анюты! — произнёс он торжественно, протягивая ей цветы. А потом добавил просто и как-то по-особенному проникновенно: — Если бы вы знали, моя милая девочка, как много вы сделали для меня! Вы — моя спасительница, вы… вы…

— Ну что вы, — смутилась Анна, — извините, что я так долго не могла догадаться.

— Прекрасная работа! — Альтов погладил собственное запястье. — Никаких следов! И пальцы замечательно слушаются!..

Анна глянула на руку и действительно не увидела на ней даже маленького шрамика.

– Я счастлив необыкновенно! — Глаза Альтова сияли так, как редко бывает у живых. — А потому передайте Павлу Петровичу, что я больше не держу на него зла и полностью прощаю. В конце концов, он тоже жертва своего времени и извращённой морали.

– Спасибо вам за доброту и вообще за все… — начала было прощаться Анна, но Альтов остановил ее:

– Не торопитесь, голубушка! Главный мой подарок вам — впереди. Я знаю, что на рассвете навсегда покину мир людей, но перед этим хочу сыграть лично для вас все мои самые любимые произведения.

– А на чем же? — Анна огляделась по сторонам.

– Вы хотите сказать, что здесь нет рояля, — улыбнулся Альтов, — но мой инструмент всегда со мной. — И он картинным жестом достал из-за ближайшего куста обыкновенную струганную доску, на которой чернилами были вычерчены черно-белые клавиши. — Вот такое лагерное изобретение. По ночам я клал его на подоконник каптёрки и «играл», чтобы пальцы не забыли клавиатуры, а мозг — когда-то пережитых и впитанных им произведений. Правда, последние сорок лет я не имел такой возможности и сейчас волнуюсь, как дебютант. Так что не взыщите, если что…

Он примостил доску на два ровно срезанных пня перед избушкой, а сам сел чуть позади на отпиленную дровяную чурку.

– В такую лунную ночь, я думаю, надо начинать концерт с известной сонаты Людвига Ван Бетховена. Вы не возражаете, голубушка?

– Не возражаю, — улыбнулась Анна, присаживаясь на крыльцо.

Альтов мягко опустил пальцы на доску, и над поляной поплыли светлые и чуть печальные звуки божественного сочинения.

Рубрика: проза | 2 комментария

Лариса Еловских. Заснежен сад


Заснежен сад, заснежен весь,

И глаз не отвести.

От этих сказочных чудес,

Что просятся в мой стих.

Покой вокруг, вокруг уют,

Такая чистота,

Начать бы снова жизнь свою

Да с чистого листа.

Начать бы снова с добрых дел

На чистом том листе,

Ведь разве в мире есть предел

Добру и красоте?

Прекрасен мир, спокоен, тих

И жить бы, мир любя.

И тот, кто это не постиг –

Обидел сам себя.

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Александр Вайц. Сказ про Белого бычка


Однажды в берёзовом лесу у одной белой коровы родился телёнок. Это был месяц май, воздух наполнялся запахом молодых липких берёзовых листочков. Малыш сразу вскочил на ноги. Он оказался таким крепким с самого рождения! Мама-коровушка так радовалась, что такой славный сынок у неё.

«Му-у!» — разносилось по всему лесу. Это был знак любви и обожания своего сыночка. Стоило телёнку лишь потянуться к вымени, как мама-корова уже пускала молоко. Паслась она в лугах, где был небольшой пруд, телёнок постоянно крутился возле неё. Буйные травы и пёстрые цветы последних майских деньков разливали запах свежей растительности.

Прохладный степной ветер обдувал корову и телёнка, и качал берёзовый лес недалеко от пруда. Всюду были слышны птичьи голоса. Сочная трава была покрыта прозрачными росами. Солнце взошло высоко, трава высохла и там, в вышине затрепетали жаворонки. А корова паслась возле сладко дремлющего телёнка, аккуратно выедая травку рядом. Вот проснулся и наш маленький бычок. Утомившаяся мамаша уже собиралась отдохнуть, она легла, голова её клонилась ко сну. Задремала.

