Константинос Кавафис. Дарий

Поэт Ферназис трудится над главной
главой своей эпической поэмы
о том, как Дарий, сын Гистаспа, стал
властителем в большой державе персов.
(И Митридат наш, чтимый, как Евпатор
и Дионис, в цари помазан им.)
Однако, тут необходим анализ,
анализ чувств, владевших им в ту пору.
Высокомерье? Алчность? Вряд ли: Дарий
не мог не видеть суетность величья…
Ферназис погрузился в размышленье…

Но плавный ход сих мыслей прерывает
слуга, вбежавший с горестным известьем:
Война! Мы выступили против римлян.
Войска уже пошли через границу.

Ферназис ошарашен. Катастрофа.
Теперь наш славный Митридат, столь чтимый,
как Дионис и как Евпатор, вряд ли
прочтет его стихи. В разгар войны
не до стихов какого-то там грека.

Поэт подавлен. Что за невезенье!
Ведь он считал, что «Дарий» даст ему
возможность отличиться и заткнуть
раз навсегда рты критиков и прочих
врагов… Какое нарушенье планов!

Но если б только нарушенье планов.
Но как мы сможем защитить Азимус?
Ведь это плохо укрепленный город.
На свете нет врагов страшнее римлян.
Что противопоставить можем мы,
каппадокийцы? Мыслимо ли это?
Как нам сражаться против легионов?
О, боги, боги! Защитите нас.

Однако среди этих треволнений
и вздохов поэтическая мысль
упорно продолжает развиваться.
Конечно, алчность и высокомерье.
Он абсолютно убежден, что Дарий
был просто алчен и высокомерен.

Пер. И. Бродского

Дарий

Поэт Ферназис трудится над главной
главой своей эпической поэмы
о том, как Дарий, сын Гистаспа, стал
властителем в большой державе персов.
(И Митридат наш, чтимый, как Евпатор
и Дионис, в цари помазан им.)
Однако, тут необходим анализ,
анализ чувств, владевших им в ту пору.
Высокомерье? Алчность? Вряд ли: Дарий
не мог не видеть суетность величья…
Ферназис погрузился в размышленье…

Но плавный ход сих мыслей прерывает
слуга, вбежавший с горестным известьем:
Война! Мы выступили против римлян.
Войска уже пошли через границу.

Ферназис ошарашен. Катастрофа.
Теперь наш славный Митридат, столь чтимый,
как Дионис и как Евпатор, вряд ли
прочтет его стихи. В разгар войны
не до стихов какого-то там грека.

Поэт подавлен. Что за невезенье!
Ведь он считал, что «Дарий» даст ему
возможность отличиться и заткнуть
раз навсегда рты критиков и прочих
врагов… Какое нарушенье планов!

Но если б только нарушенье планов.
Но как мы сможем защитить Азимус?
Ведь это плохо укрепленный город.
На свете нет врагов страшнее римлян.
Что противопоставить можем мы,
каппадокийцы? Мыслимо ли это?
Как нам сражаться против легионов?
О, боги, боги! Защитите нас.

Однако среди этих треволнений
и вздохов поэтическая мысль
упорно продолжает развиваться.
Конечно, алчность и высокомерье.
Он абсолютно убежден, что Дарий
был просто алчен и высокомерен.

Пер. И. Бродского

Рубрика: Uncategorized | Оставить комментарий

Геродот. История

Книга Первая

Клио

59. Из этих двух народов, как я узнал, аттический народ был расколот и подавлен междоусобными смутами. Писистрат, сын Гиппократа, в то время был тираном в Афинах. Этому‑то Гиппократу, когда он как простой гражданин присутствовал на Олимпийских играх, было явлено великое знамение: при жертвоприношении стоявшие там котлы с мясом и водой закипели без огня и вода полилась через край. Лакедемонянин Хилон, как раз случившийся при этом и видевший знамение, дал совет Гиппократу прежде всего не брать себе в дом жену, рожающую детей. А если он уже женат, то отпустить жену; если даже у него есть сын, – то отказаться от сына. Гиппократ же отверг совет Хилона. После этого у него родился сын – упомянутый выше Писистрат. У афинян же шли в то время распри между обитателями побережья (предводителем их был Мегакл, сын Алкмеона) и равнинными жителями (во главе с Ликургом, сыном Аристолаида). Писистрат, тогда уже помышлявший о тирании, создал третью партию. Он набрал приверженцев и, открыто став вождем партии гиперакриев[39], придумал вот какую хитрость. Он изранил себя и своих мулов и затем въехал на повозке на рыночную площадь, якобы спасаясь от врагов, которые хотели его избить, когда он ехал по полю. Писистрат просил народ дать ему охрану. Он уже ранее отличился как полководец в войне с мегарцами, завоевав Нисею и совершив другие замечательные подвиги. Народ же афинский позволил себя обмануть, предоставив ему телохранителей из числа горожан: они были у Писистрата не копьеносцами, а дубинщиками, сопровождая его с деревянными дубинами. Во главе с Писистратом они‑то и восстали и захватили акрополь. Тогда Писистрат стал владыкой афинян. Он не нарушил, впрочем, порядка государственных должностей и не изменил законов, но управлял городом по существующим законоустановлениям, руководя государственными делами справедливо и дельно.

60. Вскоре, однако, после этого приверженцы Мегакла[40]и Ликурга объединились и изгнали Писистрата. Таким‑то образом Писистрат в первый раз овладел Афинами, и так лишился своей тирании, которая еще не глубоко укоренилась. Между тем враги Писистрата, изгнавшие его, вновь начали распри между собой. Попав в затруднительное положение, Мегакл послал вестника к Писистрату. Он предложил ему свою дочь в жены и в приданое – тиранию. Писистрат принял предложение, согласившись на эти условия. Для возвращения Писистрата они придумали тогда уловку, по‑моему, по крайней мере весьма глупую. С давних пор, еще после отделения от варваров, эллины отличались большим по сравнению с варварами благоразумием и свободой от глупых суеверий, и все же тогда эти люди [Мегакл и Писистрат] не постеснялись разыграть с афинянами, которые считались самыми хитроумными из эллинов, вот какую штуку[41]. В Пеонийском доме[42]жила женщина по имени Фия ростом в 4 локтя без трех пальцев и вообще весьма пригожая. Эту‑то женщину в полном вооружении они поставили на повозку и, показав, какую она должна принять осанку, чтобы казаться благопристойной, повезли в город. Затем они отправили вперед глашатаев, которые, прибыв в город, обращались по их приказанию к горожанам с такими словами: “Афиняне! Примите благосклонно Писистрата, которого сама Афина почитает превыше всех людей и возвращает теперь из изгнания в свой акрополь!”. Так глашатаи кричали, обходя улицы, и тотчас по всем демам прошел слух, что Афина возвращает Писистрата из изгнания. В городе все верили, что эта женщина действительно богиня, молились смертному существу и приняли Писистрата.

61. Придя таким образом снова к власти, Писистрат по уговору с Мегаклом взял себе в жены его дочь. Но так как у него были уже взрослые дети, а род Алкмеонидов, к которому принадлежал Мегакл, как считали, был поражен проклятием, то Писистрат не желал иметь детей от молодой жены[43]и потому общался с ней неестественным способом. Сначала жена скрывала это обстоятельство, а потом рассказала своей матери (в ответ на ее вопросы или же по собственному почину), а та – своему мужу. Мегакл же пришел в страшное негодование за то, что Писистрат так его обесчестил. В гневе он снова примирился со своими [прежними] сторонниками. А Писистрат, узнав, что затевается против него, удалился из города и вообще из Аттики[44]. Прибыв в Эретрию, он стал совещаться со своими сыновьями. Верх одержало мнение Гиппия о том, что следует попытаться вновь овладеть верховной властью. Тогда они [Писистрат и сыновья] стали собирать добровольные даяния от городов, которые были им чем‑либо обязаны. Многие города предоставили Писистрату большие суммы денег, но фиванцы превзошли всех денежными дарами. Одним словом, через некоторое время после этого все было готово для их возвращения в Афины. И действительно, из Пелопоннеса прибыли аргосские наемники, из Наксоса также приехал добровольно ревностный приверженец [Писистрата] по имени Лигдамид с деньгами и людьми.

62. Так вот, Писистрат и его сторонники выступили из Эретрии и на одиннадцатом году своего изгнания снова прибыли в Аттику[45]. Первое место, которое они захватили там, был Марафон. Во время их стоянки [в Марафоне] к ним присоединились не только сторонники из [самого] города Афин, но также стали стекаться и другие люди из демов, которым тирания была больше по душе, чем теперешняя свобода. Так [тиран и его сторонники] собирали свои силы. Афиняне же в городе вовсе не думали о Писистрате, пока тот только собирал средства, и даже после занятия Марафона. Услышав о выступлении Писистрата из Марафона на Афины, только теперь горожане двинулись против него. Все городское ополчение вышло против возвратившихся изгнанников. Когда Писистрат со своими людьми, выйдя из Марафона, напал на Афины, оба войска сошлись у святилища Афины Паллены и там расположились станом друг против друга. Тут‑то предстал Писистрату прорицатель Амфилит[46]из Акарнании и по божественному внушению изрек ему в шестистопном размере следующее пророчество:

Брошен уж невод широкий, и сети раскинуты в море,

Кинутся в сети тунцы среди блеска лунного ночи.

63. Такое предсказание изрек вдохновенный прорицатель. А Писистрат понял смысл изречения и, объявив, что принимает оракул[47], повел свое войско на врага. Афинские же горожане как раз в это время дня завтракали, а после завтрака одни занялись игрой в кости, а другие легли спать. Тогда Писистрат с войском напал на афинян и обратил их в бегство. Когда противники убежали, Писистрат придумал хитрый способ, чтобы воспрепятствовать бегущим вновь собраться и чтобы заставить войско рассеяться. Он велел своим сыновьям скакать на конях вперед. Настигая бегущих, сыновья Писистрата предлагали от имени отца ничего не бояться и разойтись всем по домам.

64. Афиняне так и сделали. Таким‑то образом Писистрат в третий раз завладел Афинами. Он упрочил свое господство сильными отрядами наемников и денежными сборами как из самих Афин, так и из области на реке Стримоне[48]. Он взял затем заложниками сыновей тех афинян, которые сопротивлялись и не сразу бежали, и переселил их на Наксос (Писистрат завоевал Наксос и отдал его во владение Лигдамиду). Кроме того, он “очистил” по повелению оракула остров Делос. А сделал Писистрат это вот как: он велел выкопать всех покойников, погребенных в пределах видимости, из храма и перенести отсюда в другую часть Делоса[49]. И Писистрат стал тираном в Афинах; что же до афинян, то одни [его противники] пали в борьбе, а другим вместе с Алкмеонидами пришлось уйти в изгнание из родной земли.

65. Таково было в то время положение дел в Афинах. Напротив, лакедемоняне, как узнал Крез, избежали великих бедствий и теперь уже одолели тегейцев. Ведь при спартанских царях Леонте и Гегесикле лакедемоняне побеждали во всех других войнах, но только в одной войне с тегейцами терпели поражение. Прежде у лакедемонян были даже почти что самые дурные законы из всех эллинов, так как они не общались ни друг с другом, ни с чужеземными государствами. Свое теперешнее прекрасное государственное устройство они получили вот каким образом. Ликург, знатный спартанец, прибыл в Дельфы вопросить оракул. Когда он вступил в святилище, Пифия тотчас же изрекла ему вот что:

Ты притек, о Ликург, к дарами обильному храму,

Зевсу любезный и всем на Олимпе обитель имущим,

Смертный иль бог ты? Кому изрекать прорицанье должна я?

Богом скорее, Ликург, почитать тебя нужно бессмертным.

По словам некоторых, Пифия, кроме этого предсказания, предрекла Ликургу даже все существующее ныне спартанское государственное устройство. Не, как утверждают сами лакедемоняне, Ликург принес эти нововведения [в государственный строй] Спарты из Крита. Он был опекуном своего племянника Леобота, царя Спарты. Как только Ликург стал опекуном царя, то изменил все законы и строго следил, чтобы их не преступали. Затем он издал указы о разделении войска на эномотии[50], установил триакады[51]и сисситии[52]. Кроме того, Ликург учредил должность эфоров[53]и основал совет старейшин [геронтов][54].

66. Так‑то лакедемоняне переменили свои дурные законы на хорошие, а после кончины Ликурга воздвигли ему храм и ныне благоговейно его почитают. Так как они жили в плодородной стране с многочисленным населением, то скоро достигли процветания и изобилия. И действительно, они уже больше не довольствовались миром: убедившись в превосходстве над аркадцами, лакедемоняне вопросили дельфийский оракул: могут ли они завоевать всю Аркадскую землю. Пифия же изрекла им в ответ вот что:

Просишь Аркадию всю? Не дам тебе: многого хочешь!

Желудоядцев‑мужей обитает в Аркадии много,

Кои стоят на пути. Но похода все ж не возбраняю.

Дам лишь Тегею тебе, что ногами истоптана в пляске,

Чтобы плясать и поля ее тучные мерить веревкой.

Лакедемоняне, услышав такой ответ оракула, оставили все другие города Аркадии и пошли войной на тегейцев. С собой они взяли оковы в уповании хотя и на двусмысленный [ответ] оракула, так как твердо рассчитывали обратить в рабство тегейцев. В битве, однако, лакедемоняне потерпели поражение, и на тех, кто попал в плен к врагам, были наложены [те самые] оковы, которые они принесли с собой: пленники, как рабы, должны были, отмерив участок поля тегейцев мерной веревкой, обрабатывать его. Оковы же эти, наложенные на [лакедемонских] пленников, еще до сего дня сохранились в Тегее и висят на стенах храма Афины Алеи.

67. Так вот, в прежних войнах с тегейцами лакедемоняне постоянно терпели неудачи. Однако во времена Креза, когда царями Лакедемона были Анаксандрид и Аристон[55], спартанцы наконец одержали верх над ними, и вот как это произошло[56]. Из‑за своих постоянных поражений лакедемоняне отправили послов в Дельфы вопросить [оракул], какое божество им следует умилостивить для победы над тегейцами. Пифия дала ответ: они должны перенести в Спарту останки Ореста, сына Агамемнона, [и тогда] одолеют тегейцев. Однако спартанцы не могли отыскать могилы Ореста, и [им пришлось] вновь отправить послов в Дельфы вопросить бога: “Где погребен Орест?”. На вопрос послов Пифия ответила вот что:

Есть в Аркадии град Тегея на низкой равнине.

Веют там ветры (их два), гонимые силой могучей.

[Слышен] удар, отраженный ударом, и беда возлежит над бедою…

Сын там Атрида сокрыт земли жизнетворной на лоне.

Прах его перенесешь и станешь владыкой Тегеи.

Однако и после этого ответа оракула лакедемоняне все‑таки не могли найти могилы, несмотря на все усилия, пока не нашел ее Лих, один из так называемых агатоергов[57]в Спарте. Эти‑то агатоерги – старейшие граждане числом пять – ежегодно выходят из сословия всадников. В течение того года, когда они выходят из всаднического сословия, они должны быть наготове постоянно выполнять обязанности послов в разных местах для Спарты.

68. Среди этих‑то людей был некто Лих. Он и отыскал в Тегее [могилу Ореста], отчасти случайно, отчасти хитростью. В то время у лакедемонян с тегейцами было перемирие. Лих зашел в кузницу посмотреть, как куют железо, и дивился искусству [кузнеца]. Кузнец заметил его удивление и, прекратив работу, сказал: “Друг‑лаконец! Ты дивишься, как искусно обрабатывают железо. Но вот если бы тебе довелось увидеть то же, что мне, то как бы ты сильно удивился! Я хотел выкопать у себя во дворе колодец и, копая, наткнулся на гроб 7 локтей длины. Не веря, однако, чтобы люди когда‑нибудь были больше нынешних ростом, я открыл гроб и увидел, что покойник действительно был одинаковой величины с гробом. Измерив гроб, я снова засыпал его землей”. Так передавал ему кузнец то, что видел, а Лих обдумал эти слова. Ему пришло на мысль, что это и есть останки Ореста, о которых говорил оракул. Рассудил же Лих вот как: рассматривая два раздуваемых меха кузнеца, он решил, что это ветры, о которых говорил оракул; наковальня же и молот – это удар и ответный удар, а беда, возлежащая на беде,– выковываемое железо (это потому, думал он, что железо изобретено на беду человеку). Так рассуждая, Лих возвратился в Спарту и рассказал все, что случилось с ним. Лакедемоняне же обвинили его для вида в вымышленном преступлении и изгнали из города. Тогда Лих опять прибыл в Тегею и рассказал кузнецу о своей беде. Затем он просил отдать ему в наем двор, но кузнец сначала не соглашался. В конце концов Лиху удалось уговорить кузнеца. Он поселился потом на этом дворе, раскопал могилу и собранные кости привез в Спарту. С этого времени и всякий раз, когда дело доходило до столкновения, лакедемоняне неизменно оказывались гораздо сильнее [тегейцев]. И они покорили, таким образом, уже бoльшую часть Пелопоннеса.

69. Все это Крез узнал и отправил послов в Спарту с дарами и предложением союза. Царь указал послам, что они должны говорить, а те по прибытии в Спарту сказали вот что: “Прислал нас Крез, царь лидийцев и других народов, и говорит вам так: «Лакедемоняне! Бог возвестил мне через оракул, чтобы я заключил союз с эллинами. Вы же, как я слышу, – самые могущественные люди в Элладе. Поэтому‑то я по повелению оракула и обращаюсь к вам и желаю быть вашим другом и союзником без коварства и обмана»”. Это Крез приказал объявить через своих послов, а лакедемоняне, которые уже слышали о прорицании, данном Крезу, обрадовались приезду лидийцев и заключили с ним освященный клятвой договор о дружбе и союзе, тем более что уже раньше Крез оказывал им некоторые услуги. Так, когда лакедемоняне послали с Сарды купить золото для статуи Аполлона, которая ныне стоит в Форнаке в Лаконии, Крез отдал им золото в дар[58].

70. Ради этого‑то (а также и потому, что Крез предпочел их в качестве союзников всем прочим эллинам) лакедемоняне и заключили этот союз. Сами же они не только приняли предложение царя, но даже хотели сделать Крезу ответный подарок, если бы он того потребовал. Так лакедемоняне изготовили медную чашу для смешивания вина, украшенную снаружи по краям всевозможными узорами, огромных размеров, вместимостью на 300 амфор. Впрочем, эта чаша так и не попала в Сарды по причинам, о которых рассказывают двояко. Лакедемоняне передают, что на пути в Сарды чаша оказалась у острова Самоса. Самосцы же, узнав об этом, подплыли на военных кораблях и похитили ее. Сами же самосцы, напротив, утверждают: лакедемоняне, везшие чашу, прибыли слишком поздно и по пути узнали, что Сарды взяты [персами], а Крез пленен. Тогда они будто бы предложили продать эту чашу на Самосе, и несколько [самосских] граждан купили ее и посвятили в храм Геры. Возможно также, что люди, действительно продавшие чашу, по прибытии в Спарту объявили там, что их ограбили самосцы.

71. Так‑то обстояло дело с чашей для смешивания вина. Крез же неправильно истолковал оракул и выступил в поход на Каппадокию, надеясь низвергнуть Кира и сокрушить персидскую державу. Во время приготовлений к походу на персов один лидиец дал царю такой совет (этот лидиец – имя его было Санданис – и прежде слыл благоразумным, а благодаря этому совету он и подавно прославился у лидийцев)[59]: “Царь! Ты собираешься в поход на людей, которые носят кожаные штаны и другую одежду из кожи; едят же они не столько, сколько пожелают, а сколько у них есть пищи, так как обитают в земле суровой. Кроме того, они не пьют вина, довольствуясь лишь водой. Нет у них ни смокв и никаких других полезных плодов. Если ты и одолеешь их, то что возьмешь у народа, лишенного всех благ? С другой стороны, подумай о том, чего ты можешь лишиться в случае поражения. Ведь, вкусив прелести нашей жизни, они так привяжутся к нам, что мы не сможем уже их изгнать [из нашей страны]. Я благодарю богов за то, что они не внушают персам мысль воевать с лидийцами!”. Эти слова, впрочем, не убедили Креза. Я рассказываю это потому, что до покорения Лидии персы действительно вовсе не знали ни роскоши, ни богатства.

Рубрика: Uncategorized | Оставить комментарий

Виктор Астафьев. Солдат и мать

Что мягче пуха? — Сердце матери.
Что тверже камня? — Сердце матери.

Женщина запускала руку в ведро, доставала горсть овса и процеживала его меж пальцев ручейками. Вокруг женщины снежным вихрем метались куры. Они хлопали крыльями, кудахтали, успевали долбануть одна другую.

Хотя видно мне было только руку да спину, на которой топорщился новый казенный халат, чувствовалось, что женщина в больших годах. Рука у нее будто высечена из гранита и высечена столь тщательно, что видны каждая жилка и жилочка. Кажется, тряхни птичница рукой — и пальцы застучат. Удивительно, как могли эти руки делать такие плавные, как бы певучие движения!

Птичница вытряхнула на ладонь остатки овса, широким взмахом старого сеятеля бросила его впереди себя. Меня что-то встревожило. Я где-то видел такую же руку…

Птичница поправила на голове домашний цветастый платок, который она, по-видимому, носила наперекор инструкциям, и стала рассказывать посетителям выставки о курах, которые торопливо работали клювами, рассыпая дробящийся перестук.

— Из какой области, мамаша? — спросил я, когда птичница выговорилась.

— Калужской. Бывали?

— Доводилось. Воевал в ваших краях. Может, и деревню вашу у немцев отбивал?

Она назвала деревню. Нет, не приходилось мне бывать в этой деревне. Но я отчетливо вспомнил такое же лицо в сухих морщинах, с глубоко сидящими глазами василькового цвета. И я сказал птичнице те самые слова, которые должны были прийти первыми, если бы мне довелось когда-нибудь встретить ту женщину:

— Перемололось, значит, все?

Она истолковала мой вопрос по-своему.

— А как же! Все перемололось, на выставку вот с курями попала, — негромко и напевно отозвалась она, — хлебца тоже поболе получаем теперь.

И было в ее коротком ответе столько спокойствия, что за этими скупыми словами угадывался другой, более глубокий смысл: а иначе, мол, и быть не могло. Сколько войн, пожаров полыхало на Руси, а она трудами народными стояла и стоит.

Птичница снова занялась своими делами, а я смотрел и смотрел на нее, на эту женщину с выцветшими глазами, в глубине которых еще различался васильковый цвет.

А думал я о той женщине, которую тяжелое железное колесо войны переехало по самому сердцу…

Я был тогда совсем молодым. Помнится, незадолго до встречи, о которой хочу рассказать, первый раз побрила меня госпитальная парикмахерша. Побрила, как впоследствии выяснилось, из особой ко мне симпатии. В ту пору на моем лице еще волосинка за волосинкой бегала с дубинкой. Но, видно, у парикмахерши была легкая рука. После того, как покудесничала она, пошла растительность буйствовать на моем лице, и ныне, если с неделю не побреюсь, родные дети не узнают.

Помню, побритый, сытый и обласканный, уходил я из госпиталя. Держу курс на передовую да вспоминаю парикмахершу, хохотушку с грустными глазами, и житье свое беззаботное в госпитале вспоминаю. От чехла чуть слышно доносит буряковой самогонкой. Время от времени я ругаюсь, желая всяких напастей тому, кто придумал стеклянные фляги для военного человека. Ведь на последние гроши купила моя «симпатия» самогонки для согрева, а я, не отведавши ни капли, умудрился разбить эту распроклятую флягу! И погодка, как на грех, такая, что без поддержки духа солдату, привыкшему к госпитальным порядкам и немало разленившемуся, совсем невмоготу.

Серое небо чуть не касалось пилотки. Сыплется, трусится какая-то нудь сверху. Уж полило, так полило бы! В такую погоду не грязь месить по чужим дорогам, а сидеть бы дома, книжку почитывать, на худой конец покуривать в блиндаже с накатом, ругать, как душе желательно, старшину, который черт-те где застревает всякий раз, лишь только ударит непогодь. А потом, когда прибудет оказия (так мы называли хозвзводовскую повозку и кухню), рубануть котелочек-другой гороху с тушенкой и задать храпака.

Э-э-эх, далеконько же наши ушли! Шагаю, шагаю, а все орудий не слышно. Хоть бы скорей на шоссе выбраться — голосовать начну…

Налипла грязь на ботинки. Ногам сделалось сыро. Ботинки старые, бэу — бывшие в употреблении. И все на мне бэу, и этот мутный, тягучий, как еловая сера, день — тоже.

На войне хмурых дней больше, чем в обычное мирное время, и, наверное, потому так сильно давило меня волглое, низкое небо.

Мне явственно представилось, как бредуг по непролазной грязи мои окопные друзья. Винтовки, а у кого и «пэтээры» на плечах, на поясах подсумки, мятые котелки, лопатки и прочая благодать, а под поясами, как всегда в дрянную погоду, пусто. Идут они и не знают: поедят сегодня или нет, высушатся или мокрые лягут спать, да и придется ли поспать, доведется ли дожить до погожего дня? Уцелеть в такую войну — мудреное дело! Ох, мудреное! Меня вон уже два раза зацепило, госпиталем отделался.

Отделаюсь ли в третий? Три — роковой счет у солдата, а до Германии еще далеко, до победы — и того дальше. Между прочим, навоевался я, кажется, досыта и имею, так сказать, моральное право быть в тылу. Для этого нужно сделать малость: повернуться «кррюхом!», как любил командовать наш сержант Рустэм. Дело в том, что я признан нестроевиком. Могу податься на ближайший пересылочный пункт, предъявить справку, написанную на оберточной бумаге, — и направят меня на завод или в дорожную часть. Может, и в родной город попаду, там заводов много…

Чудно же, ей-богу, свет устроен! В тот раз из госпиталя уходил, все было честь по чести: обмундирование, ботинки новые, ремень, пусть ниточный, как лошадиная подпруга, а все равно новый. И вот пальнул какой-то ариец зловредный из винтовки, и нет, чтобы в мякоть угодить — перебил кость, сделал меня нестроевиком. Иди теперь кирпичики таскай, либо мыло вари, и поскольку ты уже второстепенный боец, то можешь от подштанников и до пилотки одеваться в бэу. Даже справку тебе и ту написали па такой бумаге, в какую до войны селедку постыдились бы завернугь в магазине. И флягу стеклянную дали, и паек всего на один день. Иди, топай до пересылки, и этого пайка тебе хватит, и фляга железная тебе ни к чему…

До полного накала дошел я от таких мыслей и шлепал по грязи напропалую. Со зла на госпитальное начальство перекинулся, ну а потом, само собой, — на Гитлера, чтоб ему ни дна ни покрышки!

Вдали мигнул огонек и тут же сгинул. Я разом очнулся и невольно огляделся по сторонам. Но кругом не было ни души, и огонек тоже не появлялся. Сделалось совсем тоскливо и тревожно. Я до боли в глазах смотрел вперед, готовый вскрикнуть от радости, если огонек появится еще раз. Где огонек — там люди. А на людях отстанут, обязательно отстанут эти навязчивые думы, это обжигающее душу зло. Скорей, скорей к людям! Я пошел быстро, почти побежал и, когда очутился на окраине тихой деревушки, перевел дух и утер испарину со лба. Чего, собственно, распсиховался? Устал, видно, от войны устал. Все устали от войны. Тяжелая штука — война!

Вдоль этой деревни тоже прошла война. Иные избы были разрушены, иные спалены дотла. Многие деревья поломаны, огороды изрыты воронками и окопами. Однако в некоторых избах, судя по полоскам света, струившимся из-за ставен и дерюжек, обитали люди. Они еще не отвыкли жить с закрытыми окнами и рано зажигали свет. Должно быть, кто-то приподнимал дерюжку, и я увидел издали мелькнувший огонек.

