Владимир Фёдоров. Гуляют грустно чьи-то души


Дагомея

Скалит зубы дворец старинный –

Самый чёрный оплот любви:

Нету в мире надёжней глины,

Чем замешена на крови.

Чтобы камни срослись навечно,

Власть вождя оградив стеной,

Гнали воины каждый вечер

Верноподданных на забой.

Те не бились и не рыдали,

Шли под сабли, смирив сердца,

И безропотно умирали,

Чтоб частицею стать дворца.

Чтоб летела по свету слава,

Чтобы гордость бросала в дрожь,

Чтоб цвела на крови держава,

И от жира лоснился вождь…

Я застыл у стены, немея,

Вспыхнул алым кровавый круг,

И зловещая Дагомея

Мне напомнила что-то вдруг.

Это небо в тяжёлой сини,

Эта жертвенность ради стен –

Не судьба ли моей России,

Угодившей в имперский плен?

В алых башнях такая сила –

Не возьмёт ни снаряд, ни стих!

Сколько ты ради них сгубила

Самых верных сынов своих?!.

Эх, Россиюшка ты, Рассея,

Путь твой горек и осиян, –

Златоглавая Дагомея

На солёной крови славян.

Сезон дождей в Чаде

Чадит костёр в моей ограде,

Шипит на угольях вода…

Такое лето нынче в Чаде –

Не лето, просто, а беда!

Плывут по бушу крокодилы,

Взмывает альбатросом гриф,

И львята из последней силы

Ползут на ветви, как на риф.

Гуляют грустно чьи-то души

По дну одной большой реки,

Где позабывшие о суше

Растят газели плавники.

Весь день в разорванного неба

Струится гиблая вода…

В сезон дождей я в Чаде не был.

Я не был в Чаде никогда.

Белый лев

Между явью и зимними снами,

В приоткрытом небесном окне

Белый лев с голубыми глазами

Чёрной ночью привидится мне.

Не забывший копье фараона,

Оградивший бушменов от бед,

Он сойдет, словно бог, с небосклона,

Но растает, как зыбкий завет.

На далёком краю Ойкумены,

У пределов завьюженных стран,

Обессиленный скалами Лены,

Рёв его обратится в туман.

Я пройду Колыму и Ботсвану,

Поверяя   по звёздам пути,

Распахну я снега и саванну,

Чтобы след его белый найти. 

Но моей безнадёжной победе,

Вскинув иней своих эполет,

Только белые будут медведи

Усмехаться злорадно вослед.

Только пращуров белые тени

Будут тихо вздыхать у огня,

Да мерцать миражами олени,

Закружив белой ночью меня.

Но когда я сольюсь с небесами,

Оборвав безуспешный полёт, 

Белый лев с голубыми глазами

В лоб меня, непременно, лизнёт.   

Поединок

Отзываясь эхом в свежей ране,

Лишь вчера полученной в бою,

Рык его промчится по саванне

И ворвётся в хижину мою.

Тень его растянется по веткам

И сожмётся сгустком чёрных сил:

Он 17 душ отправил к предкам

И 17 тел в себя вселил.

Он шагнёт из мрака на поляну,

Зажигая злобой жёлтый взгляд,

И когтями так рванёт саванну,

Что клочки под звёзды полетят.

Он хвостом, как молотом, ударит

В пересохший от испуга буш,

Чтобы в страхе затряслись все твари,

И метнулись в норы стаи душ.

Он прогнётся, смертью нависая,

Вздыбит гриву грозною волной…

Только он забыл, что я – масаи –

Самый лучший воин под луной.

Он прорежет ночь

смертельной птицей,

Когти в сердце выбросив моё.

Он успеет с небосводом слиться,

Но ещё быстрей взлетит копьё,

Захрустит в его груди счастливо.

Отвернёт глаза звериный бог.

И застынет вал кипящей гривы

У моих окаменевших ног.

Дух победы издали почуя,

Все тамтамы запоют окрест.

И клыком холодным начерчу я

На груди своей горячий крест.

***

Здесь зажигают рыжие газели,

Как женщины саванны, горячи,

А женщины, вставая из постели,

Мгновенно растворяются в ночи.

Я окунулся в этот мир особый

В оправе крокодиловой реки,

Где доброта целуется со злобой,

И скалит нежность алые клыки.

Где шепчут травы древние кинафы,

Удача обнимает жгучий страх,

И шеями свиваются жирафы

В высокой страсти где-то небесах.

Мерцают африканские мгновенья,

Горбатится мираж, как старый слон…

Мне кажется, я был тут от рожденья

И мне всего лишь снился русский сон.

Я захлебнусь от ласки чёрно-синей,

Я в кураже зайдусь от львиных ран,

Но… пробужусь в отеческой России –

В сугробах самой снежной из саванн.

Я позабуду Мару и Арушу,

Но каждой ночью будут в тайный час,

Как две луны, навстречу плыть на бушем

Огромные белки зовущих глаз.

***

Мы случайно встретились глазами,

Обронив случайные слова,

И седьмое чувство между нами

Зазвенело, словно тетива.

Вспыхнули её ладошки синью,

Две луны вспорхнули из-под век:

«Увези меня с собой в Россию,

Я хочу потрогать русский снег!»

Рассмеялась дерзко и опасно,

Теребя стеклярусную нить:

«Есть жена?.. Да это же прекрасно, ­­–

Я могу второй и третьей быть!»

Я вздыхаю, мол, увы, жениться

На тебе, красотка, не смогу…

Лучше обещай почаще сниться,

Прилетай сама в мою тайгу.

Прыгай в полночь русскую с разбега,

Африканским полыхнув огнём…

В снах моих всегда по пояс снега –

Вдоволь накупаешься ты в нём.

Взгляд

В эти очи нельзя не влюбиться,

Невозможно испить их до дна –

Нету взгляда прекраснее львицы,

Если белая львица она!

Кружат низом глазастые птицы,

Только в буше во все времена

Нету взгляда надёжнее львицы,

Если прайд охраняет она.

Ей неведомы власти границы,

Платит дань ей саванна сполна – 

Нету взгляда державнее львицы,

Если царство обходит она.

Но умеет она, словно жрица,

В миг очнуться от гордого сна –  

Нету взгляда покорнее львицы,

Если Льва повстречает она.

Со-вер-шен-ство!

Но в полночь все птицы

Онемеют, и вздрогнет луна…

Нету взгляда ужаснее львицы,

Если выйдет навстречу она.

***

От фараонов – доныне

Вечен её амулет. 

Каждая кошка – Богиня –

Помню я тысячи лет.

Тянется к звёздам дорожка,

Тайны Богини тая…

Каждая женщина – кошка –

Знаю давно это я.

Будь то жена или дочка –

Все от Богини одной…

Каждая кошка, как строчка,

В прятки играет со мной.

Сладко мурлычет окошко,

Но по небесной тропе

Каждая строчка, как кошка,

Бродит сама по себе.

Гиппопотам

На мели, у переката

Он из речки выходил,

И последний луч заката

Вдруг его озолотил.

Вышло – словно на параде

Этот «киллер намбэ ван»*

Был приговорён к награде

Главным маршалом саванн.

Толстый, грубый, неуклюжий,

Вспыхнул сказочным огнём,

Словно тысячи жемчужин

Засияли вдруг на нём.

Словно тысячи алмазов

Дружно вспыхнули над ним

И, сплетясь лучами разом,

Засветились, точно нимб.

И в конце концов, истомно,

Отыскав себе постой,

Превратился он в огромный

Самородок золотой.

Драгоценным батискафом

На камнях цветных застыл, 

Став на вечер кенотафом**

Всем, кого он погубил.

Он лежал, подставив птицам,

Гордо раны и рубцы.

И сверкали, словно блицы,

Дотемна над ним скворцы***.

Разошлись дороги наши…

Но, на призрачных волнах,

Не догнав меня в Найваши****,

Он догнал меня во снах.

С той поры, к любой погоде, 

В ночь на среду

По пятам

Вслед за мной упорно бродит

Золотой гиппопотам.

______________________________________________

*Больше всего людей в Африке убивают гиппопотамы.

**Кенотаф – надгробие над пустой, символической могилой.

***Красноклювые скворцы – главные «санитары» бегемотов.

****Найваши – большое озеро в Кении, где водится много гиппопотамов.

Утро

Разрывая сон тумана

И рассвета акварель,

Мчит навстречу мне саванна,

Словно рыжая газель,

Бьёт копытами по донцу,

Пролетая над рекой

И, поддев рогами солнце,

Ввысь бросает над собой.

Натощак хлебнув тревоги,

Свой нагнув чугунный рог,

Как бульдозер, без дороги

Прёт куда-то носорог.

За деревьями жирафы

Танец шеи завели,

И пыхтят, как пироскафы,

Бегемоты на мели.

Правит Африкой стихия,

Каждый миг играя блиц.

И ловлю с ветвей стихи я,

Как весёлых звонких птиц.

***

И опять с небес струится нега,

Будто боги сыплют васильки.

В этом мире не бывает снега,

Но летят снегами лепестки

И плывёт саванна, как в нирване

Двигаясь в счастливом полусне,

Улыбаясь не библейской манне,

А своей лазоревой весне.

Как легко акации укрыли

Нежной бирюзою каждый след,

И прекрасно виден за полмили

Грациозный женский силуэт.

Ах, какая у неё походка,

И не снилась эдакая вам:

Не идёт, а шествует красотка,

Как по облакам, по лепесткам.

Если вдруг такая вот приснится, –

Навсегда останешься во сне…

И следит за ней, ревнуя, львица

Кошкой золотой в голубизне.

И летят над бирюзой гепарды,

Не касаясь сказочной земли.

И поют дуэтом леопарды

На ветвях акациях вдали.

И тускнеют ваши Канны, ванны

С перьями домашних сонных роз

Перед дикой прелестью саванны,

Перед этим пиром юных грёз.

Танец масаев

Масаи танцуют адуму*,

Подпрыгивая до неба,

Вонзаясь в него, как копья

Вонзаются в брюхо льва.

Масаи танцуют адуму,

Сливается с былью небыль,

И гаснут в ночи, как угли,

Упавшие в буш слова.

Масаи танцуют адуму,

Забыв обо всём на свете,

И песни прекрасным самым

Коровам они поют.

Масаи танцуют адуму

Восторженно, словно дети,

И тени тысячелетий

В ладоши им звонко бьют.

Масаи танцуют адуму,

Пикируя надо мною,

Для звёздных своих сражений

Кольчуги из бус надев.

Масаи танцуют адуму,

И прячется за луною

Сбежавший от них на небо

Испуганный жёлтый лев.

Рубрика: поэзия | 1 комментарий

Николай Тютюнник. Щелкун


                                       Короткая повесть

     Всю долгую, но жаркую, как и должно быть в Африке, зиму белые аисты мечтали о возвращении на родину. В места, где все они родились, а точнее – вылупились из яиц.

     – Поле-етим, – поблескивая глазами, мечтательно говорил Вожак и для солидности пощелкивал  клювом. – Вот как только там потеплеет, как только сойдут снега – так и полетим. Вы помните, как там весной пахнет еще влажная, разогретая солнцем земля, как она парует под ласковыми лучами? Помните? Такого запаха, такого ощущения счастья я лично никогда не испытывал здесь…

     Аисты, соглашаясь, кивали своими длинными красными клювами. Да-да, они тоже помнят: и свою родину, и эти запахи. Не могли припомнить все это лишь молодые аисты. Они ведь появились на свет уже в теплые дни, когда земля давно отпаровала и высохла под солнцем, и не было ни снега, ни жгучего пронизывающего ветра, а была лишь тишь, гладь, Божья благодать…

     А что теперь?! Тысячи километров отмахали они своими крыльями, стремясь в родные края, натерли кровавые мозоли, отчего всем было нестерпимо больно, а на родине, на их любимой родине, о которой они так тосковали, – по колени снега!

      Вожак почувствовал неладное еще при подлете: было холодно, ветрено, влажный воздух обжигал глаза, делал тяжелыми крылья. А главное, внизу, где знакомо изогнулся рукав реки, заштопанный, как писал поэт, осокой, было белым бело от снега. Снег, везде снег – и по берегам речки, и на не паханных осенью полях, и на неровных латках лужаек. Вожак сузил свои глаза, пытаясь рассмотреть, что там у горизонта. Увы, картина была та же. Нужно было садиться, дать отдых изнуренным долгим перелетом крыльям.

      Садились шумно, взрыхляя такой непривычный для них снег. А сев, все, как один, повернулись в сторону Вожака. Что это, мол, значит? Ты же сам всю зиму толковал нам о нашей родине, рассказывал, как по весне здесь пахнет парующая под солнцем земля! А где она, эта земля? Где это солнце?

     Хорошо, что из молодых аистов прилетел лишь один. Остальные, как часто бывает, остались на лето в Африке. Аисты ведь становятся взрослыми только в три года. Да и прилетели одни самцы. Самки же пожалуют через несколько дней.

     Вожак не знал, что отвечать и тупо смотрел в одну точку. Такого в его жизни еще не было.

                                                             2

     Шахтер Михайлович, как звали его в поселке, который день маялся ногами.  Заработав под землей приличную пенсию и забив  при этом легкие пылью, он перебрался из рудничного поселка в сельскую местность, где на свежем и чистом воздухе надеялся протянуть еще не один год. Здесь и жил со своей женой в стареньком доме ее умерших родителей, проводя свободное время на рыбалке. Хозяйство не держали, обходились его пенсией. Да и много ли старикам нужно?

     Да, дышалось бывшему проходчику здесь намного легче. А вот ногами маялся, как и на руднике. А уж нынешней-то весной выкручивало его суставы почти каждый день. Третья декада марта, а вокруг такие снега да еще с морозцем!.. А чуть потеплеет, и начинают артроз с артритом свое черное дело. Всю ночь не находит  себе места старый шахтер.

     Проснулся, как всегда, рано. Благо, солнышко уже успело подняться, хоть и не грело, а лишь мягко светило в глаза своим малиновым светом.

     Первым делом, разогрел на печке собачью похлебку. Полкан, видно в окно, уже ее учуял, вылез из будки, начал потягиваться и поглядывать на блестящие стекла. Он, как и хозяин, привык к давно установившемуся распорядку: проснулись, поели, а часика через два можно и прогуляться. В прежние годы в это время уже вовсю хозяйничала весна и умопомрачительно пахла разомлевшая под солнцем пашня. А сейчас даже  небо через день не по-весеннему серое, без единого голубого просвета. А разве таким должно быть небо весной? Весной небо должно быть голубым, с белыми отарами кучных облаков. Плывут, бывало, себе под южным ветерком все дальше на север, оповещая землю, что скоро и в эти края придет тепло. А нынче кто оповестит о весне – разве что птицы? Не дай Бог, прилетят в такую стужу!

     Пока завтракал, потягивая из подаренной ему чашки, свежий чай, все посматривал в окно. Хотя кого ему выглядывать? Чашку эту ему подарили дети, когда приезжали на три дня минувшим летом. Хорошо ведь здесь летом! Понравилось и внукам, с которыми он все эти три дня ходил на рыбалку. Зелено, раздольно, машин почти нет. Вот где детворе мотаться на велосипедах! А захочешь искупнуться – отойди от места рыбной ловли метров на семьдесят и плескайся – сколько твоей душе угодно! Такой там удобный, низкий бережок, такая мелководная излучина. Вся детвора там.

     Михайлович вспомнил те счастливые деньки, покряхтел по-стариковски. Вот жили бы вместе – какая была бы для них с женой радость!

     Пробежал мимо окон соседский Митька. Наверное, в школу. Увидел Михайловича у окошка, махнул привычно рукой.

     Хороший мальчонка, добрый, любознательный. Раньше, бывало, все Михайловича про шахту расспрашивал. Не верил, что люди могут опускаться под землю на километровую глубину! Это ж… это же примерно, как отсюда до самой его школы! Но только не по земле, а вглубь земли.

     Ну, и смелый же вы, дедушка!