А бычок начал играть. Столько удивительного видел он вокруг! Вот косули появились на опушке берёзовой рощицы, а где-то совсем рядом проскочила лисица. А серые зайцы просто прыгали перед самым носом Белого Бычка. Застрекотали кузнечики в густой траве. Он поднял голову высоко. Кто там так звонко поёт, заливается трелями? Ах, это жаворонок! Этот удивительный чудесный мир! Как хорошо в нём живётся всем благодарным существам!

Иногда он вздрагивал от внезапного перелёта перепелов с места на место, затем прислушивался, как свистят суслики, поводя своими мохнатыми телячьими ушами. Он словно пытался определить угрожает ли этим маленьким зверькам опасность, ведь они издают разные звуки. Если, например опасность приближается, но ещё далеко, то это не просто свист, это трели. А зелёные кузнечики, весело прыгающие перед глазами, манили поиграть и попрыгать вместе с ними. Столько всего интересного простиралось вокруг!

Пёстрый ковёр трав и цветов до самого горизонта и много-много разных звуков со всех сторон. Кукушка… Как-будто кто-то аукает. Может и вправду потерялся кто-то? Настороженный стук дятла тоже о чём-то хочет рассказать лесу и его обитателям. Прямо перед самой телячьей мордой раскачивался яркий маковый бутон, а над ним пчёлы так и вились, раз от разу заныривая вовнутрь.

Белый Бычок завёлся на эту игру, он мотал головой в такт полёту пчёл, пока, наконец, не привлёк внимание одной из них.

«Я могу тебя уж-жалить!» — прожужжала она. Но малыш не испугался, он просто не успел, ведь его внимание уже отвлекла бабочка, севшая на ухо.

«А давай-ка, поиграем в прятки!» — предложила она. Он покрутил немного головой, пытаясь посмотреть на неё.

«Какой несмышлёный! Совсем ещё мал, глупенький телёнок!» — с этими словами она улетела, потеряв всякий интерес продолжать игру.

Каждый день приносил Белому Бычку новые впечатления. Луга становились пышнее и душистее, что-то новое, ранее не виданное открывалось ему. Вот пришёл черёд жёлтых одуванчиков, лепестки которых ещё пока не стали парашютиками, а просто радовали глаз своим ярким солнечным цветом. Наступил июнь. Ветер нёс сухое дыхание степи, наносил жару, которая начиналась уже с раннего утра.

Днём Белая корова и телёнок лежали в пряных травах, спасаясь от удушливой жары. Иногда обильный летний дождь освежал землю, потом опять палило солнце и становилось ещё жарче. К июлю трава поднялась высоко. Настало время сенокоса. В один из последних июльских дней люди скосили траву и сложили в стожок. Простоял он до осени. Вероятно люди забыли о нём.

Бычок к тому времени подрос, стал самостоятельно выбираться на другие поляны. А когда нашёл стожок, остался возле него. Не нужно было более ходить в поисках сочной травы. Белая корова искала его, звала к новым поискам пастбища, но он оставался возле стога. Так было удобно, не нужно было вечно ходить и выбирать траву, опасаясь нахвататься колючек. Он решил стать самостоятельным и думал, что у него так удачно всё сложилось, потому что он умнее матери. И целыми днями Белый Бычок то и делал, что валялся возле стожка сытый и довольный. Так дожил он и до следующей весны. А затем наступило лето.

Сено в стожке давно закончилось, а новую скирду никто не заготовил. Бычок всё собирался пойти и найти себе пастбище, как учила корова-мать, но ему лень было подняться, да и потерял он сноровку в этом деле. Чего проще было просто подходить к стогу и отщипывать помаленьку пучок сена. Вскоре стали его беспощадно донимать мухи и комары. Сначала он отмахивался от них, потом ослабел и устал. Затем заснул он совсем утомившись и так во сне и умер. Вот отсюда и пошло вероятно понятие «смертельная лень». Гнать её надо от себя прочь. А не то навалится она тяжелым камнем и раздавит всё, что имеет смысл в жизни. И станет эта жизнь бессмысленной и ненужной никому, даже самому себе. Где бы ты ни жил и чтобы ты не делал, будь всегда активным, делай всё, чтобы тебе было интересно в этом огромном чудесном мире. 