На самом краю деревни из-за густого орешника и трех кривых груш бодливо выглядывала избушка. Время придавило ее к земле, затянуло крышу мохом. Я тронул сколоченную из жердочек калитку, но она тут же упала, потому что не было петель. Пока я пристраивал створку на прежнее место, из дома вышла женщина и остановилась на крыльце.

— Чего надо? — недружелюбно и настороженно спросила она, разглядывая меня глубоко ввалившимися глазами.

Должно быть, моя куцая шинеленка, замызганные обмотки и чехол из-под фляги не внушали хозяйке доверия.

— Я из госпиталя… Мне бы переночевать…

— У меня ночевать не останавливаются, — глухо сказала женщина и отвела глаза в сторону, — не то место.

— Да не стесню ведь, — настаивал я, исходя из солдатского опыта и принципа: быть в таких случаях настырным.

— Иди вон на тот конец, там изба чище.

— Да уж ноги не идут, тетенька.

— Дойдут, молодой еще.

— Солдата раненого гоните, эх вы!..

Эти слова подействовали на женщину.

— Ну как знаешь, — обронила она и отодвинулась в сторону, пропуская меня в избу.

Я вошел в переднюю, вытер ноги о старые ватные брюки, лежавшие у порога, и, как полагается, произнес:

— Здравствуйте, люди добрые!

Мне никто не ответил. Это было странно. Обыкновенно в прифронтовых деревнях не хватало жилья, и в каждой избе ютилось по две или по три семьи. Я стянул шинель, пережившую не одного солдата, и пристроился на скамье под божницей, на которой не было икон. На их месте светлели квадратные пятна.

Вошла хозяйка.

— Народу много осталось в деревне?

— Много. А целых изб — с полдюжины. Забиты людьми, прямо сказать, доверху.

— А у вас почему нет?

— А у меня нету, — отрезала она с раздражением и принялась чистить картошку. По тому, как она чистила картошку, нетрудно было догадаться: эта женщина знала цену человеческому труду и умела экономить. Стружка из-под ножа вилась сплошной ленточкой. Казалось, что ножик и картофелина не двигались. Доносилось только едва слышное поскрипывание — настолько ловки привычные к работе руки.

Нас было девять гавриков в семье, и мать чистила картошку так же споро, но только еще тоньше…

Мать!.. Мама!.. Я закрыл глаза, и вот она передо мной, с узкой грудью, с большим, надсаженным животом, вечно занятая, вечно озабоченная. Каково-то ей без нас? Я пятым ушел из дому, а девки давно замужем. На троих из пяти уже пришли похоронные, и лежат они у матери под подушкой, вместе с хлебными карточками. Может, и четвертая уже там: на войне каждый день убивают. Может, и пятая — это уж на меня — очутится под подушкой. Станет и без того жесткая подушка тверже железа и будет жечь щеку матери пуще березовых углей.

Хозяйка с грохотом вывалила картошку в чугунок. Я встрепенулся и полез в карман за кисетом.

Когда по избе поплыл забористый дух махорки, женщина вдруг потянула носом, и на секунду безжизненно повисли ее жилистые руки с трещинками. Эти трещинки снова напомнили мне мать, и я поспешил завести разговор:

— Родных тоже, значит, нет? — А сам думал о том, как обрадуются дома, если нагрянуть неожиданно, да к тому же несильно изувеченным.

— Ты знаешь что, пришел ночевать, так ложись! — С этими словами хозяйка схватила ведра и быстро вышла.

Я проводил ее взглядом и повернулся к окну. Навстречу моей хозяйке ковыляла старуха. Она остановилась, приложила к глазам руку козырьком, затем неожиданно плюнула и перешла на другую сторону улицы.

Тут что-то было!

Я насторожился и еще раз, но уже внимательней, осмотрел жилье.

Все запущено. Все покрылось пылью, подгнило, перекосилось. Над никелированной кроватью, которая как-то не вязалась со всем окружающим, висели два портрета. На одном был изображен бравый мужчина, на другом — женщина, в которой я с трудом узнал хозяйку. Висели они далеко друг от друга, и между ними на беленой стенке тоже проступало пятно. На этом месте, должно быть, когда-то был третий портрет.

Вернулась хозяйка с водой. Я присмотрелся к ней повнимательней. На вид ей было под пятьдесят. Широка костью, рослая, худая. Линялый, застиранный платок, на котором едва угадывались цветочки, нависал до самых бровей. Казалось, будто она что-то потеряла и все время силилась вспомнить: где и когда.

Женщина взяла топор и пошла на улицу. Я догнал ее в сенцах:

— Секундочку, мамаша! Дайте я разомнусь…

— Ну что тебе надо? Пришел спать, так спи…

— Давайте, давайте, мамаша! Солдат должен помогать гражданскому населению.

— Вот ведь надоедный какой…

Она все-таки отдала мне топор и возвратилась в избу.

За мазаным сараем, стены которого продырявили пули и осколки, я обнаружил несколько сухих яблонек да обломанную снарядом вишню. Никакой живности нигде не было. О ней напоминали только мокрые перья да куриная голова с пустыми глазницами, валявшаяся в крапиве.

Тупая, но все еще не остывшая злость снова начала накатывать на меня. Я схватил топор и принялся торопливо рубить дрова. Рубил, рубил, секира сорвалась с топорища да чуть не в лоб мне.

— Вот так хозяйство!

Позади меня кто-то захихикал. Я обернулся. За низким плетнем стоял голенастый, как петух, парнишка в живописно залатанной рубахе. Ноги у него были до того вымазаны грязью, что казались обутыми в ичиги.

— Ты чего тут подглядываешь? — спросил я. — Вот попало бы топором в котелок-то, и загремел бы к Богу в рай.

Мальчишка шмыгнул носом, почесал ногу об ногу:

— Не больно пужай, не из пужливых!

— Смотри, какой отчаянный!

В ответ на это мальчишка выпалил:

— Ты зачем тута на ночь встал? Тута фашистиха живет!

— Постой, постой, — опешил я. — Как — фашистиха?

— Так, фашистиха! Не знаешь, так не лезь, куда не полагается.

Выражение на моем лице, видно, было такое, что мальчишка посчитал нужным пояснить:

— Ейный сын с фронта смылся и в полицаи наладил. Его наши стукнули во-он тама, — махнул мальчишка в поле.

Я наконец уразумел, в чем дело, и мне стало не по себе. Но я был уже битый солдат и потому как можно спокойней сказал:

— Ты вот что, малыш, чем болтать, принес бы лучше топоришко какой-нибудь.

Парнишка озадаченно глянул на меня и исчез. Я невольно дотронулся до брючного карманчика-пистона, где лежала нестроевая справка, но тут снова появился парнишка и протянул мне аккуратненький топорик.

— Только не поломай. Он дедкин, — пробормотал мальчишка и почему-то посмотрел на мои руки.

— Ладно, не зажилю, — буркнул я и принялся вытесывать клинышки для хозяйского топора.

Было время, когда я любил изображать жонглера и не раз являлся к матери с раскроенными ладонями. И прошло-то каких-нибудь два-три года с тех пор, как мать перевязывала мою руку, а потом накладывала мне по загривку. Но какими недосягаемо дорогими и далекими казались в этот день из этой деревушки те времена! Я мотнул головой, чтобы отогнать воспоминания. Они всегда настигают меня в самое неподходящее время. Плюнул на ладони, подбросил оба топора несколько раз и поймал их за топорища.

— Ясно!?

— Пор-рядок! — восхищенно прошептал мальчишка и, видимо, от избытка чувств снова почесал ногу об ногу. — Дядь, а дядь, айдате к нам ночевать, а? У нас на полатях теплы-ынь! И яблочки моченые есть. Айдате, а?

— Не заманивай, малый, не пойду, — ответил я и принялся тюкать изуродованный ствол вишенки.

Угрюмый день незаметно сметался с сумерками, когда мы поужинали и стали готовиться ко сну. Ни за столом, ни после хозяйка не проронила ни слова. Я больше не донимал ее расспросами, а свернул цигарку и вышел на улицу. Мне, пожалуй, надо было уйти из этого дома. У того же мальчишки меня приняли бы куда лучше и ласковей. Но я не мог этого сделать. На душе у меня было погано. Что-то давило и угнетало, и я не знал, как мне быть, о чем разговаривать с хозяйкой. И все-таки я должен был остаться здесь. Почему? Зачем? Этого я не смог бы объяснить. Я был молод и умел только чувствовать, но не объяснять.

Я курил, трудно думал. Дремотно было кругом, душно и в то же время как-то очень уж томительно-тревожно. Я сделал шаг под дождик — он по-мышиному шуршал в палисаднике. Мелкая пыль защекотала мне лицо, нисколько не остужая его. С крыши четко, одна за другой, дробинками скатывались капли. Они твердо шлепались на опавшие листья, и чудилось мне, что где-то совсем недалеко шагают и шагают чужеземные солдаты в подкованной обуви.

В деревне ни звука, ни огонька. Даже собачьего лая не слышно. Неужто и собак война не пощадила?

Хозяйка приоткрыла дверь и не то приказала, не то попросила:

— Ты кури в помещении! — Она тут же торопливо захлопнула дверь, будто чего испугалась.

Постель она мне приготовила на кровати, а сама забралась на печь.

Я никогда не страдал бессонницей, даже в госпитале ничего снотворного не пил, но в ту ночь долго лежал с открытыми глазами и не ворочался — боялся потревожить хозяйку. И почему-то из этой тишины, из кромешной темноты опять отчетливо, как днем, появилась мать. Маленькая, суровая. Доставалось мне от нее. Я был последним в семье. А последнего больше балуют и больше лупят. Отец работал конюхом в подсобном хозяйстве, любил выпить, покупал нам пряники и никогда не обижал.

Я льнул к отцу, а мать недолюбливал. Молоденький все же был в ту пору, очень молоденький. До войны я даже костюма не нашивал и, чего скрывать, только на фронте попробовал колбасу, сыр, яблоки. Небогато жила наша громадная семья, стараниями матери жила.

А я вот не смыслил ничего и обидел мать. Она лежала хворая, когда я уходил из дому на войну. Она не плакала, не целовала меня, она ругалась: «Ты беспутную голову свою зря там под бомбы не подставляй!» — наказывала она. А я улыбался. И вдруг мать жалко всхлипнула, схватила меня, прижала к себе: «Хоть бы ты не уходил!»

Я еще никогда не видел ее в такой слабости и оттого растерялся. Мне сделалось неловко, и я накричал на мать: «За кого ты меня считаешь?»

Мать как-то до обидного снисходительно покачала головой и с протяжным вздохом молвила: «Ну-ну, не сердись, не сердись, тебе лучше знать, что делать, ты — грамотный…» И больше не прибавила ни слова. И поныне я вижу ее такой же, как при прощании, с такой печалью в глазах, какой я еще никогда и ни у кого не видел.

— Мать!.. Мама! — шептал я в ту давнюю ночь. — Охота увидеть тебя, сейчас охота! Приснись хоть во сне, поговори со мной или взгляни…

Стыдно солдату, да еще дважды раненному, да еще с медалью, так блажить. Но что поделаешь? Что было, то было. Блажил, звал, тосковал, кручинился. Сейчас можно в этом признаться. Годы прошли, люди не осудят. Они научились кое в чем разбираться, кое-что друг другу прощать. Замечаю я: добрее сделались наши люди, отмякли, как апрельская пашня. А в войну злы мы были: горе, обиды, утраты сделали нас такими.

Уже не помню, как забылся я тогда. В детстве я спал под отцовским тулупом, пропахшим конским потом, и, когда уснул, ко мне со всех сторон поплыл этот запах, смешанный с духовитым сеном. Мне, очевидно, снился наш дом, но я все заспал и ничего не мог вспомнить, потому что, потревоженный пристальным взглядом, дернулся и открыл глаза.

На столе, привернутая, горела лампа. Около нее, будто окаменелая, сидела хозяйка с шерстяной шалью на плечах. Она смотрела на меня. В глубине ее глаз махоньким ядрышком отражался огонек лампы. А может быть, лампа осветила далеко упрятанное, затвердевшее, как алмазное зернышко, горе. Этакое невянущее, но и непрорастающее зернышко.

— Вы что не спите?

Хозяйка вздрогнула, подхватила свалившуюся с плеча шаль и сказала, закручивая пальцами кисточку:

— Не спится. Нетути мне сна.

Было невыносимо тягостно смотреть на нее. Но еще тяжелее молчать. Я кивнул головой на портрет, с которого, еле заметный, глядел в сумрачную избу мужчина, и спросил:

— Муж, да?

— Мой. Данила. Садовником был, за год до войны помер. — И, отвечая на мой немой вопрос, она добавила: — А я птичницей работала, на выставку как-то ездила. Давно это было…

У меня уже вертелся вопрос насчет сына, однако я вовремя спохватился и заменил его первым попавшимся:

— Теперь в саду вместо мужа?

— Не-е… Я с колхоза вышла…

— Чего так?

— Бабы проходу не дают.

Я заметил, что хозяйка изо всех сил старается говорить спокойно и потому произносит слова осторожно, медленно, будто удерживает то, что может зазвенеть и ненароком разбиться.

— Сам-то женатый? Детки есть?

— Нет еще. Не успел жениться…

— А-а,— с сочувствием и, как мне показалось, даже с сожалением протянула она и раздумчиво продолжала: — Придет время, женишься, детки пойдут…

— Это еще на воде вилами…

Хозяйка быстро взглянула на меня, потом перевела глаза на квадрат между портретами, и складки у ее рта сразу сделались строже.

— Иной раз и живой человек, а мертвому завидует. Вот у меня сынок был, — выдавила она. — Он покойный, а я за него казнь от людей принимаю. — Женщина задумалась, глядя мимо, за окно, по которому неслышными червячками сползали головастые дождинки.

Порыв ветра налетел на избушку, полоснул по ней, что заряд бекасиной дроби. Червячки заскользили проворней. Но ветка груши качнулась и размазала плакучие струйки по стеклу.

— Ветер начинается, разнесет тучи с дождем, легче тебе идти будет, — тихо произнесла она.

— Да-а, может, и легче, — неопределенно протянул я. И снова хозяйка быстро и пристально взглянула на меня.

— И затяжная непогодь проходит, — заторопился я. — У вас тоже все пройдет. Ваша-то вина какая?

— Мир понапрасну не судит! — Женщина запахнула шаль на груди, будто ей разом сделалось зябко, однако вскоре расслабленно уронила руки и закрыла глаза. — Говорят, гадюка когда родит, то пожирает гадят, если они не расползутся. А я вот вроде бы и не змея, а тоже…

Видно, у хозяйки перехватило горло или сдавило сердце. Она заученным движением человека, которому никто ничего не подает, нащупала на столе кружку, отпила глоток и продолжала почти неслышно:

— Одно дите — свет в окошке, так в народе говорят. А мое дите мне весь свет застило. Чуть чего бывало нашкодит, я его, как курица-парунья, под крылышко. Школу бросил — под крыло, пить взялся — обратно туда же. Девушку-невесту изобидел — шито-крыто сделала, и все это мне шалостями ребячьими представлялось. Только уж когда он товарищей в черные дни спокинул, когда чужеземцу в услужение нанялся, я очнулась и вижу: ничего-то он не любит — ни родную деревню, ни мать… Ему бы, как таракану, в щель какую засунуться. Да только спутал он дом родной со щелью. Выковырнула я его, просила, молила, чтобы свою часть настигал. Послушался вроде бы, пошел, да не туда пошел. От меня потом все прятался. Видно, чувствовал: зарублю я его. Другие люди упокоили его, уберегли меня от этого тяжкого дела…

Хозяйка опять поднесла кружку ко рту. Посудина стучала о зубы. Должно быть, вода показалась хозяйке студеной, и она принялась греть кружку руками.

— Э-эх, кабы прежние годы вернуть, кабы сызнова все начать… — без всякого перехода снова заговорила она, и тут до меня дошло: это она по привычке беседует сама с собой.

Внезапно хозяйка умолкла. Как бы пробуждаясь от обморочного сна, огляделась кругом и дунула на огонек.

Изба разом провалилась в темноту. Шум ветра словно бы усилился. Стало слышно, как скребется в окно по-кошачьи ветка груши и где-то наподобие коростеля скрипит незапертая калитка.

— Ты с госпиталя на фронт или как? — донесся через некоторое время голос женщины с печи.

Вопрос был таким неожиданным, так он меня ужалил, что я, сам того не замечая, подскочил и оскорбление, грубо бухнул:

— А куда же я могу еще?

— Да мало ли куда? Свет велик. Ох-хо-хо, война! Многим она очи позакрывала, но многим и открыла… Ну, спи, спи, мешаю я, а путь долог…

Хозяйка ворочалась и вздыхала, а я пережидал, когда она уснет, и пытался представить, как она провожала сына на фронт: голосила, поди, наказывала, чтобы он был не хуже людей, не позорил бы себя и родителей своих…

Захотелось курить. Я сел и принялся торопливо искать бумагу для курева. Рука моя нащупала справку. Ага, ее-то мне и надо! Насыпал я а хрусткую бумагу махорки и, уже не боясь потревожить хозяйку, свирепо рубанул по «катюше». Фитиль затлел. Я раскурил цигарку и откинулся на подушку.

— Ты чего такую душную бумагу куришь? Газеты нет, что ли?

— Нету…

Снова тишина. Перестал шуршать дождь за стеной, ослабел и ветер, даже слышно, как трещит цигарка, вспыхивающая при каждой затяжке.

Вот уж и губы обжигает. Все! Я кинул окурыш к порогу, и он, описав кривую, зашипел в лохани.

— Ну, теперя спи с Богом, — тихо и, как мне показалось, с облегчением вымолвила хозяйка.

Я вытянулся, закрыл глаза, и сейчас же меня прикрыла ночь, мягкая, теплая, ровно отцовский тулуп, так славно пахнущий домом.

Проснулся я поздно. Сквозь затейливо изогнутые ветви груш, на которых сиротливо висели неснятые плоды, в избушку пробивались вялые солнечные лучи. Дождь иссяк, выдохся. Я быстро собрался в путь. Но хозяйка велела мне сесть за стол и достала с печи закутанный в шаль горшок с толченой картошкой.

Я ел. Она со скрещенными на груди руками стояла возле печи и, сколько я ни упрашивал ее поесть вместе со мной, за стол не садилась. Она смотрела на меня жадно, с большой и доброй печалью. Потом помогла мне надеть на плечи вещмешок, мимоходом застегнула крючок шинели и проводила до калитки.

Я протянул ей руку. Она удивленно уставилась на меня своими до дна выплаканными глазами. Глаза эти все еще сохраняли васильковый цвет. И яркие же они были когда-то, раз уж соленые слезы не отъели всю голубизну, не смыли ее начисто.

Хозяйка осторожно подала мне руку, ровно боялась, как бы тут не было какого-нибудь подвоха.

— Ничего, мать, все перемелется, — сказал я и никак не мог подобрать других нужных слов. Я помолчал, еще раз тряхнул ее руку и тверже повторил: — Перемелется. Отойдут наши люди сердцем и простят тех, кто прощения заслуживает, — незлопамятные…

— Этим и живу, — ответила женщина, глядя в сторону.

Уже за околицей я оглянулся и посмотрел на приземистую избушку.

Над давно не стриженным орешником покачивалась худая рука, будто хозяйка бросала вслед мне щепотью зерна. Не понять было: машет ли она или, по старому обычаю, — благословляет. Если то было благословение, пришлось оно в час добрый: не дрогнув прошел я сквозь все военные страсти, победителем вернулся домой.

Вот какой случай напомнила мне птичница, которую я встретил прошлым летом на сельскохозяйственной выставке.

Прежде чем уйти от женщины, делавшей свою маленькую, хлопотливую работу, я, как тогда, в войну, поклонился и сказал:

— До свиданья, мамаша!

Она взглянула на меня. Редкие ресницы ее, полусмеженные от усталости или привычно скрывающие что-то, распахнулись на мгновение, показали мутные глаза с тихой, едва заметной синевой.

— Доброго пути, милый сын! — молвила она и занесла руку словно бы для прощального привета, но лишь поправила халат на груди.

Я шел и все время чувствовал на себе ее взгляд.

1954—1959 г.

Рубрика: Uncategorized | Оставить комментарий

Дмитрий Аникин. Одиссей

          1

А перед тем, как ехать воевать,

я засыпал большое поле солью,

разыгрывал безумие, как будто

те не безумны: Агамемнон, оба

Аякса.

              Значит, поле засевал,

шел, голосил, как надо земледельцу,

похабные и жалобные песни…

Не как зерно летят крупицы соли,

но дальше…

                          Но хитри с ней не хитри –

тупа, сильна война, ей все равно

кого прибрать: Терсит? Так пусть Терсит!

Царь хитроумный? Так и он сгодится!

Ложилась соль на землю, а в порту

корабль грузили… Только ждут меня,

который уже понял: раскусили,

упорствует бог весть зачем, спешит

покруче просолить…

                                          Вот я вернулся

и вижу – сев не зря мой! Пусто, голо,

и навсегда так будет… Соль лежит,

блестит на солнце…

                                        Будто море тут

гуляло…

                   Пока я гулял по морю.

          2

Гоняли меня по миру

боги мстящие,

боги помогающие –

кто дальше?

На чужом корабле,

под чужой личиной,

под чужим именем

вернулся.

          3

Это зимняя Итака,

время на полгода мрака,

воздух чист, и воздух пуст,

инея короткий хруст.

Наше море замерзает,

наше солнце убывает,

и большие корабли

не отходят от земли.

В отражении холодном,

подо льдом-огнем бесплодным

неприязненный мне бог

до погоды изнемог.

Может, правда я вернулся,

круг положенный замкнулся:

будет счастье, милый дом,

попривыкну, заживем!

          4

Они исследуют приметы

мои, я – их, и как поверить,

что это – родина, Итака?

Не те народ, пейзаж и климат!

Отец, так это ты? Не можешь

быть жив, кого в аду я встретил,

не ошибаюсь; впрочем, тени

все на одно лицо – безвидны.

Откуда преданность такая

в рабе, который должен помнить

все униженья долгой службы:

я справедлив, не милосерден!

Пес шелудивый из последних

предсмертных сил хвостом виляет –

он узнает? подачки просит?

а может, трепет агонИи?

Рабыня омывает раны,

их узнает, их сколько было –

покрыты, давние, рубцами

опасней, явнее, свежее!

Как некрасива, пахнет смертью,

а женихов перебирает,

которых что ни день, то больше,

торопятся на Пенелопу!

От молодого честолюбца

моя Итака глухо стонет,

ему я нужен как убийца,

как новый конь, как в новой Трое.

          5

Прикинули мы тактику, сошлись,

что надо на пиру, где в помощь нам

не только что Паллада – Дионис.

Мой сын предполагает никого

в живых не оставлять… Ему видней.

Он столько лет прислуживал им, ласков,

догадлив, приносил вина, готовил

вот этот вечер. Допьяна напьются

и без похмелья…

          6

Пьянка в разгаре, никто не считает

выпитого – подноси, наливай!

Вот накопил я – на сколько хватает

лет и людей! как собрал урожай!

Правы они: это вроде затеи

солью кидать – тут вином заливать

жадно и пенно; сидят ротозеи,

трубы зовут, а на зов и не встать…

          ***

Сытые гости искусства желают,

надо же им хоть душой пострадать,

в латы слепого певца обряжают,

спьяну готовы ему подпевать.

          7

Так ли было: гнев Ахилла;

морю синему подобна,

волновалась рать, ходила

как прибой, собою стогны –

бунтом, бурей шевелила.

Так ли было: выкуп тела

и усталость роковая

от войны – доделать дело

нужно, даже не желая,

так же весело и смело.

Так ли было: победили,

запылал пожар над Троей,

мы чего не поделили? –

Славу общую, герои!

Чем бессмертных прогневили?

Так ли было: отплывали

на обманные приметы –

тут с сетями мужа ждали,

сыну в дом возврата нет, и

дальше мерим моря дали.

          8

Пой, Ир-Гомер,

лирник слепой,

пьяный,

ну, Ир-Гомер,

смерть нам воспой

рьяной.

Годы войны,

черной тоски

зримой!

В чудные сны

нас увлеки

мимо!

Пой, Ир-Гомер,

я подпою

тоже!

Ну, Ир-Гомер,

славу мою

сложишь?

Нынешний пир,

предсмертный стон

мести

станет под лир

радостный звон

песней!

          9

Ну хоть какой-то прок от неуемной

заботы божьей; мышцы ничего

не потеряли в гибкости и силе

за столько лет, лук гнется, тетива

звенит, нет звука чище.

                                              Приступаем.

          10

Дело сделано – они

перебиты – у стены

мертвый с мертвыми своими,

я – Никто, я помню имя.

Женихи, не женихи

нынче торбы требухи!

Мы – живые, нам не надо

той, что мнилась им наградой.

Сделал дело – уходи,

воздаяния не жди –

смерть за смерть, – но, хитроумный,

утекай водой бесшумной.

Я промедлил, я устал,

прежний навык утерял, –

разомлевший от победы,

не запутал сразу следа…

          11

Ну что еще мне надо?

                                           Женихи

лежат, смердят. Народ ходил, хотел

суда и мести, волновался, вся

родня их, полстраны.

                                          Но ведь и я

в суде и мести прав. Ну пошумели,

угомонились.

                           Собираем ветки,

поломанные ветром, дар Эола

Гермесу мертвых.

                                   Снова захотели

меня в цари – о, подлый род людской! –

кто брата, а кто сына потеряв.

          12

Трудно себе признаться,

что всегда ненавидел этот жалкий остров,

боялся треволнений большого мира,

но как рад был, когда чужая воля пересилила – и покинул!

Мир оказался разнообразен и, черт побери, прекрасен,

женщины, оказалось, есть умные и умелые в ласках,

товарищами твоими стали воины, политики и философы –

и ты сам уже не прежняя неотесанная деревенщина.

А потом началось – все сочувствовали: «Ну как?

Как ты вдали от дома, изнывающий, сиротеющий?»

И, не зная, как им сказать, поддакивал, сокрушался,

и сам наконец поверил, что тоскуешь по этой Родине…

И сколько было преодолено препятствий,

сколько выказано беспримерного мужества

на пути туда, где сейчас стоишь, ужасаешься:

хуже, чем даже та, о которой вспоминал с содроганием,

нынешняя Итака!

          13

Бессмертье было, и была Калипсо!

Как голосила, как она стенала:

«Останься!» Я б остался, только боги

и мстят – не увернуться, и дарят –

не отвертеться; добрая Афина

мне путь домой открыла…

                                                     Месть избуду

и за дары благие отслужу…

Возьму весло-лопату на плечо,

собью себе плот шаткий, ненадежный

и уплыву. Не доберусь до места,

так утону! Но больше на Итаку

я ни ногой.

          14

Если будет добрый путь,

справа ветры станут дуть,

то вернусь на остров чудный,

гость, к бессмертию приблудный,

кто и правда стал Никем,

сбросил путы, налегке:

ни родства и ни отчизны –

ничего, помимо жизни.

Рубрика: Uncategorized | Оставить комментарий

Юрий Мышев. Путь

(По тропам Лабиринта)

«Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины…»

Dante Alighieri. La Divina Commedia

Тропа первая

В Прошлое

1.

Та ночь на берегу моря в конце августа была тёмной и грозовой. Прямо над лоджией, укутанной в заросли дикого тёмно-зелёного хмеля повис серебряный ковш Большой Медведицы. Вспыхивали на мгновенья в фиолетовом небе ослепительные сломанные стрелы. Весь мыс вздрагивал от оглушительных раскатов грома словно огромный корабль, время от времени натыкавшийся на подводные рифы. 

Сопровождавший ночь мерный шум дождя смешивался с шумом моря. Казалось, что бушующее море выходит из берегов и заливает пространство у подножия возвышенности, затапливает стремительно плоскую низину и подбирается к укутанным в зелень разноцветным дачным домикам, не успевшим взбежать, спасаясь от затопления, по крутым склонам на вершину холма.