     Может, и смелый, а может, и дурной. Что там хорошего, в этой шахте, в этом подземелье? Темно, опасно. А работа какая тяжелая! Случалось, после смены еле ноги волочил.  А внешне как она уродует человека! Когда переехал в село, местные сразу распознавали в нем постороннего: лицо землистого цвета, в морщинах. А у сельчан, особенно в морозец, щеки такие, хоть папиросу прикуривай! Это теперь он вроде бы внешне сравнялся с ними, порозовел.

     Жена чуть ли не с утра принялась варить обед, и Михайловичу самое время выйти погулять с собакой. Тепло оделся, обулся в мягкие, «дутые», сапоги, вышел во двор. Завидев его, Полкан от радости встал на задние ноги, натягивая до предела цепь. Стоял, пританцовывал. Иной раз от радости и описается, отчего Михайлович только качнет головой.

      – Но-но-но-но, нетерпеливый какой…

      Щелкнет «карабинчик» цепи, и радостный песик, подкидывая задние лапы, выскочит на улицу. И – помчит, полсотни метров вперед и полсотни – назад, словно для разминки. Потом уж побежит с хозяином рядом…

      Маршрут прогулок у них тоже привычный: сначала по улице, которая упирается в лес, затем вдоль берега речки, где давно пробита в снегу дорожка. Это все рыбаки, которые в хорошую погоду просиживают на льду часами. Постой, постой… а что это там, на заснеженной лужайке?

     Заметил и Полкан, и от охотничьего азарта даже взвизгнул!

                                                            3

     Аисты стояли полукругом, не до конца осознавая, что происходит и почему их мудрый и бывалый Вожак пристыженно отводит глаза. Что он не рассчитал, что не учел, что легкомысленно допустил? Не-ет, Вожак все сделал правильно: и подсчитал время прихода весны, и вовремя вылетел, направляясь со стаей на родину. Даже благоразумно обминал лежащие по пути моря, которых всегда опасаются аисты. Не ошибся и местным маршрутом, безошибочно выйдя на знакомые и дорогие с детства места, где появилось на свет не одно поколение длинноногих и стройных красавцев. Стало быть, не на нем вина, а на самой матушке-природе, которая приготовила перелетным птицам неприятный сюрприз. Да разве только неприятный! Такие снега да еще с морозом могут грозить птицам гибелью. Ни покушать же, ни согреться даже на короткую минуту.

     Что же его – поворачивать назад? Да ведь у аистов, как  и у других перелетных птиц, нет такого инстинкта. Каждой весной они обязаны вернуться на свою родину, в места, где впервые встали на крыло. Может, это даже не инстинкт, придуманный когда-то людьми, а заложенная в них историческая память и непреходящая и верная любовь к своей родине, что давно утрачено многими представителями рода человеческого. Тогда получается, что стая должна погибнуть…

     Вожак все-таки поднял голову, осмотрел своих собратьев, по-прежнему веривших ему и веривших в него. И все еще надеявшихся, что он найдет выход из этого гиблого положения.

     В это время где-то далеко, за косогором, раздался рев трактора. И Вожак тут же вспомнил, что в прошлом году в той стороне находилась небольшая свалка мусора, который привозили из соседнего железнодорожного поселка. В нормальных условиях журавли никогда не приближались к ней, и никогда бы не позволили себе рыться в съестных отходах. Но сейчас птицам было не до условностей.

      Залопотали, захлопали крыльями, потянулись над землей вслед за Вожаком. Голод – не тетка. Опустились подальше от крикливого трактора, который притащил сюда прицеп мусора и выбрасывал теперь в небо синие кольца едкого дыма, начали искать что-нибудь съестное. О лакомой свежей рыбке теперь только мечтать!

     Вынужден был ковыряться в отходах и молодой аист, хотя ему было нестерпимо стыдно. Он же еще молод, полон сил и мог бы добывать себе нормальную пищу. Но где она – эта нормальная пища?!

     Тракторист, добрая душа, увидел прилетевших птиц, приглушил свой трактор. Пусть подойдут поближе, поищут себе что-нибудь съестное.

     Люди в наши дни не голодуют и чего только ни выбрасывают в мусорные ящики и баки!

     Птицы повеселели, потому что появилась маленькая надежда на то, что выживут. Не могут же эти снега лежать здесь вечно!

     Но беда, как известно, не приходит одна. И на этот раз ее принесли… собаки. Самые обыкновенные бродячие собаки, которые считали эту территорию своей. И увидев опустившихся на свалку птиц, пронялись настоящим охотничьим азартом.

      За ровным звуком работающего трактора аисты не сразу расслышали собачьего лая и даже радостного рычания одичавших псов. И чуть ли не попали им в зубы! Но – не попали, успели дружно взлететь, оставив собак ни с чем. Один лишь молодой аист, пытаясь отбить атаку, воинственно замахал крыльями и, словно штык, вытягивая вперед свой клюв. Но что может гордая птица противостоять животной злобе? Клацнули зубы, и у молодого аиста повисло одно крыло. Как он еще смог оттолкнуться от земли и дотянуть со  стаей до места, где они остановились сначала, – Бог весть. Но – оттолкнулся, поднялся над землей, догоняя своих собратьев, и долетел вместе с ними, а вот приземлиться, легко и грациозно, как это было всегда, не смог: почти упал в снег.

     Тут и заметил возбужденных птиц Михайлович, и тут же прикрикнул на своего четвероногого друга. Не смей, дескать, визжать и обижать прилетевших птиц! Им, бедным, и без того не сладко.

                                                           4

     Птицы не подпускали, испуганно перелетали с места на место. Не смог перелетать только молодой аист, видимо, потративший свои силы, спасаясь от собак. Не известны были ему намерения и этого человека, рядом с которым тоже крутился зубастый, с закрученным хвостом, пес. Поэтому, как мог, уходил от них, чуть ли волоча раненое крыло, но в конце концов, дался человеку в руки.

     Человек был добрым, мягко принял аиста на руки, погладил ладонью его шею. Дескать, не бойся, я ничего тебе плохого не сделаю. Но оставаться тебе с раненым крылом здесь нельзя, собаки догонят.

     Стая с тревогой следила за человеком. Зачем он забрал их сородича? Куда понесет?

     – Человек хочет ему помочь, – успокоил всех Вожак. – Видите, у него ни ружья, ни палки…

     Смирился и молодой аист, даже прикрыл глаза. Будь что будет.

     А Михайлович заспешил домой. Шел, легонько прижимая к себе раненую птицу, и в душе благодаря это чудесное божье создание за доверие к человеку. Птицы и даже дикие звери, попадая в безвыходное положение, всегда выходят к людям. Один, дурашка, залезет головой в стеклянную банку, оставленную в лесу отдыхающими, и потом не может от нее самостоятельно освободиться, другой, или другая, проткнет рыбацким крючком губу… Помучаются, помучаются и идут за помощью к человеку. И не было еще случая, чтобы человек не помог или, того хуже, воспользовался беспомощностью божьей твари.

     Недоумевал только Полкан, который, бежал впереди Михайловича. Бежал, повизгивал и то и дело оборачивал назад свою недоумевающую мордочку.

     «Что это значит? – словно спрашивал он. – Куда ты его несешь, и зачем?»

     Может, уже ревновал, что у хозяина появился новый любимец, может, боялся потерять его внимание.

     Не менее была удивлена и жена Михайловича. Хотя смолоду знала, что ее суженый был добрым по натуре человеком, жалел всякое живое существо – будь то брошенная хозяевами собачонка или замученный недоразвитыми выродками котенок.

     – Что это? – недоуменно спросила она.

     Михайлович внес присмиревшую птицу в хорошо натопленную кухню, осторожно поставил на ноги. Молодой аист все еще волновался, не зная о намерениях этих людей, поэтому прошел по полу и уткнулся клювом в угол помещения. Неужели смогут его, беззащитного, обидеть!

      – Стая прилетела, – поглядывая на робкую птицу и снимая шапку, сказал Михайлович и тяжело опустился на скрипнувший табурет. – А оно, вишь, какая погода. Весной и не пахнет. А этому, видно, кто-то крыло повредил. Может, собаки наскочили.

     – Так… а что ж теперь с ним? – спросила женщина. – В хате будет жить?

    – А пусть поживет, пока потеплеет. Глядишь, крыло заживет.

    – Может, перевязать чем-то? – спросила она.

    Да можно и перевязать, если получится. Даже, наверное, нужно перевязать. А то ведь срастется неправильно и аист не сможет летать. А что такое для птицы лишиться неба? Это лишиться всех радостей жизни.

     Женщина заходилась искать медицинский бинт, который вроде бы лежал когда-то в ящике старенького комода. Бывало,  и попадал, когда не нужен был, под руку. А сейчас что-то не видать. Придется взять что-нибудь из старого белья. Старого, но чистенького, аккуратно сложенного внизу того же комода. Отрезать нужную полоску и забинтовать крылышко. Нехай срастается.

     Михайлович с благодарностью поглядывал на супругу. Она, правда, женщина строгая, баловству всякому никогда не потакала. Да ведь это же не баловство, это помощь пострадавшему живому существу. А каждое доброе дело – это, как известно, окошко к Богу.

     Рубашки, хоть и поношенные, в которых Михайлович ходил по- домашнему, хозяйка рвать все-таки не стала – пригодятся. Оторвала полоску от какой-то светлой материи, которая, скорее всего, раньше была оконной занавеской. А вот как его забинтовать, как стянуть, чтобы и не напугать, и не принести птице дополнительной боли, – тут уж надо подумать и как-то приноровиться.

     – Давай сначала покормим, – сказал Михайлович. – Это ж они, бедные, голодные все.

     Хозяйка с жалостью посмотрела на неподвижно стоявшую птицу.

     – А что они едят?

     – Рыбку… свежую…

     Рыбка, к счастью, в холодильнике нашлась. Не такая уж свежая, как, возможно, хотелось бы, свеже мороженная, но сейчас для молодого аиста и такая за первый сорт! Увидев перед собой нарезанные кусочки, он не стал долго раздумывать, ткнул один кружок клювом. Затем запрокинул голову и пропустил пищу через горло. И этот холодный и грубоватый рыбий кусочек показался проголодавшейся птице самой вкусной на свете едой…

     С большой осторожностью, стоившей им немало усилий, бинтовали добрые люди раненое птичье крыло. Аист молчал, но это не значило, что он не испытывал боли. Просто понимал, что ему желают добра, что его лечат. Михайлович даже смазал перекушенные косточки йодом, чтобы туда не попала инфекция, не завелись паразиты. Аист и при этом не издал ни звука.

     А через полчаса Михайлович снова накинул свой старенький полушубок и отправился в поселковый совет. Одного и накормили, и обогрели, а как же быть со всей, попавшей в беду, стаей? Здесь без помощи властей, без помощи всех жителей села не обойтись.

                                                            5

     Через несколько часов опустошенные и вконец пригорюнившиеся аисты снова услышали рев трактора. Но уже со стороны села. Все тот же «белорус» теперь тащил свой прицеп в их сторону. Правда, остановился далековато, потому что в снегу и колесному трактору немудрено застрять. А когда остановился – из кабины вылезло двое: тракторист и Михайлович. И начали выгружать из прицепа какие-то картонные ящики.

     Если бы стая сразу догадалась – что в этих ящиках, птицы бы сами перелетели поближе к трактору. А то ведь учуяли и рассмотрели только тогда, когда люди принесли им в этих ящиках… рыбу! Принесли, рассыпали на земле, укрытой снегом. Налетайте, дескать, родимые, угощайтесь, ешьте до сыта! И тогда вам никакая беда не страшна! Сытой птице и холод – не холод. А завтра, глядишь, сильнее пригреет солнышко и все станет на свои места: сойдут снега, потеплеет, начнете себе вить гнезда. Немало гнезд в селе сохранилось еще с прошлых лет. Темнеют на столбах шапками, закиданными снегом.

     Разбросав рыбу, Михайлович с трактористом отошли подальше. Знали ведь, что аисты очень осторожны. Живя практически рядом с людьми, они вроде бы полностью доверяют своим хозяевам, тем более что те помогают птицам устраивать гнезда, прикрепляют на вершинах столбов тележные колеса, которые служат гнездам надежным «фундаментом», и все же близко к себе аисты не подпускают. Да и правильно делают. Мало ли на свете еще дураков!

     А когда отошли, птицы, не ожидая ничьей команды, даже своего Вожака, дружно принялись за кормежку. Рыба была мелкая, уже оттаявшая, и аисты с радостью довольствовались ею.

     К Вожаку снова вернулась его уверенность. Он угощался не спеша, как достойный отец семейства, которому главное накормить своих домочадцев. И поглядывал в сторону приехавших людей. В Михайловиче он сразу признал того человека, который забрал с собой молодого аиста. Стало быть, Вожак не ошибся в нем: такой не обидит, такой может только помочь попавшей в беду птице.

     Справившись с делом, тракторист развернул свой громкоголосый агрегат и поехал назад. Михайловича он высадил у самого дома.

                                                              6

     Митька узнал о раненом аисте на следующий же день и теперь частенько забегал к соседям. Забегал, приносил на гостинчик рыбу, выкладывал ее перед Щелкуном, Щелкунчиком, как начали называть в этом доме эту красивую, забавно щелкающую своим клювом птицу. И долго с интересом рассматривал ее, изучая от клюва до высоких красноватых на цвет ног. Клюв же Щелкуна был по-настоящему красным, будто окрашенным цветным карандашом.

     – Что ты ему носишь? – усмехался Михайлович. – Что ж у нас – рыбы нету? Накупили, не успевает поедать.

     Щелкун мало-помалу осваивался, должно быть, окончательно убедившись, что здесь ему желают только добра. Он уже не стоял носом в угол, как провинившийся и наказанный ребенок, а начал разгуливать по кухне, комично вертя своей головой и поблескивая при этом то одним, то другим глазом. Ходил, постукивал, рассматривал старенькую, еще допотопную мебель, среди которой был и дубовый ослон, или скамейка, которая стояла у окна. Вот если на нее взлететь, то можно будет выглянуть и в окошко, где осталась вся его стая. Что ни говори, а Щелкун скучал за ней.

     Но взлететь не получится, крыло стягивала надежная повязка. И сколько ему носить ее – одному Михайловичу известно.

     – Деда, а вы что – теперь каждый день будете аистов кормить?

     – На лужайке? Сообща будем кормить. Поссовет будет закупать рыбу, выделять транспорт. А мы по очереди возить. Не в тягость же, правда?

     – Не в тягость. Я тоже мог бы с вами на тракторе поехать.

     – Значит, поедем.

     Митьке хотелось поговорить.

     – А Щелкунчик у вас долго будет?

     – А вот пока крыло не заживет. Пока не окрепнет, чтобы смог летать. А то ж на земле он совсем беззащитный.

     – А потом выпустите?

     – Конечно, выпустим. А как же… Птица должна жить на воле.

     Митька задумался.

     – А вот куры же или гуси… Они же тоже птицы, тоже с крыльями, а ничего – привыкли, живут.

     – Живут, – мягко соглашался Михайлович, догадываясь – к чему клонит Митька. – Потому что эти домашние птицы давно разучились летать и привыкли, что за ними кто-то ухаживает, кто-то кормит. А у аистов, наверное, таких желаний нет. Им нужна свобода, небо…

     – А может, они боятся, что их тоже осенью зарубают?

     Михайлович засмеялся.

     – Не знаю, – мотнул головой. – Но вряд ли.

     Щелкун тем временем пошел по второму, а то и третьему кругу. Ходил, важно передвигаясь на своих ходульках, вертел головой, пытаясь понять – для чего все эти вещи, этот стол, этот комод, эти рамки, на которых застыли небольшие лица людей. В далекой Африке люди были другие, черные, в легкой одежде. А то и без нее. Чем же влекла Вожака эта вот их родина? Вожак так красиво рассказывал о ней, что Щелкун твердо решил побывать здесь, полюбоваться парующей после сошедшего снега землей, увидеть цветущие деревья… А что вышло? Вместо тепла и парующей земли – настоящая зима, среди которой он запросто мог погибнуть.  