Вот и всё.

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Владимир Яковлев. Даже если истина проста


«Не мне, а Логосу внимая..»,  – 

Так молвил мудрый Гераклит,

С себя ответственность снимая

За все, что сам наговорит.

И повелось… Один на Бога

Кивал и уверял всерьез,

Мол, он, не мало и не много,

Лишь слово божье произнес. 

Другой ссылался на Законы,

Всех убеждая и себя

В их объективности исконной

Как твердых правил бытия.

А третий клял Судьбу крутую

И гороскоп свой проверял,

Устав гоняться вхолостую

За тем, что сам же потерял.

Закон иль Бог, Судьба иль Случай,

И Черта рады взять в союз,

Чтоб только совестью не мучась

Спихнуть ответственности груз… 

***

Ты живёшь в настоящем, с настоящим Арбатом.

Человек в настоящем – независимый атом.

Даже если – истина эта простая –

Он и другие сбиваются в стаю.

Человек – одинок, пусть другие и рядом.

Но сближение с ними – испытание адом.

Даже если родные и близкие лица…

Души не могут, как капельки, слиться.

Ты – как все, все – как ты: мельтешат, суетятся.

Приспособиться могут, а могут взорваться.

И не важно – звезда ты иль папарацци.

Человек одинок даже в буре оваций.

Гонка жизни – наших дней ускоритель.

Поэтический бред – божий ангел-хранитель.

Помнишь, юности дивные длинные строчки?

Ну, а ныне в ходу – междометья и точки.

Сколько платонов мечтало напрасно –

Жизнь рассчитай и всё будет прекрасно!

В планетарном масштабе – ни шагу без плана.

Вот только расчёты не без изъяна.

Если выверить строго атомов треки,

То станут прозрачны все человеки.          

Их думы и страсти, надежды и боли –                                                                            

Лишь перекрестье треков, не боле…

Казалось, счастья всем будет без меры,

Но счастье – ничто без свободы-химеры.

Не пройтись без свободы вечерним Арбатом.

Человек хоть и атом, но волящий атом.

Пусть недолго живёт и смерти боится,

Но духу неведома смерти граница.

Че! Кто ты – Божье созданье

Иль дырка от бублика мирозданья?

Жизнь порой бестолкова, живёшь как попало –

То, вроде б, окей, то пиши – всё пропало.

Впору выть, как волки, тоскливо и грозно.

Терний – по горло, но тянемся к звёздам.

К стерильной морали Христоса и Канта,

К преображающей силе таланта.

К ядерным кнопкам, – чтоб пусто им было.

Атом – не любит, а ты полюбила.

Кто знает, может и вправду навеки

Переплелись сердец наших треки.

Пятилистник бутона сирени – награда

Нам за любовь… А что ещё надо!

***

Читая Лукреция Кара,

О Вечном помыслишь не раз.

Стихи, то – стихия пожара,

То – суть бытия без прикрас.

Познать совершенство Вселенной

И времени – хладной реки, –

Как зоны достичь эрогенной,

Всем ноу-табу вопреки.

Читая Лукреция Кара,

Свободы почувствуешь вкус,

Ведь в атомов мире недаром

Царит клинамена искус.

Природы стихийная сила –

Хозяйка вулканов и вод.

И ей подчиняясь, светила

Извечный ведут хоровод.

Читая Лукреция Кара,

Гордишься, что ты – человек.

Творец своей жизни и кармы,

В какой ни родился бы век.

Рубрика: поэзия | Метки: , | Оставить комментарий