В открытую форточку комнаты проникали снизу гулкий влажный шёпот моря и глухие вскрики чаек.

 К утру погода утихомирилась.

Андрей пошёл к морю. На берег с шумом накатывали пенистые зелёные волны, над которыми встревоженно метались острокрылые чайки.

Море было тёплым, из его нежных объятий не хотелось выбираться.

Берег светился золотистой лентой, которая упиралась справа в крутой обрыв, на вершине которого белела круглая беседка с колонами.

Ветер снова нагнал тучи и вскоре обрушился плотный ливень, смешивая синей акварелью бурлящее море с неподвижным берегом.

Андрей решил переждать дождь в беседке. Когда он поднялся на вершину обрыва и забежал в беседку, то увидел там сидевшую на скамейке девушку, задумчиво смотревшую в морскую сизую даль.

— Привет! – в замешательстве произнёс он.

В ответ девушка едва заметно кивнула. Андрей подумал, что глупо молчать, находясь вдвоём в маленькой тесноватой беседке:

 – Здесь редко бывает такая погода.

— Мне нравится, — не отрывая взгляда от моря, произнесла тихо девушка. – Первый раз видела ночное море бушующим.

— Эгейскому морю пара миллионов лет, оно поглотило когда-то Эгеиду — колыбель европейской цивилизации, что доказал Артур Эванс, проводя раскопки в Кноссе. Возможно это и была та самая Атлантида…

— Как море называлось до той печальной истории, когда бросился в него с горя Эгей, отец Тесея?

— Вероятно так же, только название с древнегреческого «айгос» переводится как «волна». И скорее всего, название морю дали более древние народы. Здесь пересекались торговые пути Европы и Азии, много народов в древности побывали на этих берегах.

Цвет её серых глаз был в тон рассветному морю.

— Вы были здесь ночью в грозу?

 — Это стоит пережить хотя бы раз в жизни. – Она повернулась к Андрею: — Мне скоро улетать, а я ещё не побывала на Крите.

—  Я собираюсь завтра на этот древний остров, могу составить Вам компанию. Меня зовут Андреем. Вы назовёте своё имя?

— Марина.

— Ваше имя древнегреческого означает «морская».

Девушка внимательно посмотрела на него:

— Вы историк?

— Журналист. Увлекаюсь историей древней Греции. Моя заветная мечта с детства – отыскать Лабиринт. Люблю путешествовать. Увлекаюсь исследованием пещер. Пещера – это особый мир. В одних местах воздух застоявшийся, там душно, в других сквозит бешеный ветер, бывает очень влажно. В глубоких пещерах температура не меняется ни зимой, ни летом, держится около десяти градусов. В жару холодно, зимой можно греться. Побывать в древней пещере первым – это ни с чем несравнимое чувство, будто к вечности прикасаешься. Однажды в Сибири блуждая по лабиринту пещер мне удалось проникнуть в одну неисследованную пещеру. Там я обнаружил минерал с внутрикристаллической неиспаряющейся водой. Представляете – это капли древнего океана, который находился на территории Сибири ещё в Палеозойскую эру… А в башкирских пещерах наткнулся на неизвестные науке рисунки древнего художника каменного века. Даже не рисунки – символы, похожие на геометрические магические знаки. Напоминают очертания созвездий или лабиринта. Возможно, тогда уже знания людей о природе были на высоком уровне. Мы мало знаем о представлениях древних людей, их духовном мире…

— Вы смелый журналист. Верите в существование Минотавра?

         — Возможно, в Лабиринте критяне держали священного быка и для него устраивали жертвоприношения? Жители говорили, что в старину здесь жило чудовище – полубык-получеловек. Или в запутанном дворце жрец в маске быка принимал жертвы для богов. Кто знает?

— Дворец царя Миноса в Кноссе – предполагаемый Лабиринт. На самом деле его место точно не известно. Возможно, Лабиринт находился в одной из пещер на Крите, там их немало. Да и существовал ли он на самом деле? Возможно, он существовал лишь в мифах, в сознании древних минойцев, отражавший их представление о жизненном пути человека на земле и в потустороннем мире, или о жизни в прошлом и в будущем. В раскопанном дворце царя Миноса часто встречается изображение двойной секиры «лабрис», она была священным символом у минойцев. Вероятно, от этого лидийского слова произошло название «лабиринт». Стремясь ударить секирой по будущему ты, размахиваясь, поражаешь прошлое.

— Откуда у вас такой интерес в древней истории?

        — Наш городок Верхние Горки стоит на правом берегу Волги. Однажды мы с учителем истории решили исследовать крутой мыс, огромным заострённым выступом — похожий на огромный звериный клык -выступающий из береговой извилистой линии. Судя по старым картам и документам, там находилось древнее поселение – Тау-Теш, что означает с тюркского «Зуб-гора». Место удобное: обрывистый высокий берег с одной стороны, справа и слева – глубокие овраги. С напольной стороны идёт широкая полоса редколесья, там была засечная линия, просматриваются остатки глубокого рва и вала перед ним. Мы отправились исследовать склоны. В одном месте земля вдруг стала уходить из-под моих ног. Я начал проваливаться в глубокую яму. Меня успел подхватить подбежавший учитель. Оказалось, там, внизу пещера. Учитель попросил нас ждать его, а сам исчез в черной пасти пещеры. Нас было трое мальчишек и мы, конечно, отправились вслед за ним. Мы осторожно спустились и направились в глубину пещеры. Внутри становилось всё темнее, но у нас были с собой свечи. Стены пещеры были каменистыми и, казалось, обработанными кем-то в прошлом. Похоже здесь жили древние люди. Вскоре нам послышался из глубины пещеры глухой голос. Чудовище древнее ожило? Никто из нас не подал виду, что нам страшно, мы упорно продвигались вперед. Через некоторое время – нам оно показалось вечностью – мы встретили пробиравшегося нам навстречу учителя с исцарапанными руками и кровью на грязном лице. «Кто там?» – спросили мы его испуганно. «Нет-нет, никого там уже нет. А здесь, похоже, у них было культовое место. Там какие-то знаки на стенах, напоминают запутанный лабиринт».

Учитель рассказывал, что Тау-Теш удивительное место. Здесь в древности в средние века пересекались пути разных народов, будто в лабиринте истории блуждали в поисках идеального для мирной жизни место. Всё началось ещё с неандертальцев, потом селились здесь ананьинцы, азелинцы, гунны, венгры, именьковцы, булгары, монголы… Что-то тянуло их в наш край: высокий берег Волги, удаленность от степей, труднопроходимые леса. Думаю, привлекала их и красота здешних мест, я замечал не раз, в далеком прошлом люди выбирали не просто удобные и защитимые места, но красивые. Не только материальное их влекло сюда, но и возможность любоваться замечательной природой, постигать смысл жизни…

Тогда вечером мы долго сидели у костра на горе Тау-Теш. Учитель рассказывал о своих экспедициях, о поездке на Крит, поисках Лабиринта. Именно тогда я твердо решил: непременно побываю на легендарном острове и отыщу загадочный Лабиринт.

На рассвете Андрей пошёл к морю в надежде найти Марину на берегу. Но и там её не было. Он решил искупаться и потом попытаться найти девушку в ближнем отеле.

Андрей вынырнул и, присмотревшись к берегу, не узнал его. На месте развалин со стороны бухты за остроносой скалой возник древний город. Он был защищён каменной стеной, окружённой рвом и валом. Стена была сложена из грубо сколотых и слегка подтёсанных с лицевой стороны камней известняка.

 По тропинке, мимо камня, похожего на огромный гриб, поднималась девушка, одетая в белый длинный хитон. Тканевый отрез был красиво завязан на плечах, покрывая голову. На запястьях блестели золотые браслеты, переливались в лучах яркого солнца тиары и колье. Андрей узнал её по фигуре, походке и тёмным вьющимся волосам.

Внизу простиралось колыхающееся теплое Море. Волны бились бешено о скалистый изрезанный берег. Юноши ныряли в море в поисках мидий, а мужчины на лодках вытаскивали с трудом рыболовные сети. В зеленеющей долине паслась отара овец.

Андрей вышел из воды и направился к городу вслед за девушкой.

В центре города возвышалась усадьба богатого владельца, окружённая каменной стеной. За воротами были видны суетившиеся слуги, которые перетаскивали амфоры и пифосы, наполненные вином, маслом, зерном.

Девушка, за которой шёл Андрей, несла в краснолаковом сосуде воду. Охраны перед домом не было, и Андрей незаметно проскользнул во внутренний двор вслед за девушкой. Во внутреннем дворике в тени деревьев отдыхал мужчина средних лет. Он мельком взглянул на пришельца:

— Вижу по одежде – чужеземец. Откуда прибыл?

— С того берега, — нашелся Андрей.

— Афинянин? Рад тебя видеть здесь в прекрасном Кноссе. Двери в моём дворце всегда открыты для путешественников. Время ужина, а мы, эллины не любим садиться за стол в одиночку. Раздели со мной трапезу.

Крыша дома была покрыта плиткой. Полы выложены черепицей, чтобы они сохраняли прохладу. Во дворце имелись кухня, бассейн. Стены розового зала, в котором принимал Андрея хозяин, были украшены мозаикой и росписью.

Слуги подали на стол рыбу, овощи, фрукты. В кувшинах принесли вино. Андрей попробовал – кислое, разбавленное водой. Поморщился. Хозяин покосился на него:

— Нет-нет, оно разбавлено водой из родника, мы – не варвары, чистое вино не пьём. А чай заварен из цветов донника с добавлением лепестков лимонника и лаванды, пахнет мёдом и степью. – Хозяин помолчал, наблюдая внимательно за Андреем. Потом спросил: — Теперь скажи-ка, путник: что тебя привело ко мне в дом? Поведение твоё весьма странное. Скажи мне правду: откуда и зачем прибыл?

— Я ищу девушку, которую встретил вчера на берегу моря. Она зашла в твой дом. Могу я поговорить с ней?

— Какая девушка?

— Она шла с кувшином воды из дальнего угла полуострова.

— От колодца? Это кто-то из служанок. Сейчас узнаем.

Хозяин дал знак слуге. Тот проворно и тихо выскочил из комнаты, и через минуту к ним вошла Марина в одеждах древней гречанки. Андрей поднялся к ней навстречу:

— Как вы оказались здесь?

Но девушка отстранилась от него:

— Я не знаю тебя, господин.

Хозяин обратился к Андрею:

— Ты ошибся, чужеземец. Это моя дочь Ариадна.  

Андрей вдруг осознал, что он оказался в прошлом на острове Крит в городе Кносс.

— Вы царь Минос?

Хозяин громко рассмеялся:

— Ты не узнал меня? Так ты и есть тот самый Тесей, что добровольно согласился отправиться в Лабиринт на съеденье к Минотавру? Не завидна твоя участь.

Андрей лихорадочно вспоминал миф о Тесее из школьной программы по истории.

Минос со смешком произнес:

— Минотавр проголодался, вам нужно поспешить.

— Ты, Минос, гордишься своим происхождением от Зевса, но и я не сын простого смертного, отец мой – великий колебатель земли – бог моря Посейдон.

— Если ты – сын бога Посейдона, то докажи это и достань кольцо из морской пучины.

 Минос собрался было бросить в море золотое кольцо, но тут в их разговор вмешалась Марина – Ариадна.

— Отец, прошу тебя, не стоит подвергать испытанию этого юношу, его и так ожидает ужасная участь в Лабиринте.

Минос опустил руку с кольцом:

— Ты пожалела его, дочь? Уж не понравился ли он тебе?

Девушка смущенно промолчала.

Андрея и других афинских юношей, и девушек разместили в отдаленной комнате дворца. Ночью украдкой в их комнату пришла Марина-Ариадна и передала Андрею меч и клубок ниток.

— Ты знаешь, как их использовать.

— Почему ты не признаешься, что ты – Марина?

Девушка никак не отреагировала на его слова.

— Богиня Афродита вызвала в моем сердце любовь к тебе, прекрасный юноша, не хочу, чтобы тебя растерзал Минотавр.

Утром их отвели ко входу в Лабиринт. Андрей незаметно привязал конец клубка и пошел по запутанным бесконечным переходам Лабиринта.

 Он не помнил, сколько времени прошло, пока, наконец, он не расслышал впереди глухой рев. Будь что будет, решил в отчаянье Андрей, стыдно возвращаться, не победив Минотавра. Вскоре он оказался в просторном розовом зале, стены которого были расписаны изображениями быков. Где же Минотавр? Андрей выставил вперед меч и приготовился к отражению нападения чудовища. Кровь билась в висках, дрожали колени, но шли минуты, а Минотавр не показывался. Андрей оглядел внимательнее комнату. В ней никого не было, и выход из нее вел в обратную сторону. Если Минотавра раньше убил настоящий Тесей, то почему об этом никто ему не сказал? Прождав еще какое-то время, Андрей отправился в обратный путь по нитке клубка.

У выхода его ожидала Марина-Ариадна. Её лицо было испуганно и сосредоточено. Увидев живого и невредимого Андрея, она радостно вскрикнула и бросилась ему на шею. Радостными выкриками и приветствиями встретили Андрея и спасенные юноши, и девушки. Они надели на головы венки из роз и начали водить веселый хоровод вокруг Андрея, славя своего спасителя и его покровительницу Афродиту.

Андрей был в смятении: почему они славят его, ведь он не убил Минотавра, его там даже не оказалось.

Теперь нужно было избежать гнева царя Миноса.

— Снаряжайте корабль, — приказал он спасенным юношам, — и прорубите дно у всех вытащенных на берег кораблей критян, чтобы они не могли нас преследовать.

На обратном пути они высадились на остров Наксос. Утомленный предшествующими событиями Андрей уснул на берегу. 

2.

Когда Андрей пришёл в себя, то увидел, что лежит на том же месте на берегу моря, где он лежал утром. Вокруг никого не было.

                 Андрей присмотрелся к берегу. Вдали по крутому склону спускалась девушка в белоснежном лёгком платье. Андрей мгновенно узнал её: Марина!

Он поспешил к ней навстречу.

— Ариадна?

Девушка улыбнулась

— Вам приснился сон? Вы убили Минотавра?

— Его там не оказалось.

— Так это, действительно, всего лишь миф?

Андрей постепенно приходил в себя.

— Возможно, под Лабиринтом минойцы подразумевали жизненные испытания, которые должен достойно пройти человек? Лабиринт, который находится внутри человека, внутри его мыслей и чувств? Лабиринт, который ведет к свету, к Истине?

На следующее утро они отправились на Крит в Кносс.

Вход в подземный дворец-лабиринт им подсказали местные жители, которые предупредили, что под землёй опасно, находиться там можно ровно двадцать минут. Жители научили их заклинанию — в глубине лабиринта живёт «пещерный колдун», надо знать это заклинание, иначе шарообразные видения, прилетающие из глубины пещеры, убьют непрошеных пришельцев.

Через некоторое время пребывания в пещере перед глазами появились мельтешащие цветные круги, путникам стало плохо. Но им удалось всё-таки проникнуть вглубь, и вскоре они увидел уходящие в темноту ровными рядами колонны. Неповреждённые, вырубленные из цельного камня. Серые пепельные колонны делили помещение на залы, которые были разделены нишами – попасть из одного зала в другой можно было только через обвалы. Из глубины лабиринта вдруг донёсся рёв быка и громовой человечий голос. Через отверстия в полу можно было увидеть при свете фонарика ещё один зал с такими же серыми колоннами. Позади прогрохотал обвал, путники оказались в западне. Минотавр пленил нежданных пришельцев.

 …Через несколько часов, показавшихся Андрею с Мариной вечностью, их откопали местные жители, которые уже сталкивались с подобными случаями.

3.

Дул порывистый восточный ветер. Пенистые зелёные волны одна за другой бешено бились о скалистый берег. Парень на серфинге отчаянно боролся с ветром. Молодая пара, взявшись крепко за руки, бежала по мокрому песчаному берегу за воздушным змеем.

Марина обвела взглядом расстилавшееся до горизонта бледное жёлто-коричневое пространство мыса.

— Природа за тысячи лет превратила камни в причудливые существа. А вон те сооружения из каменных глыб воздвигнуты людьми около пяти тысяч лет назад. Полуостров – это кольцевой риф, который образован медленным поднятием моря. Здесь находился древнегреческий город. А в подводных пещерах скал, по легендам, пираты спрятали сокровища. Пещеры эти подводные якобы ведут к противоположному мысу.

— Что это за внушительные чёрные птицы сидят там, на камнях в гроте?

— Бакланы.

Разбивались о скалистый берег волны в бурунах. В гроте гребни волн, рассыпаясь густым снегопадом обрушивались на прибрежные тёмные камни. На берегу сидели утомлённые чайки. 

Кругом до горизонта расстилалась выгоревшая каменистая жёлто-коричневая степь. С сухих травинок свисали белые раковинки наземных легочных моллюсков. Среди груд серых каменных глыб зеленели заросли шиповника, боярышника, терна, бузины, ежевики.

По грунтовой дороге, возвышающейся над бухтой, Андрей с Мариной поднялись к остаткам античного поселения, заросшего гармалой.

— На этом месте стояла когда-то крепость, окружённая стеной, рвом и валом. Жители разводили мелкий рогатый скот, собирали мидий, ловили рыбу, — объяснял Андрей. – Поселение, которое появилось здесь за три века до нашей эры, было разграблено готами в третьем веке.

Грохотали внизу волны. Наверх уходила кольцевая гряда рифовых известняков. Проползла через едва заметную тропу степная гадюка с волнистым узором на спине. Пустельга степная с пятнистым брюшком и чёрными краями крыльев скучала в кустах боярышника.

— Здесь край света, дальше только море и ветер…

Они стояли на вершине скалы, подставляя лица влажному прохладному ветру, слушая грохот разбивающихся о берег волн.

А ночью в море бесшумно падали с фиолетового неба из Северной Короны, промытые дождём разноцветные хрустальные звёзды.

 Тропа вторая

 К Слову

1.

Путь к Чудному ключу лежал через нетронутый девственный лес. Проплутав около часа по нему, Андрей, наконец, вышел на просторную поляну. По её краям росли яблони, их нижние сухие старые сучья повисли к самой траве, но на них висели зелёные, жёлтые, румяные яблоки. Под навесом развесистого клёна стояла келья, а за ней срубленная недавно часовня, из-под которой бил родник, с тихим вкрадчивым журчанием ныряющий в глубокий овраг.

Навстречу Андрею вышел из часовни худощавый бородатый мужчина. С трудом узнал в нём Андрей своего друга юности Алексея Антипова.

 — Андрей? Доброго здоровья тебе! Какими судьбами?

— Услышал о твоём уходе от мирской суеты, захотел узнать, как и почему это произошло?

— Никуда я от мира не ушёл, просто решил восстановить часовню, быть ближе к Богу, может хоть так искупить свои необдуманные поступки, ошибки, грехи.

Они присели на скамейку. Помолчали. 

— Благословенное место, — Алексей обвел взглядом зеленеющий берег, кивнул в сторону разлившейся до горизонта серо-голубой Волги. – Монастырь этот когда-то процветал. Люди разрушили. Кому он мешал? Узнал я кое-что об истории Никольского монастыря. Перед входом стояли ворота святые, на воротах пять икон размещалось, у церкви на колокольне шесть колоколов было подвешено. При монастыре находилась келья архимандрита да братских пятнадцать келий, да келарская, а под нею лежневая да поварня деревянная в земле. Погреб с ледником имелся, а наверху сушило, две житницы и седелна. Так написано в старинных летописях. Видишь, что осталось… А основали его в семнадцатом ещё веке монахи Соловецкого монастыря: священник Иона и старец Нил. С собой они принесли икону святого Николая Чудотворца, именем которого и назван был монастырь.

Эти места всегда были богаты ягодами, орехами, грибами, дичью, чистой родниковой водой. До сих пор стекают с гор чистые ручьи. Сюда за водой приходят жители из ближних сел и даже иногда из Верхних Горок. Монахи занимались рыбной ловлей, сбором плодов, ягод, грибов. Развели яблоневый сад, огороды. Занимались земледелием. Ходили по «бортным ухожениям», собирали дикий мед. Часовня была довольно просторная с приличным иконостасом. Во время крестного хода в нее вносилась Святая икона. Здесь же рядом был устроен барак для помещения на ночь престарелых и матерей с малолетними детьми. До всенощного бдения служилось множество заказных молебнов, а после них молебны продолжались до полуночи. После молебнов богомольцы всю ночь сидели у костров с песнопениями. Были тогда на Чудном ключе и постоянные жители: женская община, ее обитатели проживали в пяти кельях.

— Ты решил посвятить жизнь искуплению своих и наших грехов?

— Я всегда был сомневающимся, до глубокой веры ещё надо дойти.  В школе еще задумался над научностью дарвинской теории о происхождении человека. Сам Дарвин в «Происхождении видов» писал, например, что количество существовавших когда-то промежуточных разновидностей должно быть поистине огромным, почему же в таком случае каждая геологическая формация и каждый слой не переполнены такими промежуточными звеньями? Действительно, геология не открывает нам такой вполне непрерывной цепи организации, и это, может быть, наиболее очевидное и серьезное возражение против его сомнительной теории. Задумаемся над фразой Энгельса: труд создал из обезьяны человека. В одной из работ Энгельса и Маркса прочитал, что труд есть сознательная деятельность, именно в этом состоит отличие человека от всех других живых существ. Животное не трудится, а осуществляет запрограммированную деятельность, человек же, прежде чем начать трудиться, создает в своем уме идеальный объект своей будущей деятельности. Получается, что трудиться может только существо, имеющее сознание. Заколдованный круг: обезьяна начинает трудиться и поэтому становится человеком, но трудиться может только существо, имеющее сознание, то есть только человек. Человек-существо, трудящееся по определению. Нет логики в рассуждении, что человек возникает только в результате труда. Или взять утверждение, что для достижения действительного счастья нужно упразднить религию. Но Маркс же писал, что религию создает сам народ в качестве утешения. Опиум? А как можно было соглашаться с мыслью большевиков, что раз нет ничего абсолютного и все относительно, следовательно, нет абсолютной нравственности. Для большевика. В партии есть вождь, значит, нравственно то, что выгодно товарищу Ленину? Прямая противоположность нравственности.

    — Вера спасет мир?

    — Богом задумано так – борьба с пороками.

— Пороки тоже созданы Богом?

 — Странно: люди готовы легко поверить в астрологию, колдунам, знахарям, но не верят в Бога.  Ересь была во все времена. Влияние дьявола сильное, всегда нужно было преодолевать соблазны, бороться с ними. Заблуждения от дьявола. Он не напрасно создан Богом – дать возможность людям сделать выбор, пройти через искушения, очиститься самим. Без помощи Бога ничего не происходит. Сегодня всё — реклама, политика, разговоры только об одном: материальном, благополучии телесном, эгоизме – купи, приобрети, отдыхай на лучших курортах, доставь радость себе, своему телу. Главная ценность – деньги. Не надо думать о других. Знать каким будет будущий ребенок – зачем? Он дан Богом, и ты должен посвятить ему свою жизнь. Всё для тела – а что для души? Для неё сегодня не остается места на телевидении, в жизни.

                  2.                     

Они помолчали. Андрей вспомнил своих бабушек:

— Вера должна быть в душе. Одна моя бабушка была верующей, другая нет, но  в душе обе бабушки были верующие, хотя на словах бабушка Настя не признавала Бога – «Что ж он меня сироту оставил…» Они обе верили в высшую справедливость, в то, что обязательно надо жить по совести. Ходишь ты в церковь или нет.

— Парадокс: в атеистическое время люди были ближе к Богу. Милосердие, сочувствие, совесть… куда всё подевалось? Немало храмов восстановлено, построено заново – заполняются по религиозным праздникам, бывает, не протолкнуться, горят, мерцают сотни зажжённых свечей… Но не все из них светят. Выйди на улицу из церковной ограды, за ней – лицемерие, обман, те, кто только что держал свечу и молился, возвращаются к прежней неправедной жизни – погоне за деньгами, удовольствиями, роскоши, наветам, походя обижают слабых, неустроенных в жизни, живут по принципу, всё для них оправдывающему: каждый сам за себя. Богач жертвует деньги на церковь и в то же время открыто наживается в обход законов, занимаясь почти в открытую махинациями с недвижимостью, пользуясь обширными связями.

— Человек никогда не достигнет совершенства…

  — Он должен стремиться к этому через веру. Человек должен сам прийти к вере. В утробе матери происходит соединение души и тела. Нет совершенных людей, даже святые, хотя они приблизились к идеалу больше других. Человек даже выше ангела, создан по образу и подобию Бога, но пороки от дьявола не дают достичь совершенства. Чёрт может знать всё о жизни Бога, цитировать библейские рассказы, но он остаётся чёртом всё равно. Вера – главное, что отличает истинного верующего. Человек приходит к ней сам, когда ставит перед собой вопрос: зачем мне это нужно? Сегодня в мире идёт разрушение нравственности. Люди посещают церковь, но веры нет.

— Себя я тоже отношу к сомневающимся, посещаю церковь, к сожалению, время от времени…

— Только через церковь человек может прийти к Богу. Если рядом стоит церковь, а человек проходит мимо, или заходит, не проникаясь искренне верой – с него и строже спросится, чем с того, кто живёт в отдалении, не имея возможности посещать церковь. Церковь рассматривается как собрание учеников Иисуса Христа – независимо от того, на земле ли они ещё или на небесах. Господь незримо присутствует в своей Церкви через Духа Святого, сошедшего на собрание верующих в день Пятидесятницы. «Есть множество церквей, и, однако, Церковь одна», — говорил святой Киприан Карфагенский. «Не здоровые нуждаются во враче, но больные», — сказано в Библии от Матфея. Вне церкви человек не может обрести спасения, гибнет в паутине отчаяния.

— Справедливость невозможно установить на этом свете, даже при помощи религии…

— Церковь не ставит перед собой задачу создания идеального общежития (что невозможно до Второго Пришествия), но в искуплении первородного греха Иисусом надежду для человечества и, приобщая каждого к подвигу Спасителя, делает жизнь осмысленной и одухотворенной.

— Ты так глубоко проникся религиозными идеями…

— Нет, я только в начале пути. Много читаю, думаю. Не понимаю, почему в молодости я был так далек от этого. Наверно жизнь дается Богом как путь испытаний: сможешь ли ты преодолеть искушения, соблазны, всевозможные преграды и прийти к истине в конце земного пути? Каждому дана эта возможность. Адам сам сделал выбор, отказавшись от вечной жизни и вкусив запретный плод. Иисус Христос говорил своим ученикам: «По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые: не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые… Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь. Итак, по плодам их узнаете их».

— Почему Бог не доказывает свое существование сомневающимся, например, через явления чудес?

— Человек должен сам поверить, прийти к этому пониманию. В некоторых религиях бог отделен от человека, сам по себе, в христианстве — Богочеловек. Бог пришёл к людям, чтобы показать им путь спасения. Он был никем, обычным человеком. Люди сами должны решить – следует ли им идти за ним.

— И что ждет человека там, после окончания земного пути?

— Людям не надо знать, что будет там, после земной жизни. Это Великая тайна.

 — Если говорить о взглядах русских философов, хочу напомнить об особом отношении к религии Розанова. Христос для него есть дух небытия, а христианство – религия смерти, апология сладости смерти. Религия признаёт лишь одно прекрасным – умирание и смерть, печаль и страдания. Христос считал «дела духа» — праведными, а «дела плоти» — грешными. Но если все бы вдруг стали праведниками и занимались только праведными делами, то просто, в конце концов, человечество вымерло бы и вместе с ним христианство. Главными же Розанов считал «дела плоти» и утверждал, что Христос пошёл по неправильному, тупиковому пути, не внеся в человеческую историю ничего, кроме горя, страдания, страха, смерти.

— Философия – опасная вещь, может увести в непроходимые дебри.

3.

— Или меня всегда занимал вопрос: гибель безвинных людей, детей тоже оправдана с точки зрения религии?