     Щелкун осторожно пошевелил раненым крылом и с благодарностью посмотрел на хозяина. Хоть люди и шутят, что у птиц курьи мозги, но они, пернатые, все понимают.

     Митька подождал, пока Щелкун подойдет поближе, осторожно протянул к нему руку. Хотел погладить, но тот не дался. Все-таки есть какой-то инстинкт, вовремя предостерегающий пернатых. Один ведь погладит, а другой может и за шею схватить. Тут надо быть осторожным.

     – Не бойся, Щелкун, не бойся, – ласково сказал Михайлович. – Митька у нас хороший, он тебя не обидит. Видишь, приносит тебе рыбки, чтобы ты ел да поправлялся.

     Щелкун, стоя боком, наводил на мальца зоркий глаз, будто вправду пытался определить – действительно ли хороший и действительно ли не обидит?

     А во дворе поскуливал и становился на задние лапы Полкан. Вам, дескать, хорошо там, в кухне, втроем, сидите, беседуете. А я тут на привязи один-одинешенек, не с кем и перемолвиться. А ведь и мне интересно – что все-таки рассказывает вам этот красноклювый приемыш? Откуда он такой прилетел и кто ему повредил крыло?

     А за селом, прикормленные людьми, ждали теплых дней остальные аисты. Прохаживались, пощелкивая клювами, перелетали с места на место. И продолжали верить, что весна и тепло не за горами.

                                                             7

     И она пришла! И уже за пару дней скатала с соседних холмов свое белое покрывало, обнажив робкую, напуганную долгими холодами траву и лежащую ниже пашню, которая и впрямь покрылась нежнейшей пеленой белесого пара.

     Вожак стаи и вовсе воспрянул духом, указывая своим сородичам на эту красоту, и так гордился, будто вся эта неземная прелесть зависела от его желания и его возможностей.

     Однако же, красота – красотой, а нужно было приниматься за дело. Вот-вот прилетит стая самок, рассчитывая попасть к самцам на новоселье. Одни самцы вернутся к прежним гнездам, только подновив их, другим предстоит сложить себе новые. Молодежь, правда, при этом всегда отлынивает от работы, старается занять чужие гнезда. Но на то она и молодежь. Ее еще растить да хорошенько воспитывать, учить уму-разуму.

     Но как быть с молодым аистом, которого люди назвали Щелкуном? Вожак слышал, как люди разговаривали о нем, и был за это очень благодарен. Ни одну птицу не потерял он за время перелета, ни одно, как говорится, перо. А тут, прямо на глазах всей стаи, собаки могли разорвать самого молодого и самого отважного аиста!

     Теперь на какое-то время птицы расстанутся, займутся обустройством своих гнезд. И это понятно. Люди также живут семьями, растят детей. А случись необходимость – сходятся и съезжаются вместе, потому что только вместе они сила, способная противостоять любой стихии.

     Вот и аисты будут жить семьями до самого конца лета. В августе же молодые, появившиеся в нынешнем сезоне, отлетят стаей на юг. А через месяц, тем же маршрутом, отправятся в теплые края и их родители. Так было всегда, так будет и впредь. По навсегда установившемуся порядку.

     Митька облазил почти все село и все-таки у каких-то стариков откопал в сарае старое тележное колесо. Зачем оно хранилось столько лет – хозяин и сам не знал.

     – Лежит да и лежит. Есть не просит. А тебе зачем?

     Словоохотливый Митька тут же рассказал старику о приемыше деда Михайловича, Щелкуне, который скоро пойдет на поправку и должен будет самостоятельно обзаводиться гнездом. Самостоятельно, потому что помочь ему некому, все остальные аисты тоже не будут сидеть без дела, начнут подновлять старые и строить новые гнезда. Такой порядок у этих птиц.

     – А ты, выходит, хочешь ему помочь? – усмехнулся старик, показывая оставшиеся зубы. – Тогда забирай. Все равно так и сгниет.

     Это он, конечно, уже для красного словца так сказал – «сгниет». Тележные колеса изготовлялись из такого крепкого дерева, что лежма могут сто лет пролежать, ничего им не станется. А вот при нагрузке, бывало, и ломались.

     Митька хотел, было, тащить колесо в руках, но оно оказалось не под силу: неужели и вправду дубовое?! Пришлось снова обращаться к деду Михайловичу. А Митьке так хотелось сделать своему соседу сюрприз: ни о чем не предупредив, подкатить колесо под самую соседскую калитку – вот вам для гнезда Щелкунчика!

     А везти пришлось вдвоем, все на том же неугомонном тракторе «Беларусь».

     Уже сошли снега и даже сбежали ручьи, заметно подняв речушку. Это здесь завсегда так. Старожилы рассказывают, что в иные годы вешняя вода подбиралась даже к домам, начисто затопив огороды. Ну, так тут уж одно: или пан, или пропал! Или радуйся близости речки, откуда можно все лето черпать для полива воду, или страдай от наводнения.

     Михайлович не страдал, у него домишко на возвышенности. За двором – три старых тополя, а ближе ко двору Митьки – тоже застоявшийся телеграфный столб. Давно думали спилить, а он, вишь, и пригодился.

     – Не низко будет? – засомневался Михайлович.

     Митька подумал и ничего не ответил.

     А Щелкун или Щелкунчик, как ласково называла его хозяйка, уже полностью освоился, полностью изучил хозяйское жилище, был всегда в тепле и сытости. И все равно ему чего-то не доставало. Да чего… Не доставало его птичьей стаи, которая, как подсказывало ему сердце, по-прежнему находилась где-то рядом. Может, и голодала, может и мерзла, но держалась вместе, а ему вот досталось одиночество, которое не исправит никакое общение с людьми. Иногда Щелкун шевелил крыльями, которые почему-то становились слабыми. А вот боль вроде бы ушла. Да как объяснить это людям?

     Он все чаще подходил к окну и, задрав голову, смотрел на квадратик голубеющего неба. Небо… Что может быть прекрасней его синевы и его манящей высоты! Как это чудесно – подняться под облака и, сделав несколько энергичных крепких взмахов, спокойно парить, ощущая всем телом ласковый поток воздуха, который держит тебя как перышко! И как прекрасна лежащая внизу земля, которую только так и можно рассмотреть во всей ее красе!

     – Что, Щелкунчик, что, маленький? – умиленно глядя на приемыша, ласкова спрашивала хозяйка. – На волю хочется? Да не сегодня-завтра выпустим. Даже гнездышко поможем тебе свить.

     Щелкун вслушивался в голос хозяйки, стараясь понять, что ему говорят. И чувствовал ее доброту и внимание. Не даром же говорят, что доброе слово и кошке приятно.

     Когда Михайлович с Митькой, став на лестницу, поднимали колесо на столб, мимо пробегал вдовий сын Мишка. Наполовину сирота вроде бы, стоило бы и пожалеть, но вот жалеть такого не хотелось. Вредный рос, даже, можно сказать, уже вырос. Когда б ни пробегал с топором мимо сада, нарубить вблизи речки сухого хвороста, – обязательно какое-нибудь живое деревце рассечет! То ли от злости непонятной, то ли от скудоумия своего. Махнет топором, аж сок брызнет, и помчал себе дальше, даже не оглянувшись. И слова ему не скажи! Может, и камнем швырнуть, и обозвать нехорошим словом.

     – О, что это вы на столб тянете?! – остановившись, задрал он голову.

     – Для гнезда, аисту, – тут же ответил Митька.

     Мишка скривился, небрежно сплюнул себе под ноги.

     – А зачем? – спросил с вызовом. – Зачем тут гнездо? Чтобы ср… нам на головы?

     Митька молчал, понимая, что ни к чему хорошему этот разговор не приведет. Молчал и Михайлович, пока не приладил колесо на верхушке столба. Тогда только посмотрел вниз.

     – Слышь, сверчок, – сказал он Мишке изменившимся голосом, – иди-ка ты своей дорогой. И не учи – что нам делать.

     Мишка снова хихикнул, но ничего не сказал. Михайловича он все-таки побаивался. Знакомые ему городские пацаны рассказывали, что на шахтах работают одни бандиты, которых лучше не трогать. Все они там черные, грязные, вечно ходят с обушками, похожими на маленькое кайло. А дружные! Один за всех и все за одного!

      Хихикнул и пошел дальше, заглядывая в каждый двор. Может, что-то плохо лежит.

                                                          8

     А на следующий же день, приготовив сухого хвороста, из которого Щелкуну предстояло вить себе гнездо, Михайлович с хозяйкой вынесли своего приемыша на крыльцо. Повязку с него сняли, надеясь, что крыло окончательно срослось, а вот как объяснить не глупой птице, что ей никуда не нужно улетать, а надо начинать из этих вот тонких сухих веточек строить гнездо, – не представляли.

     Вынесли, поставили на ноги. Щелкун тут же заволновался, начал перебирать ногами и, пока люди не передумали, замахал крыльями, оттолкнулся и – полетел! Полетел вверх, чувствуя, как за время заточения ослабли его крылья. Да и перекушенные собакой косточки давали о себе знать. И все же махал, махал изо всех сил, зная, что сейчас наберет высоту, а затем уже сможет парить, широко раскинув крылья. И с высоты сумеет разглядеть место, где остановилась его стая.

     Уже и высоту набрал, и парить начал, давая передышку отвыкшим от полетов крыльям, и рассмотрел поляну, куда приводил их Вожак, но ни одного аиста, ни одного своего сородича там не увидел.

     Щелкун еще сильнее заволновался и снова потянул в сторону села, будто что-то подсказывало, что все его пернатое семейство сейчас там. И действительно, на крыше одной заброшенной хатенки увидел большое старое гнездо, у которого хлопотала пара аистов. Это был Вожак и его самка.

     Щелкун мягко спланировал и ловко опустился рядом с ними.

     – Щелк-щелк-щелк! – радостно поприветствовал его Вожак. – Выжил, значит?! Я знал, что это добрый человек, что не обидит тебя.

     Самка Вожака была менее приветлива. Может, опасалась, что молодой аист станет претендовать на их жилье. Так она не уступит. Она уже прогнала от этого гнезда одну молодую нахалку и теперь стала здесь полноправной хозяйкой. (Вожак при ссоре не вмешивался, как и заведено в стае аистов. Самки сами решают спор за место, и гордый своей значимостью самец остается потом с победительницей).

     Вожак догадывался о ее мыслях. Поэтому поспешил успокоить.

     – Сейчас полетим, поищем тебе место для гнезда, – сказал Щелкуну. – Рядом с теми людьми ничего подходящего нет?

     Да как же – нет, как – нет, если у дома давно стоит столб, на котором только вчера установили тележное колесо?!

     После отлета Щелкуна расстроенная хозяйка ушла в хату, а Михайлович так и остался во дворе и все смотрел, смотрел в небо, в ту сторону, куда только что улетел их приемыш. И тут заметил двух парящих аистов. Он, Щелкун?! На глаз Михайлович определить не мог. Это голубятники имеют такое зрение, что запросто определяют высоко стоящих в небе сизарей или, так называемых, крымских. А Михайловичу что голуби на одно «лицо», что аисты. И все же что-то подсказывало, что один из парящих в небе красавцев – это их Щелкун.

     Михайлович вышел за калитку, чтобы и его было легче увидеть с высоты. Аист, конечно, не человек, но ведь тоже живая душа, и у него есть сердце. Неужели вот так вспорхнул и сразу напрочь забыл о тех, кто его приютил, кто о нем заботился, помогал выжить? Да быть этого не может! Это как раз люди бывают и забывчивыми, и неблагодарными,  и бессердечными. А на птиц это не похоже.

     Аисты приближались, и Михайлович даже помахал им рукой. Смешно, конечно, такое со стороны видеть: пожилой и суховатый на вид мужчина, а машет птицам, словно восторженная школьница. Но смеяться некому. Рядом ни души. Если кто и увидит, то это в окошко жена.

      Тем временем аисты почти приблизились к его подворью и, как по команде, опустились на прибитое к столбу тележное колесо. Михайлович стоял, смотрел и не верил своим глазам. Кто бы мог подумать, что все так удачно сложится!

      Он стащил с головы старую шапку, которую уже пора бы сменить на весеннюю фуражку, вытер ею вспотевший лоб. И, взглянув на наручные часы, пошел в хату. Скоро прибежит из школы Митька и тоже обрадуется отпущенному на волю Щелкуну.

                                                               9

     Дело шло к вечеру, по-весеннему яркие лучи солнца заметно выделялись на фоне тихо плывущих облаков, которым и ночью не будет сна и покоя: будут все также плыть и плыть на север, чтобы неведомо где раствориться над холодными полями.

     А здесь уже тепло, будто и не было необычно длинной и снежной зимы. И Щелкун до самого вечера не прекращал работу, носил откуда-то хворостинки, а также чудом сохранившиеся с осени былинки сорной травы. И с неожиданной ловкостью и умением вплетал весь этот строительный материал в свое будущее жилище, в свое гнездо.

     Михайлович с Митькой наблюдали за своим любимцем со стороны. Они и рады бы помочь ему – вона сколько хвороста принесли! – но Щелкун словно не замечал разбросанных у столба веточек, а снова и снова куда-то летел,  приносил другие.

     – Надо спрятаться, – сказал Михайлович, – чтобы он нас не видел. Может, чего-то опасается?

    Но чего было опасаться умной птице, которую эти люди спасли от бродячих собак?

     Проходили мимо и другие сельчане, по-доброму посматривали на молодого аиста, который трудился над своим гнездом. Картина в эти дни не редкая. Село расположено в таком живописном и давно облюбованном этими птицами месте, что гнезда аистов здесь почти у каждого дома, а то и на некоторых крышах. Увидев такую красоту, иногда останавливаются дорогие авто, начинают фотографировать и фотографироваться. Говорят ведь, что аисты приносят счастье. Точнее – детишек. А дети – это и есть самое большое счастье.

      Михайлович хотел бы и покормить трудягу, принести ему рыбки, да что-то удерживало. Насыпать ему во дворе – другое дело, чтобы не забывал знакомое подворье, а вот оставлять пищу у столба не стоит. Не стоит приучать к этому вольную птицу, которая сама обязана заботиться о своем хлебе насущном. Так определено природой. Иначе, избаловавшись подачками, может пропасть.

     Между тем, наступил вечер, даже показались звезды. Щелкун примостился в своем жиденьком, едва наметившимся гнезде и устало заснул. Заснул с единственным желанием:  дождаться утра, когда солнце осветит и согреет землю, и снова взяться за работу, за свое гнездо. Но где-то к полуночи его разбудил страшно неприятный и визгливый стук, от которого содрогнулся столб, на котором он сидел. Щелкун испуганно подскочил и увидел человека с топором.

      – Гы-гы-гы-гы! – противно загоготал человек и размахнулся еще раз.

      Щелкун этого уже не вынес, он сильно оттолкнулся своими ногами и, поднявшись вверх, полетел прочь, в темную весеннюю ночь, плохо видя и не зная, что на пути его провисают наполненные  смертельной опасностью  высоковольтные электрические провода…

                                                        10

     Михайлович еще с ночи ощутил непонятную тревогу: проснувшись, не мог заснуть, лежал, невидяще глядя в потолок. Может, что-то неладное у детей? Так нет, вчера еще говорил с дочерью по телефону, все было в порядке. Тогда что?

     Долго лежал, долго смотрел в потолок, потом в темное окошко. Да мало ли откуда приходит к нам в старости тревога. Обо всем болит душа, – и о близком, и, казалось бы, о совершенно чужом. Да ведь мудро было сказано  и написано: «Не спрашивай – по кому звонит колокол. Он звонит по тебе». Все в этом мире неразрывно связано: и люди, и природа.

     Утром поднялся, как всегда, рано, вышел во двор. Обрадовался и вылез из будки Полкан, начал потягиваться. Михайлович погладил его по голове, но не задержался с четвероногим, а вышел за калитку.