— Уход человека всегда оправдан, он выполнил своё предназначение, не станет лучше, совершеннее. Что такое счастье – никто не знает истинный смысл этого понятия. Экологические, техногенные катастрофы, социальные потрясения – сигнал, чтобы осознать, куда идёт человечество, предупреждение ему. Человечество должно осознать, что стоит на краю пропасти.

— Выскажу свои сомнения. Историческая действительность не согласуется с содержанием Библии. Родился Иисус в Вифлееме, но родители были далеко на севере в городе Назарете. Прибыли дли переписи, но её в то время не проводилось. Города Назарета ещё не было, он возник позже, на месте города археологами найдены лишь фрагменты сосудов и груды мусора. Есть разночтения в Евангелиях от Луки, Матвея и Марка. Иоанн Креститель крестил Иисуса, в другом сказано, что Иоанн находился в тюрьме. Суд не мог проходить накануне или в день Пасхи, тем более ночью. Понтий Пилат был жестоким правителем, не мог сомневаться: казнить или нет преступника. Кому явился Иисус после воскрешения? Нет смысла в перечислении родословной Иисуса, разночтений достаточно в ней, сказано: он был сыном Господа. И всё. Нужно было связать с царем Давидом? Иисуса многие знали, не было смысла в поцелуе Иуды для опознавания Иисуса. Казнили преступников на столбах в виде буквы «Т». Во время казни по одним сведениям оба преступника проклинали Иисуса, по другим – один из них поверил в божественность Иисуса. С одной стороны – Иисус просит оставить явления чуда в тайне, с другой стороны – о них рассказывает открыто. Что скажешь?

— Нельзя историю жизни Иисуса прослеживать по принятым в науке канонам. Это «история в себе». Сведения пересказывались, переписывались, могли возникнуть неточности. Это не «материальная» история. Главное – вера. Бог в душе. «Вкус православия чувствуется … но не подлежит арифметическому учёту, православие показуется, но не доказуется», — писал Павел Флоренский.

— Страх некоторых людей перед допущением существования Бога-Творца подрывает методологию науки, противоречит очевидным историческим фактам, сдерживает развитие науки.

— Сейчас ты, вероятно, приведешь примеры с Джордано Бруно и Галилеем? Священнослужители – всего лишь люди и могут тоже ошибаться. Но истина одна. Помнишь высказывание Эйнштейна: «Наука без религии хромает, а религия без науки слепа»? История показывает, что вера в Бога не мешала развитию науки, а стала одним из импульсов ее становления. И сегодня многие знаменитые ученые верят в Бога. Эйнштейн писал, что основой всей научной работы служит убеждение, что мир представляет собой упорядоченную и познаваемую сущность. Это убеждение зиждется на религиозном чувстве. Вера в рациональную постижимость мира выходит за пределы науки.

— Ученые открыли ДНК и, кажется, не нашли ничего сверхъестественного в сущности человека.

— Можно ли согласиться с мыслями Фрэнсиса Крика, который вместе с Джеймсом Д.Уотсоном получил Нобелевскую премию за открытие структуры ДНК: «Ваше «я», ваши радости и ваши печали, ваши воспоминания и цели, ваше самосознание и свободная воля является не чем иным, как поведением совокупности огромного числа нервных клеток и связанных с ними молекул»? Выходит, человеческие чувства – любовь, страх, такие понятия как красота и истина не имеют смысла? Живопись Рембрандта – это всего лишь молекулы краски, разбросанные по холсту? В мире много такого, что не объяснишь на языке физики, например, восхищение красотой мироздания, наши переживания при этом. А моральный долг? Мышление тоже можно свести к электрохимическим нейронным явлениям?

— Современная наука не находит подтверждения существования иных разумных существ во Вселенной. Жизнь на Земле уникальна, значит, наша планета избрана Богом? Но она не совершенна и в каждое мгновенье подвергается опасности. Не слишком ли хрупкое творение для всемогущего высшего разума?

— Мы чужие в этом мире, существа, вброшенные в этот мир вихрем случайности и необходимости, продукт естественного процесса, лишенного сознания и цели? Как выразился Стефан Крейн: «Человек сказал Вселенной: «Я существую». «Однако, — ответила Вселенная, — этот факт меня ни к чему не обязывает». А вот физик Фримен Дайсон утверждает: «Когда мы смотрим на Вселенную и видим, как много случайных физических и астрономических явлений работает на нас, то создается ощущение, что Вселенная в каком-то смысле знала, что мы должны в ней появиться». Или физик Пол Дэвис пишет: «Не могу поверить, что наше существование в этом мире – это просто причуда судьбы, историческая случайность, произвольный всплеск в грандиозной космической драме. Наше присутствие в этом мире слишком тесно увязано со всеми остальными его частями… Наше присутствие здесь действительно предусмотрено». У него же есть мысль: «Кажется, что для создания Вселенной кто-то привел все количественные параметры Вселенной в соответствие друг с другом… Все это производит грандиозное впечатление замысла».

— Сошлюсь на академика Гинзбурга, утверждавшего, в связи с обсуждением эволюционной теории, что научные представления и вера в Бога совершенно несовместимы.

— Ты – писатель, человек Слова. С помощью Слова писателями, мыслителями создаются человеческие характеры, мысли, эмоции, целые миры. Откуда они берутся? Из ничего? Ты не думаешь, что ДНК напоминает компьютерную программу, заложенную кем-то? ДНК обладает тем же свойством (информационным содержанием), что и созданные компьютерные языки, и тексты на естественном языке. Всё это возникло из ничего?..

Они долго молча сидели на берегу Волги.

Андрею подумалось: «Может, так и нужно заканчивать земную жизнь? В единении с собой, с миром, с природой, с тем непостижимым, что Алексей называет Богом? Но до этого осознания нужно вырасти. Для чего даётся человеку эта грешная земная жизнь? Почему человек несовершенен, постоянно блуждает, совершает ошибки, причиняет страдания другим и сам мучается? Зачем? Чтобы в конце пути осознать, что в жизни не было смысла, что все переживания напрасны, ведь всё исчезает. Что остаётся? Остаётся Слово. Оно вечно. Проникает сквозь время и пространство. Его жизнь, жизнь близких ему людей, выраженная в словах, сохранится. Да, в этом есть смысл, оправдание человеческого несовершенства.

                   Тропа третья

                    К Себе

                  1.

Воздушный лайнер кампании «Боинг» вылетел из международного аэропорта Санта Монике, в двадцати трёх километрах от Лос-Анджелеса.

Где-то внизу остался город «Великой Леди, королевы ангелов», солнечный город, город иллюзий, грёз, в котором осуществляются самые дерзкие мечты. И даже смог, накрывающий город во второй половине дня придавал Лос Анджелесу романтический вид. Город ЛА, выходящий одной стороной на берег Тихого океана, а с трех других сторон окружённый пустыней и горами. Уплывали вдаль небоскрёбы делового центра Ла-Плаза, нагромождение многочисленных мексиканских и китайских магазинчиков и ресторанов, знаменитый Мьюзик-Центр, в котором Андрею удалось побывать однажды на церемонии вручения «Оскара» и лицезреть вживую знаменитых голливудских актёров. Искусственные вершины небоскрёбов делового района Даунтаун, отель Westin Bonaventure, в котором останавливался Андрей с открытым бассейном и рестораном LA Prime на тридцать шестом этаже с завораживающим видом на вечерний сияющий рекламными огнями центр мегаполиса и на небоскрёб «Калифорния Плаза». Там среди теснящихся авангардистских зданий затерялся офис агентства по продаже и скупке недвижимости, который открыл их банк «Аллегро» в Лос-Анджелесе и ему, Андрею поручено президентом курировать его. Ему удалось наладить контакты с русскими иммигрантами в Западном Голливуде, открыть при их поддержке несколько магазинов и ресторанов на бульваре Санта – Моника, приносящих неплохой доход.  Доволен был Андрей и последней сделкой в Редондо Бич. С помощью опытного хитроумного адвоката удалось приобрести задаром участок на берегу океана у русского эмигранта Полянского. Сам виноват, чего бежал из России? А место то на астрономическую сумму потянет. Он, Андрей, придумает, как его отъять в свою пользу у банка. Там будет его вилла, где он сможет отдыхать от финансовых дел.

Сейчас, расслабившись перед долгим перелётом Андрей, дремля в кресле у иллюминатора, перебирал в памяти первое их совместное с Мариной пребывание в Лос-Анджелесе. Они остановились в легендарном отеле Беверли Хиллз на бульваре Сансет. «Розовая Леди». Сюда стремились когда-то звёзды немого кино: Рудольф Валентино, Глория Свансон, Чарли Чаплин. Здесь останавливались Джон Леннон и Йоко Оно. В отеле Андрей провёл с Мариной, возможно, самую счастливую неделю своей жизни.

А тогда они гуляли вечерами по Беверли Хиллз, посещали рестораны и ночные клубы на бульваре Сансет – бесконечном бульваре Заходящего солнца, протяжённостью в тридцать шесть километров, начинающегося от Фигероу-стрит в центре города, идущий через Голливуд, Беверли Хиллз и заканчивающийся на пересечении с Тихоокеанским шоссе. Пьянящие прогулки под пальмами, среди цветущих камелий, овеваемые лёгким влажным бризом, дующим с Тихого океана, увлажняющим сухой, разогретый воздух. Селфи в парке на фоне великолепной стрелиции королевской – символа Лос-Анджелеса… Набережная Венис Бич — Венеция на болотах Санта-Моники.  Красивый район недалеко от аэропорта LAX под названием Венис канал, очень похож на итальянскую Венецию. Тихий жилой район с атмосферой старой Европы с каналами, арочными мостами, гондольерами, гондолами, привезёнными из Италии, с безмятежными ручными утками контрастирующий с суетой Венис-Бич. Марине здесь понравилось:

— С итальянской Венецией несравнимо, но здесь уютнее, чем в наполненном смогом мегаполисе.

Они бродили по бесконечному бульвару Уилшир, по Аллее славы в Голливуде – длинному тротуару с пятиконечными звёздами, соревнуясь в названиях американских фильмов с участием отмеченных на аллее имен кинозвёзд. В один из дней они вырвались на прогулку в районе Санта-Моникаи среди гор голливудского Раньон-Каньона, где можно также запросто встретить знаменитостей, выгуливающих собак. Любовались нетронутой природой, заснеженными горами вдали, серфингистами на пляже Малибу. В амфитеатре Голливуд Боул попали на представление фестиваля Плейбой Джаз. Провели вечер в районе Вестсайд, где пешеходная улица Серд-Стрит-Променад сверкает огнями уличных кафе и баров и где звучит живая музыка.

 В последний день Андрей подготовил сюрприз Марине – на яхте «Ла Виктория» они совершили прогулку по океану. Андрей представлял себя на месте знаменитого португальского мореплавателя Хуана Родригеса Кабрильо, первого европейца, ступившего на берег в бухте Сан Диего. Вместе с прекрасной спутницей. У их ног лежала неведомая прекрасная страна – страна королевы ангелов. Страна её – Марины.

«Боинг-727» оторвался от взлетной полосы. Быстро набрал высоту и скоро погрузился в ватное море сизых облаков.

Андрей сидел у иллюминатор, погруженный в свои мысли.

— Пристегните ремни, пожалуйста, — вернул его к реальности голос стюардессы.

— Попали в грозовой фронт,- тихо и спокойно произнес молодой сосед по-английски. – Будем возвращаться? Кстати, меня зовут Биллом.

— Андрей. – Ему совсем не хотелось разговаривать – английский его утомил. И совсем не хотелось возвращаться – столько неотложных дел навалиться там, в Москве по прибытии.

Андрею представился их самолет в виде песчинки, потерявшейся в бескрайнем и бездонном океане. Самолёт несколько раз вздрогнул. Они оказались на грани исчезновения, всё может рухнуть в один момент, там внизу бездонный океан…

Где-то в далёком-далёком теперь прошлом остался бурлящий Лос Анджелес. Вечерние слепящие огни, парк с зоосадом, полями для гольфа и прекрасным видом на озеро. Пёстрые улочки на Южной стороне. Сверкающие переливы рекламных витрин супермаркетов, отелей, ресторанов. Головокружительные небоскрёбы. Город ангелов. Он стремился к нему, он начал его завоевание, осуществив юношескую дерзкую мечту.

Он показался ему сейчас виртуальным фрегатом, уплывающим в туман детских грез. И всё это может рухнуть в мгновенье?

А на другом берегу океана – призрачная разноцветная теремковая Москва. Старый пестрый Арбат, тихие Чистые пруды, модерновый Крымский мост с видом на мрачное грандиозное творение Церетели, веселый катер на Москве-реке, бесконечный поток машин на Кутузовском проспекте, парящие над мегаполисом Воробьевы горы, темноствольные липовые аллеи в Александровском саду со снующими голубями, воробьями, воронами.

Иногда в суматохе деловых встреч, визитов, переговоров, он забывал, где находится в данную минуту: это Лос-Анджелес или Москва? Хотя у них не было ничего общего, кроме надписей повсюду на английском.

Он закрыл глаза. В салоне было неестественно тихо, только слышался отдаленный гул турбин, напомнивший ему почему-то шум осеннего дождя. Там, в беспредельной дали от больших городов, в провинциальной глуши на берегу тихой речки Талки приютилась деревенька Полянка. Деревенька его детства. Сбегает с крутой горки звонко журчащий ручей. Лопочут в низинах ветвистые гибкие ивы в такт дождевым приливам и отливам. Щебечут трясогузки, и всхлипывают иволги в диких кустах тальника на берегу речки.

Деревянный кораблик с алым парусом, запущенный в весенний ручей талой воды – наивная детская надежда: может тот кораблик качается и сейчас на огромных волнах Атлантического океана там глубоко внизу.

И вдруг отчетливо проявились в памяти следы на мягком песчаном берегу от босых девчоночьих ног… Арина, Ариадна — так звали ту девочку.

 Он загадал: если всё обойдётся, и они благополучно прибудут в Москву, он бросит все дела, показавшиеся ему сейчас мелкими, неважными, и помчится туда, в ту провинциальную глушь, в деревню, в далёкое детство, дороже, которого ничего в его жизни не было. Туда, в своё детство, из которого он опрометчиво бежал в грохочущий город в поисках чего-то грандиозного, высокого. А оказывается – не было в жизни ничего выше густых зарослей лопухов в глухом овраге, звонче того девчоночьего голоса, надежнее песчаных замков на пологом речном берегу, пахнувшем в начале лета цветущей таволгой.

Он помчится туда, чтобы хоть на минуту снова окунуться в то дождливое спокойствие, которого у него больше никогда не случалось. Какое счастье — просто босиком пройтись по травянистому берегу тихой речушки, не страшась этой безумной высоты, на которой он сейчас летит, с которой в любое мгновенье можно сорваться вниз в чёрную пучину бездонного океана, какое счастье — держать в своей руке тёплую ладошку той доверчивой девочки, от прикосновения которой пробирает сладкая дрожь…

— Клянусь поехать туда нынче же, если только… — произнёс Андрей вполголоса, и сосед американец покосился испуганно на него: не рано ли тот начал молиться? – И тот участок в Редондо Бич, приобретённый почти задаром, он превратит в райский уголок, где на берегу океана они будут жить до глубокой старости с той девочкой Ариной. Они переплывут океан вместе на корабле, похожем на тот игрушечный кораблик с алым парусом и осуществят свою детскую заветную мечту. Да, и тогда жизнь его приобретёт смысл.

…Из пилотской кабины вышел командир судна, обратился к стюардессе:

— Посадка задерживается, но всё в порядке. Грозовой фронт мы благополучно прошли…

Колёса шасси коснулись посадочной полосы аэропорта. К трапу подкатили автобус.

Заиграла веселая мелодия моцартовской «Ночной серенады» на мобильном Аендрея.

— Я буду через полчаса,- ответил он в трубку.

Открыл кейс и стал поспешно просматривать бумаги, о которых он совсем забыл во время полёта.

  2.            

 В банке «Аллегро» царила ситуация близкая к панике. С утра скапливались к кассам очереди клиентов, требующих немедленно выдать вклады со счетов. Наличных не хватало. Руководство банка находилось в офисе почти круглосуточно.

— Надо выступить по местному телевидению и срочно провести пресс-конференцию, — озабоченно высказался на внеочередном заседании совета учредителей директор банка «Аллегро» Сергей Стойнов. – Думаю, ты справишься с этим. – Он внимательно посмотрел на вице-президента Андрея Михайлова.

Конференц-зал был переполнен журналистами.

— Что происходит с банком?

— Ситуация под контролем, трудности есть, но они временные. Если все вкладчики в один день придут изымать свои средства, этого не выдержит ни один, даже самый устойчивый банк. Центробанк будет кредитовать российские банки без залога. К аукциону по привлечению беззалоговых кредитов допущено 100 банков, в том числе и «Аллегро». Это позволит в кратчайшие сроки поддержать ликвидность банка.

— Вы гарантируете выплату всех вкладов?

— Мы гарантируем стопроцентное покрытие суммы вклада, не превышающих семьсот тысяч рублей. Выплата компенсации в увеличенном размере будет производиться по вкладам, страховые случаи по которым возникли с первого октября прошлого года.

— Насколько надёжна ситуация в банке в ближайшем будущем?

— Правления держит ситуацию под постоянным контролем. Ведутся переговоры по привлечению крупных финансовых средств под залог наших инвестиционных проектов, ожидается беззалоговый кредит от Центробанка, получен транш под залог недвижимого имущества, к концу месяца ожидаем поступление средств от наших крупных клиентов в результате планового погашения кредитов. Причин для панических настроений нет. Мы приняли решение в интересах наших вкладчиков уравнять ставки по двум вкладам – на три года и три месяца. В первом случае ставки составят пятнадцать процентов годовых, во втором – двенадцать. Надеемся на понимание наших клиентов, обещаем подтвердить оказанное нам доверие тех вкладчиков, которые с пониманием относятся к ситуации…

Сразу после пресс-конференции на мобильный Андрея поступил звонок из Лос Анджелеса:

— Мы вынуждены задержать погашение кредитов. Кампания испытывает финансовые затруднения. Приносим извинения. Об условиях погашения кредита будут проведены дополнительные консультации.

Уже в офисе Андрея догнала следующая неприятная новость: банк не включен в топ-100. Это означает, что Центробанк поддержки им не гарантирует. Они вынуждены принять решение о слиянии «Аллегро» с банком «Капитальный». Персонал придется срочно сокращать…

Андрей расценил эти новости, как наказание за невыполненную клятву, данную себе на борту «Боинга – 727».

                        …Автомобиль легко и быстро набрал скорость, словно птица вспорхнула над серой лентой дороги, рассеивающейся в сизом туманном горизонте.  Мелькали по сторонам осинки, клены и рябинки, только-только начавшие примерять августовские расшитые золотисто-пламенными узорами наряды.

             После первых же километров боковые обтекаемые стекла очистились от серебристых полос.

Шёл ровный участок дороги. Андрей замер, вжавшись в мягкое уютное кресло и едва касаясь пальцами руля – сечение обода в местах захвата повторяло контуры пальцев, а сверху и внизу оно было круглое, удобно при маневрировании. Было слышно, как снаружи растекался об лезвие бампера упругий встречный ветер, и обрывки его подгибались покорно под колеса.

Андрей представил, как летела над дорогой и окрестностями его лёгкая «Омега» в голубом элегантном костюме, отливавшем мерцающим шелком, а придорожные разноцветные полосы крутились стремительно спиралью по бокам машины-птицы. И разрезал тугой воздух впереди стремительный росчерк серебристой молнии в круге над бампером.

По мобильному позвонила секретарша: поднят вопрос о срочном созыве совета директоров, Андрею нужно немедленно вернуться… 

Он набрал номер своего помощника Павла Берёзова:

— Что там?

— Мы должники, сумма астрономическая, сам понимаешь. Принято решение, назначить меня на пост вице-президента. Начать срочно переговоры о слиянии… Это согласованное решение. – Добавил тихо: — Будь осторожен… — «Ну, да железное правило нашего бизнеса: кто-то должен ответить. Крайним назначили меня».

Андрея вдруг охватило безразличие ко всем проблемам. Он на земле и он свободен. Пусть всё остальное летит к чертям. Надо заправить полный бак и махнуть в ту деревню, найти девочку Арину – она теперь уже взрослая девушка. Они же дали обещание друг другу: что бы ни случилось быть вместе в будущей жизни. Он сумеет искупить вину свою перед ней, объяснить, какие серьёзные причины помешали ему до сих пор приехать к ней.

Клятвы нужно выполнять.

Дорога пошла на подъём, и Андрей нехотя повернул короткий жесткий рычаг коробки передач. «Четвёрка» хорошо тянула и при скорости двадцать километров в час на третьей передаче. Без рывков шла и под шестьдесят. Андрей уже предвкушал легкий восторг: сейчас после подъема мотор подхватит автомобиль и с легкостью вынесет его на сто двадцать. Справа впереди сверкнул под солнечным розовым лучом дорожный знак.

Жёсткая подвеска всё чаще стала ловить швы дорожного покрытия и неровности, бормоча недовольно. Провинциальная дорога «Омеге» явно не нравилась.

Впереди справа сверкнул предупреждающий дорожный знак. Андрей пожал плечами: ровная широкая полоса, машины встречаются редко, проселочных дорог не видно. Указатель километров только что проехал. Лес в отдалении, – что за указатель – животные сюда забредают?

Он сбавил скорость, чтобы присмотреться к знаку, издалека напоминавшему «кирпич» — запрещен проезд? Приблизившись, вместо знака увидел на торчащем у обочины шесте круглый циферблат: на малиновом фоне застыли чёрные стрелки, наложенные друг на друга и обращенные вправо: три часа пятнадцать минут. Или пятнадцать – пятнадцать.

Андрей остановил машину и вышел на обочину. Странно: слышалось тихое тиканье часов. Но наручные часы показывали совсем другое время. Было уже около семи вечера. Он повернул голову вправо, куда указывали стрелки на странном «дорожном знаке». Там тянулась по берегу речки берёзовая роща.

Что заставило его остановиться? Подумаешь: чья-то хулиганская выходка, и не такое он на дорогах встречал. Но эти часы и надпись «Рейтар» внизу на циферблате, всадник на коне с поднятым вверх копьем…Совпадение? Такие часы висят у него в прихожей дома. Подарок на свадьбу от друга детства и компаньона по бизнесу Павла Летова, который сейчас остался за него в банке. 

Он набрал номер жены. В трубке сначала услышал шум дождя, потом знакомый родной тембр:

— Да, милый?

И в отдалении слышался чей-то ещё голос. Кажется, мужской.

— Ты дома?

— Да, конечно, а где же ещё? Как твои переговоры?

— Пока никак…  Я слышу шум воды.

— Ах, да, я открыла дверь на балкон. На улице льёт как из ведра.

— Марина, ты можешь взглянуть на часы в прихожей, они идут?

— Странный вопрос: с чего ты вспомнил о них? Конечно, идут. Хочешь послушать?

— Нет.

Он набрал номер офиса.

— Как там у вас с погодой?

— Неважно. Вечер, а по-прежнему душно и солнце припекает. – С поспешной готовностью ему ответила секретарша. В её голосе он услышал тревогу.

— Что-то случилось?

Она долго не смогла выговорить единственное слово, к которому он был внутренне готов.

— Худшее.

…Марина накинула на себя мягкий махровый халат и бросила нервно мобильный на кресло.

— Зачем ты взял телефон! Он слышал шум душа. Я отделалась глупой фразой о дожде…

— У меня есть знакомый в метеослужбе. Хочешь, закажу немедленно дождь? Все-таки я вице-президент крупного банка.

 Раздался резкий хлопок шампанского.

— Смешно, — Марина замолчала и долго смотрела в окно, за которым далеко внизу медленно двигались сплошным нескончаемым потоком машины.

…Рядом остановился черный мерседес. Из автомобиля вышел крепкий мужчина в темных очках. Что-то спросил. Андрей повернул голову в сторону рощицы и тут же потерял сознание.

3.

Он очнулся от страшного холода в тесном темном помещении. Стал озираться по сторонам. Вокруг него лежали недвижимые тела. Понял, что оказался в грузовике – рефрижераторе и его скоро сбросят в какую-нибудь яму и закопают, как бродячую собаку. Увидев его живого – добьют. Таких в живых не оставляют.

Стал вспоминать с трудом последние события.

Подпольное производство где-то в Подмосковье. Вместе с сотней таких же несчастных невольников шлифовал гранит и мрамор для элитного строительства и ритуальных услуг. Постоянное чувство голода, кормили редко и кое-как. Постоянно пичкали психотропными препаратами – чтобы парализовать волю, затуманить сознание и сделать послушными. Он был крепким, и остатки ясности мышления где-то в уголке оставались.

Больных и слабых хозяева вывозили куда-то за пределы территории подпольной фабрики. Назад никто из них уже не возвращался. Такая судьба была уготована и ему. Однажды он потерял сознание у станка…

Что было до этого пленения?

Он не помнил.

Но помнил хорошо два года страшной неволи.

Грузовик шёл по ровной асфальтовой дороге. Судя по шуму встречных машин – большая трасса. Влад подполз к заднему борту, который был закрыт брезентом – мертвецы не сбегают. Дождался поворота, когда грузовик снизил скорость, переполз через борт и прыгнул в высокую траву у обочины. Скатился под откос. Стал ждать.

Проносились мимо легковые автомобили. Из-за поворота медленно выплыла фура. Влад незаметно подбежал сзади и забрался в кузов. Теперь он удалялся от злосчастного рефрижератора с удвоенной скоростью. Упал на какие-то картонные коробки и потерял сознание. Очнулся от грохота товарного поезда. Фура стояла перед железнодорожным переездом. Влад вылез через задний борт и пошёл в обратную сторону, где далеко за поворотом виднелись деревенские избы. Остановился у перекрёстка. По дороге ехал знакомый грузовик рефрижератор. Он замер, не в силах сдвинуться с места.  Его обнаружили и сейчас бросят обратно к мертвецам? Грузовик не остановился. 

              Надо было уходить. В лес, темневший чёрной полосой у горизонта.

              На опушке леса он остановился, упал ничком в траву. Перед глазами шли разноцветные круги. Он хватал сухими обветренными губами влагу с листьев. Пахло какими-то цветами. Из далёкого детства.

Тропа четвертая

К Свободе

1.

В один из вечеров скучающий Андрей принял предложение однокурсника Виктора заглянуть в подвал на дискуссию к «вольным» философам.

Они прошли задворками на набережную, от которой к центру города шла улица со старыми домами, предназначенными для сноса. Перед крайним домом прогуливался парень в куртке с приподнятым воротником. Понимающе кивнул им.

— Давайте во второй подъезд.

Они прошли по крутой лестнице в подвальное помещение.

— От кого он охраняет дом?

— На всякий случай. От любопытных и хулиганов. Место пустынное, привлекает асоциальные элементы.

Андрей осмотрелся: подвал был переоборудован в уютную комнату, в которой полукругом стояли старинные стулья. 

Невысокий парень в потёртом джинсовом костюме пожал руку Андрею.

— Владимир. Можешь не представляться, нас не интересует твоя личная жизнь.

Андрей присмотрелся к присутствующим: трое молодых людей, под куртками у которых виднелись красные футболки с чёрными графическими портретами Че Гевары, Маркса и Троцкого, девушка с серьёзным волевым лицом, мужчина средних лет, официально одетый – в костюме, при галстуке и седовласый мужчина с хмурым задумчивым взглядом. 

Виктор перехватил насмешливый взгляд Андрея.

— Портреты к теме обсуждения. Всего лишь. Разве не были эти люди свободными? Мы сегодня обсуждаем философскую проблему свободы. Впрочем, я тоже не очень одобряю это веяние. Поклонение кумирам – есть уже добровольное ограничение свободы.

Модератор Владимир обратился к присутствующим:

— Мы не представляем никого конкретно, каждый волен высказывать то, что он думает. Имя, должность, заслуги не имеют значения. Мысли, вот что имеет значение, вот чего сегодня не хватает в нашем обществе. Поговорим сегодня о свободе. Кто хочет высказаться?