     Аиста в гнезде не было, а на столбе несколько глубоких отметок от топора.

     Михайлович от жестокой обиды и накатившей на него злости словно сбросил с себя лет сорок и, будто прежний задиристый парень,  как был в калошах на босу ногу, побежал к дому, где жил Мишка. Убить, задушить стервеца, чтобы этот недоумок не натворил еще больших бед!

     То, что Мишка намного моложе и, конечно же, шустрей, это не беда! Михайлович стар, но руки еще крепкие, к любой лопате и кайлу привыкшие.

     Дверь отворила Мишкина мать, давно забитая и запуганная сначала алкашом-мужем, а потом и придурковатым сыном.

     – Где он?! – крикнул с порога Михайлович.

     – Ой, мамочки-и! – вскрикнула бедная женщина и оглянулась назад. – Что там еще натворил?!

     – Где он?! – дрожа от нетерпения, повторил Михайлович и хотел оттолкнуть хозяйку.

     – Не пущу-у! – закричала она и упала на колени. – Только через меня! Только через меня-я…

     Михайлович замер, словно только теперь опомнившись и придя в себя. Он глубоко вздохнул, стараясь хоть немного успокоить себя, и повернул назад. Потом остановился и, не поворачивая головы, сказал:

     – Так и передай своему вылупку: если убил аиста, я ему, сучонку, все равно шею сверну. Так и передай!

     К своему дому шел как в тумане. Уже вовсю светило солнце, вовсю распевали птицы, на противоположной стороне улицы вытанцовывали на гнездах аисты. А на его столбе было пусто, и только лишь начавшее обрисовываться гнездо напоминало об исчезнувшем Щелкуне.

     Увидев пустое гнездо, переполошился и Митька. Даже заплакал, когда Михайлович показал ему на столбе следы от топора.

     – А может, он просто улетел, деда? Испугался и улетел?

     Михайлович тоже надеялся на это. Сходить бы еще раз к Мишке да хорошенько допросить, мерзавца, чтобы признался – не тронул ли он саму птицу, да, говорят, Мишка еще до обеда сбежал из села, сев на трассе в какой-то автобус. Нехай, сволочь, едет. Мать только перекрестится.

     Всплакнула и Михайловича жена, потому что тоже привыкла к Щелкуну. Если и улетел, то куда? Где приклонил свою красивую голову? У кого нашел защиту? Может, прибьется к другой стае? Но примут ли его?

     Почувствовал настроение хозяев и Полкан. Он, может, так и не успел подружиться с Щелкуном, потому что тот жил в доме, а песик в будке, однако же, и Полкану было жаль птицу. Если аист был дорог хозяевам, то значит дорог и ему. Такова у собачек служба.

     Как опущенный в воду, ходил целый день по двору и Михайлович. Одно поглядывал вверх, будто заправский голубятник: не видать ли парящего в небе аиста? Теперь бы, кажется, Михайлович узнал  его даже высоко над землей. Но в вышине лишь белые грудастые облака, лениво дрейфующие по синему океану бескрайнего неба.

      Неспокойной была и ночь. Михайлович снова не спал, вспоминая всю свою нелегкую жизнь. Да у шахтеров она и не может быть легкой. Сейчас вот ему не спится, а в молодые годы так крепко и сладко спалось! А нужно было подниматься в самую полночь, идти на работу в ночную смену. Самая что ни есть тяжелая и неприятная рабочая смена. Пока шевелишься, пока что-то там, в забое, делаешь, – еще можно терпеть. Тяжеловато, и голова тяжелая, не такая, как в дневное время, но в сон особо не клонит. Но вот зарядили взрывчаткой забой, отошли на безопасное расстояние на каких-то десять-двадцать минут, присели и… сразу обволокло и затуманило мозги, сразу кинуло в сон. Но какой там сон!.. Прогремел взрыв и нужно подниматься на ноги, идти зачищать в вагоны взорванную породу, таскать на себе тяжелейшую металлическую крепь, закреплять выработку… И так – месяцами, долгими годами!

     Смены, конечно, чередовались: одну неделю ходили в ночную, следующую неделю – в вечернюю, затем неделю в дневную, неделю в утреннюю. Но крепче всего уставали и получали под землей травмы именно в ночную.

     Долго не спал, ворочался, и когда заснул, то заснул таким крепким и глубоким сном, что проспал обычное свое утреннее время. Проснулся от звука звякнувшей на кухне тарелки. Зашла жена, сияя лицом.

     – Поднимайся да выйди во двор… – сказала, явно чего-то не договаривая.

    – А что там? – спросил Михайлович, поднимаясь и садясь в кровати.

    – Выйди – увидишь!

    Михайлович, уже о чем-то догадываясь, быстро подхватился, набросил на себя какую-то одежку и вышел во двор.

    По двору важно расхаживал вернувшийся Щелкун и, клацая клювом, что-то рассказывал и рассказывал Полкану.

    Полкан лежал на животе, положив голову на передние лапы и, сопереживая пернатому другу, тихонько поскуливал…

2018 г.

Рубрика: проза | 2 комментария

Уильям Блейк. Глина и галька


                                      (The Clod and the Pebble)

Перевод: Иванэ Ментешашвили

Любви себя не ублажать,

И не с собой ей носиться,

В пику геенне Рай создать,

С другими благом поделиться.

Так заливался глины ком,

Хоть и растоптан был скотиной,

Но камушек на дне ручья

Другую песнь пропел под тиной.

Любви себя лишь ублажать,

Других скрутить, чтоб насладиться,

Ей радость, обделить кого,

Ведь Рай в геенну превратиться.        

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Лейла Бегим. Оранжерея


Мальчик робко вошел в шумный многолюдный дом.

Отовсюду доносились крики. Ароматы специй и обедов вперемешку с запахом кошачьей мочи били в нос.

Строительная пыль, идущая столбом из распахнутой настежь парадной двери, не давала дышать.

Он на минуту затаил дыхание, зажмурил глаза и крепче прижал к груди небольшой стаканчик, из которого смущенно выглядывали головки белых соцветий.

Недолго размышляя над тем, что ему следует поторопиться, он открыл глаза, сделал глубокий вдох и поспешил наверх. Винтовая лестница, похоже, была бесконечна. Наконец он оказался на лестничной площадке, ведущей в длинный, похожий на туннель коридор с множеством дверей.

На лестничной площадке собрались дети, о чем-то горячо споря.

Он остановился. Прислушался. Склонившись над телефоном, три хорошенькие девочки-подростка спорили над фотографией.

– Да-да! Вот так – подкороти ещё нос!

– Ну, ты с таким носом на Чебурашку похожа!

– Так лучше на Чебурашку, чем на Шапокляк, – захихикала одна из девочек.

– Сами вы крокодилы! Отдайте телефон! – воскликнула девочка, минуту назад просившая подкоротить нос. Выхватив из рук подруги телефон, она резко повернулась и оказалась лицом к лицу с ним.

– А ты что разинул рот? Подслушиваешь?

– Простите, я только хотел пройти и услышал ваш спор. Вы все такие красивые!

– Да пошёл ты!..

– Красивые! – скорчив гримасу, передразнила его вторая девочка.

Он, густо покраснев, ещё крепче прижав к груди драгоценный сосуд с цветами, поспешил дальше.

«Прочь отсюда! Наверх!» – подумал он.

– Посмотри на эти жалкие цветочки в стаканчике! Смотри, не пролей воду! – бросила вслед Шапокляк.

«Точно ведь, Шапокляк. Чебурашкой ей никогда…»

Но мысль свою он не успел закончить.

Сверху лилась божественная мелодия. Вместе с ним завороженно, выгнув спинки, приподняв свои белые головки, цветы слушали музыку. Они тянулись вверх. Наливались силами.

Глаза мальчика наполнялись слезами. Когда эти волшебные звуки смолкли, он опять поспешил наверх. Винтовая лестница вела его с этажа на этаж, на каждом из которых появлялись люди, но они, словно призраки, проплывали, не замечая его.

Наконец на самом верхнем этаже дома показалась дверь. Одна-единственная. Оттуда с любопытством глазел черный пушистый котёнок. Он напоминал моллюска, выглянувшего из своей спиральной раковины.

«А ведь и весь дом со своими жителями напоминает большую улитку», – улыбнувшись своей мысли, он робко постучал в открытую дверь.

– Дверь открыта. Входите, – ответила молодая девушка.

Внезапно мальчик почувствовал, что он стал расти. В прихожей, увидев в зеркале отражение взрослого юноши, он стал уверенней себя чувствовать.

– Простите, это здесь играли?

– Да. Это я играла. Хотите, я сыграю вам ещё что-то из своего?

– О, да! Пожалуйста!

Девушка знаком пригласила его в комнату.

– Какие очаровательные цветы! Подснежники?

– Да. Я ищу оранжерею. Мне сказали, что в этот доме, на мансарде, есть оранжерея. И здесь можно посадить эти цветы.

– Верно. Можно. Это моя оранжерея. А кто вам сказал об этом?

– Девушка из сна. Но я ее не запомнил. Кроме того, что она была глуха. Зато четко помню адрес: улица Нежданная, 25.

– Так значит, это была я! – звонко рассмеявшись, ответила девушка.

– Вы глухи?

– Да. Я читаю ваши слова по губам. Гостей встречает мой котёнок. Если он бежит к двери, то я знаю, что пришёл посетитель. Дверь я не запираю даже на ночь.

– Но как вы пишете музыку?

– А как Бетховен ее писал? Не знаю. Музыку я слышу. Это единственное, что я слышу.

 «И слава Богу», – тяжело вздохнув, подумал юноша. Но вслух произнес:

– Поиграйте мне, пожалуйста …

Девушка села за фортепиано. Вскинув над инструментом тонкие кисти рук, напоминавшие тюльпаны, она слегка покачнулась и ласковым, но властным движением оживила находящиеся в ожидании клавиши. Черное-белое- белое-черное-вверх-вниз-вверх и снова вниз – как на качелях, раскачивающихся над всем домом, они летели вместе с нотами. Перебирая все цвета – от белого к черному, от черного к белому…. От тихой, светлой грусти через пронзающую до острой боли черную тоску к летящему на белых крыльях надежды ощущению счастья, которое в последнее мгновение таяло, и снова нарастали боль и тоска…

Когда музыка стихла, юноша плакал.

– Почему ты плачешь? – она незаметно для них обоих перешла на «ты».

– Мне было очень больно… И вместе с тем так прекрасно…

– Все прекрасное когда-то становится привычным. Но когда и оно заканчивается, наступает боль. Это неминуемо. Идем, посадим цветы? Я мечтала о подснежниках. Их как раз у меня в оранжерее не было. Наверное, поэтому я тебе и приснилась.

– Идем.

Она взяла его за руку, и они поднялись дальше по винтовой лестнице.

Наверху юноша ахнул. Он не ожидал увидеть такую яркую, большую оранжерею. Вот ведь, действительно, улица Нежданная!

Девушка, стоя с ним рядом, не могла читать по губам, но она уловила его реакцию.

– Да! – любуясь оранжереей, ответила она. – Мне есть, чем восхищаться. Я люблю цветы, и они любят меня. А еще они любят мою музыку.

– Еще бы не любить! Посмотри, что стало с моими подснежниками! Они буквально окрепли на глазах.

– Ну, вот и самое время их пересадить.

– Выбирай горшок.

– Можно этот черный?

– Конечно. А почему ты выбрал черный, знаешь?

– Интуитивно.

– Ты все верно выбрал. Теперь он уже не будет смотреться черным. – Она подвинула к нему горшок. – Давай, займись делом.

Бережно посадив цветы и отряхнув испачканные землёй руки, он облегченно вздохнул.

– Ну вот, похоже, получилось. Теперь они будут цвести не раз в год в феврале, а круглый год! Спасибо, что ты приснилась мне!

– И тебе спасибо, что зашел ко мне на Нежданную. Ты знаешь, по этому адресу живёт много семей. Но никто из них ни разу не поднимался ко мне.

– Да, я встретил пару человек в дороге. Почему они не заходят?

– Они пока не осознают, насколько нежданна их жизнь… Не знают о существовании этого этажа. Они его не видят. Музыку мою не слышат. Таких, как ты, очень мало. Видишь эти цветы? Каждый из них посажен таким, как ты. Вы приходите сюда, в оранжерею, с одной целью – посадить свои цветы. Но очаровавшись, остаетесь. Потом снова покидаете ее… Чтоб вновь когда-нибудь возвратиться. С новыми цветами. Оранжерея разрастается. Постепенно аромат этих цветов вытеснит все те запахи, которые ты ощущал внизу. Музыка заполонит весь дом. И жители дома наконец услышат ее. И поднимутся ко мне.

– Чтоб насладиться прекрасным. Я не хочу отсюда уходить. Можно, я останусь здесь? Я буду помогать тебе. Ухаживать за цветами.

– Конечно. Ты можешь остаться здесь до того момента, пока не почувствуешь, что должен уйти.

– А когда я это почувствую?

– Ты же находишься на улице Нежданной. Не загадывай. Просто живи.

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Александр Давыдов. Под римским солнцем


Триумф героя, вопль вандала,

закат кумира –

когда-то всё уже бывало

в столице мира.

Тряслась арена в жадном гуле,

в зверином рёве,

и наземь павшие тонули

в потоках крови.

Другие нежились в купальнях,

ходили в бани

отмыться после эпохальных

завоеваний.

Здесь, по камням истёртым этим,

прошли когорты

каких-то два тысячелетья

назад всего-то.

Маршировали строем в латах

легионеры.

Бывало всё уже когда-то

до нашей эры…

Теперь турист бросает редко

медяк в фонтанчик,

а ранним утром за монеткой

полезет мальчик.

Студенты и пенсионеры

стоят, глазея.

Слоняются карабинеры

у Колизея.

И гид себя с похмелья мучит

голубоглазый.

Он, сам себе уже наскучив,

построил фразу

о том, что как-то видел папу.

Ругал погодку.

Он пил вчера, похоже, граппу.

А может, водку.

Налево – это, значит, пьяцца,

а справа – виа.

Ему, наверно, ночью снятся

тарань и пиво.

Пленяет ароматом хвоя

тенистых пиний.

И словно разомлев от зноя,

под небом синим

вечнозелёная стихия

благоухает.

Но северная ностальгия

не отпускает…

А солнце жарит шевелюру

и жжёт, как розга,

определив температуру

плавленья мозга.

Скульптуры древних обнажили

свои фигуры.

В те времена они так жили.

Пример культуры.

Фонтаны бьют, глаза терзая.

Льют, не жалея.

Но влага в глотке исчезает,

и Тибр мелеет.

Рисуются цвета заката

на небосклоне.

Забылась нынешняя дата

на этом фоне.

Для живописца актуален

этюд с натуры.

Над силуэтами развалин

архитектуры

летали ласточки, звучала,

вздыхая, лира…

Когда-то всё уже бывало

в столице мира.

                                2011 г.

                                     Рим

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Михаил Фридман. Апология Аристокла, или о благе как таковом


Майевтика

Первый венок

1.1

Путь к свободе души скрыт от алчущих глаз.

Кто размешивал мглу, заблудившись в тумане,

Знает точно, что мысль появилась на грани

Между светом и тьмой, и отнюдь не для нас.

Скотос – бог тишины – брошен в Тартар. Сейчас

“Все критяне – лжецы!” Если б только критяне!

Расточаем слова, захлебнувшись в обмане:

Не хватает идей для расписанных ваз!

Время – это меандр: лабиринт слов и пауз.

Мы петляем, наш путь – предсказуемый хаос,

Ритмы нас создают: жизнь – бессмертный эфир.

Математика нот нам дана не напрасно.

Я взял факел и меч и сошёл в этот мир:

Тем, кто честен и смел, мудрость жизни подвластна.

1.2

Тем, кто честен и смел, мудрость жизни подвластна.

Кто родится потом, соберёт все дары,

Обойдёт все пиры, покорит все миры

И поймёт, что душа наготою прекрасна.

Можно вечность прождать и вздыхать ежечасно,

Но никто не сойдёт со священной горы.

Мы не боги, мы так к нашим грёзам добры,

Что влюбляемся в мир странно, страшно и страстно.

Тартар полон, в нём нет места новой идее.

Соблазняет Уран обещанием Гею,

Понт глядит: хоровод создаёт города.

Демократия! Все! Все с тираном согласны!

Ждут героя! Арго не заманишь сюда!

Как беспомощна страсть! Как надежда опасна!

1.3

Как беспомощна страсть! Как надежда опасна!

Беспощадней её и коварнее нет!

Чем наполнена грусть? Опыт прожитых бед,

Память мук, совесть рук, клятва, что не погасну.

Миг грядущий – во тьме! Это гложет ужасно!

И сомнения рвут день на тысячи лет.

Лишь угрюмый Харон знает точный ответ,

Оттого и глядит он на время бесстрастно.

Атлантида уйдёт вглубь, под воду, к Кето.

Плачь! Рыдай! В этот раз не спасётся никто.

О, Атлант! Обними крепко Кариатиду!

Так, чтоб небо с землёй повстречались хоть раз.

Я в сосуде закрыл на свой норов обиду.

Неужели сильней наши слабости нас?

1.4

Неужели сильней наши слабости нас?

Воля не укротит стаю диких желаний,

Но Филиппа убьёт хладнокровно Павсаний,

Царь покинет престол свой в назначенный час.

Всё логично: убил тот, кто ранее спас,

Никаких не ища для себя оправданий.

Суетится толпа, хмурясь хмарью бескрайней,

Чует свежую кровь, погружаясь в экстаз.

Царь грядёт за царём, по велению Ор –

Не оспорит никто права их до сих пор!

Кто весь мир покорил, уничтожил Элладу!

Прежних греков едва воскресит мой рассказ.

Царь ушёл из дворца, он прошёл анфиладу.

Перстень в море упал. Месяц в небе погас.

1.5

Перстень в море упал, месяц в небе погас,

Ночь проглотит меня вместе с мыслями-снами –

Я спущусь в лабиринт — мне ли прятаться в яме?

Минотавром любой назовётся из нас.

Кто за мной прилетит: Гипнос? Кайрос? Пегас?

И на что мне нектар, если я пьян стихами?

Кто раздул весь свой пыл в олимпийское пламя,

Знает, чей вопиет над пустынею глас.

Тех, кто выпил свой вех, вряд ли мучает жажда.

Повторяется всё, кроме истины, дважды.

Дважды в жизнь не войти! Все тираны – рабы!

Репетировать жизнь нецелесообразно.

Путеводный клубок я прошу у судьбы –

Тишина: ночь глядит на меня безучастно.

1.6

Тишина. Ночь глядит на меня безучастно,

Но Геката бубнит над дрожащим огнём.

Раскалённую страсть пряча в теле своём,

Я читаю луне и вздыхаю напрасно.

Жизнь смертельна – смирись: смерть над нами невластна.

Что нас держит в уме? Что мы ищем, что ждём?

Вехи – горький нектар – выпьем с богом вдвоём!

Жребий брошен, и мы с ним не глядя согласны.

Много ль нужно нам нас? Чтобы перед толпою

Встать царём в полный рост и принять участь стоя:
Захлебнуться в глазах, оглядевшись вокруг.

Люди счастливы тем, что всё время несчастны –

Даже взявший мою эстафету из рук.

Я прикован к скале. Я один. Мне всё ясно.

1.7

Я прикован к скале. Я один – мне всё ясно:

Неподвижен Зенон для своей тетивы.

Черепаху Ахилл не догонит, увы.

Зря критянин критян обличил громогласно.

Я не верю ему: все усилия праздны,

Уязвимой пяте не сносить головы.

Те, кто поняли жизнь, не расскажут – мертвы.

Те, кто живы ещё, ждут чудес ежечасно.

Смотрит в воду Нарцисс, видит истину там,

Принимая свой путь весь в отместку богам.

Нимфа плачет рекой – не сберёг его берег.

Смерть всё время с тобой, жизнь – случается раз!

Утешай тишину, бог мистерий-истерик, –

Счастья нет в черепках расколдованных ваз!

1.8

Счастья нет в черепках расколдованных ваз.

Счастье в том, чтоб спасти человечество словом,

Дать надежду и путь указать к смыслам новым,

К людям новым – они на пиру вспомнят нас.

Наши мысли найдут нас – того, кто б их спас

Дерзновенным умом, самомненьем рисковым.

Не сдержать от любви Прометея оковам:
Он огнём очагов с нами рядом сейчас.

Многословие – яд! Вечноюной идее

Подливают его незаметно злодеи,

Чтоб в весёлом юнце умер грустный эфеб.

Побеждает себя кто как может – не спорю.

Отвернусь и вздохну: дескать, лучше б ослеп.

Вазописец молчит. Портик внемлет агоре.

1.9

Вазописец молчит. Портик внемлет агоре.

Булевтерий жужжит, в нём собрался синклит.

Ариадне Тесей вслед за ним не велит:
Чёрный флаг ничего не сулит, кроме горя.

Всемогущий Дедал догадается вскоре:

Пасифаю Миной всласть безмолвием злит.

Белый жертвенный бык так прекрасен на вид,

Что печальный Эгей с плачем кинется в море.

Никому не спастись от объятий Аида.

Нет титана, кто б мог нам вернуть Атлантиду.

Минотавра своим не признает никто.

А ведь каждый из нас ищет яблок в раздоре.

Пенелопу ждёт муж, и смеётся Клото:

Архитекторы храм воздвигают Пандоре.

1.10

Архитекторы храм воздвигают Пандоре,

Но надежда на дне наших душ тяжела,

Ведь Кассандра людей убедить не смогла,

И случилось всё так, как в её приговоре.

Тот, кто с Тюхе слепой в нескончаемой ссоре,

Знает, жизнь – это прах, пепел, тлен и зола.

И Психея давно бы от слёз померла,

Заплутав между фраз в нашем с ней разговоре.

Я Кентавра в себе не могу одолеть.

Я Автолик: я жизнь тут меняю на медь –

Сброшу путы долгов, кину в Лету монеты.

Но Фемидой уже занесён вострый меч

Над моей головой. Тянут жребий поэты,

Кто откроет сосуд, чтобы выпустить речь?

1.11

Кто откроет сосуд, чтобы выпустить речь,

Чтобы вылить слова в бесконечную реку,

Чтоб надежду на жизнь сохранить человеку,

Чтоб от смерти ума его душу сберечь.

Кто способен себя на сомненья обречь,

Стать отшельником и превратиться в калеку,

И довериться дню, словно эллин метеку,

И хотя бы на миг небосвод сбросить с плеч.

Всемером против Фив. Из-за денег и трона

Брат на брата с мечом. Где же ты, Антигона?

Дай мне, дочка, ладонь! Мы с тобою пойдём!

Боги – в наших умах! Нет ни Зевса, ни Геры!

Мы покинем судьбу, мы отыщем свой дом:

Мир уже не спасти – в нём одни лицемеры.

1.12

Мир уже не спасти – в нём одни лицемеры.

Сардонический смех вместо искренних слёз.

Мы играем в судьбу, мы живём невсерьёз,

Вдохновляют на жизнь и на смерть нас гетеры.

У Мегары просил и просил у Мегеры

Подарить мне глоток удивительных грёз.

Чем щедрее Аид, тем счастливее Крёз –

Царство звонких монет охраняют химеры.

Я отправился в путь: в дивный сад гесперид,

Я в Колхиде искал, пробирался на Крит.

Лавр пифия жгла – лгал Дельфийский оракул.

Ахиллес мне вручил у гробницы свой меч,

Я припомнил себя и впервые заплакал:

Музы силы дают нам себя уберечь.

1.13

Музы силы дают нам себя уберечь

От безумства слепых расточителей духа.

Зуб и глаз обрела наконец-то старуха,

Чтоб вкусить эту жизнь и, зажмурившись, лечь.

Мысли сводят с ума, их в слова не облечь.

Пьяный Хаос во тьме оставляет разруху,

Но “Сердитый” замлел, ведь сирена до уха

Языком добралась. И корабль дал течь.

Нет, в квадриге судьбы вряд ли б смог устоять я,

Увидав, как Морфей, распростёрший объятья,

На дороге в Аид, улыбаясь, стоит. 

На пороге дворца, у ворот новой эры,

Среди гор золотых, между каменных плит,

Рой бесплотных идей рыщет в поисках веры.

1.14

Рой бесплотных идей рыщет в поисках веры.

В каждой капле воды есть какая-то власть –

Без неё ничему ни взлететь, ни упасть.

Море, ливень, река, ключ Кастальской пещеры.

Так впадает Фалес водопадом в Гомера,

Так сливаются дни в судьбоносную страсть.

Атом в мире идей больше, нежели часть:

Атом не разделить ни на миг, ни на эру.

Мы из чаши одной пьём с Сократом всегда:

В мире – новый язык, в чашах – та же вода,

Из которой в свой срок выйдет та же идея.

Я сижу у реки, бородат, седовлас,

И диктует стихи мне на ушко Медея:

Путь к свободе души скрыт от алчущих глаз!

Второй венок

2.1

Рой бесплотных идей рыщет в поисках веры,

Диоген с фонарём ждёт от Зевса орла.

Всё когда-то пройдёт, всё истлеет дотла:
И цари, и рабы, и слова, и манеры.

Всё бывает лишь раз, бесполезны примеры.

Жизнь была бы умней, если б только могла,

Но идёт за людьми необъятная мгла –

Та, которая днём наполняет пещеры.

Гераклит – на скале, он прикован. Орёл

Мозг титана клюёт, будто смысл обрёл,

Будто понял, в чём суть вечных поисков блага.

Жертвой должен стать царь: ненасытным богам

Мало криков толпы, воплей ареопага –

Сами строим себе и темницу, и храм.

2.2

Сами строим себе и темницу, и храм,

Сами просим дождя, чтоб восславить Ириду.

Минотавр солгал бы и Эпимениду,

Но Орфей никогда не солгал бы горам.

Настоящий мудрец водит ум по пирам,

Заставляя взглянуть сквозь повязку Фемиду

На страдание дня, приютившем обиду,

На обычную жизнь из трагедий и драм.

Кто воистину смел, тот отправится в сон

На бесстрашном Арго, тот отважный Ясон –

Он добудет себе в битве честную славу.

Я клянусь вам: назло всем попутным ветрам

Он вернётся домой и поймёт, что по праву

Равнодушен алтарь к нашим щедрым дарам.

2.3

Равнодушен алтарь к нашим щедрым дарам.

Наши боги – все в нас, ждут своей гекатомбы.

Пифагор на песке чертит палочкой ромбы,

Будто пишет письмо параллельным мирам.

Я, найдя красоту, никому не отдам.

Не погибнет во мне Ганимед от апломба.

Не во мне – так в тебе, не в тебе – так в другом бы

Мог возникнуть тот свет, давший смысл богам.

Сиракузы палят, бомбы пламенем мечут.

Голубь в небо взлетал, возвращается кречет.

Чаша воду прольёт, если бросить обол.

Оболгали слова тайну истинной веры,

И не встанет уже во весь рост дискобол:

Жизнь для смертного – миг, для бессмертного – эра!

2.4

Жизнь  — для смертного миг, для бессмертного эра –

Началась без тебя, и окончишь не ты.

Кто владыка судьбы, кто узрел с высоты

Душу – мать и жену, и сестру, и гетеру?

Я охочусь на мысль – я доплыл до Цитеры.

Человек не умрёт из-за глупой мечты

Мне Ананке не лжёт – наши мысли чисты,

И молчанье во рту сбережёт нашу веру.

Мне когда-нибудь сфинкс загадает загадку

Про трёхногую тварь и про вечность упадка.

Мы ушли навсегда от великих богов.

Мы влюблялись в себя безответно не в меру.

Я услышал в груди стук тяжёлых шагов:

В лабиринте зениц промелькнула химера.

2.5

В лабиринте зениц промелькнула химера.

Кто ты, мысль во мне? Как ты властвуешь мной?

Я твой посох и меч в этой жизни земной,

Я твой молот и плуг – я живу для примера.

Ни Деметра моя, ни чужая Церера

Не взрастит из меня ничего – я иной.

Кто отмечен виной, тот и в стужу, и в зной

Остаётся собой, выбрав путь Агасфера.

Я смотрю на кратер: он и полон, и пуст.

Я и Гермафродит, и Орфей, и Прокруст:

Я бегу за собой вокруг ложа с кинжалом.

Обернуться нельзя – нужно верить словам.

Пусть к прозрениям смерть увлечёт запоздалым,

Обнажив хищный зев танцев, гимнов и драм.

2.6

Обнажив хищный зев танцев, гимнов и драм,

Улыбнись, Дионис, захмелевшим поэтам.

Пусть Горгона сойдёт за своим Поликлетом,

И её дорифор станет стражником нам.

Человек! Всем, что есть, ты обязан врагам!

Дорожи их враждой, их недобрым советом

И внимай, и учись, и не сетуй об этом:

Нет большого пути без подножек и ям.

Кто опасней стократ скорпионов и змей?

Не циклоп, не гигант – разъярённый пигмей:

Он готовится жить, жизнь ему только снится.

Он под-пры-ги-ва-ет, но его по слогам

За-клю-ют журавли – стимфалийские птицы:

Кто не верит в богов, бесполезен богам!

2.7

Кто не верит в богов, бесполезен богам:

Зря Сизиф свой талант катит медленно в гору –

Геликон не простит: нет средь эллинов вора,

Нет покорней раба своим долгим долгам!

Ум обязан своей головою ногам,

Оттого и влюблён Аполлон в Терпсихору,

И менады бегут нагишом на агору,

Тирсы с крепким вином прижимая к губам.

Семя, кровь и вино. И горе, и агоре –

Горе! Эос нашла перстень в розовом море.

Возвращаясь в себя, ты спускаешься вниз.

Ненадолго мы тут расцвели, эфемеры!

Я не нужен, меня не берет Дионис

Ни эфебом на пир, ни гребцом на гексеры!

2.8

Ни эфебом на пир, ни гребцом на гексеры

Не годится мудрец, получивший клубок.

Илиаду свою знал аэд назубок,

Но сирены влекли, и манили псиктеры.

Италиец признал в Афродите Венеру,

А ведь это не так, и Юпитер – не бог!

Настоящий поэт, если он одинок,

Знает цену любви при бесценности веры.

Доблесть честной войны – дар Афины Паллады.

Нет бескровных побед – много крови нам надо,

Чтобы выяснить суть: кто сильней, тот и прав.

Человек – добрый бог, но над ним – злые люди.

Из Аида смотрю, нос высоко задрав:

Клио масло с водой размешала в сосуде.

2.9

Клио масло с водой размешала в сосуде.

Уловил Гесиод очевидную связь.

И Кассандра ему честным словом клялась:
В каждом – бог и титан, и кентавр – как на блюде.

Мысли ищут людей по наитию судей,

Созидается жизнь, вслед за временем мчась.

Я Ириду прошу: ты мой путь перекрась

Наяву и во сне, и в мечтах и по сути.

У истории нет ни конца, ни начала –

Так устроены мы: нам всего на всех мало.

Время всё обратит в пламя, пепел и дым.

Я мечтаю о нас – о несбыточном чуде

Возвращенья к богам, но твержу молодым:

“Жизнь и смерть, свет и тьму – всё придумали люди!”

2.10

Жизнь и смерть, свет и тьму – всё придумали люди!

Человек создаёт смыслы в хаосе сам

И дождавшись дождя, он поёт небесам

И добившись руки, он сгорает во блуде.

Сбросив пеплос с себя в экстатическом зуде,

Стыд Цирцея вонзит пальцем в глаз голосам

И пройдётся рукой по своим волосам,

Запрокинув, задрав профиль точно в этюде.

Я готов за неё переделать весь мир.