Вызвался молодой человек с растрёпанной копной волос, в футболке с изображением Че Гевары:

— Что такое свобода? У Монтеня есть фраза: когда человек играет с котёнком – ещё неизвестно кто с кем играет. Кто из них свободен? У каждого путь к свободе свой. Через жизненный опыт, страдания, размышления… Не всегда он приводит к благу. У великих он особенно драматичен, возможно, осознавая, что они «избранные», начинают думать, что им всё позволено, что они «абсолютно» свободны. Вспомним путь Льва Толстого. Путь от православия к Астапово, к отрицанию церкви, церковных обрядов, божественной сущности Христа. Побег из дома, бегство от семьи, от Софьи Андреевны, которая, кстати, родила ему тринадцать детей и восемь раз переписывала «Войну и мир». После его бегства, она топилась в пруду, её спасли, она бросилась вслед мужу, но уже не застала его живым… Путь к «полной» свободе?

                    — Как понимают свободу выдающиеся мыслители? – Владимир оглядел внимательно присутствующих. – Какие их мысли сегодня актуальны?

Молодой человек с изображением Че Гевары на футболке, задумавшись, произнёс вступительную речь:

— Начну с Фрейда. По Фрейду, человек в своей основе антисоциален. Он свободен от природы и должен вернуться к этой «естественной» свободе. Общество должно приручать его, позволять ему какое-то удовлетворение его биологических —  и   поэтому непреодолимых – потребностей; но главная задача общества состоит в очищении и ограничении основных, низменных импульсов человека.  В результате такого подавления этих   импульсов   происходит   нечто   волшебное: подавленные наклонности превращаются в стремления, имеющие культурную ценность, и таким образом становятся основой культуры. Как вам его мысли?

В разговор вступил молодой человек с портретом Маркса на груди:

 — Фрейд слишком увлёкся природным. Обратимся к Фромму. Свобода – непосильная ноша для отдельного человека? «Бегство от свободы» у Фромма – это анализ феномена человеческого беспокойства, вызванного распадом средневекового мира, в котором человек, вопреки всем угрозам, чувствовал себя уверенно и безопасно. После столетий борьбы человек сумел создать неслыханное изобилие материальных благ; в одной части мира он создал демократическое общество – и недавно сумел защитить его от новых тоталитарных угроз. Но современный человек все ещё охвачен беспокойством и подвержен соблазну отдать свою свободу всевозможным диктаторам – или потерять ее, превратившись в маленький винтик машины: не в свободного человека, а в хорошо накормленный и хорошо одетый автомат.

Свобода принесла человеку независимость и рациональность его существования, но в то же время изолировала его, пробудила в нем чувство бессилия и тревоги.  Эта изоляция непереносима, и человек оказывается перед выбором: либо избавиться от свободы с помощью новой зависимости, нового подчинения, либо дорасти до полной реализации позитивной свободы, основанной на неповторимости   и индивидуальности каждого.

Фромма поддержала девушка:

— Что мы читаем у Фромма? Рассуждая о связи   между   человеком   и   свободой, он указывает на   библейский миф об изгнании из   рая.   Миф

отождествляет начало человеческой истории с актом выбора, но при этом особо подчеркивает греховность этого первого акта свободы и те страдания, которые явились его следствием. Мужчина и женщина живут в садах Эдема в полной гармонии друг с другом и природой. Там мир и покой, там нет нужды в труде; нет выбора, нет свободы, даже размышления не нужны.  Человеку запрещено вкушать от древа познания добра и зла. Он нарушает этот запрет и лишает себя гармонии с природой, частью которой он являлся, пока не вышел за ее пределы. С точки зрения церкви, представляющей собой определенную структуру власти, этот поступок является, бесспорно, греховным. Однако с точки зрения человека, это – начало человеческой свободы. Человек отделился от природы. Он совершил первый акт свободы, и миф подчеркивает страдания, возникшие в результате этого акта.  Он одинок и свободен, но беспомощен и напуган.  Только что обретенная свобода оборачивается проклятием: человек свободен от сладостных уз рая, но не свободен сам собой руководить, не может реализовать свою личность.

В дискуссию вступил мужчина средних лет:

—  Наше время подчинено решению, прежде всего, экономических проблем. Люди теряют своё «я», оно постоянно меняется по принципу – «я такой, какой вам нужен». Иисус говорил: «Что пользы человеку приобрести мир, а себя самого погубить или повредить себе?» Маркс отмечал: «Цель человека быть многим, а не обладать многим». 

— Иисус и Маркс? Любопытно, – подала реплику девушка. —  Сохранять свою индивидуальность и целостность личности; не терять себя в любых обстоятельствах; не растворяться в отношениях к вещам; сохранять критичность мышления; стремиться постичь мир, достигнув единения с ним; стараться понять других людей.

— Быть личностью становится всё труднее, — продолжал молодой человек с Марксом на груди. — Современное общество перестало, несмотря на лозунги, признавать за всеми людьми их человеческую ценность и человеческое достоинство. Необходимо единение людей.

— Вопрос: на какой основе? – спросил парень с изображением Че Гевары на футболке. — Глобализацию вряд ли все приемлют. В России проблема имеет особый подход. Чаще объединение происходило через возвышение государства, подчинение ему общества, и это обычно переходило в ту или иную форму диктатуры. Народ никогда реальной свободы не имел.

— Может согласиться с монархистскими идеями Ивана Ильина, который утверждал, что в России возможно либо единовластие, либо анархия?

— Коммунистическая идеология – вот основа будущего объединения людей и только на ее основе возможна подлинная свобода человека.

2.

Мужчина средних лет возразил:

— Брать опыт с чужого плеча — признак явной политической слепоты. В этом Ильин прав. Никакого равенства в природе быть не может. Коммунизм – есть европейская идея, там он зародился. Проповедовали его полуобразованные люди, возомнившие себя мессиями. Полуинтеллигенты встали во главе России в начале двадцатого века. Идея всеобщего равенства подменила собой идею справедливости. Она, по мнению Ильина направлена сразу против Бога, против природы и против справедливости. Свобода по-коммунистически, это – свобода безбожия, свобода от совести, от духа. И сегодня полуобразованность определяет уровень парламентов, журналов, газет, книг. За всем этим – жажда наживы, ради которой все средства пригодны. Достоевский в свое время говорил об утрате современным человечеством представления об отличии добра от зла.

— Ильин солидарен с Пушкиным: русскому человеку свобода присуща изначально, несмотря на монгольское иго и крепостничество, — заявила девушка.

— Мне близки мысли Николая Бердяева. – Мужчина оглядел присутствующих. — Свобода не может корениться в чем-то уже определившемся, в бытийном, она содержится в «ничто». Сотворение мира Богом – вторичный по отношению к «ничто» факт. Бог помогает воле стать добром, но он не в состоянии контролировать «ничто», принцип свободы. Бог свободен в своих действиях. Свободен и человек. Бог творит, творит и человек. В своей подлинной свободе человек божественен. Всеобщее воскресение достигается не в революциях, не в технике, а в божественной духовной жизни…

В разговор вступил молодой человек в потёртых рваных джинсах с изображением Троцкого на футболке:

— Я согласен с мыслью Розанова, что русская литература внесла свой штрих в общий развал общества, своими произведениями предрекая трагедию распада и смерти России.

Мужчина продолжал:

— Бердяев утверждал: смысл бытия обнаруживается в смысле собственного существования. Бегство от мира или творчество. «Свобода для меня первичнее бытия. Свобода, личность, творчество лежат в основе моего мироощущения и миросозерцания». «Свободу нельзя не из чего вывести, в ней можно лишь изначально пребывать».

— В понимании свободы Бердяеву был близок Достоевский. Свобода порождает страдание, отказ же от свободы уменьшает страдание… И люди с легкостью отказываются от свободы, чтобы облегчить себя. Свобода трагична: если она составляет сущность человека, следовательно, она выступает как обязанность; человек порабощен своей свободой. Она тяжкое бремя, которое несет человек. Он ответственен за свои поступки.

 Владимир взглянул на сидевшего в стороне и молчавшего всё это время седовласого человека в очках:

— Есть что сказать, Вадим Сергеевич? Согласны с Фейербахом: человек – не творение Бога, а часть – и притом наиболее совершенная вечной природы?

— Путь к свободе наверняка лежит через просвещение всего общества и отдельного человека. В мыслях человек свободен, но в поступках он должен считаться с другими, ведь среди этих «других» и близкие тебе люди. Важно знать, решить для себя: что читать, что изучать? Ради чего просвещаться и просвещать других.

—  Сколько написано умных книг, что-нибудь они изменили в человеке и в мире в лучшую сторону, сделали человека хоть чуть-чуть свободнее? Стремление к свободе тоже может привести к порабощению, в том числе, духовному. Вспомним замечательный лозунг Французской революции «Свобода, равенство и братство». Гегель готов был восклицать: «Чудесный восход солнца!» А чем всё закончилось? Многочисленные невинные жертвы, гильотина, диктатура, Наполеон… Потом под этим замечательным лозунгом три революции в России, в конце концов закончившиеся также диктатурой…

— Может прав окажется Оруэлл — будущее в организованной и управляемой свободе?  – спросила девушка.

— Антиутопия Оруэлла – это современность, которую необходимо менять, — откликнулся молодой человек с изображением Троцкого. — Да, поведение многих людей, даже их частная жизнь становится контролируемой. А средства массовой коммуникации, манипулирующие сознанием и поведением людей. Вот мониторизация… В Англии, например, мониторы устанавливают даже в школьных туалетах. И всё под благовидным предлогом в интересах общественного блага. Под контролем переговоры людей по телефону. Упрощается, по Оруэллу, язык. Вы заглядываете в Интернет?  Оруэлл верно сказал: «Кто контролирует прошлое, контролирует будущее, а кто контролирует настоящее, тот всевластен над прошлым».  Вот почему мы говорим, что пока не поздно, надо преобразовывать нашу действительность.

К дискуссии вновь присоединился седовласый мужчина:

— Проблема, на мой взгляд, в том, что есть понятие свободы абстрактное и есть конкретное. Можно сколь угодно рассуждать о ней, но, прав, видимо всё-таки был Гегель, считавший, что свобода возможна только в рамках государства. Правового. Индивид по своей воле подчинен воле всеобщего закона. Границы этой свободы со временем расширяются. В результате борьбы и просвещения. На Древнем Востоке свободен был только один человек – деспот. В Греции и Риме их стало больше. Великая идея – человек свободен как таковой, все люди свободны изначально. Но есть опасность скатиться в анархию…

— С анархией тоже не всё так просто, – молодой человек с Троцким прервал Вадима Сергеевича. — Тот же Оруэлл, многое предсказавший в своей антиутопии ещё в сороковых годах прошлого столетия, исповедовал троцкизм и анархизм.  И, кстати, не сидел, сложа руки. Воевал против франкистов в Испании, был ранен.

3.

Андрей разглядел Вадима Сергеевича. Внешность гегелевская: крупные черты лица, большой нос, упрямая складка тонких губ, волевой подбородок, подозрительный острый взгляд зелёных глаз. Высокий лоб, над ним залысина, прикрытый прядью длинных волос. На шее повязан бантом белый платок.

— Рассуждениями можно обосновать что угодно. И в зависимости от общественных условий мировоззрение может поменяться до противоположного. Скажу о себе. Когда-то полностью соглашался с оценкой Белинского известной книги Гоголя «Избранные места из переписки с друзьями». Был уверен: Гоголь в конце жизни попал под сильное влияние духовенства – возможно, это было связано с его душевной болезнью, стал «реакционером» и «мракобесом». Но теперь воспринимаю книгу как нравственную проповедь – отчаянную, искреннюю. Чтобы совершить великое дело – человек должен преобразиться внутренне. Человек – «гражданин высокого небесного гражданства». И не так уж дико воспринимается его идея о долге помещика сделать из своих крепостных крестьян трудолюбивых, обеспеченных, высоконравственных людей, забыв при этом о своей роскоши.

Быть благотворителем, помогать разорившимся, быть проповедником. Наивно и смешно? Когда подумаешь, что было потом в России – революция, гражданская война, Сталин, ГУЛАГ… Так ли уж нелепа была идея Гоголя? Только тогда общество поправится, когда каждый частный человек займётся своей духовной жизнью, будет жить по-христиански, стараясь влиять добром на небольшой круг людей, своё окружение… Дело в том, что когда мы сталкиваемся с реальностью, мы подправляем своё мировоззрение, приспосабливаем его под сегодняшнюю действительность. Философ, изрекающий «вечные истины» смешон. Гегель интересно рассуждал о сложнейших вещах, но с трудом мог высказываться на «простые» бытовые темы. Размышляя, мог часами стоять на месте, не обращая внимания на происходившее вокруг него. Разве не смешная картина?

— Можно реплику? – вдруг подал голос молчавший доселе Виктор. – Я вот недавно Чаадаева перечитал, его мысли о религии.  Царство Божие строится при живом участии людей. Чаадаев решительно защищает свободу человека, ответственности его за историю, хотя исторический процесс таинственен и движется Промыслом. Поэтому он решительно возражает против «суеверной идеи повседневного вмешательства Бога». Одной стороной человек принадлежит природе, но другой возвышается над ней.

— Может ли быть философ – самый выдающийся – объективным, не находится ли он в плену своего, особенного у каждого, жизненного опыта, воспитания, образования, жизненных установок? – продолжал Вадим Сергеевич. — Любимым учеником Платона долгое время был Сократ. Но что произошло к концу жизни Платона? Его отношения с Сократом усложнились. Платон называл Аристотеля саркастически Полом, что означает «жеребёнок». Насосавшись досыта молока, жеребёнок лягает свою мать. Аристотель стал ученым благодаря Платону, но именно он раскритиковал некоторые воззрения Платона. «Платон мне дорог, но истина дороже»? Аристотель не пришёл к умиравшему Платону и даже попортил его книги. Что подтолкнуло Аристотеля к этому? Платон не одобрял манер Аристотеля, как тот держал себя, как одевался. Аристотель слишком придавал значение одежде и обуви, стриг волосы и любил покрасоваться своими многочисленными кольцами. Да и вообще, в облике Аристотеля было что-то раздражавшее Платона, который перестал допускать того к себе. Подобных примеров можно отыскать в жизни каждого философа. Стоит ли говорить о беспристрастности. Да и возможна ли она в принципе? Вспомним Конфуция: «Когда я молчал – я выигрывал, когда говорил – проигрывал…» Если уж философы не могут договориться, то что говорить обо всех остальных…

— Выходит, философия не сдвинулась за тысячелетия с места ни на йоту? – вопрошал Виктор. — Сколько философов столько и мнений. Где же правда? Кто прав из них? Должно же быть то единственное правильное суждение о свободе, человеке, Боге. Высказано ли оно, или непостижима истина?

— Она, безусловно, существует, но доступна лишь мировому разуму – Богу, — уверенно произнёс мужчина средних лет. — Римский философ-стоик Эпиктет писал, что свободным человеком бывает тот, кто поступает, как хочет. Но с ним не может случиться то, что ему вздумается. Буквами можно всё написать, но буквы используют по правилам. Человеком управляет Тот, Кто управляет миром. Нам никогда не узнать его, иначе теряется смысл существования человека. Это величайшая и вечная загадка. И благодаря этому неведению человек свободен не только в поступках, но и в мыслях. Сохраняет свою сущность. Вот с этим суждением вряд ли кто осмелится поспорить…

После философской дискуссии Виктор предложил Андрею зайти в ресторан:

— Надо мысли в порядок привести. Столько всего наслушался. Что ж, доводы религиозных философов убедительны. Как считаешь?

— Сложно всё, смысл жизни в действии, в реальных поступках, а не в рассуждениях, — отстранился Андрей от участия в продолжении дискуссии.

В ресторане они пили водку под сопровождение песенок самодеятельного ансамбля.

— Вот истинное понимание свободы, — провозгласил Саня. – Свобода выбора вина и женщин, о чём ещё дискутировать?

После ресторана Виктор увлёк Андрея в Петропавловский собор:

— Поставим свечки, на всякий случай.

Андрей жалел наутро, что согласился пойти в собор.

Тропа пятая

На Чужбину            

1.

Редондо Бич – прибрежный городок в штате Калифорния, входящий в пляжное комьюнити Саут Бей. Из Лос-Анджелеса попасть в северную часть Редондо-Бич можно по зелёной ветке на метро до конечной станции с одноимённым названием. Город необычной планировки, вернее она полностью отсутствует: тянутся вдоль берега Тихого океана пляжи, заполненные туристами и любителями спорта. На пирсе и возле него одни нежатся на солнце, другие играют в пляжный волейбол, занимаются серфингом, паддл-бордингом, дайвингом или сноркелингом, третьи катаются на велосипедах по излюбленному веломаршруту Стрэнд – The Strand. Он тянется на двадцать две мили и соединяет Редондо Бич с его северными соседями.

Вечерами в открытых кафе под плеск океана и под свежие морепродукты, отдыхающие потягивают калифорнийское вино, любуясь грандиозным закатом. Можно на пирсе купить приманку и рыбачить на палтуса, скумбрию или окуня. Слетаются за дармовой добычей альбатросы, чайки, цапли, поднимая отчаянный гвалт. Чистый берег, не считая, выброшенные на берег водоросли. Можно взять на прокат лодку и понаблюдать за китами, а любители острых приключений могут отправиться на поиски жемчуга и из него сделать браслет или ожерелье для возлюбленной. Если вы жаждете праздника жизни – можно окунуться в карнавал…

По низине вдоль берега тяжело вдыхающего океана шла асфальтовая дорожка, разделявшаяся на велосипедную и беговую.

Андрей прошел на пристань для яхт и поднялся к пирсу, чтобы перекусить в Seafood Restaurant. Вдоль берега тянулись кафе, ресторанчики, закусочные, сувенирные магазинчики. Где-то тихо играл саксофон. Андрей спустился в парк Veteran, где можно было укрыться от палящих лучей солнца в тени деревьев. Он присел на скамейку рядом с сидевшим в инвалидной коляске пожилым загорелым человеком, одетым в лёгкий летний костюм: рубашка с короткими рукавами цвета хаки, светло-коричневые шорты, на голове – выцветшая на солнце фетровая шляпа. Мужчина покосился в сторону Андрея, размышляя несколько минут: стоит ли заводить разговор с нечаянным соседом? Наконец решился:

— Русский? – спросил он с лёгким западно-американским акцентом.

Андрей улыбнулся:

— Это так заметно?

— Молодой человек, я живу на этом грешном свете без малого век, из которых почти половину прожил в России. – Он кивнул в сторону океана: — Отдыхаем? Часом не олигарх? Впрочем, тогда бы вы нашли более подходящее место для отдыха и в более приятной кампании.

— Это не подходящее?

— Как говорят в России: захолустье. Хотя, океан и всё такое для русского обывателя – диковинка. В Лос-Анджелесе, кстати, немало русских проживает. Здесь и в Сан Франциско оседали россияне разных волн.  Теперь уже третье поколение. Они жили в этом городе и до Второй мировой войны, а после войны их много прибыло из Китая… В стороне от Харбор Драйв, всего в нескольких минутах ходьбы отсюда спряталась лагуна Сисайд. Там тихое место, хорошо отдыхать семьёй, никто не помешает понежиться на солнце, купаться, возводить с ребёнком замки из чистого песка… Недалеко от пирса на бульваре Торрэнс находится многоуровневая парковка, функционирует двадцать четыре часа в сутки. Два доллара в час. Есть и небольшие парковки вдоль улиц, а также частные в северной части Харбор Драйв… Что же касается Редондо Бич то это из пригородов Лос-Анджелеса, составная часть его многомиллионной митрополии

— Что означает название городка «Редондо Бич»?

— «Редондо Бич» понятно, полагаю, и без перевода: «круглый пляж, берег». И действительно береговая линия здесь представляет собой почти полукруг. Таких «бичей» много по всему Побережью. Это большие и маленькие административно независимые города, расположенные по берегу Тихого океана. Если начать их счёт с севера на юг, то это будут Манхаен Бич, Ермоса Бич, Редондо Бич, Хантинтон Бич, Лонг Бич и так далее. Самый большой из них – Лонг Бич, один из главных морских портов страны. А в названиях некоторых городов сочетание двух слов: испанских и английских: «Еромосо» по-испански «красивый», а «Бич» – английское: берег, пляж, бечевник по-русски, по которому бывало «тянули барку бурлаки и проливали тяжкий пот…» и тот «бич», от которого появились российские «бичи». А помните некрасовское, ставшее почти народной песней?   «Укажи мне такую обитель, я такого угла не встречал, где бы сеятель наш и хранитель, где бы русский мужик не стонал? Этот стон у нас песней зовётся: то бурлаки идут бичевой…»  Широкий песчаный пляж начинается от полуострова Палос Вердес и тянется на север к пирсу Редондо. Когда-то территория города была частью ранчо Сан-Педро, земли эти принадлежали Испании.

— Береговая линия здесь напоминает дугу Волги.

— Вы с Волги? Не бывали, часом, в городке Верхние Горки?

— Я прибыл из него.

2.

Старик внимательно присмотрелся к Андрею:

—  Верхние Горки… Позвольте представиться: Полянский Игорь Михайлович. А вы тот самый Андрей, что писали мне?

— Да. Рад нашей встрече. Я хотел бы побеседовать с Вами.

 — Вы ждете моих воспоминаний? Возраст у меня солидный – девяносто пятый год идёт. Меня привозит сюда сын Александр на машине и оставляет на несколько дней. В Лос-Анджелесе я чувствую себя не очень комфортно. У сына здесь скромное ранчо.

Игорь Михайлович, щурясь, с минуту всматривался в лицо Андрея:

— Так вы тот самый Андрей Михайлов? Читал в Интернете Ваш очерк про Верхние Горки. Компьютер – моё окно в мир, хотя зрение здорово подводит. Любопытно, хотя и не всё верно по истории этого старинного городка… Простите, не сразу сообразил. Вы ничего не сообщили о своей поездке. Электронные письма мне привозит в распечатанном виде сын Александр. Он не был у меня уже две с половиной недели, а по телефону ничего не сообщал. Он бизнесмен, не всегда хватает времени на старика. Люблю бывать здесь, это место напоминает мне берег Волги, старинный городок Верхние Горки, мою родину.

 — Здесь проживают выходцы из России?

— Не знаю, мало с кем общаюсь в силу своего положения. В Лос-Аджелесе, вероятно, есть: город многолюдный, может быть в Голливуде, где спокон веков селились, оседали россияне разных волн. Они жили в этом городе и до Второй мировой войны, а после войны их много прибыло из Китая, в числе которых были, кстати, земляки из Верхних Горок.

— Что вы знаете об истории своей семьи? Ваш отец был известным в крае деятелем.

— Батюшка мой в молодости совершил путешествие по Сирийской пустыне. Тогда это было в моде среди просвещенного дворянства. Помню его рассказы об этом путешествии. Он публиковал их в журнале «Нива». Запомнилась ему каменистая пустыня на пути к Пальмире, горные перевалы, дождь и ветер, апельсиновые рощи на ухоженной земле, старинные города Хомс и Хаму. Запомнилось лучезарное Средиземноморье. По сторонам дороги – бледно-желтые, оливковые горы, темно-зеленые апельсиновые деревья, заросли кактусов, остатки древних сооружений ещё от легендарной Финикии. На базарах можно купить диковинную рыбу: альмаров, скумбрию, лангуст, устриц. Он спускался в подземный храм Франциска Ассизского, где от камней исходит успокаивающая прохлада и проникает внутрь луч света через купол, едва возвышающийся над землей. Золото, зелень, синь пейзажных мозаик мечети Омейядо, дворец Фейсала, мастерские стеклодувов… А ещё осуществилась его детская мечта – побывать в настоящем средневековом замке. По его образцу и был построен новый особняк наш в Ясном.

Да, одно время батюшка был избран предводителем уездного собрания. Ушёл с белыми, в Сибири у озера Байкал был захвачен красными, расстрелян.

— Помните, какими были Верхние Горки в ваше время?

— Конечно. Долгая жизнь позади, а лучшее время – родное поместье в Ясном, верхнегорские мощёные улочки, берег матушки Волги, помню его во всех деталях, каждый спуск, каждый пригорок, каждую травинку… Я продолжаю все эти годы жить мысленно и наяву в родных местах. И Верхние Горки помню такими, какими они были в двадцатых-тридцатых годах прошлого века. Поместье моего деда было в Ясном, рядом с Верхними Горками. Я по большей части и прожил в родовом имении там.

В литературе Верхние Горки стал олицетворением шушукающей провинциальности. Началось это с глубокой древности, судя по старинной поговорке «В Верхних Горках сам городничий лапти плетёт», которую я, почитай, помню со дня рождения своего.

— Говорят, с Верхних Горок списаны Васюки Ильфом и Петровым?

—  Знакомы они были с Горками проездом, с палубы первого класса какого-нибудь паротеплохода: «Память тов.Раскольникова», или «Урицкий», или «Парижская Коммуна», или что-либо в том же духе. Не думаю, что творцы «Великого комбинатора» и «Светлой Личности» решились бы подняться на верхнегорскую высоту по всем её несчётным ступенькам. Да и пароход скорой или почтовой линии долго в Верхних Горках не задерживался. А народ верхнегорский талантливый, сколько песенок и частушек насочинял, до сих пор некоторые помню. Помню частушку: «В Верхних Горках на горе по три девки на дворе…» — это произведение более нового времени, а прежде пели: «Моя милка маненька, чуть побольше валенка, а как в лапотки обуется, как пузырь надуется. Или ещё. «Шёл я улицей Советской, видел там я чудеса: сидит милка на крылечке – рожа шире колеса» … 

— Я привёз копии старых фотографий, — пользуясь паузой в рассказе Игоря Михайловича, Андрей протянул ему несколько листов: — Помните город таким?

Игорь Михайлович надел старые очки, вгляделся в заинтересовавшую его фотографию.

— А знаете ли Вы, что вот эта лучшая часть Верхних Горок – Набережная улица – выгорела, если не изменяет память, дотла летом 1919 года? Или двадцатого. Но что летом, помню, потому что мы после пожара бегали в обгоревшие сады и питались печёными яблоками. Пожар продолжался несколько дней, беспрерывный набат терзал души, дым стелился по Волге и покрыл все заволжские луга. На всей улице уцелел лишь один дом. И лет десять после пожара стоял, как память о «проклятом режиме» белый кирпичный остов сгоревшей новой тюрьмы предварительного заключения.

 Вспомнилось мне также, как однажды, было это уже в году тридцатом, на лесозаготовках на северном Урале, встретился мне мужичок – земляк из «раскулаченных» и в воспоминаниях о Верхних Горках он рассказал, что работал с какими-то приезжими, что вокруг города землю копали и чего-то искали: «Рыли, рыли, ну, скажи! – золота нет!..» Я помню нашли в окрестностях бивень мамонта или часть его и обломок зуба носорога, экспонировавшиеся ещё в дореволюционные годы и до середины двадцатых годов прошлого века в местном краеведческом музее. Мало того, я знал, что в нахождении этого бивня и водворении его в музей, принимал участие мой родной дедушка, судебный следователь, член суда и, кажется, надворный советник по чину, что было, возможно, ещё одним нашим семейным мифом. Что было с таким палеонтологическим экспонатом верхнегорского музея в последующие годы, я не знаю, но в годы НЭПа до 1929 года среди жителей, особенно любителей бильярда, рассказывалось с подчеркнутой гордостью, что они загоняют в лузы шары, изготовленные из мамонтова бивня и, де, владелец заведения «Распивочно и на вынос! Пиво и раки!» товарищ (вернее гражданин: «тамбовский волк тебе товарищ!») Пинтюлин заимел бивень мамонта и с помощью верхнегорских умельцев — их раньше называли мастерами-кустарями) – токарей обеспечил бильярд в своей пивной шарами собственного изделия.

                    3.