За купанием нимф наблюдает сатир,

Страсть стекает слюной и течёт по копыту.

Но закон есть закон: он ко всякому строг.

Плачет Тартар, когда рты безумцев открыты:

Изобилие слов переполнило рог!

2.11

Изобилие слов переполнило рог!

Амалфея, вскорми, одинокого бога!

Пусть считает народ, что заступников много:
Нас не больше его бесконечных дорог!

Если ты не Эол, не надышишься впрок.

Если ты не пастух, вряд ли сложишь эклогу.

Артемида грядёт, сев на единорога,

А Селена меня заточает в острог.

Кто амброзию съел, кто напился нектара,

Тот Немейского льва сокрушит без удара –

Алефейя слова подходящие даст.

Кто идеям умы подобрал по размеру –

Геродот? Фукидид? Парменид? Теофраст?

Тот, кто истину пьёт, оживляет кратеры.

2.12

Тот, кто истину пьёт, оживляет кратеры.

Глина людям речёт, боги смотрят с горы.

Дребезжат кузнецы и скрипят гончары,

Создавая сосуд – ящик нынешней эры.

Не удержат меня никакие барьеры!

Я ослепший свой страх прогоню из норы.

Перемирие ждёт: не уйти без игры –

Я к победе стремлюсь пуще ярой триеры.

Фидий ждёт мой триумф, мрамор ждёт его рук.

Что бы ни было там, Аристотель мне – друг.

У ахейцев всегда так: где двое, там Троя.

Я в Хирона попал и теперь одинок.

С камня сорван покров, принял облик героя

Так на наших глазах появившийся бог.

2.13

Так, на наших глазах появившийся бог –

Новый день, новый путь – переставит мгновенье.

Я от солнца сбегу в царство мёртвых за тенью,

Чтобы вспомнить себя: чем я добр и жесток.

Я спущусь за вином, но меня погребок

Не отпустит, пока мысль не даст мне спасенья.

Цепь своих кандалов разбирая на звенья,

Вспоминаю, на что я свой гений обрёк.

Я затмения жду – мне ль до клада Приама,

И поймает меня пусть в объятия яма –

Я на мысль загляжусь, и окликнет луна.

Ни киты, ни слоны с черепахой, а сфера!..

Всех сошедших сюда, кто испил смерть до дна,

Ослепляет любовь, освещая пещеры.

2.14

Ослепляет любовь, освещая пещеры,

Закоулки души, обречённой на путь.

Чем ты, Анаксимен, наполнял свою грудь?

Что ты пил за вино, из какого кратера?

Из котёнка всегда вырастает пантера.

Ты столкнёшься с собой где-нибудь как-нибудь

И поймёшь, что ты есть, остальное – забудь!

Наша память – всему настоящему мера.

Если б ты хоть на миг из судьбы был бы вынут,

Ты б увидел, что все, кто вокруг тебя, сгинут.

Что остался один только бог на земле.

Он по новой начнёт, он изменит размеры,

И тогда я вздохну, разглядев, как во мгле 

Рой бесплотных идей рыщет в поисках веры.

Третий венок

3.1

Ослепляет любовь, освещая пещеры.

Сколько красных фигур прячет чёрный сосуд!

Сны мои по ночам мормолики сосут

И потом их цедят до рассвета в кратеры.

Фаэтон выбрал путь, а Тантал выбрал эру.

Что б ты ни предпочёл, воды Стикса не лгут.

Справедлив Радамант: прав его строгий суд,

Даже если он мстит, он всегда знает меру.

Кто из нас не Мидас – жертва глупой мечты?

Наше золото – смерть! У последней черты

Вспоминается спор, спор Солона и Крёза.

Всемером против Фив: мудрецы или нет?

Кто откроет нам нас? Стоят подвига слёзы:

Любопытство и страх тянут тени на свет.

3.2

Любопытство и страх тянут тени на свет.

Лишь копьём и мечом достигается слава.

Утопает в крови мир от буйного нрава:

Придержи-ка коней своих, царь Диомед!

Я собакой клянусь: я сдержу свой обет –

Пусть зароком тому станет суд и отрава!

У раба на раба никакого нет права:

Мы рабы – мы равны, братство выше всех мет!

Все мы разные – нас нянчит общая мать.

Бесполезно ловить, чтоб друг друга поймать!

Ни ударить мечом, ни сразить диатрибой.

Пропасть нас развела – жизнь невстреченных лет.

Мудрость – в каждом! Ты сам присмотрись: там, за глыбой,

У оракула снам внемлет юный поэт.

3.3

У оракула снам внемлет юный поэт.

Всё случится потом у Сапфо и Алкея.

Выйдет новый мудрец в мир из пены ликея –

Не залижет волна столь отчётливый след.

Золотое руно – кто им ныне согрет,

Кто отправится в путь, в путь за славой своею,

И кому есть печаль до причуд Эврисфея,

И о ком на заре пропоёт кифаред?

Сладкозвучная грусть – боль щипка и удара!

В прах сойдут города, от Алкида Мегара

Сохранит тайны слов, тайны снов в кулачке.

Я вакханок спросил, выпив страсти без меры:

Кто Европу украл в миф о белом бычке?

Ублажают и льстят мне, счастливому, керы.

3.4

Ублажают и льстят мне, счастливому, керы.

Море выбросит прочь – расцелую песок.

Форкий смотрит, как жизнь бьётся кровью в висок,

А вдали Посейдон топит чьи-то бриеры.

Кто такие стихи? Это вестники эры!

Каждой строчке – свой путь, свой поэт и свой срок.

Не оплакивать жизнь – самый страшный порок!

В жизни главное – честь: долг превыше карьеры!

Смерть всё время с тобой: в сердце боли и схватки.

Смотришь бой петухов, бьёшься в коттаб да в прятки.

Горе нимфы – фонтан – жажду всем утолит.

Сила воли богов стоит козней мегеры!

Я вхожу в Ахеронт дважды, я – Гераклит! –

Не боюсь ни войны, ни расплавленной серы.

3.5

Не боюсь ни войны, ни расплавленной серы!

Плоть – всего лишь сосуд для надежды моей,

Мне б идею отдать, но молчит Гименей,

И Афиной мигрень вязнет в жалобах Геры.

Нот собрал облака в море, будто монеры,

Рассмеялся Тавмант, улыбнулся Нерей,

Я поднял паруса – мне бы быть похитрей!

Но уносит меня вдаль форминга Гомера!

С Киркой в кости играл, зелье пил и усоп.

Принял вольную смерть. Благородный Эзоп

Обо мне написал басню на палимпсесте.

К изголовью в слезах наклонился атлет.

Я с Хароном уплыл, я не видел ни мести,

Ни свирепой грозы, ни засушливых лет.

3.6

Ни свирепой грозы, ни засушливых лет

Я не жду от слепых прорицателей ныне.

Тот, кто верен своей быстрокрылой богине,

Не уместит вопрос даже в точный ответ.

Что нас переживёт: слово? память? скелет?

Кто Эврибии мил, долго плещется в тине.

Расплескается жизнь, и отец станет в сыне

Вырываться на свет светом звёзд и планет.

В Телемахе взойдут Одиссей и Лаэрт

Сходным образом фраз и подобием черт.

Пенелопа грустит: женихи жаждут ласки.

Не вернётся домой он, вкусивший побед.

Прежних эллинов нет – вопрошают пеласги:

Кто взойдёт на Олимп: я? философ? атлет?

3.7

Кто взойдёт на Олимп? Я – философ. Атлет

Не способен умом одолеть власть Аида.

Не из каждой козы можно сделать эгиду.

Много в мире медуз, но один Поликлет.

Аргус будит меня, чтоб я выпил рассвет

И признал: смерти нет, и узрел Атлантиду.

Что такое мудрец? Это жезл и хламида,

Это горний огонь в муках прожитых лет.

Я – философ! Мой путь мной по капельке выпит,

От себя до себя через красный Египет,

Через горы, моря, рощи, реки, пески.

Я нашёл свой покой тут, где тени все серы,

Тут, где Цербер и Орф рвут тела на куски –

Зря ль натёр алеипт олимпийца для Геры?

3.8

Зря ль натёр алеипт олимпийца для Геры?

Ни бегун, ни борец, ни кулачный боец,

Ни силач-дискобол – покоритель сердец, –

Ни возничий из Дельф не способны на веру.

Финикийским купцам драхма – лучшая мера,

Знал Тритон – властелин утонувших колец.

Но железу помог вновь родиться кузнец,

Догадавшись: в душе все богини – гетеры.

Нами ведают страх, вожделенье и злость.

Я спасенья ищу, но слоновая кость

Скроет тайну в себе, как в разлившемся Ниле.

Галатея моя! Ожидание – яд!

Где, любимая, ты? Мне уста в кошенили

Все века о тебе, об одной говорят.

3.9

Все века о тебе, об одной говорят,

Об идее добра в мире слёз и оскалов,

В мире грифов и львов, в мире крыс и шакалов,

Где пигмеи спешат стать с гигантами в ряд.

У убийцы глаза злою кровью горят.

Асфоделусы рвёт на венок мне Аскалаф.

Не боюсь никого я: ни персов, ни галлов,

Ни индусов, ни тех, кто подаст мне мой яд.

Кто покинул свой дом, кто отправился в путь,

Не вернётся уже, ты о прежнем забудь:

Эта ночь никогда не закончится утром.

Опасаюсь, что путь мой мне боги продлят,

Проживу весь свой век зря: ни храбрым, ни мудрым –

О, Медуза! Взгляни! Где твой ласковый взгляд!

3.10

О, Медуза! Взгляни! Где твой ласковый взгляд?

Я в шипенье волос смог расслышать секреты:

Боги скульптору лгут, боги верят поэту,

Боги жертвенник свой кровью лучших багрят.

Принял кровь Иолай: свят фиванский отряд –

Жизнь не стоит любви лучезарного света.

Слава больше, чем смерть: у богов нет ответа!

Их жрецы страсть к борьбе в нас едва усмирят.

Человеку дан свет, человек – это призма,

И счастливых нельзя придавать остракизму,

Ведь эроменос – меч, а эрастес – копьё.

Их свидетель – Эрот – славу их приумножит,

Бронза льётся за ней, мрамор жаждет её.

Протяни молоток, скульптор справиться сможет!

3.11

Протяни молоток, скульптор справиться сможет:

Он, избавив от пут вдохновение муз,

Тем, чей взор ясноок, локон пепельно-рус,

В дар оставит весь мир – мир, который им прожит.

Грайи, сев у костра, жизнь твою подытожат,

Им известна она и на цвет, и на вкус.

Мзды они не возьмут: ни запястий, ни бус –

Их не плоть, а душа перед смертью тревожит.

Чужеземцы бредут между пальм и олив,

И, взирая на них, ухмыляется скиф –

Смуглый раб от вина потерял стыд и совесть.

Табити посрамит так, чтоб пламень погас.

Чужеземцы в пути сложат новую повесть:

Чем больнее мечта, тем быстрее Пегас.

3.12

Чем больнее мечта, тем быстрее Пегас,

На котором спешит к совершенству идея,

Облачаясь в слова, и, собой не владея,

Выбирает свой путь и героя из нас.

Кровью, мёдом, водой разольётся экстаз.

Я от каждой строки на сто лет молодею.

Подаяния ждёт у дворца Адрастея,

Но ослиным ушам так подходит Мидас!

Палидамна, налей мне чудесного зелья!

Пусть обнимет Аид, мы продолжим веселье:
Состязаться со сном я не в силах, увы.

Здесь никто не поймёт, что так юношу гложет.

Жизнь за прядь не схватить, и не знают волхвы,

Кто мы тут. И вопрос, почему – нас тревожит.

3.13

Кто мы тут? И вопрос – почему – нас тревожит –

И Тиресий молчит, и молчит Демодок?

Гог мы или Магог? И за что демагог

Перед буйной толпой свою голову сложит?

Мне Асклепий помочь исцелиться не сможет,

А крылатый Гермес, без сомнения б, смог.

Немезида всегда подведёт свой итог,

И кинэдосу ум долгих мук приумножит.

Эвменидам меня не догнать, я – Эней!

Я пирую уже в царстве вечных теней,

Мом и Ата нальют в чашу спелого мака.

Эвридика споёт, слёзы хлынут из глаз,

Я почувствую, как, по вердикту Эака,

Красотой и добром боги жалуют нас.

3.14

Красотой и добром боги жалуют нас –

Всех, не знающих слов и бегущих закона.

Кровожаден Арес и щедра Персефона:

В царстве мёртвых свои Геликон и Парнас.

В мире нет языков, нет религий и рас.

Раздающийся плач оскоплённого Крона

Возвращает в Аид нас, в холодное лоно –

Нежно Танатос всех обнимает в свой час.

Ни Лемурии нет больше, ни Пацифиды –

Никуда не сбежишь от влюблённой Эриды,

Не спасут Океан, Кей и Гиперион.

Кто ты, гиперборей невзаправдашней эры?

Мнемозина для нас сохранит твой эон –

Ослепляет любовь, освещая пещеры.

Четвертый венок

4.1

Красотой и добром боги жалуют нас –

Тех, кто верит словам и не верит виденьям,

Кто считает, что плоть ожила вдохновеньем,

Выставляя богам свой талант напоказ.

Пиндар слово мне даст, даст гекзаметр фраз –

Я не справлюсь без них со своим самомненьем.

На горе Киферон грустным взором оленьим

Встречу бешеных псов и скомандую: “Фас!”

Безответная страсть – вся! – в богине сгорела.

Артемиде Эрот не вернет свои стрелы.

Псы заплачут: их лай мигом выльется в вой.

Феспий! Жди на ночлег, я прикинусь Алкидом.

Феб не скажет сестре, что я снова живой:

Тот, кто к пифиям глух, доверяет обидам.

4.2

Тот, кто к пифиям глух, доверяет обидам,

Тот не знает, что смерть – не обрыв, не стена –

Это дверь, и о ней говорят письмена –

Сны великих людей, пировавших с Аидом.

Мне бы яблок, Ладон! Пропусти к гесперидам!

Небо держит Сократ, и моя ли вина,

Что дорога к себе самому так длинна

И опасна, хоть брось в Поликлета болидом.

Где твой сад, Эпикур? Где твой дом, Эвридика?

Как вакханки кричат в исступлении дико!

Их принять за сирен поспешил Одиссей.

Я усталый Эсхил, я пришёл к эвменидам:

Пусть пытают меня правдой всей и не всей.

Я один, я своих эпигонов не выдам!

4.3

Я один, я своих эпигонов не выдам –

Я сгорю на заре, я сгорю на костре,

Чтоб эфеба обнять на священной горе,

Чтоб наяд целовать или льнуть к леймакидам.

Я уставлюсь с небес, гляну в очи планидам

И увижу, как смерть ждёт меня на одре,

На агоре ища или на агоре,

С измождённым лицом и измученным видом.

У Асклепия нет эликсира любви

К этой жизни, к её гиацинтам – сорви

И отдай себя сам на венок для эфеба.

Может быть, Гесиод и Овидий в рассказ

Включат миф обо мне, как сердитый на небо   

Я не раз мир прощал и прощался не раз.

4.4

Я не раз мир прощал и прощался не раз.

Мне к забвенью его привыкать не придётся.

Улыбнётся Нарцисс мне из бездны колодца,

И заплачет Эон, что я в страхе увяз.

Охлократия – власть необузданных масс.

Охламон над семью мудрецами смеётся.

Глупость каплей ползёт, струйкой тянется, льётся

И теченьем своим прочь смывает всех нас.

Злые боги у нас. Злые – в нас. Но мы – злей!

Ивик выслал за мной вслед своих журавлей,

Месть придёт в свой черёд и настигнет пигмея.

И тогда я пойму, что очаг мой погас,

Что сегодня я здесь переспорить не смею

Страх расстаться с душой в предначертанный час.

4.5

Страх расстаться с душой в предначертанный час

Заставляет искать путь к себе подлиннее,

Отрекаться от слов, покоряться идее,

У которой ни рук нет, ни ног нет, ни глаз.