— Край волжский всегда рыбным слыл.  В Верхних Горках всегда была всякая волжская рыба. Почиталась, особенно у приезжих копчёная. Коптильная индустрия в Горках процветала и в дореволюционные, и в нэпмановские времена, и в летнюю пору у пристаней на берегу к каждому подходящему к дебаркадеру пароходу выстраивалась шеренга молодух, предлагающих пассажирам копчёности: стерлядку, сомину, гусятину. И было в городе «Колбасное и коптильное» заведение, принадлежавшее господину Тяпкину, поставлявшему копчёности и колбасы во все бакалейные лавочки и магазины. Он и заказы принимал от клиентов, и к нему можно было прийти со своей рыбой или окороком за копчением. Для меня господин Тяпкин памятен тем, что он часто в компании, особенно, когда ему на глаза попадал кто-нибудь из нашей семьи, как наш дедушка, восклицал: «Василий Михайлович, царствие ему Небесное: хороший был человек, а вот же меня присудил платить одной девке алименты! … И это ещё в царские времена, при царе-батюшке!»

Игорь Михайлович вдруг прервал свой рассказ, спахнул слезу с морщинистой щеки и обратился к Андрею:

— Что же стало с нашим поместьем в Ясном?

— Оно в запустении, но есть планы восстановить особняк.

— Хотелось бы хоть одним глазком взглянуть на него, там прошли мои детство и отрочество. И, конечно, хорошо бы посетить Верхние Горки. Места наши были заповедные, охота в верхнегорских краях была издавна и промыслом, и любимым занятием местных жителей. Я даже помню, как был убит последний бедолага-медведь в овраге неподалеку от Холерных бараков. С каких пор жил этот злосчастный медведь в том овраге трудно сказать. Может быть случайно забрёл, он попался на глаза охотникам, и они его прикончили, а потом привезли в город и бросили на всеобщее посмотрение на тротуаре среди улицы напротив Базарной площади и храма Господнего, около городского театра. Сбежались любопытные, собралась толпа, и я услышал повествование одного из охотников: «Трое нас собралось… Один хозяин из Ясного, другой хозяин из  Муравьёва и третий хозяин из Верхних Горок…» Потом я слышал рассказ о том, что медведь был убит «хозяином из Ясного»: на троих у них было одно ружьё: шомпольное, но курок у него был сломан и для того, чтобы  в нужное время выстрелить, хозяин брал с собой молоточек и носил его за поясом, чтобы  в нужный момент хлопнуть по капсюлю: «Молоточек наготове… Чирлик! И готово…». 

Помню, как верхнегорцы перед Пасхой чистили и приводили в порядок свои дома, белили, красили и украшали, а потом у кого-нибудь хозяйка спрашивала каков результат. «Какие гуси пролетели? Белые или серые?» И если в ответ скажут белые – значит всё в порядке к светлому празднику. А гуси-то пролетали в голубизне предпраздничного неба такими огромными косяками голов до полсотни, да так призывно кричали, что до сих пор, как вспомнишь… плакать хочется, а ведь тогда хотелось лететь и смеяться… И вспоминаются мои прогулки в Дубках еще с нянькой моей Елизаветой, которую я звал Линькой. Мы всегда спускались с полевой дороги, укатанной колесами до зеркального блеска, от горячей поверхности которого у меня болезненно сводило ступни босых и, даже в сандалиях, ног, на тропу, ведущею к лесу и проходили мимо свежего холмика могилы с простым, тоже свежим, деревянным крестом. На могилке всегда лежали полевые, а иногда и садовые цветы.  И нянька моя останавливалась, набожно осеняла себя крестным знамением, шептала молитву и утирала платочком глаза и шептала мне почти на ухо: «Здеся наш дедушка похоронен…»

Часто, во сне брожу по верхнегорским улицам, чаще ночным, осторожно ступая так, чтобы не наступить на гуся. Да, в летнюю пору, особенно к концу августа, улицы были пыльными и перед грозой, при первых шквалах ветра поднимались пыльевые вихри, как в Сахаре, а осенью такие улицы или Старый взвоз по склону Щучьей горки, мимо часовни Николая Мерликийского чудотворца превращались в грязевые, иногда жидкие иногда вязкие болота – лошади по пузо, но мне тогда верхнегорские улицы не казались узкими. Простора там было достаточно и в моё время узенькие и непроезжие улицы, где подвода на колесах появлялась редко, пыльными не были, а были покрыты зелёным ковром «гусиного подорожника», на котором к концу лета сбирались стада серо-белых гусей с подросшим приплодом.  Гусей была такая масса, что иной раз ногой ступить было некуда: попадал между гусей, а они больно кусаются! Поэтому я с детства боюсь гусей…

Помню ещё лестницу к Волге, которая насчитывала четыреста ступенек. И скамьи на площадках, и перила были все испещрены «граффити», вырезанными перочинными или финскими ножами, нацарапанными гвоздями и шпильками, или же выжженными линзами. Большинство из этих настенных письмен были наивны и лиричны: «Петя + Катя». «Здесь целовались Вася и Маня», «Дорогая Клавочка, сядь на лавочку и полюби Ваничку». Тогда ненормативная лексика встречалась в граффити крайне редко, разве что только в общественных нужниках и в пароходных гальюнах четвертого класса и барж. Сейчас тоже надписи оставляют? Ничего не меняется в России…

Как всякий верхнегорец был в ранней юности я страстным охотником, и рыбаком и спортсменом: играл во все тогдашние игры: и в шармазлу, и в козны, и футбол гонял, и на Прудке зимой коньками выписывал кренделя, и удивлял меткостью стрельбы старших в тире, который тогда был в Верхних Горках, на Базарной площади, почти под окнами народного дома и был по тому времени неплохо обставлен и пользовался большой популярностью у местных жителей всех возрастов.

— Как вы оказались за границей?   — наконец решился спросить Андрей.                                                          

— Не люблю об этом вспоминать. – Игорь Михайлович нервно покачал седой головой. – Разве что коротко. Я со своими братьями остался на попечении у своего дяди Владимира. Его ждала позже та же участь «врага народа». После окончания седьмого класса в средней школе я поступил в Соликамский лесной техникум. Пришлось работать в тридцатые годы на лесозаготовках на северном Урале. В тридцать восьмом окончил ветеринарный институт. Поступить в знаменитый Казанский университет, как мой отец и дед, с моими анкетными данными дворянина и сына расстрелянного белого офицера, конечно, не мог. В тридцать девятом был призван в армию, а через полгода назначен был начальником ветеринарной службы полка гаубичной артиллерии. На пятый день войны был захвачен немецкой полевой жандармерией во время купания в речке. И всё. Следующие несколько лет провёл в немецком плену в рабочей команде близ бранденбургского города Науен. В середине апреля 1945 года во время всеобщего бегства немцев от наступавших советских войск бежал из лагеря.  Понимал, что спокойно жить в России мне с такой биографией не дадут. До начала пятидесятых годов провёл в лагерях для перемещённых лиц в Регенсбурге и Ингольштадте в Баварии. Там с 1947 по 1951 годы участвовал в издании газеты «Эхо» на русском языке. В 1950 году пытался обустроиться в Париже, куда меня пригласил знакомый по лагерю в Ингольштадте француз Жак Морсуа. Он свёл меня с русскими. Встречал немало земляков. Многие тогда бежали их Верхних Горок сначала в Уфу, потом дальше на юг в Крым. Оттуда в Турцию, а через какое-то время переехали в Париж к дальним родственникам. – Игорь Михайлович напрягся, пытаясь что-то ещё вспомнить из той встречи, но поморщившись, махнул безнадёжно рукой. – В 1951 году мы переехали из Германии в Венесуэлу. А через двенадцать лет оказались в Штатах. Балтимор, Нью-Йорк, Калифорния.  И, наконец, Редондо Бич. Через семнадцать лет получил американское гражданство. Занимался журналистикой, публиковался в эмигрантских изданиях: в газете «Новое русское слово», издающейся в Нью-Йорке, в газете «Русская жизнь» в Сан-Франциско в середине шестидесятых были опубликованы мои воспоминания под заголовком «Ушедшее не ушло» в форме переписки Василия Волжского с земляком и товарищем по плену Иваном Хлебниковым. В последние годы работал в русской редакции радиостанции «Голос Америки». В общем, из девяносто пяти лет жизни шестьдесят восемь провёл в эмиграции. Но всегда оставался русским…

Вот что припомнилось мне о Волге с протоками и Верхних Горках и рождении моем в этом городе с именем неразгаданным и загадочной историей, где прошли почти пятнадцать лет начала моей жизни, где у меня нет ни родных, ни знакомых, никого и ничего, кроме одной лишь могилы моей бабушки по отцу на кладбище за Прудком, ныне, наверно, уже несуществующим. В родной город влекло меня всю жизнь, как свет из запутанного лабиринта.

Игорь Михайлович улыбнулся виновато, протягивая руку Андрею, давая понять, что беседа подошла к концу.          

— Вы знаете, всё чаще задумываюсь над словами Халиля Джебрана из его «Пророка»: «Ещё немного, мгновение отдыха в попутном ветре, и другая женщина родит меня». Если было бы возможно родиться вновь, я бы желал повторения судьбы. Только пройдя через такие испытания, какие довелось пройти мне, понимаешь истинный смысл пребывания на грешной земле.

Тропа шестая

К Испытанию

1.

Он глотал ртом сухой горячий воздух, на зубах скрипели едкие песчинки. Он понимал, почему не падали на лицо капли, — дождь был миражом, и пахло не влажной лесной свежестью, а порохом, солдатским потом, раскалёнными камнями. Снизу, из долины тянуло выхлопными газами бэтээров и камазов. Парил в бледно-фисташковом небе ягнятник. Иногда сквозь отдалённый глухой гул ущелий можно было расслышать скрипящий шорох прячущего в расщелине скорпиона.

Тянувшиеся бесконечно минуты в горах притупляли чувство опасности, приводили Андрея в состояние расслабленности, ностальгии. Было всё равно, что происходит вокруг сейчас и что произойдёт завтра. Всё осталось позади. Всё важное уже произошло. Шальная пуля, тщательно замаскированная мина могут прекратить твою жизнь в любое мгновенье. Он готов к этому,- дикая мысль, но иногда и к ней он был равнодушен. Свой родной городок где-то на самом краю света, мать, сидящая перед цветущим палисадникомв палисаднике на лавочке, махнувшая печально на прощание рукой уходящему в армию сыну, — всё это вспоминалось в невероятном сказочном тумане. Прав старлей, тысячу раз прав, если доведётся вернуться живым и невредимым, будешь грызть зубами родную землю, как только прикоснёшься к ней. Наступит безмятежная, счастливая, как в голубом сне жизнь. Горечь по погибшим они зальют водкой. Что поделаешь, ребята, нам повезло больше, но это не наша вина. И похмелья не будет, потому что горечь по погибшим друзьям заглушит любую боль. Всё равно мы останемся вместе. Пройдут дни и нестерпимо, мучительно потянет снова сюда в это пекло, к вам, потому что здесь настоящая жизнь, настоящая дружба.

Если мы выживем…

Была одна запретная тема, которой Андрей старался не касаться даже в самые грустные минуты. Мысли о ней, пусть и мгновенные, выбивали его из привычной суровой колеи армейских будней. Арина. Ариадна.

Он шептал её имя в страшных передрягах, когда жизнь висела на волоске. Имя выплывало откуда-то из подсознанья, он произносил его пересохшими губами как последний выдох. Он хватался за него, как за последнюю соломинку, и судьба в последний момент милостиво улыбалась ему: живи пока, боец…

Единственное письмо, которое написала ему Арина ещё в учебку Андрей помнил наизусть. Обычное дружеское письмо с воспоминаниями о совместно проведённом лете, пожеланиями успешной службы и удачного возвращения. Она догадывалась, что его ожидает, и хотела поддержать. Просто дружески поддержать. Он вчитывался в каждое слово по несколько раз, пытаясь разглядеть за ним скрытый, желанный для него смысл.

 Андрей не хотел принимать её письмо как простую дань их подростковой дружбе. Особенно потом, на войне. Опасные обстоятельства меняли сознание, чувства. Желаемое представлялось действительным, обычные незатейливые строки приобретали многозначительность. Пусть он придумал их близкие отношения, но ему было так легче воевать, мысль о них обостряла стремление выжить, во что бы то ни стало. По крайней мере, судя по письму, Арина помнила их встречи, с теплотой вспоминала их лето.  Это немало. Только бы внутри не перегорело, не исчезло то бесконечно грустное и сладкое ощущение, пережитое им в их последний вечер. Вечер, когда она позволила прикоснуться к своим нежным тёплым губам… И только бы выжить. Он, прошедший войну, сможет покорить её во второй раз.

Позже Андрей поймёт, что эти воздушные мальчишеские мечты и надежды уберегли его нервную систему от срывов, что происходило со многими его сослуживцами, помогли перенести невероятные тяготы войны.

Он злился на себя за то, что не смог до конца преодолеть, изжить в себе юношескую чувствительность. Стать таким, как прошедший не одну войну старлей — жёстким воякой профессионалом — не думать ночами об убитых тобой врагах, не переживать без конца о погибшем однополчанине, которого всё равно ты не мог спасти —  таким ему так и не удалось стать.

— Безрассудство – вторая сторона трусости,- говорил старлей. – Осторожность – храбрости. Стать «грузом 200» просто, сложнее выжить, оставшись человеком. Так от тебя будет больше пользы, ты сможешь отомстить. Придёт твое мгновенье – держись мужиком до конца…

При появлении вражеских солдат сознание и, казалось, всё тело Андрея пронизывало одно злое непреодолимое желание: стрелять, стрелять, сделать так, чтобы они перестали бежать, ползти между камнями, двигаться. Страх исчезал с первых выстрелов, когда тело превращалось в спрессованный кусок нервов. Когда враги обнаружены – было ясно, что и как делать. А вот проявить их, выявить места пребывания – задача не из лёгких. Невидимые они опаснее. Могут внезапно появиться, откуда угодно: из-за ближней скалы, с верхнего перевала, из заброшенного кишлака, проверенного и прочёсанного десятки раз. Их снайперы могут неделями выслеживать жертву, ничем себя не выдавая, отсиживаясь в невидимых расщелинах, как звери.

На сторожевой заставе их сменили через четыре месяца. Обстановка в том районе стала спокойнее. Возвращение в привычную казарму казалось возвращением домой. Здесь спокойнее чувствуешь себя: мощная техника — стволы пушек нацелены на окружающие горы, курсируют в воздухе с грозным рокотом «вертушки», надёжная связь, вокруг части – боевое охранение. Враги вряд ли сунутся сюда.

Как опытным бойцам им не пришлось долго отсиживаться в гарнизоне. Андрея это даже радовало. Сидеть без настоящего опасного дела для него уже было в тягость. Размеренный распорядок дня: подъём, зарядка, пробежка, шагистика по плацу – подготовка к приёму очередного начальника, политзанятия – всё это раздражало его. Даже звон гитары после отбоя в казарме и грустные минорные песни – плач по мирной довоенной жизни. Они только расслабляли, растягивали время службы, вносили в душу мучительные лишние переживания. Да, он видел, хотя редкие и скупые слёзы солдат-первогодков, приманенных песнями под гитару. И сам с завистью наблюдал за дембелями, собиравшими чемоданы домой, сдерживая горький ком в горле: «Поработайте за нас, ребята, мы отвоевались…» А потом сбитый над горами самолёт, марш – бросок к его обломкам, обгорелая сломанная гитара, груды обрывков человеческих тел, которые ещё вчера вечером были живыми и счастливыми дембелями, мечтавшими о скорой встрече с родными. На Родину их разбитые мечты и надежды доставил «чёрный тюльпан». Отвоевались, ребята. Отомстите за нас.

Конечно, как и всем Андрею хотелось выжить, но пережидать службу в безопасном месте, считая и перечеркивая дни в карманном календарике – не для него. Безопасное место – это место боя, когда ты знаешь, где противник и чего от него можно ждать. Там ты сам за себя, твоя жизнь — в твоих руках. Если есть в запасе достаточно боеприпасов и патронов. Были печальные примеры, когда, вооружённые новой техникой враги, выявив слабые места обороны и дождавшись ухода на задание боевых групп, нападали внезапно на гарнизоны. Размеренная однообразная жизнь расслабляет, притупляет бдительность.

2.

…Был получен приказ: боевой группе высадиться с «вертушки» на перевал и закрепиться на одной из высот. Планировалась крупная операция, а система обороны и огня противника в том районе была не до конца выяснена. Командованием было решено высадить ложную группу, заставив врага обнаружить себя.

Командиром группы был назначен опытный старлей. Он сам набирал себе бойцов. Взял только «стариков» — не раз обстрелянных. Вызвал Андрея:

— Ты имеешь право на передышку, можешь отказаться. Но с тобой я чувствовал бы себя увереннее. Решай.

Он согласился не раздумывая.

Высадились на рассвете. Закрепились на высоте, надо было придать их позиции основательность. Работали весь день, до ночи. Получилась настоящая крепость из камней, в которой при необходимостидолго можно было продержаться.

— Порядок! – дал, наконец, отбой старлей. – Сержант, выставить посты, остальным – отдых. Покурить по пять затяжек и всё!

Андрей с сержантом Ивановым устроились по соседству, прикрывшись бушлатами. Камни остывали, и становилось прохладно. Небо окрасилось в неестественный сиреневый цвет.

— Странные здесь созвездия, —  полушёпотом заговорил сержант. – Совсем не такие как у нас. Другой мир.

 — Только не услышишь здесь как «звезда с звездою говорит». Лязг автоматных затворов, отдалённые взрывы и выстрелы, рокот самолётов. И звёзды кажутся осколками ракет.

— Странно, тишина тревожит больше чем взрывы и выстрелы, они успокаивают, а ведь это звуки смерти. В любое мгновенье они могут прервать чью-то жизнь.

 «Пора туда, где будущего нет,

Ни прошлого, ни вечного, ни лет;

Где нет ни ожиданий, ни страстей,

Ни горьких слёз, ни славы, ни честей…»

Лермонтов успел понять и сказать всё о жизни и смерти: «Моё земное краткое изгнанье…»

— По-моему лучше и полнее всего о жизни он написал в строках:

 «Горные вершины

Спят во тьме ночной;

Тихие долины

Полны свежей мглой…»

Иванов кивнул.

— Ты прав, по-настоящему он ощутил жизнь на Кавказе. В минуты опасности её воспринимаешь обострённо, полно. Наверно это странно звучит, но я благодарен судьбе, что попал сюда, ощутил это состояние. Ценишь каждое мгновенье, замечаешь простые вещи, на которые внимания не обращаешь на «гражданке»: травинку, камешек… Даже в пылинке видишь особенную красоту, неповторимость. Кажется чудом, что ты можешь созерцать их, прикасаться к ним…

– А о жизни и смерти точнее всех Высоцкий написал: «Воздух пью, туман глотаю, Чуть помедленнее кони, чуть помедленнее… Хоть немного ещё постою на краю…» Жаль, гитары под рукой нет, я бы вам сыграл…

— Завтра сыграем на калашах. Проверить всем ещё раз оружие! – приказал старлей. – Гранаты завтра беречь, расходовать наверняка. Неизвестно сколько держаться придётся. Не нравятся мне ваши разговоры, такие мысли обычно в голову лезут перед встречей с ангелами.

— А как вы, товарищ старший лейтенант, провели первый бой? Страшно было?   Шрам на лице — память о нём?

— Нет, шрам – память о прорыве из окружения. Лицом к лицу столкнулся с врагом. Крепкий попался, кинжалом метил по горлу, но полоснуть успел только по лицу. Кинжал я у него выбил из рук, потом — дело техники.  А боевое крещение помню. Увидев их первый раз, честно говоря, растерялся здорово. Бегут, как роботы бессмертные. Стреляю из автомата, а они не падают. Никаких бронников у них нет, лезут нагло вперёд, будто бессмертные. Потом дошло до меня, что руки дрожат, и палю напропалую, мимо. Магазин уже пустой, перезаряжать не успеваю. Тут про РПГ вспомнил. Мозг-то отключился, на автоматике рука сработала – учения и тренировки выручили, метнула машинально гранату. Только тогда они остановились. Вот после этого я уже успокоился, в себя пришёл, стал всё видеть и различать…

3.

Андрей проснулся от гулкого раската в глубине ущелья. То ли камень свалился, то ли эхо отскочило от дальнего взрыва ракеты.

Небо бледно мерцало прозрачно-лимонным цветом. Камни остыли до ледяной холодности. В далёкую долину внизу опускался с седых гор белесый тяжёлый туман.

— Всем приготовиться к бою! Занять свои места! – отдал приказ старлей и передал сигнал о тревоге по рации командованию наверх.

Бойцов пробивала лёгкая предутренняя дрожь. Залязгали затворы автоматов. Голоса зазвучали приглушённо и тревожно.

— Ну, ребята, ни пуха! – подбодрил солдат старлей. — Выстоим! Глядеть в оба! Где наша не пропадала!

Сначала они увидели вспышку сигнальной ракеты в небе, после которой по высоте был открыт массированный огонь из реактивных установок и миномётов. Обстрел продолжался около получаса. Грохот, вой, свист снарядов, пыль, разлетавшиеся в куски камни… Обрывки фраз старлея: «Раненые есть? Перевязать! Эй, боец, ты что дрожишь, как на первом свидании? Не поднимать голову я сказал!..»

Враги пошли в атаку рассыпными группами под прикрытием беспрерывного огня. Они попытались обойти позицию с двух сторон.

— Пулемёты, работать! – крикнул старлей. – По первым линиям!

Плотный пулемётный огонь вынудил противника отойти.

Вскоре началась вторая атака.

— Приготовиться к фланговым атакам! – приказал старлей. – Не палить впустую!

В бой пошли дополнительные группы противника. Было ясно: он будет стремиться, во что бы то ни стало захватить высоту – ключевую в этом районе. Мимо высоты внизу на другую сторону перевала шла дорога. Противнику, конечно, была хорошо знакома эта местность, и он понимал: удержать высоту, не приспособленную для длительной обороны, будет непросто, и вражеские солдаты спешили до подхода нашей авиации решить дело, поэтому шли вперёд с фанатичным упорством, не считаясь с потерями. Вот только они не догадывались, что это ложная оборона и в эти минуты усиленно работает наша разведка, уточняя их дислокацию, огневые точки, систему обороны. И уже выдвигаются в район основные мотострелковые части, выруливают на взлётную полосу самолёты-бомбардировщики.

Но до того надо было ещё продержаться. Противник снова, почти без передышки полез вперёд. Но удобные позиции пулемётчиков не давали ему возможности выйти во фланги. Понеся большие потери, враги снова отступили.

— Так держать, ребята!

Старший лейтенант оглядел загорелые пыльные лица солдат. В их глазах злость и решимость, никакого страха. То, что, надо! Они устоят!

— Интересно, что они теперь предпримут? Опять под огонь полезут? Всем быть предельно внимательными! Каски на глаза, не высовываться напрасно! Нам надо продержаться хотя бы час. Они обнаружили себя, но не полностью. Высота им как воздух нужна, теперь они должны задействовать основные силы. Вот тогда пойдёт авиация, и нас отсюда вытащат. – Командир, в который раз до рези в глазах всматривался в позиции противника. – Наше уязвимое место – низина справа. Пули не достают её наверняка. Там они могут проползти между камнями и зайти к нам в тыл. Тогда придётся туго. Пулемёт бы поближе передвинуть, вон за ту скалу, но рискованно.

— Разрешите мне, товарищ старший лейтенант! – вызвался сержант Иванов. – Мой ППД не подведёт, проверен в бою не раз.

Старлей задумался на минуту:

— Без этого выдвижения мы не обойдёмся. Давай, мы подстрахуем. Если что, сразу же отходи к высоте!

— Есть! – откликнулся сержант с задором. – Мне бы гранату ещё.

Анедрей протянул ему лимонку. Выбравшись из укрытия, бойцы по-пластунски, обдирая о камни локти и коленки, поползли к скале.

Минут через пятнадцать снова заработала артиллерия противника. Обстрел был ещё более мощным и интенсивным. Казалось, сейчас расколются на части горные массивы. Стоял оглушающий грохот, дрожала земля, с гулом падали в пропасть камни. Не дожидаясь окончания артобстрела, враги пошли в решительную атаку, пытаясь обойти высоту уже с трёх направлений.

— Подпускайте их ближе, стреляйте наверняка! – крикнул старлей. – Снайперам взять на прицел гранатомётчиков!

Бойцам приходилось постоянно менять позиции, стреляя во врагов с близкого расстояния.

— Сколько же их там!.. – зло выругался старлей. – Сейчас я вам…

Он приподнялся на колени и выпустил полную очередь по трём «духам», бежавшим прямо на него.

— Чёрт, что с рукой?

Правая рука его повисла безжизненно, выронив автомат. Он подхватил его левой рукой и, пригнувшись за камень, начал стрелять одиночными выстрелами.

Андрей повернулся и увидел вражеского солдата, выскочившего неожиданно из-за огромного камня: горящий взор маленьких чёрных глаз, на ногах — горные ботинки, за спиной — вещевой мешок, на груди — перекрещенные ленты с патронами, на поясе — связка гранат. Стальные шипы горных ботинок стучали как копыта архара. Андрей замер на мгновенье, почуяв нутром привкус смерти. Движения врага казались замедленными, будто мгновенья растянулись в минуты. Автомат его – старый американский – заело. Тогда его рука потянулась к гранате. Андрей инстинктивно нажал курок калаша — на доли мгновенья раньше взмаха руки врага – и бросился на горячую каменистую землю, не почувствовав, что разбил локоть. Прикрыл руками голову. Услышал глухой выкрик сквозь автоматные очереди, взрыв, короткий стон-выдох, оборванный грохотом камней.

Андрей выглянул осторожно из-за укрытия: враги бесстрашно ползли, бежали, пригнувшись низко, к высоте напрямую и с флангов, несмотря на большие потери. Всюду лежали раненные и тела убитых.

Скоро выяснилось, что движение противника в долину было ложным.  Андрей это понял, когда увидел с высоты уходящих в сторону своих бойцов. Откуда-то у врага появилась резервная группа. Она объединилась с отступившими для вида воинами и начала стремительно передвигаться вправо к скале, за которой укрылся сержант Иванов. Основной группе теперь нужно было время, чтобы успеть прийти к нему на выручку. Позиция у Иванова удобная, но слишком много вражеских солдат устремилось к нему.

Только теперь выяснился основной просчёт в планировании обороны. Они не дооценили отчаянности противника, готового на большие жертвы чтобы преодолеть открытую, смертельно опасную для него зону и выйти к правому флангу оборонявшейся высоты. Это понял, конечно, и старший лейтенант, группа которого ускорила своё движение.

Андрей с тревогой вглядывался в бледно-голубое, рассеявшееся в ослепительных лучах нещадно палящего солнца, небо. Где же авиация?

Первый вертолёт появился над горами вовремя: враги, услышав его стрекотанье, замедлили движение. Ещё издалека с вертолёта был дан ракетный залп. От взрыва враги рассеялись, залегли, прижались к камням. Вдруг пыльный воздух, устремившись ввысь, прорезала огненная стрела. Вертолёт был поражён с первого выстрела, вспыхнул, дёрнулся носом вверх и стал разваливаться на части. Воспользовавшись паузой, враги снова полезли вперёд.

Взвод во главе со старлеем бежал во фланг врагам, стреляя на ходу беспорядочно, только бы отвлечь тех от позиции сержанта Иванова, оттянуть на себя. Боец, бежавший рядом с Андреем, упал, словно подкошенный наземь, продолжая стрелять. Пули свистели рядом, ударяли в камни, с треском расщепляя их, глухо впивались в песок. Отчаянный азарт охватил Андрея. Он даже не почувствовал боли от задевшей плечо пули, просто краем глаза заметил проявившиеся сквозь хэбэ бурые пятна крови. Метнул гранату. Двое вражеских солдат остались лежать на месте. Трое других залегли, начали стрелять прицельно.