Я ищу тайный ход, засекреченный лаз,

Чтобы в Кносский дворец мышью ль, в облике ль змея

Просочиться, вползти и настигнуть злодея,

И пусть Мойра решит, кто ей нужен из нас.

Нужно ль, Атропос, мне Ариадниных ниток?

Пусть нальёт в чашу Йинкс мне любовный напиток!

Вертишейка, прости Феокриту мечту!

Я такой же Икар, я взлетаю над Критом.

Смерть, боясь высоты и любя высоту,

Одолеет любовь к сумасбродным харитам.

4.6

Одолеет любовь к сумасбродным харитам,

И Пандора сосуд мне оставит свой в дар.

Александра умчит в вечность Фаравахар,

Добрый демон Шеду стукнет в землю копытом.

Память не удержать даже каменным плитам,

Для бессмертия я слишком мудр и стар.

Жребий Лахесис прост: за ударом удар,

И голодный – любой! – навсегда станет сытым.

Доброй славою муз я обязан Евфеме.

Я проспал – никогда не придёт моё время:

Я Родосский Колосс – солнце с глиной внутри. 

Я добуду огонь, пусть Эллада горит им.

Я такой, какой есть – хоть живи, хоть умри,

Не боюсь быть другим: быть безумным и битым!

4.7

Не боюсь быть другим! Быть безумным и битым –

Это участь почти всех больших мудрецов

И философов всех, всех великих творцов,

Создающих свой мир над разбитым корытом.

Храм высоких идей люди держат закрытым

На застывший сургуч, на железный засов.

Эти люди – народ: стая жадных глупцов,

Травленных серебром и калеченных бытом.

Не Эней, но скажу, ни Эллада, ни Рим

Не спасут нас, пока мы о них говорим.

Отодвинься, Приам. Встань на свет, Афродита!

Мы потомки свои! Мы растим себе нас!

Жизнь – дорога в тупик, и, взирая сердито,

Мойры могут всегда оборвать мой рассказ.

4.8

Мойры могут всегда оборвать мой рассказ.

Мойры могут всегда – я, напротив, нечасто.

Цербер с Орфом – за мной. Так слюнявы, зубасты –

Знать, ладонью Харон дотянулся до глаз.

Тьма опущенных век, катарсис в ней – экстаз,

И тяжёлый Арго, скинув бремя балласта,

Устремился ко мне – так спокойней гораздо,

Но, бывает, что грусть и нахлынет подчас.

Тартар – там, за спиной, где одышка, и лай.

Агамемнон молчит, и молчит Менелай.

Илионский поход начинается с веры!

С веры в дружбу и с тех, кто погибнуть не прочь

За тебя и с тобой, видя свет новой эры.

Полигимния! Кто жезлы выпрямить в мочь?

4.9

Полигимния! Кто жезлы выпрямить в мочь

Тем, согнувшим свой меч и копьё, тем, кто гимны

Исполняет богам, если жертвы взаимны?

Меч спартанской жены ждёт спартанская дочь.

Жизнь устроена так: сколь побед ни пророчь,

Время – это война, и она неизбывна,

Но победы всегда – да, всегда! – анонимны.

В том проклятие всех, кто до славы охоч.

Лучше скинь со скалы, чтоб не мучиться впредь:

Это подвиг – за свой идеал умереть

И убить за него. Смерть становится сутью.

Жизнь и смерть – это круг. Замкнут – не превозмочь.

Славы вряд ли купить за железные прутья:

Гимном славится день, пантомимою – ночь.

4.10

Гимном славится день, пантомимою – ночь.

Подбодрите, цари, спартиатов Апеллы,

Торопите войну, чтоб к победе успела –

За победу принять гибель все мы непрочь.

Ты эфоров, наварх, лаконично морочь,

Чтобы ярость в крови их небыстро вскипела.

Смерть приносит душе в дар свободу от тела,

Но попробуй-ка смерть на мгновенье отсрочь.

Что на свете страшней чечевичной похлёбки?

Слава стоит того, чтоб мы не были робки:

Кто отведал её, тот окончил свой путь.

Человек! Я застрял в бесконечных вопросах.

Без ответа на них душу мне не вернуть —

Дай мне меч, кадуцей, тирс, трезубец и посох!

4.11

Дай мне меч, кадуцей, тирс, трезубец и посох,

Я весь мир обойду и вернусь со щитом

Или – нет! – на щите, чтоб не плакать потом

Об умерших мечтах, утопая в расспросах.

Смерть спешит за тобой, и в кровавых расчёсах

Бродит втуне душа, и стучится в твой дом.

Ты смеёшься, а зря, ведь Ликурга ждёт Мом,

Насмехаясь над ним, встав на гордых утёсах.

Где Патрокл, Ахилл? Где твой Зевс, Ганимед?

Без нектара любви вдохновения нет!

Ты эроменос? Нет! Ты эрастес? Едва ли!

Без гипербол велик и красив без прикрас.

Будь я проклят, когда брошу друга в печали –

Я спасу этот мир, я уже его спас.

4.12

Я спасу этот мир, я уже его спас.

Я всего лишь мечта о большом человеке –

Не о варваре – нет, даже не о метеке,

Я о том, кто живёт и не знает о нас.

Анайдея, скажи, кто важнее сейчас –

Прометей или Зевс – в нашем бронзовом веке?

Пусть молчит Леонид, пусть кричат периэки –

Муравьиные зёрна проглотит Мидас.

Сколько золота мне не хватает для славы,

Чтобы встать и уйти за Орфеем по праву,

И погибнуть в когтях сладострастных менад?

Черепки моих грёз – я помешан на грёзах –

Всё богатство моё. Что софисты, Сократ –

Не уйти от судьбы в сонме сладкоголосых?

4.13

Не уйти от судьбы в сонме сладкоголосых

Амазонок, сирен, эпигонов, рабов!

Кто теряет слова и живёт ради слов,

Сберегающих честь в бесполезных расспросах.

Собери лепестки и посетуй о розах.

Мы всего лишь цветы, мы обоих полов,

В каждом – Гермафродит, слышит собственный зов,

Стон и срежет зубов, и меняется в позах.

Я сбегу на Парнас или на Геликон.

Андромеда! Зачем тебе нужен дракон?

В чём суть жертвы твоей? В повторении жажды?

Целовались глаза страстью статуй и ваз,

Но Медузе, увы, не войти в меня дважды –

Лишних нет на пиру у Аида сейчас.

4.14

Лишних нет на пиру у Аида сейчас!

Персефона дала свежей крови собакам.

Минос и Радамант бьются в кости с Эаком –

Жребий мёртвых царей осуждающих глаз.

Оркус клятву мою вспомнит мне всякий раз,

Если я обопьюсь до безумия маком,

И дорогу назад по Сизифовым знакам

Отыщу в темноте незавязанных глаз.

Ахерон, Лета, Стикс, Флегетон и Коцит.

Мрамор, золото, нефть, сера и антрацит.

Асфоделус сорвет на прощанье Аскалаф.

Всласть пущусь я на том берегу в дикий пляс,

Вырвавшись из шипов саркастичных оскалов.

Красотой и добром боги жалуют нас!

Пятый венок

5.1

Лишних нет на пиру у Аида! Сейчас

День длиною в эон, а эон – в самомненье.

Я не столько живу, сколько бьюсь за везенье,

Чтобы не променять на стекляшку алмаз.

Я живу лишь за тем, чтобы знать, сколько раз

Обернется Орфей за отставшею тенью,

Сколько сможет титан в кандалах ждать спасенья,

Сколько сможет Эдип миру выколоть глаз.

Знал бы Беллерофонт, оседлавший Пегаса,

Что надежда живёт до последнего часа,

Что химеру убьёт и не дрогнет рука.

Сбросит всадника конь вон с орхестры и скены.

Будет новый герой, новый бог, а пока 

Человечество вновь ждёт Прекрасной Елены.

5.2

Человечество вновь ждёт Прекрасной Елены.

Каждый ищет свою. Я безропотно жду.

Если хочет – найду, если нет – украду,

Преклонив перед ней с грустным вздохом колено.

Поиск истинных чувств – разве это измена?

Я оставлю мечты Эпикуру в саду.

Пусть железо Гефест возвращает в руду –

Гераклит подыскал Герострату полено.

Артемида! Спеши, торопись к Леохару,

Дай Бротею огня: пламя – лучшая кара!

Жаль стрелы для него – так безумец упрям.

Конь стоит у ворот, на троянские стены

Смотрит царь изнутри, и не знает Приам,

Можно ль перешагнуть горизонт ойкумены. 

5.3

Можно ль перешагнуть горизонт ойкумены?

Этот глупый вопрос всех терзает в свой срок,

Чтоб ответ отыскать, не хватает дорог.

Нет! Ответов не счесть, но они все мгновенны.

Не спасётся никто тут: ни Крит, ни Микены –

Канут в Лету года, и затопит песок

Города и слова, и Колосс невысок:

Жизнь героя сама по себе вожделенна.

Сколько жёлчи во мне! Но я этому рад.

Мне холериком быть посулил Гиппократ.

Трое братьев моих не поймут моей страсти.

Я на них не сержусь – так бывало не раз.

Мне им не объяснить: их неведенье – счастье! –

Можно ль мир разглядеть в суете без прикрас?

5.4

Можно ль мир разглядеть в суете без прикрас?

Кто ответит юнцу? Кто – ваятель, воитель?

Фидий, Мирон, Лисипп, Поликлет и Пракситель –

Мрамор гордо молчит, будто слушает нас.

Я не знаю, зачем ищут славы на час.

В эпигоне своём умирает учитель.

Жизнь конечна – тебя ждёт иная обитель:
Не Сион так Олимп, не Синай так Парнас.

Взял две точки – черти! У судьбы свой Евклид!

Ты Началам своим обеспечь должный быт.

Поцелуешь мечту – оживишь Галатею.

Знаешь, Пигмалион, что Кратил жил без глаз,

И когда бы не он, кто б ещё попрал змея?

Где дельфийский Пифон? Кто б стада его пас?

5.5

Где дельфийский Пифон? Кто б стада его пас?

Аполлон – это путь к обретению воли.

Умерщвлённый мудрец воплощается в школе,

Он теряет себя и находит нам нас.

Не щербат, не сутул, даже не седовлас –

Мой учитель, он юн, он не знает о боли,

Он пожертвовал всем ради этой юдоли.

Мой учитель – я сам. Вазописец – раб ваз.

Мой учитель – он бог. Я хотел бы, но смог ли

Стать титаном при них: при Эсхиле, Софокле,

Еврипиде – при тех, кто поднял небосвод.

В мире нет ничего: мне мой Стикс – по колено.

Я б оставил того, кто за мной доживёт,

Кто бы жизнь создавал – явь – из праха и тлена.

5.6

Кто бы жизнь создавал – явь из праха и тлена,

Если б не было нас – тех, кто верит в свой путь?

Тех, кто должен рискнуть и не может рискнуть,

Но рискует! Затми, Диоген, Антисфена!

Палкой лоб не разбить! Мысли, точно сирены,

Увлекают, манят, но попробуй заснуть

Под лукавый соблазн, серебром станет ртуть,

И откроется суть торжества Мельпомены.

Где твой пифос, мудрец? Зря, живот потирая,

Ждешь от статуй монет. Ухмыляются грайи.

Всем нам нужен фонарь, чтобы утро взошло.

Человек без людей вскрыл сомнениям вены.

Для бессонницы грусть – наивысшее зло.

Ночь безволмна, а днём выйдет дева из пены.

5.7

Ночь безволмна, а днём выйдет дева из пены,

Оскоплённый Уран заревом заревёт

И растопит в очах грустной вечности лёд.

Кельтский жрец мне нальёт полнолунной вербены.

Эрос? Нет! Людус? Нет! Сторге? Нет! Неизменно

Зевса ждёт Ганимед, встречи ждёт Гимерот.

А бывает и так: счастье мимо пройдёт,

Мимо, то есть в обход и орхестры, и скены.

Погаси, погаси свой фонарь, Диоген!

Оторвись от земли, не вставая с колен,

Человека тут нет – лишь ощипанный кочет.

У Птелеи спроси, где он, тот самый вяз,

Под которым никто вырываться не хочет

Из бездонных идей и восторженных фраз.

5.8

Из бездонных идей и восторженных фраз

Я слагаю судьбу – свою Гиперборею,

И чем дольше терплю, тем быстрее старею.

Чем мучительней боль, тем желанней отказ.

Окунёшься в мечту и поймёшь, что завяз,

А менады бегут к Дионису Загрею,

Ты – за ними, вакхант, будто предки мудрее,

Будто горний огонь никогда в нас не гас.

У вина нет вины, и Нарцисс знает, кто мы,

Знает: истина в нас, точно тень, невесома.

Кто себя разглядел, возлюбил красоту.

Кто доволен собой, тем Другого не надо.

Поднимусь на Арго и настигну мечту –

Я там буду. Спою. Пусть замрут Симплегады!

5.9

Я там буду. Спою. Пусть замрут Симплегады.

Девять муз – девять струн, пусть заплачет Мусей

На горе Геликон, над историей всей.

Моисей! Твой закон, он не знает пощады!

Кто любил, тот поймёт, бесполезны обряды

Посвященья богам. Пусть отыщет Персей

Андромеду свою – ты же молча глазей

И внимай, ведь не зря лгут гиадам плеяды.

Я уже не вернусь ни сюда, ни на небо.

Я, должно быть, ослеп – я эфеба за Феба

Принимаю, когда он приходит ко мне.

Пусть меня в забытье растерзают менады –

Так мучительно жить и не жить в тишине.

Перережь нить судьбы, Фенарета – так надо!

5.10

Перережь нить судьбы, Фенарета – так надо!

Тот, кто выдохнул всё, что однажды вдохнул,

Может смело уйти в хаос, в сумрачный гул,

Чтоб дождаться во тьме света новой Эллады.

Пусть наяды дрожат, пусть трепещут дриады!

Я Фалес и Солон! Я Биант, Клеобул,

Мисон, Хилон, Питтак – семерых обманул,

Если б встал против Фив ради мнимой награды.

Пуповину обрежь и завяжешь пупок,

Чтоб идея на свет родилась. Мир жесток,

Ей шлепок по щеке или по лбу предсказан.

И душа не вздохнет без дискуссий и книг,

Только вот для чего я был миром помазан:

Кто родился, тот стал умирать в тот же миг!

5.11

Кто родился, тот стал умирать в тот же миг.

Кто слова записал, тот забыл про идею.

Мысли – дети твои, обними их, Медея!

Чтоб тебе навсегда их запомнился лик.

Чтобы Гипнос во сне перед ними возник,

Пусть их вскормит своим молоком Амалфея,

Пусть амброзией их Геба вскормит своею,

Пусть забудет про них у причала старик.

Кто завяжет глаза близорукой Фемиде?

Горгий и Протагор на Сократа в обиде,

А на Марсия – Феб. Не печалься, сатир!

Справедливости нет, есть бесстыжая вера.

Для чего эта жизнь? Почему, щедрый мир,

На симпосии нет для эфеба псиктера?

5.12

На симпосии нет для эфеба псиктера.

Кто: Перикл, Сократ или Алкивиад –

Кто нектару богов предпочтёт горький яд?

Для кого человек – не единая мера?

Ни тиран, ни сатрап, ни стратег, ни гетера

Не способны спасти смертных от алоад.

Синис Питиокампт храбрым путникам рад:

Сосны гнутся сильней, чем хароны с галеры.

Птица Феникс, позволь мне твой пепел собрать,

Чтоб вернуться сюда, чтоб родиться опять

Хоть лягушкой, хоть кем в строчках Аристофана.

Нет мне места, сюда я случайно проник:
Для семи мудрецов я б сошёл за профана.

С кем пирует Сократ, тот и вправду велик!