Над горами послышался гул самолётов. За «сушками» показалась группа вертолётов Ми-8. Андрей с облегчением выдохнул: всё! И тут раздался гулкий взрыв лимонки. Андрей выглянул из укрытия. Дым шёл от скалы, за которой укрывался Иванов.

С вертолётов высаживался десант, враги стали поспешно отступать. В глубине долин грохотало эхо от взрывавшихся ракет.

К Андрею подскочил старший лейтенант:

— Живы? Молодцы, черти, выстояли. Перехитрили они нас в последний момент. Но теперь получат по полной…Собираем своих и возвращаемся, на сегодня отработали.

Андрей бросился к скале. Что там с Ивановым?

        Он застыл на месте, увидев в отдалении разорванное гранатой окровавленное тело сержанта. Андрей осознал вдруг, что именно его лимонкой подорвался Иванов.

          Эта боль навсегда в нём останется, пусть и понимал он: в горячке боя враги не стали бы брать Иванова в плен.

Тропа седьмая

К Звездам

1.

Звенящая Тишина рождается в середине осени, когда расплёскивает щедро октябрь лимонно-огненные краски по кронам присмиревших деревьев, и грустнеют поляны, засеки, вырубки и просеки без голосистых летних обитателей.

Гаркнет где-то наверху растерянно коршун, свистнет нечаянно синичка в кронах липы, откликнется потерянно воробей в орешнике, постучит гулкой дробью по сухому стволу осины дятел, — не складывается что-то лесная сюита, растворяются нестройные звуки в шумных волнах шелестящей тревожно листвы.

Выпорхнет неожиданно на поляну большеглазая зарянка, ещё не успевшая улететь. Опустится на нижнюю ветку невысокого молодого клёна, просвистит радостно, совсем по — весеннему, но как-то боязливо, одиноко прозвучит её голосок, и она тут же притихнет.

Непесенная пора. Но Андрею она нравилась. Он окунался в неё с головой, в её щемящую тишину, в буйство сочных красок, в прохладный синий хрустальный воздух. Ему было уютно в осенней родной Старой роще.

Он свернул с тропы вглубь лопочущего, переливающегося медно-золотистой мозаикой при малейшем движении воздуха, осинника, из которого веяло предзимней стылостью, прелым грибным ароматом, и вскоре увидел среди серо-бурой старой листвы яркую оранжевую шляпку.  Рядом ещё. Пошли подосиновики! А в низине облепила трухлявый дубовый пень весёлая семейка опят. Нескоро теперь отпустит от себя осинник.

На открытом пригорке Андрей увидел сверкнувший на сером фоне лесной подстилки ярко-жёлтый фонарик. Надо же, легкомысленно доверившись обманчивому осеннему теплу, расцвёл озорной, не ко времени одуванчик. Летом его и не заметишь, а теперь в тусклом бесцветном подлесье он смотрелся удальцом.

Андрей наклонился к цветку и уловил среди прогорклой смеси запахов опавшей листвы, засохшей осоки, осиновой коры лёгкий медовый аромат. Только ни пчёл, ни бабочек поблизости не видно – распугали их первые утренники.

Андрей вышел на Нижнюю поляну. Её в эту пору было не узнать. Бойкая осиновая поросль хозяйничала здесь. На пригорках вызывающе, по-летнему, зеленела вольница крапива. Лишь бронзовые клочья конского щавеля да коричневые пожухлые стебли иван-чая напоминали скромно о прежних обитателях поляны.

От тропы по краю поляны, вдоль выстроившихся в ряд клёнов, наступали узорчатые гибкие кусты бересклета. На его ветках, покрытых множеством крохотных колких бугорков, красовались необычные плоды, похожие на подвески с сочетанием розового, оранжевого и чёрного цветов. «Сорочьи очки». Погружённые в оранжевую мякоть чёрные семена напоминали зрачки птицы, озирающейся по сторонам. Испуганная посторонним шумом, выпорхнула из «жар-кустов» коноплянка, в клювике которой остался кусочек сладковатой мякоти.

В левом углу поляны, где когда-то стоял, укрывшись за кусты орешника шалаш, лежали беспорядочно сухие ветки, обросшие вокруг густо трёхлисткой.

Сломанная сухая ветка липы раскачивалась над тропой, словно маятник часов.

Прогудел по верхушкам протяжно ветер, посыпались на поляну хлопья листвы, расцвечивая, будто каплями лимонной краски унылый вид поляны.

Андрей подставил лицо падавшим листьям. Один из них скользнул ребром по щеке, прыгнул в ладонь, замер, ожидая, что вот сейчас приласкают его, погладят по прохладной гладкой кожице, согреют в ладонях. Но подхватил его снова ветер, взмыл листок напоследок над поляной, и медленно кружась, опустился под ноги неприветливому пришельцу лицевой стороной наверх. Есть такая примета: если листья ложатся на землю изнанкой – будет тёплая зима, лицевой – жди холодную.

Но листья, как обычно, падали вперемежку.

             2.

Когда Андрей прошёл сосняк, наполненный густым хвойным воздухом, и оказался на окраине заброшенной давно пасеки, рядом с ним из-за широкого пня выскочила пара испуганных белых зайчишек. Они уже сменили раньше времени шубки и теперь вынуждены были скрываться от любого шороха, от любого движения в лесу.

Андрей прошёл по опустевшей пасеке. На её окраине кое-где в траве валялись тёмные доски от бочек, части сломанных рамок, дымаря, сетки; на крайней липе среди густых ветвей он разглядел потемневшую ловушку для пчелиного «бешеного» роя.

           За пасекой начиналось редколесье. Здесь уживались мирно, ничуть не мешая друг другу, и липы, и клёны, и сосенки, и дубки. Можно было встретить вязок, ольху, черёмуху, рябинку, берёзку, иву. Где-то в этих местах затерялась дикая яблонька. Яблоки её, поспевавшие к середине сентября, были необычного сладко-кислого вкуса. Вырастают ли на ней как прежде яблочки?

Андрей углубился в мелколесье, пытаясь отыскать яблоньку. Долго блуждал между кустами орешника, шиповника, бересклета, пока едва не столкнулся в неглубокой выемке среди буйно разросшейся крапивы, с лосихой, которая, стоя на коленях, швырялась мордой в опавшей листве, выискивая в ней что-то.

Он отпрянул испуганно назад, — если рядом лосёнок – сеголетка, несдобровать.

Но лосиха тоже была напугана неожиданной встречей и поспешно удалилась на дальнюю окраину в мелколесье. Спрятавшись за невысокий куст орешника, она то пригибаясь, то приподнимая над кустом голову, внимательно наблюдала за непрошенным гостем, выжидая, когда он покинет облюбованною ею место.

Андрей шел на свет и вскоре оказался на окраине Старой рощи.  Прислонился спиной к шершавому стволу высокого клёна. Отсюда с возвышенности хорошо просматривались многоцветные ярусы рощи. А справа, сквозь редкие деревья открывалось светлое пространство до горизонта. Чернела внизу свежая зябь. Между прижавшимися друг к другу стогами ржаной соломы, выстроившимися в ряд вдоль дороги и казавшимися крохотными, по сравнению с огромным муравейником под ближайшей сосной, сновали грачи. С опаской поглядывали они на заволакивавшееся небо.

Андрей поднял голову и на вершине могучего размашистого дуба разглядел всё то же гнездо ястреба, приманивавшего июльскими ночами небесного охотника Ориона с золотозвёздным поясом и серебряными стрелами. А с другой стороны над Старой рощей сияла Северная корона Ариадны.

3.

Постигнувший скрытый смысл прошлого, и предсказатель будущего критский поэт Пименеид прожил до ста пятидесяти четырех лет. Он стал мудрее, но стал ли он при этом счастливее? Критяне осознали, что не по силам человеку познать истину, не потому ли погибла минойская цивилизация, избавившись от этой иллюзии, не рассеявшейся в наше время и поэтому человечество еще существует? Энесидем утверждал об относительности познания. Нельзя говорить ни о достижении истины, ни о невозможности познать что-либо на основе восприятия или наблюдения. Все живые существа чувствуют по-разному, поэтому невозможно понять, кто из них чувствует «правильно». Каждую вещь нужно рассматривать как знак, указывающий на иное бытие. Но и утверждение об этой связи произвольно. Из этого следует, что в жизни мы не можем оценивать что-либо как добро или зло. Даже сам человек не может точно утверждать счастлив он или нет, хорошо он поступил или плохо, поэтому не стоит мучить себя бессмысленными устремлениями, следует удовлетвориться тем, что есть, и стремиться достичь полного равнодушия во всех жизненных обстоятельствах.

Жизнь – это плутание по дорогам, тропинкам и тупикам. Плутание по Лабиринту, выход из которого по нити ведет к родному дому, в детство, к родным людям – живущим и покинувшим этом мир. Как тропы в Старой роще — могут привести в непроходимую чащобу, заваленную сухим валежником, в тупик или вывести к душистому малиннику, к прохладному влажному осиннику, на дальнюю окраину с ароматной земляничной вырубкой. Или вернуть тебя снова на опушку – к началу пути. Та единственная тропа, возвращающая тебя в детство — безоблачное, счастливое, невысказанное и бесконечное. По нити, которую держит в своих нежных руках та наивная, преданная девочка Арина, вознесшая на небо и ставшая звездой. Бросившая вызов судьбе, Минотавру по имени Астерий, что значит «звездный».

Там, в вечности — по человеческим меркам – Ариадна бросит вызов небесному Минотавру.

Американский телескоп «Хаббл» зафиксировал во Вселенной черную дыру GROJ 1655-40 из созвездия Скорпиона, которая направляется к нашему Солнцу.  Этот неведомый монстр находится на расстоянии от нас в шесть тысяч световых лет. Его скорость – сорок тысяч километров в час! По ходу своего движения черная дыра «съедает» звезды. Видимо, это произойдет и с нашим Солнцем. Но не все так безнадежно. Стивен Хокинг доказал, что черные дыры не «всепоглощающая» субстанция, обмен энергией между данным объектом и внешним пространством вполне возможен. Черные дыры – «место, где разрушается классическая концепция пространства и времени, так же, как все известные законы физики – вовсе не конец мироздания. Они исторгают лучевые потоки и являются рядовыми эволюционирующими объектами». Остается надежда, что в будущем люди смогут проверить прошлое и предсказать будущее. «Невидимки» не имеют ярко очерченного горизонта событий, который скрывает в них все от внешнего мира и не уничтожает падающие  в них тела  без следа. Жертвы гравитационной ловушки продолжают излучать энергию длительное время, «пока черная дыра только формируется», но позже горизонт открывается и выпускает информацию относительно того, что упало внутрь. Загадочные «невидимки» способны… «петь.  То есть от них исходят звуковые волны. Подобный объект из созвездия Персея (250 миллионов световых лет) издает ноту си-бемоль 57 октав ниже первой октавы. Посмеивается злорадно Минотавр?

Почему мы так редко смотрим на звезды?

Рубрика: проза | Метки: , | Оставить комментарий

Татьяна Стоянова. Ариадна 

Все нити спутаны, в миру война царит,

И лунный диск кровопусканно мертвен.

И Минотавр давно покинул Крит,

Чтоб получить от каждого по жертве.

(автоэпиграф, 4 июня 2015)

Лежу взаперти в разоренной постели одна:

Опутана нитями из Золотого Руна.

Сухими глазами смотрю в подвесной потолок.

Становятся стены песками, смотрю сквозь песок.

Рассыпалась крыша. Земля, обезумев, молчит.

Как будто меня поглощает мифический Крит.

Как будто я тень Ариадны, а мир —Лабиринт: 

В запутанных тропах Дедала — погибельный спринт.

Держу в изголовье кровати мерцающий нож.

Тесей — ты, а я — Ариадна. Но ты не спасешь. 

И вместо того, чтобы, веря, распутать клубок,

Я жду Минотавра за дверью, сжимая клинок.

Рубрика: поэзия | Метки: , | Оставить комментарий

Инесса Дрич. Лабиринт. Что случится позже?

Five years old boy playing in Bush Labyrinth at Slottsskogen park, Gothenburg, Sweeden

          Немного странное чувство охватило его в первый раз, когда ему было лет восемь-девять. Мальчишка выглядел моложе своих лет, был маленьким и довольно худым, из-за чего и отличался от окружающих, этим он, если можно так будет сказать, даже отличался от многих, во всяком случае, резко бросался в глаза. Волосы походили на паклю, всегда разбросанные и непричесанные, длинные, нестриженные уже минимум год. И одежда не новая – видно, из бедной семьи.

         Этого самого бедного и нечесаного мальчишку охватило чувство какого-то странного дежавю. А ведь что он такого делал? Просто играл с друзьями, бегал в родном дворе. И то ли бегал он там слишком часто, то ли игры были одни и те же, и даже погода копировала одна одну, как-то так получалось, что он, задумчивый, отошёл немного поодаль от своих сверстников. За домами было большое поле, и он побежал туда.

          Высокие цветы и травы хлестали мальчишку по ногам, руки были расставлены, точно крылья, и ловили игривый ветер. А где-то там, вдалеке, слышались пьяные голоса-крики, кто-то разжигал костёр прямо посреди соседней дубовой рощи.

          Мальчишка любил ходить там. За свою короткую жизнь много раз бродил с отцом и даже успел насобирать много желудей и, обзаведшись лопаткой и лейкой с водой, высадить под большим дубом маленькие росточки-дубы. Он смотрел, как они растут, но те практически не менялись. Только рядом расцветали одуванчики и другие цветочки и травы. Мимо прыгали кузнечики и летали неуклюжие бабочки, ветер носил их из стороны в сторону, а мальчишка бегал за ними, подскакивал, норовясь допрыгнуть до неба…

          Крики долетали со скоростью ветра. Мальчик ускорил шаг. Он побежал, спотыкаясь, помчался к любимой роще. Чем ближе к ней, тем громче пьяные голоса. И тем острее какой-то запах. Что это? Такой горячий воздух доносится из-за знакомых деревьев.

           Малыш замер в шаге от незнакомцев, удивлённый, чуть очарованный, испуганный и озябший. А в шаге от него стояли мужчины-туристы. Они избрали это тенистое место для своего ужасного чёрного дела. Огромный огненный столб полыхал на месте недавних ростков. Мясо было уже готово. Рядом бутылки пива и водки.

— Ты посмотри, кто к нам зашёл! – тут же послышался голос. Он был груб и немного неразборчив. Во рту булькало хмельное зелье, и жёлтые капли стекали вниз по губам.

— Ты к нам зашёл? Заходи.

— У нас как раз жареное тут остывает! Ты вовремя заскочил, пацан. Останешься с нами?

— Нет!..

          Никакими словами не передать, какими страшными показались они ему, эти обычные мужики, как будто бы дикие звери! Малыш тут же забыл обо всём и даже то, что на самом-то деле их знает, это те, что обычно сидят вечером на качелях и живут на пятом этаже их огромного общего дома. Но то, что сделали они, было, конечно же, шоком. Ребёнок умчался в слезах.

          Он бежал долго, спотыкаясь и не видя впереди ничего от слёз.

           О том, что случилось сегодня, он с шумом рассказывал всем друзьям. И весь двор выслушивал его, не в силах ничего изменить. Кричал, буквально рыдал в телефон, повторяя все подробности происшествия. После чуть успокоился, утёр слёзы, сел на автобус, решил поехать к бабушке, рассказать ей. Собственно, он и не думал навещать её сегодня – так вышло. Площадка соседствовала с остановкой, в это самое время показался знакомый автобус, в кармане лежали копейки, и в салоне было как раз свободно.

           В этот самый момент мальчишке написал брат. Поинтересовался, что там за крик он слышал через окно, почему так и что случилось, всё ли в порядке с ним. Радостное и простодушное: «Как у тебя дела?» снова вызвало бурю негодования. И он снова начал рассказывать всё, но только уже в смс. Это было снова подробно, со смайликами – оттенками всех его чувств, с угрозами и ненавистью к местным вандалам.

          Автобус продолжал ехать. Мальчик – печатать, рассказывать. Людей становилось всё больше – до конечной ещё далеко. Пассажиры толпились одни на одном, и вполне возможно, что кто-то мог увидеть слова рыдающего мальчишки… Он промолчал, но сам, наверно, запомнил. Этим вечером он долго думал, как легко обидеть ребёнка и о многом-многом другом.

***

          Мальчик вырос. Прошло уже много лет. Впрочем, ему лишь казалось, что много. Паспорт едва дотягивал до шестнадцати, но внутреннее мироощущение было намного больше. Самый обычный школьник, немного ленивый, но в целом, неплохой человек. Он думал порой о будущем, но до сих пор не мог определиться, кем стать. Были некоторые таланты в математике, но перспектива преподавать её как-то совсем не радовала. Кем же тогда? В науку? И пошёл он по простому пути – предпочёл просто ждать выпускного.

          …Мальчишка гулял до самого заката на улице, не мыслил ни дня без своего любимого лучшего друга. Он даже называл его братом. И Сашка это любил.

          Как-то раз наш юный герой и Сашка гуляли мимо каких-то домов. Кончалось жаркое лето. И в воздухе пахло цветами. Мальчишки бегали рядом с клумбами и наслаждались последними солнечными деньками. Им было так хорошо и так хотелось бежать и кричать, и жить, не думать о том, что скоро снова начнётся учёба, не думать совсем ни о чём.

— Почему бы нам, — запыхавшись, начал он, с хитринкой в глазах на друга глядели два больших ярких озера, — почему бы нам… сегодня… с тобой… Ты понимаешь, о чём я?

         Друг покачал головой. Рыжие волосы рассыпались на его макушке в такте, противном движению ветра. Во взгляде показалась растерянность.

— Нет, а что ты?..

— Ну, как что? Мы говорили вроде. Мы думали.

— Да?.. – Саша вмиг изменился, он растянулся в улыбке, но сдерживал себя от смеха. – Это то, о чём я только что подумал?

— То самое!

— Но, что если нас…

— Нет, не поймают! Не думай! Можно уже начинать. Не хочу, чтобы потом все увидели нашу школьную форме. Тогда и маме влетит, и отцу. Как и твоим, я знаю. Не хочется их расстраивать.

— А думаешь, если сделаем сегодня, никто не заметит?

         Саша опять стал растерянным.

— Дед видит плохо, но у него есть бинокль.

— Ты так говоришь, как будто…

— Я наблюдал за ним пару раз.

— И ты…

— Да, я.

         Юные заговорщики, наконец-то, рассыпались, смехом.

— Да, спрятал, сегодня спрятал!

— Почему же ты не сказал это раньше?!

         Подростки помчались по улице. Забежав во двор, взяли велосипеды и рванули ещё быстрей – с дикой, как показалось им, скоростью.

          Мальчишки остановились не скоро. Оба дышали тяжело, но буквально светились от счастья.

— Это лето кончается, но наша дружба не кончится через несколько дней!

         Рыжий утвердительно покачал головой. Его друг тем временем вытащил из кармана баллончик.

— Вместе…

— …Навсегда вместе!

         Под звуки громкого смеха и свиста на стене появилась надпись: «Вова и Саша. Сегодня и навсегда.» По-быстрому выведенные буквы казались немного неаккуратными, но это было неважно. Стена заиграла новыми красками и стала цветная, как радуга. Надпись, оставленная на ней пару минут назад, была не первой и будет, наверное, не последней. Почему-то так повелось, подростки любили закреплять здесь свои клятвы и обещания.

— А если всё же заметит?..

— Нет, перестань. А там… Он ведь не узнает, кто сделал!

— Он очень скверный старик, — возразил Саша, — помнишь, как в прошлый раз…

— Прекрати! А даже если подумает, что с того, сколько ещё в городе рябят с нашими именами?!

— Но он может понять. Он бывший сотрудник полиции.

— Да? Ну и что?

         …Когда тебе нет даже 16, не хочется думать о чем-то, что может случиться после.

***

         Спустя ещё несколько лет с нашим героем случится ещё один любопытный случай. Точнее он был таким же, как многие другие дни. Ничего сверх, обычная вечеринка. Сколько их таких происходит? Да, наверно, почти что у каждого и, спорится, не один раз. Только вечеринка оказалась эта совсем не простой. В последствие она напомнит герою что-то, уже случавшееся с ним когда-то. Странное чувство возникло даже прежде, чем он успел добраться до дома. Однако очень скоро забылось, сменилось движением жизни.

         Оно имело связь с его детством, а может, было лишь совпадением. Может, в отместку, а может, и просто так. Мужчина едва помнил, что именно испытывал он тогда, но чувство один в один повторились.

          Новые друзья настаивали на этой встрече, и он никак не мог отказаться – не хотел обидеть их и снова испытать одиночество. Не хотел пить один, точнее запивать чем-то горе. Ему хватило расставания с Машей. Эта девушка казалась почти богиней, а после ушла к другому. Хватило того, что теперь её и её нового уродливого ухажера он был должен видеть каждое утро, так как жили они неподалёку и вместе ходили в один универ.

          Словом, много было грусти и много обычных дел. Это вряд ли интересно кому-то. И лучше промолчать обо всём.

— …Тебя ждать? – послышался телефонный звонок.

          Влад спрашивал уже пятый раз.

— Да, конечно, я буду!

— Захвати что-нибудь вкусное. Я девочек тоже попросил, но ни за одну не ручаюсь.

— Хорошо, я возьму!

          Положив трубку, наш герой отправился к холодильнику. Там не было почти ничего, что сгодилось бы для этой встречи. Пришлось вытащить из потаённого шкафчика шоколадку. Там же было дорогое вино.

         Недолго думая, молодой человек взял и одного и другое. Подарки, доставшиеся от надоедливого, но благодарного, к счастью, клиента, наконец, будут им выпиты и распробованы. Удивительный, как заявлялось, вкус «заиграет всеми цветами радуги». И теперь подработка, дающаяся с таким трудом, принесёт хоть какую-то пользу!

         …Надо ли говорить, что, встретившись, девушка одного из друзей раздобыла где-то троих цыплят, и они были вскоре съедены, зажарены на улице на костре.

          Рядом рос чей-то сад, и люди-жильцы, завидев дым, тут же прибежали с криками, они возмущённо сказали пришельцам, чтоб те убирались вон. А потом подул сильный ветер, и огонь, ошалевший от недавней городской музыки, перекинулся на ближайшую старую вишню и пожрал её вместе с молодыми росточками. А ведь там, наверное, жили и дети, что любили эти деревья, ждали будущий урожай и просто любили сидеть под их тенями…

***

          Владимир повзрослел рано. Молодость безвозвратно ушла. Больше не тянуло на развлечения. И эмоций враз поубавилось. Вся жизнь сосредоточилась лишь на работе – он стал успешен и не хотел отвлекаться. Жил такой мыслью, что успеет ещё всё сделать завтра, но завтра – понятие нереальное, и, если следовать логике, оно никогда не придёт.

          Владимир печалился о том, что раньше лишь вызывало улыбку.  Не так давно к нему пришла мысль о любви и том, что уже пора. С каждым годом он становится мудрее и старше, но он до сих пор один… Друзья постепенно отходят, отдаляются, отстраняются. С ним остаётся только работа, а в идеале должна оставаться любовь.

          Когда-то в школе была у него подружка. Её звали Надя, и она проявляла симпатию. Надя – надежда! О, как же глуп был он, не увидев такого знамения! Как слеп, глух и неопытен! Он жалел, что смеялся с девчонки. Всё же она была лучшей судьбой, а он понял это только сквозь время… Был увлечен другими людьми, совершенно другими мыслями. Отвлекался на всё, а в итоге потом всё бросал и, как клялся в итоге себе, до сих пор не любил никого. Не ведал или не понимал, что именно такое любовь, но теперь вырос – насмотрелся на других и вспомнил одну историю.

           …Когда-то к Наде подошёл какой-то мужчина. Он был в строгом сером костюме, человек серьёзного вида и, должно быть, человек грамотный. Это было в кино, куда они все ходили на экскурсию с классом. Все смеялись с комедии, Вова и Сашка громче всех кричали свои комментарии. Этот же незнакомец всего лишь сидел рядом с Надей. После дал ей попкорн, поделился с голодной школьницей, у которой не хватило денег на лакомство. Но суть ведь не в этом – они встретились. И ушли обратно, смеясь, и за руку. Что случилось потом – неизвестно. Как было уже сказано выше, не слишком Вова хотел с ней знакомиться. Но правильно ли он поступил? Надо ли было так делать? Сглупил ли он, отвёрг судьбу или дал шанс кому-то пока что ему неизвестному?

          Как бы хотел он быть сейчас там тем самым неизвестным мужчиной! Да хоть бы и бросить всё и плевать на разницу в возрасте! Ушёл бы с работы, пошёл в кино, нашёл голубоглазую девчонку в платьице, угостил, чем бы она хотела и повёл вместе с собой в новую и счастливую жизнь… Но нужен ли он ей? Может, то был брат, отец или дядя?

          Мечта, всё – мечта… В реальности всё слишком грустно. Не суждено ему стать неизвестным счастливчиком. К счастью, или к несчастью это – не его путь, не его лабиринт, как бы ему не хотелось…

***

          Он стал уже стар. Годы промчались нещадно. Много всего изменилось. Много, почти что всё. Тот, кто был настолько эмоционален в молодости и весёл в жизни, обзавёлся философскими мыслями, на лицо легла печать меланхолии.

         Человек стал одинок. Все бывшие друзья поразъехались или умерли.

Сестра вышла замуж и перестала общаться. Но что она? Теперь уже также старуха.

           Работа окончилась, точнее он её бросил. Надоело одно и тоже изо дня в день, из года в год. Надоело. Пенсии вполне хватало. Он больше не жил богачом и не стремился к подобному. Единственное, чем занимался старик, так это было его давнее хобби, забытое много лет назад и начатое почти что сначала. Он мастерил какие-то игрушки, часто резал по дереву, а после отдавал свои труды тем, кому, как считал, это нужно. Выискивал на улице грустных детей, пытался с ними заговорить, а, если видел, что родители были поблизости и не поддерживали общение с незнакомцем, просто уходил, оставляя игрушку на улице. Перед этим он, правда, ещё кивал, добрым засушенным голосом говоря, что он или она может забрать себе этого котёнка, щенка или зайчика; чаще всего мастерил игрушки животных.

         …В этот день старик снова бродил по улицам. Немного усталый он видел, как мимо соседнего дома бежали мальчишки, хихикали, веселились, кричали. Они подошли к какому-то особняку, где жила вредная и грозная дама. Достали баллончики, начали что-то писать. Это простое действие ужасно напомнило старику что-то своё, далёкое… И ему вспомнилось всё: мальчишка, с которым он бегал здесь, по этим вот самым улицам. Бегал… А сейчас он едва идёт. Ах, когда же, когда это  было?

          Юные шалуны уже умчались к тому моменту, когда он медленно-медленно достиг высокой каменной кладки. «Вова и Саша» написали там неизвестные. Вова и Саша! Он и его лучший друг, но, как выяснилось позже, не только!..

          Прошло так много лет… Друг погиб. А Владимир встретил свою возлюбленную. Её звали Александра, и они счастливы вот уже сорок лет… Случайность ли, совпадение или судьба?

          Слишком много случайных встреч и событий было в его длинной жизни…

          В итоге у старика даже сложилась небольшая теория на этот счёт, немного не такая, как оказалось, но также весьма любопытная. О том, что все люди, в первую очередь, незнакомые, так или иначе, знакомы. Они видели друг друга на улице или, к примеру, вчера в магазине. Вы просто стояли рядом, пусть даже разглядывая друг друга в упор. Не познакомились и лишь от этого уверяли себя в дальнейшем, что не знакомы. А что если с этим же самым человеком вы пересекались год назад, когда покупали мороженое? Или два, или три года назад, когда сидели на одном пляже или ехали в катере друг напротив друга? Вы успели заметить что-нибудь необычное, вроде того, что у этого человека был слишком короткий палец на правой ноге или он говорил с каким-то очень странным дефектом, или наоборот он очень любил общаться и бесконечно говорил по своему старому (или наоборот очень новому) телефону. Что если так?..

          Вы пересекались, но просто того не знали, потому что и в один, и в другой раз остались друг другу обычными незнакомцами. Если бы можно было взглядом определять тот это человек или нет, если бы можно было помечать людей, к примеру, разными цветами и видеть ранее «знакомых» вам незнакомцев красным, а других – девственно-голубым или синим…

          Но как чаще всего бывает в жизни, наши теории разрушаются или приобретают некоторые изменения. И не цвет выходит на первый план, не уникальная фантастическая способность, а мы, люди. Мы сами и образуем тот лабиринт, про который говорила фантазия. Меняются декорации и подробности, а суть до конца одна. Обманчивая внешность, к сожалению, сбивает нас с толку, мы понимает всё, но тогда уже становится поздно…

          Мы встречаем себя в лицах других прохожих, повторяем их действия, и так само они повторяют безропотно наши. Как двойники или люди с удивительной способностью перемещения в прошлое, будущее, мы и они создаём свой собственный лабиринт, но не потому, что хотим сделать что-то увиденное, это происходит само и кажется с виду случайным. Так разворачивается какой-то вселенский закон, связывающих нас всех воедино. Мы встречаем самих себя, а не тех, кто кажутся на нас слишком похожими…

          Мы живём в своём собственном лабиринте, но редко когда можем дойти до конца. Пересекаемся с другими, но не вторгаемся в них. Блуждаем по одним и тем же улицам-коридорам, надеясь найти там конец и смысл запутанной жизни…

Рубрика: проза | Метки: , | Оставить комментарий

Виталий Володин. Лабиринт как символ перерождения человека

История Древней Греции всегда была любимым предметом в школе, а легендами и мифами этой загадочной страны зачитывались практически все российские школьники.

Волею случая мне довелось и лично побывать на Крите и посетить там развалины Кносского дворца. Даже в разрушенном состоянии он производит незабываемое впечатление, подтверждая, что не зря его называют восьмым чудом света. Если так сейчас выглядят и впечатляют развалины дворцы, то даже сложно представить, как величественен и красив он был во времена своего расцвета и могущества.

Но вернемся к главной теме – лабиринту.

Мне данный миф о подвиге легендарного Тесея на Крите кажется одним из основных и важных. По моему мнению, лабиринт предстает как символ перерождения всего человечества, а миф отражает переход человека на следующий уровень эволюции, на следующий этап своего духовного и физического развития. Именно в тот период времени произошло появление нового типа современного человека, и древнегреческий миф о лабиринте прекрасно, на мой взгляд, это отразил.

Напомню кратко содержание мифа о лабиринте. На острове Крит в заточении у царя Миноса находился Минотавр. Страшное чудовище, человеко-бык, заточеный в лабиринте в Кноссого дворца. Там он пожирал афинских отроков и дев, которых присылали греки в качестве уплаты дани. Так продолжалось несколько лет, пока туда не приплыл Тесей, которому прекрасная царевна Ариадна помогла победить Минотавра и выбраться из лабиринта.

Итак, почему состоялась эта победа? Какие новые качества и черты появились у нового поколения людей?

Благородство. Юноша из знатной семьи добровольно решил пожертвовать собой. Он не стал отсиживаться за стенами своего дворца, а отправляется на Крит, чтобы покончить с постоянными человеческими жертвоприношениями.

Сила, отвага и решимость. Раньше к Минотавру отправлялись обреченные люди, заранее настроенные на свою смерть. Но Тесей отправляется в лабиринт с желанием победить, он готов сражаться, уверен в себе и полон сил. Время обреченных людей прошло. Появилось сильное поколение, готовое противостоять окружающему миру.

Логика. Люди научились быстро находить применение своим знаниям на практике. Ариадна додумалась до решения проблемы выхода из лабиринта с помощью клубка нитей.

Любовь. Только благодаря этому чувству, возникшему между Тесеем и Ариадной, появился шанс выбраться из лабиринта.

Однако не все так гладко в этом мифе. Минутная расслабленность героев, когда они не смогли поменять черный парус на белый, стоила царю Эгею — отцу Тесея, жизни. Это показывает, что за все придется заплатить, что боги все равно потребуют и возьмут жертву, как бы не силен и велик стал человек. Люди должны помнить и знать свое место на Земле. Должны готовиться пройти новые испытания, в новом Лабиринте.

На какой еще интересный факт можно обратить внимание в этом мифе? Это на то, что Тесей победил человека-быка. На мой взгляд, это олицетворяет смену расы, правящей на Земле. На смену расе гибридных существ, например, таких как египетские боги со звериными головами, сфинкс, кентавры, минотавр и многие другие, пришла полноценная человеческая раса. И пришла не просто так, а победив и уничтожив предыдущих хозяев Земли. Последнего из них – Минотавра, хоть находящегося в заточении, но продолжавшего наводить ужас на людей и требовавшего постоянных человеческих жертвоприношений, и уничтожил Тесей.

Поэтому не зря именно Древнею Грецию и считают колыбелью новой человеческой цивилизации. Новой земной расе, которой хоть и предстояло пройти еще множество лабиринтов и испытаний, но зародившейся в те древние времена и получившей право не просто на существование, а на доминирование на нашей планете благодаря героической победе Тесея.

Рубрика: статьи | Метки: , , , | 1 комментарий

Елена Баранчикова. Лабиринт

Я никогда не была в лабиринте на Синей реке, не видела окружившие ее плотной притаившейся лесистой стеной горы, и эти бугры и курганы, гладкие камни, что столпились вдоль берега у скалистых круч, и те, что слились уже в безликое серое крошево, на них с шумом падает вода, разбиваясь в брызги, как мимолетное виденье бесследно исчезая в воздухе … 
Волна иногда поднимется вверх, размечтавшись о чем-то, она воспарит над земной суетой и зеленым круговоротом, неожиданно остановится на взлете, оглянется и замрет, почувствовав вдруг силу и свободу движения, на мгновение радостно взлетит вверх, зависнув в воздухе прямо над обрывом, а потом вновь прижмется в слезах к каменистому берегу, не желая навсегда с ним расставаться. С плачем и причитанием, уносимая куда-то мощным порывом ветра, вконец обессиленная, она прозрачным бестелесным ангелом безропотно полетит вслед за ним, притихнув, уступит, сдастся напору, власти и безудержной силе.

Камни безмолвствуют, их силуэты скупым росчерком очерчивают жизнь и пространство. Они ничего не скажут, ничего не попросят, терпеливо примут и боль, и отчаяние, и внезапно пришедшую весну, вобрав в себя жизнь – солнечное тепло, свет и надежду. Это застывшая тайна, неподвластная и непонятная. Каменные глыбы-исполины лишь изредка едва приметно блеснут, гордо засияют, взглянув на яркое солнце, и вновь сольются в безжизненной горе, навечно стиснув свои прочные каменные объятья. Провожая одинокого путника, они устелют его долгую дорогу, покорно, со скрежетом и стоном лягут ему под ноги. Сотни серых окаменевших зрачков откуда-то из глубины устало, как бы с укором будут смотреть ему вслед, но за ним не пойдут, останутся лежать, словно гвоздями прибитые к пологому угорью.

Камни ни о чем не спросят, они никогда не попросят пощады, возьмут на себя боль, скорбь, чужую вину, а потом все простят. Безмолвные души молчаливо взирают на мир и внемлют всему, что происходит вокруг, но внутренняя борьба,  которая замурована где-то  в глубине, спрессовывает и побеждает время. Это иная, неведомая жизнь, в ней драма и одновременно трепет,  надежда, в ней сокрыта какая-то внутренняя радость, жажда жизни. Все реки сливаются, с какой эта Синяя река сольется где-то там, вдали, я никогда не узнаю. Природа, словно на качелях, раскачивается на шатком мостке над рекой, былинкой пробивается среди камней. Лес качается, шумит и как колдун кружит над горной кручей, хор раскачивающихся деревьев славит Бога. Он то весело шелестит кронами над обрывом и поет вместе с птицами, то, притаившись, задумчиво смотрит вслед идущему вдоль берега, бесшумно ступает по его следам, выходя навстречу голубому простору, свету, воздуху. Глубокими корнями-щупальцами упираясь в тело земли и камни, лес как мудрец молча смотрит с высоты на синий струящийся воздушный океан, на все происходящее там, внизу. Зеленые дороги надежды, изломы сопротивляющихся ветвей, застывших над бездной … метаморфозы  … рождается симфония звуков.

Слушая мугамы, симфонический мугам Ниязи «Раст», мне вдруг кажется, я чувствую музыку самой природы, этот хор, который летит над лабиринтами Синей рекой, парит, простирается над землей, вбирает в себя весь мир, поднимаясь над вечной суетой и улетая куда-то ввысь, в зовущие дали, которые отзываются эхом и тоже поют, влекут к себе и манят.

Звук словно прощается с безбрежным зелено-голубым океаном жизни, с солнцем, воздухом, деревьями, водой и камнями, со всем божьим миром, и уже нельзя вернуть, остановить летящую и поющую трепетную душу, она ускользает, покидает землю, кажется, навсегда прощаясь с ней … Ощутив рядом чье-то незримое присутствие, будто ведомые кем-то, мы подчиняемся спустившейся откуда-то с небес радости, благодати, могуществу и силе, которая уже внутри нас, она захлестывает, переполняет и рвется наружу. Подчиняемся влекущему нас куда-то потоку, этим звукам космоса, этой поющей душе, по наитию летим следом за ней, ведь еще успеем, она пока не ушла, не покинула нас, и мы не ушли, лишь на середине пути, но все, сами не замечая, идем, спешим туда, за ней, к небесам, чтоб потом снова вернуться.

Вечный зов, движение, как по ступеням, вверх, к неизвестному, откуда уже нет возврата. Мир расступился, замер в ожидании чего-то нового… вдруг впереди зияет проем … разлом всего, что было, мы останавливаемся, стремясь к самосохранению, спасению, – трагедия, драма? Нет, чувство благодати, спустившейся откуда-то сверху, состояние полета не покидает… счастье, гармония, радость переполняют, дух воспаряет, очищается. Ты погружаешься в музыку и уже ничего не замечаешь вокруг, только ловишь звуки этого благовеста, которые разливаются вокруг … Ощущение тайны и приобщение к ней, постижение внутреннего смысла жизни.

Пусть звучит эта музыка как знамение! Гимн жизни наполняет все окружившее меня пространство … я слышу его, передо мной встает образ Синей реки, я вижу перед собой эту реку, хотя никогда на ней не была. Глубоко погруженная в животворные звуки, некий целебный источник, дающий силу и уверенность, иду в гору, как тот одинокий путник, у меня под ногами серые окаменевшие зрачки, это камни, прощаясь, устало и безрадостно смотрят на меня.

Незримо ощущаю присутствие чужой воли, меня охватывает волнение и страх, будто кто-то хочет смутить мою душу и забрать ее, он идет со мною рядом, берет за руку, шепчет что-то и ведет в гору, которая виднеется где-то там, вдали. Иду неспешно, с каждой минутой постепенно приближаясь к ней, мой путь пересекает нехоженая единственная скользкая каменистая тропа, неожиданно вливаясь в мою дорогу и уводя меня за собой куда-то вверх… Передо мной открывается простор, воздушный океан полон звуков, солнечного воздуха и тепла. Я отпираю дверь и в последнюю, потаенную … сороковую комнату, которая сокрыта в самой глубине моей души и которую я никому еще до сих пор не открывала, впускаю трепетный летящий звук. Меня охватывает чувство непреодолимой радости и блаженства, прозрачная воздушная стихия влечет за собой… дух воспаряет. Погруженная в звуки, поднимаюсь все выше и выше, свет и радость обступают, окружают меня, желая общаться,деревья обхватывают плотным зеленым обручем, преграждая мне дорогу, не пропуская дальше.

Преодоление, мечта, свободный полет сравнимы только с музыкой, которая будто распахивает неведомые дали, хочет сказать нам о той далекой от нас жизни, что так редко открывается нашему взору … Вдруг я останавливаюсь и отчетливо вижу того, кто манит к себе, зовет, в надежде услышать мой ответ спешит навстречу. Его песня журчит и струится подобно горному ручью и соловьиным трелям, ощущаю – ко мне приближается чудо, жду встречи с ним. Живительные звуки врачуют раны, восстанавливают силы, возрождают к жизни, я вновь спускаюсь на землю, возвращаясь в привычный мир.

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Тимо Вихавайнен. Зимняя война

Своей точкой зрения на Зимнюю войну между Финляндией и Советским Союзом делится профессор россиеведения университета Хельсинки Тимо Вихавайнен.

Продолжавшиеся 105 дней бои Советско-финской войны были очень кровопролитными и напряженными. Советская сторона потеряла убитыми и пропавшими без вести более 126 000 человек, раненными и контуженными – 246 000. Если к этим цифрам добавить финские потери, 26 000 и 43 000 соответственно, то можно смело сказать, что по своим масштабам Зимняя война стала одним из самых больших полей сражения Второй мировой войны.

Для многих стран вполне привычно оценивать прошлое через призму того, что произошло, даже не рассматривая иные варианты возможного развития событий – то есть, история сложилась так, как она сложилась. Что касается Зимней войны, то ее ход и мирный договор, завершивший боевые действия, стали неожиданными результатами процесса, который изначально, как полагали все стороны, приведет совершенно к другим последствиям.

Предыстория событий

Осенью 1939 года Финляндия и Советский Союз вели переговоры на высоком уровне по территориальным вопросам, в рамках которых Финляндия должна была передать Советскому Союзу некоторые районы на Карельском перешейке и острова в Финском заливе, а также сдать в аренду город Ханко. Взамен Финляндия получала бы в два раза большую по размеру, но менее ценную территорию в советской Карелии.

Переговоры не привели осенью 1939 года к таким же приемлемым для Советского Союза результатам, как это произошло в случае с Балтийскими странами, несмотря на то, что Финляндия была готова к некоторым уступкам. Например, аренда Ханко рассматривалась, как нарушение финского суверенитета и нейтралитета.

Финляндия не согласилась на территориальные уступки, сохраняя свой нейтралитет вместе со Швецией

Ранее, в 1938 году и позже весной 1939, Советский Союз уже неофициально признал возможность передачи островов в Финском заливе, или их аренды. В демократической стране, каковой являлась Финляндия, данные уступки вряд ли на практике были осуществимы. Передача территорий означала бы для тысяч финнов потерю домов. Ни одна партия, наверняка, не захотела бы брать на себя политической ответственности. По отношению к Советскому Союзу также испытывали страх и антипатию, вызванные, в том числе, репрессиями 1937-38 гг., во время которых были казнены тысячи финнов. Ко всему прочему, к концу 1937 года в Советском Союзе было полностью прекращено использование финского языка. Финноязычные школы и газеты подверглись закрытию.

Советский Союз также намекал на то, что Финляндия не сможет, или, может быть, не захочет сохранять нейтралитет, если превратившаяся в международного возмутителя спокойствия Германия нарушила бы советскую границу. Подобные намеки в Финляндии не понимали и не принимали. Для обеспечения нейтралитета, Финляндия и Швеция планировали совместными усилиями построить укрепительные сооружения на Аландских островах, что довольно эффективно защитило бы нейтралитет стран от возможного германского или советского нападения. Из-за протеста, поданного Советским Союзом, Швеция отказалась от этих планов.

«Народное правительство» Куусинена

После того, как переговоры с официальным финляндским правительством Ристо Рюти зашли в тупик, Советский Союз сформировал так называемое «народное правительство» Финляндии. «Народное правительство» возглавлял бежавший в Советский Союз коммунист Отто Вилле Куусинен. Советский Союз объявил о своем признании этого правительства, что дало повод не вести переговоров с официальным правительством.

Правительство попросило Советский Союз о «помощи» в создании Финляндской Республики. Во время войны задачей правительства было доказать, что Финляндия и Советский Союз не находятся в состоянии войны.

Кроме Советского Союза ни одна другая страна не признала народного правительства Куусинена

Советский Союз заключил договор о территориальных уступках с собственноручно сформированным «народным правительством»

Финский коммунист Отто Вилле Куусинен после гражданской войны 1918 года бежал в Советскую Россию. О его правительстве говорили, что оно представляет широкие массы финского народа и бунтующие военные части, которые уже сформировали финскую «народную армию». Финская коммунистическая партия заявила в своем обращении, что в Финляндии идет революция, которой, по просьбе «народного правительства», должна помочь Красная армия. Таким образом, это не война и уж никак не агрессия Советского Союза против Финляндии. Согласно официальной позиции Советского Союза, это доказывает то, что Красная армия вошла в Финляндию не отбирать финские территории, а расширять их.

Москва 2.12.1939 года заявила всему миру, что заключила с «народным правительством» соглашение о территориальных уступках. По условиям соглашения, Финляндия получала огромные районы в Восточной Карелии, 70 000 квадратных километров старой русской земли, которая никогда не принадлежала Финляндии. Со своей стороны Финляндия передавала России небольшой участок в южной части Карельского перешейка, который на западе доходит до Койвисто. Вдобавок к этому, Финляндия передаст Советскому Союзу некоторые острова в Финском заливе и сдаст в аренду город Ханко за очень приличную сумму.

Речь шла не о пропаганде, а о государственном договоре, который был оглашен и введен в действие. Документами о ратификации договора планировали обменяться в Хельсинки.

Причиной войны была борьба между Германией и СССР за сферы влияния

После того, как официальное финляндское правительство не согласилось на территориальные уступки, Советский Союз начал войну, напав на Финляндию 30.11.1939 без объявления войны, и безо всяких других ультимативных требований в адрес Финляндии.

Причиной нападения стал заключенный в 1939 году пакт Молотова-Риббентропа, в котором Финляндия признавалась территорией, входящей в зону влияния Советского Союза. Целью нападения была реализация пакта по этой части.

Финляндия и Германия в 1939 году

Внешняя политика Финляндии была прохладной по отношению к Германии. Отношения между странами были скорее недружелюбными, что подтвердил и Гитлер во время Зимней войны. Кроме того, раздел сфер влияния между Советским Союзом и Германией говорит о том, что Германия не была заинтересована в поддержке Финляндии.

Финляндия стремилась придерживаться нейтралитета вплоть до самого начала Зимней войны и после нее настолько долго, насколько это было возможно.

Официальная Финляндия не следовала дружеской германской политике

Финляндия в 1939 году ни в коем случае не проводила дружественную Германии политику. В финском парламенте и правительстве главенствовала коалиция аграриев и социал-демократов, которая опиралась на подавляющее большинство. Единственная радикальная и прогерманская партия IKL на летних выборах 1939 года потерпела сокрушительное поражение. Ее представительство сократилось с 18 до 8 мандатов в 200-местном парламенте.

Германские симпатии в Финляндии были старой традицией, которую, в первую очередь, поддерживали академические круги. На политическом уровне эти симпатии стали таять в 30-е годы, когда политика Гитлера по отношению к маленьким государствам повсеместно осуждалась.

Верная победа?

С большой долей уверенности можно сказать, что на декабрь 1939 года Красная армия была самой многочисленной и лучше всего оснащенной армией мира. Москва, уверенная в боевой способности своей армии, не имела никаких оснований ожидать, что финское сопротивление, если таковое вообще будет оказано, продлится много дней.

Ко всему прочему, предполагалось, что мощное левое движение в Финляндии не захочет сопротивляться Красной армии, которая войдет в страну не как захватчик, а как помощник и подарит Финляндии дополнительные территории.

В свою очередь, для финской буржуазии, война, со всех сторон, была крайне нежелательной. Имелось отчетливое понимание того, что помощи ждать не стоит, во всяком случае, от Германии, да и желание и возможности западных союзников вести боевые действия вдали от своих границ вызывали большие сомнения.

Как случилось, что Финляндия решила дать отпор наступлению Красной армии?

Как это возможно, что Финляндия посмела дать отпор Красной армии и смогла оказывать сопротивление более трех месяцев? Причем финская армия ни на каком из этапов не капитулировала и пребывала в боевой способности до последнего дня войны. Боевые действия закончились лишь потому, что вступил в силу мирный договор.

Москва, уверенная в силе своей армии, не имела никаких оснований ожидать, что финское сопротивление продлится много дней. Не говоря уже о том, что соглашение с «народным правительством» Финляндии придется аннулировать. На всякий случай у границ с Финляндией были сосредоточены ударные части, которые после приемлемого срока ожидания смогли бы быстро разбить финнов, имеющих на вооружении преимущественно лишь пехотное оружие и легкую артиллерию. Танков и самолетов у финнов было очень мало, а противотанковые средства поражения фактически имелись только на бумаге. Красная армия обладала численным перевесом и чуть ли ни десятикратным преимуществом в техническом оснащении, включая артиллерию, авиацию и бронетехнику.

Поэтому в окончательном результате войны никаких сомнений не было. Москва более не вела переговоров с хельсинкским правительством, о котором говорили, что оно потеряло поддержку и скрылось в неизвестном направлении.

Для руководителей в Москве запланированный итог был окончательно решен: более крупная по площади Финляндская демократическая республика – союзник Советского Союза. На эту тему даже успели напечатать статью в «Кратком политическом словаре» от 1940 года.

Отважная оборона

Почему Финляндия прибегла к вооруженной обороне, у которой, трезво оценивая ситуацию, не было шансов на успех? Одним из объяснений является то, что других вариантов, кроме капитуляции, не было. Советский Союз признал марионеточное правительство Куусинена и игнорировал хельсинкское правительство, которому даже не предъявлялось никаких ультимативных требований. Помимо этого, финны возлагали надежды на свои военные навыки и на преимущества, которые дает местная природа для ведения оборонительных действий.

Успешная оборона финнов объясняется, как высоким боевым духом финской армии, так и большими недостатками Красной армии, в рядах которой, в частности, были проведены крупные чистки в 1937-38 гг. Командование войсками Красной армии осуществлялось неквалифицированно. Ко всему прочему, плохо действовала военная техника. Финский ландшафт и оборонительные укрепления оказались труднопроходимыми, а финны научились эффективно выводить из строя танки противника при помощи бутылок с зажигательной смесью и метательных взрывчаток. Это, конечно, еще больше добавляло смелости и отваги.

Дух Зимней войны

В Финляндии устоялось понятие «дух Зимней войны», под которым понимают единомыслие и готовность принести себя в жертву ради защиты Родины.

Исследования подтверждают утверждения, согласно которым в Финляндии уже накануне Зимней войны преобладал консенсус относительно того, что страну надо защищать в случае агрессии. Несмотря на большие потери, этот дух сохранился до конца войны. «Духом Зимней войны» прониклись почти все, вплоть до коммунистов. Возникает вопрос, как это стало возможным, когда в стране в 1918 году – всего два десятка лет назад – прошла кровавая гражданская война, в которой правые воевали против левых. Людей массово казнили даже после завершения главных сражений. Тогда во главе победившей белой гвардии стоял Карл Густав Эмиль Маннергейм, уроженец Финляндии, бывший генерал-лейтенант российской армии, который сейчас вел финских солдат против Красной армии.

То, что Финляндия вообще решилась на вооруженное сопротивление, целенаправленно и при поддержке широких народных масс, вполне вероятно, стало неожиданностью для Москвы. Да и для Хельсинки тоже. «Дух Зимней войны» – это вовсе не миф, и его зарождение требует объяснений.

Важной причиной появления «Духа Зимней войны» стала лживая советская пропаганда. В Финляндии относились с иронией к советским газетам, которые писали, что финская граница «угрожающе» близко от Ленинграда. Такими же абсолютно невероятными звучали утверждения, согласно которым финны устраивают на границе провокации,  обстреливая территорию Советского Союза и начиная тем самым войну. Ну а когда после подобной провокации Советский Союз разорвал договор о ненападении, на что у Москвы по договору не было права, недоверие выросло больше прежнего.

По некоторым оценкам того времени, доверие к Советскому Союзу было во многом подорвано фактом формирования правительства Куусинена и полученными им в дар огромными территориями. Хотя уверяли, что Финляндия останется независимой, в самой Финляндии не питали особых иллюзий относительно правдивости таких заверений. Доверие к Советскому Союзу еще больше упало после городских бомбардировок, в результате которых было разрушено сотни зданий и погибли сотни людей. Советский Союз категорически отрицал бомбардировки, хотя жители Финляндии наблюдали их собственными глазами.

В памяти были свежи репрессии 30-х годов в Советском Союзе. Для финских коммунистов же самым обидным было наблюдать за развитием тесного сотрудничества нацистской Германии и Советского Союза, начавшееся после подписания пакта Молотова-Риббентропа.

В результате мирного договора между странами 430 000 финнов потеряли свои дома

Результат Зимней войны хорошо известен. По заключенному в Москве мирному договору от 12 марта, восточная граница Финляндии переместилась туда, где она находится по сей день. 430 000 финнов потеряли свои дома. Для Советского Союза прибавка территории получилась незначительной. Для Финляндии территориальные потери были огромными.

Затягивание войны стало первоочередной предпосылкой для мирного соглашения, заключенного в Москве 12.3.1940 между Советским Союзом и буржуазным правительством Финляндии. Финская армия оказала отчаянное сопротивление, которое позволило остановить наступление противника по всем 14 направлениям. Дальнейшее затягивание конфликта грозило Советскому Союзу тяжелыми международными последствиями. Лига наций 16.12 лишила Советский Союз членства, а Англия и Франция начали вести с Финляндией переговоры об оказании военной помощи, которая должна была прибыть в Финляндию через Норвегию и Швецию. Это могло привести к полномасштабной войне между Советским Союзом и западными союзниками, которые, в том числе, готовились из Турции бомбить нефтяные месторождения в Баку.

Тяжелые условия перемирия были приняты из-за безысходности

Советскому правительству, которое заключило соглашение с правительством Куусинена, было непросто вновь признать хельсинкское правительство и заключить с ним мирный договор. Мир, тем не менее, был заключен и условия для Финляндии были очень тяжкими. Территориальные уступки Финляндии были во много раз больше по сравнению с теми, о которых шла речь в 1939 году. Подписание мирного соглашения было горьким испытанием. Когда условия мира обнародовали, люди плакали на улицах и над домами траурно припустили флаги. Финляндское правительство, однако, согласилось подписать тяжелый и невыносимый «продиктованный мир», потому что ситуация в военном отношении была очень опасной. Обещанная западными странами помощь по своим объемам была незначительной, и было понятно, что с военной точки зрения она не может играть решающей роли.

Зимняя война и последовавший за ней тяжелый мир являются одними из самых трагических периодов финской истории. Эти события оставляют отпечаток на трактовке истории Финляндии в более широком аспекте. В финском сознании тяжким грузом отложилось то, что это была ничем неспровоцированная агрессия, которую подло и без объявления войны осуществил восточный сосед, и которая привела к отторжению исторической финляндской губернии.

Оказав военное сопротивление, финны потеряли большую территорию и десятки тысяч людей, однако сохранили независимость. Это и есть тяжелый образ Зимней войны, который болью отзывается в финском сознании. Другим вариантом было подчинение правительству Куусинена и расширение территорий. Для финнов, тем не менее, это было равносильно подчинению сталинской диктатуре. Очевидно, что, несмотря на всю официальность территориального подарка, в Финляндии ни на каком уровне его серьезно не воспринимали. В сегодняшней Финляндия если и вспоминают о том государственном договоре, то только то, что это был одним из коварных лживых планов, которые имело привычку предлагать сталинское руководство.

Зимняя война породила Войну продолжения (1941-1945)

Прямым следствием Зимней войны стало то, что Финляндия в 1941 году присоединилась к Германии в нападении на Советский Союз. До Зимней войны Финляндия придерживалась североевропейской политики нейтралитета, которую пыталась продолжить и по окончанию войны. Однако, после того как именно Советский Союз воспрепятствовал этому, оставалось два пути: союз с Германией, или с Советским Союзом. Последний вариант пользовался в Финляндии очень слабой поддержкой.

Рубрика: статьи | 1 комментарий