5.13

С кем пирует Сократ, тот и вправду велик,

А меня бы любой в детстве скинул бы в бездну,

Только я никогда, никогда не исчезну:

Чем усердней палач, тем верней ученик.

Бочка — это твой дом, грозный архистратиг!

Все твоё серебро глиняно и железно.

Знаешь, спорить с тобой и богам бесполезно,

Ты задолго до них их премудрость постиг.

Мой панический страх всколыхнёт даже Пана,

Но когда-нибудь я тоже киником стану

Или стоиком тут, где один помнит всех.

Смейся, бог-кифаред! Чует новую эру

Гомерический – нет, сардонический смех.

Я внимаю: аэд соблазняет гетеру.

5.14

Я внимаю, аэд соблазняет гетеру.

Как поёт, как грустит, как танцует она!

О, Геката! Налей мне такого вина,

Чтобы я потерял чувство праведной меры.

Чтобы не отличал я Геракла от Геры,

Чтобы разом достиг апогея и дна,

Чтобы вера в богов мне была не нужна,

Чтобы в серой толпе люди не были серы.

Напои меня сном – зельем завтрашних грёз,

Чтоб я верил в себя до конца и всерьёз,

Чтоб в безумии я превзошёл Эврисфея.

Эмпедокл исчез, но вулкан не угас.

Я с Олимпа спущусь вниз, за пальмой своею —

Лишних нет на пиру у Аида сейчас.

Шестой венок

6.1

Я внимаю: аэд соблазняет гетеру

Илиадой своей. Ставь Парису в укор,

Что не смог рассудить он по совести спор –

Вечный спор трёх богинь, вдохновивших Гомера.

Жду! Придет Прометей, будет новая эра.

В чём он, мой апейрон – не пойму до сих пор.

Кто ты, Анаксимандр? Кто ты, Анаксагор? 

Кто ты, Эратосфен? Какова твоя сфера?

Мне взглянуть бы на мир хоть глазком, чтоб затем

Тут Эдипом, царём, стал циклоп Полифем.

Кто за мудрость отдаст не один – оба глаза?

Жаль, меня от богов отделяет стена.

Я в сосуде сокрыт – прячет пёстрая ваза

Блеск весёлых монет в тусклой грусти вина.

6.2

Блеск весёлых монет в тусклой грусти вина

Скроет истину – скиф ухмыляется хитро.

Что стигийские псы, что лернейская гидра –

Всё едино ему – ему смерть нестрашна.

Вакх смеётся над ним: жизнь одна, смерть одна,

И никто не спасёт ни Осирис, ни Митра.

Поглядев на него, я щеку свою вытру:

Нет, не слёзы, а так – просочилась луна.

Где мой дом, где очаг, где ты, Гестия, где?

Не Христос, а Тритон – я хожу по воде,

Гордый вестник глубин. Флейты раковин, где вы?

Я наслушался рыб, болтовни их, сполна.

Кадм! Сирены поют, пьются песенно девы –

Вех да болиголов – чашу выпей до дна.

6.3

Вех да болиголов – чашу выпей до дна,

Не вернутся слова после рук повитухи.

Что такое молва? Это сплетни да слухи,

Это слава того, чья судьба решена.

Агафону во мне сила бога видна,

Пусть смеются, шепча за спиною, старухи.

Жизнь длиной в поцелуй до хлопка оплеухи

Так сладка и горька, и не так уж длинна.

Я Адонис, Нарцисс, Гиацинт – я зачахну.

И Афина едва превзошла бы Арахну,

Но богине копьём стало веретено.

Ждёт в тенётах паук. Махаон ищет веры

В человека, в людей, вопрошая одно:

Для чего умирать, если не для примера?

6.4

Для чего умирать, если не для примера!

Что посеешь – взойдёт, что оставишь – увы,

Не взойдёт никогда: все, кто правы, мертвы.

Бог под маской жреца – агнец в шкуре пантеры.

Из пещеры пришли и вернёмся в пещеру,

Чтобы за день сносить тридцать три головы,

Чтобы змеи, орлы, скорпионы и львы

Знали, кем Эосфор превращён в Люцифера.

Не забудь своих слов, чтобы не было стыдно.

Кто они для тебя? Кто, Тифон и Ехидна?

Кто, Аристогитон и Гармодий? Едва!

Эти мысли – слова – птицы завтрашней эры.

Но как только поймёт, что Психея жива

Повитуха – отдаст в руки пылкой мегеры.

6.5

Повитуха отдаст в руки пылкой мегеры

Мудрость прошлых веков – новый мир, новый день.

Где, Метида, Гефест? Одолела мигрень!

Внутрь Эйдос впустил, и терзает без меры.

Все критяне – лжецы, все рабы – лицемеры!

Кто всё время с тобой? Только чёрная тень –

За ступенью ступень, за ступенью ступень

Провожает в Аид – в глубь бездонной пещеры.

Да, бессмертна душа, Эхекрат и Федон!

Наш Сократ не умрёт, не покинет нас он.

Разлетятся слова – стимфалийские птицы!

Пусть сомненьем душа безнадёжно больна.

Наш учитель придёт к нам, и чудо случится:

Не записывай слов – мыслям плоть не нужна!

6.6

Не записывай слов! Мыслям плоть не нужна,

Как не нужен язык, чтобы странствовать втуне

По пустым головам, взбитым в пенные слюни,

Анайдеей из них выйдет к людям весна.

Сожалеет Уран, что прошли времена,

Не вернуться уже к той багровой лагуне,

Где Киприду ждал мир, целый мир накануне

Смертоносной войны– что ни день, то война.

То титан, то кентавр – нет ни дня без борьбы!

Кто мы тут для богов? Боги – наши рабы.

Знай, Левкипп! Демокрит видел истинный атом!

Смейся, смейся над ним! Между вами – стена!

Кто безумен – умён! Бесконечность – мой фатум!

Звук когда-то умрёт – не умрёт тишина.

6.7

Звук когда-то умрёт – не умрёт тишина!

Ксенофонт! Ксенофан! Для чего нам рапсоды,

Если глупость людей не выходит из моды,

И толпа растерзать Пифагора вольна?

У безумца всегда на глазах пелена,

Остракизм для него – это путь на свободу.

Демос – та же толпа! Нет, не нужно народу

Ни любви, ни суда – беспощадна страна!

Наша жажда добра удивительно злая.

Гею с Эросом ждёт Хаос Акусилая –

Мир готов каждый миг погрузиться во тьму.

Смерть – дорога в зрачок: за Иридою – склера.

Жизнь за смертью грядёт – для чего, не пойму,

Никтой поднят кувшин, под которым – Гемера.

6.8

Никтой поднят кувшин, под которым Гемера

Обнимает весь мир – всё, что создано мной.

И гигант, и циклоп ищут власти земной,

Гектор лук натянул и направил в Гомера.

Ни грифоны, ни сфинкс, ни Пегас, ни химера

Не пропустят меня, встав бескрайней стеной,

К Гиппокрене. Орест! Я иду за водой,

От которой поют и смеются гетеры.

У Электры есть план, как сбежать от эриний.

Небо сердится – цвет его глаз тёмно-синий.

Тисифона за мной, а за ней Алекто.

Закопаю свой тирс, возле Стикса зарою.

В этот раз, как всегда, не спасётся никто –

Каллиопа сплетёт свой венок для героя.

6.9

Каллиопа сплетёт свой венок для героя.

Аристип и Федон, Антисфен и Евклид –

Кто сегодня из них больше всех знаменит?

Кто б из них заслонить смог Сократа собою?

Да причём тут Олимп, Сиракузы и Троя?

Нет, Кибела, молчи! Сила глупости злит!

Аттис твой оскоплён болью давних обид:

В жизни первое – жизнь, наслажденье – второе.

Исократу Сократ панегирик не сложит:
Не могло быть тогда, и сегодня не может.

Дионисий, скажи, ну, какой ты тиран?

Мы с тобою вдвоём держим мир – нас лишь двое,

Никому не скажу, для чего тебе дан –

Вечной славы секрет никому не открою!

6.10

Вечной славы секрет никому не открою.

Невозможно без слёз наблюдать то, как Крёз

Золотых льва с быком начеканил всерьёз,

Чтоб смеялся мудрец в голос над агорою.

Да, бывает беда и с царями порою.

Знаменитый Мидас задал богу вопрос,

Попросил он, мечту свою вслух произнёс.

Нынче уши осла вслед бредут за молвою.

Погремушкой Архит разгоняет мой сон,

Я не знаю, зачем так торопится он,

Ведь Метиде моей места в черепе мало.

Я за то и люблю наважденье своё,

Что, когда я усну, мхом покроются скалы,

Заржавеет мой меч, затупится копьё.

6.11

Заржавеет мой меч, затупится копьё,

Я в хламиде босой поплетусь по дорогам,

Чтоб теперь, наконец, всласть подумать о многом,

Обо всём, что давно уже тут не моё.

Я влюбил в себя жизнь, мне теперь без неё

Невозможно, нельзя возомнить себя богом

И сразиться с судьбой в этом мире жестоком,

И наткнуться на смерть, на её остриё.

Проберусь между строк, меж Харибдой и Сциллой –

Сонмы гарпий парят над моею могилой,

Под которой меня, к удивлению, нет.

Я уйду навсегда, я сбегу из Абдеры

И, печальной звезды видя призрачный свет,

Влезу в бочку – вернусь по дорогам Гомера.

6.12

Влезу в бочку – вернусь, по дорогам Гомера.

Не Борей, так Зефир тут, не Эвр ,так Нот

Мне укажут мой путь в свой, особый, черёд.

Отвернись, Ганимед, отхлебну из кратера.

У метека – архонт, у поэта – гетера.

Знал бы Анакреонт, не пройти Лету вброд.

Для чего я живу? Кто я здесь, Гесиод?

И способна ль спасти от отчаянья вера?

Знаю, времени нет – мне поведал Мелисс.

Я с обрыва смотрю, как спускаются вниз

Разноцветные дни, расплавляясь на годы.

Я иду налегке – унести бы своё.

Возвращусь во дворец, в царство мнимой свободы,

На Итаку – домой, разгоню вороньё!

6.13

На Итаку – домой! Разгоню вороньё!

Ариадна отдай свою нить Пенелопе!

Горы станут песком, обратившемся в топи,

Я скучаю по ней, нет меня без неё.

Ложь аэда едва ли сойдёт за враньё.

Посейдону, Тантал, расскажи о Пелопе.

Агенор, не тоскуй по глазастой Европе,

Бык уплыл навсегда – не воротит её.

Лаокоон ждёт змей – вестниц божьего гнева.

Тартар полон – урчит безразмерное чрево.

Фобос! Деймос! Вы тут? Кем отмерен ваш срок?

Кто страдал, тот поймёт – нет такого барьера,

Чтоб не перешагнуть свой характер – мне впрок

Тайну выдал софист: “Человек – это мера!”

6.14

Тайну выдал! Софист, человек – это мера?

Мера зла и добра или мера любви?

Я Эмпусе твержу: «Хоть на атомы рви –

Нет любви! Ни любви, ни надежды, ни веры.

Эх, Эмпуса! Взгляни, люди сиры и серы.

Что ты можешь найти в их холодной крови?

Галатее сказал: “Хоть на миг оживи”.

Ожила! И мой храм превратился в пещеру».

Точно Гермафродит, я один – мне так проще

Отсылать всех богов в их священные рощи,

Отсылать всех людей – мне не нужен никто.

Я один, для меня день – такая же эра,

Где и пенье сирен, и тирады Пейто.

Я внимаю: аэд соблазняет гетеру.

Седьмой  венок

7.1

Тайну выдал софист: человек – это мера!

Человек – это крик в лабиринте ума:

Мир кому-то – дворец, а кому-то – тюрьма.

Жизнь короче, чем день, и длиннее, чем эра.

Ни дворец, ни тюрьма этот мир, а пещера.

Тени сходят со стен, зависть – точно чума.

Ариаднину нить взяв, Геката сама

Перепишет меандр и сюжеты кратера.

Тавромахия! Я человек или бык?

Сам себя побеждать ежедневно привык.

Критий? Нет! Антифонт? Вряд ли! Продик? Едва ли!

Гиппий был без хвоста, без копыт и рогов,

Он не знал, что, пока спорит мир о начале,

Эллин сам создаёт и людей, и богов.

7.2

Эллин сам создаёт и людей, и богов.

Плотью глина ему, смыслом – солнце с луною.

Горгий верит в себя, не хвалясь и не ноя,

Он оратор, он бог – бог безудержных слов.

Всемогущим словам, сколь ни будь к ним суров,

Всё равно, где и с кем, миг их в вечность длиною.

Спит в пещере дракон, и Асклепий апноэ

Лечит ядом змеи, ядом сладостных снов.

Акесо и Амин! Отвратите недуг.

Репетирую жизнь – вдруг случится. А вдруг?

Протагор, оглянись! Мы творим себя сами.

В двух шагах от богов. Нет у нас двух шагов.

Формул нет! На песке мы выводим часами –

Кто врагов из друзей, кто друзей из врагов.

7.3

Кто врагов из друзей, кто друзей из врагов –

Извлекает, борясь за победу оргазма.

Вдохновения нет, мало энтузиазма,

Не хватает любви и почти нет долгов.

Не данайцев боюсь, а боюсь их даров.

Ни персидская хна, ни индийская басма

Не спасут седины, и исходят миазмы

От нектара богов к тем, кто жив и здоров.

Человек – это бог, бог богов и титанов,

Он невольник своих несвершившихся планов.

Он и твёрд, и текуч. Он и светел, и мглист.

Он для собственной тьмы пострашней Люцифера,

И, куда бы ни звал его смелый софист,

Смертный выбрал свой путь, дальний путь из Абдеры.

7.4

Смертный выбрал свой путь, дальний путь из Абдеры.

Утекает вода – слёзы рек и морей.

Обними, Океан, всех своих дочерей!

Панта рей – всё течёт, но не в наши псиктеры.

Ни эринии, нет, ни эмпусы, ни керы –

Никого, кто бы смог стать Тефидой моей

И в кувшине смешать реки радостных дней

С морем горестных слёз исчезающей эры.

Ни наяд, ни лимнад – лишь одна Амфитрита

Посейдону рога наставляет открыто,

Чтобы он перестал соблазнять нереид.

В танце ветреных дум под кифару гетеры

Разглядел Геродот, а за ним Фукидид:

Никому не нужны ни слова, ни манеры.

7.5

Никому не нужны ни слова, ни манеры.

Бриарей! Гиес! Котт! Удержите меня!

Пусть поплатится Зевс! За пропажу огня

Я отвечу, сбежав мертвецом на галеры.

Диоген, посвети! Без огня люди серы.

Я украл для тебя, олимпийцев дразня,

И теперь факел твой среди белого дня

Рыщет по агоре с хищным взглядом пантеры.

Я смотрю на толпу. Мы друг другу никто.

Тот, кто в память нырнёт, повстречает Кето.

Пусть хохочет Гомер над своими богами!

Не найдёт Прометей в Академии дров.

Геометр войдёт, пусть войдёт в это пламя:

Одиночество в нас – это путь, плот и кров!

7.6

Одиночество в нас – это путь, плот и кров!

Диоскуры молчат, что Елена в Афиднах.

Покажи, Академ, чтоб и нам было видно,

Где припрятал Тесей нас от взглядов и слов.

В плаче флейт и форминг, в рёве колоколов

Разглядел Гесиод, как Тифон и Ехидна

Понимают, что смерть не смешна, а постыдна,

Если ты утаил свой богатый улов.

Расставляй свою сеть на богов, Ферекид,

Под водой, возле пальм и плакучих ракит,

На вершине горы со священною рощей.

Слушай пение птиц и рыдание вдов.

Глянь, в ручье Донакон жизнь наивней и проще –

Зло не выйдет на свет из своих берегов.

7.7

Зло не выйдет на свет из своих берегов!

Промолчи и тогда, слыша крики во мраке,

Ты поймёшь, для чего мы во всём ищем знаки:

От количества букв до созвучий слогов.

Ничего не боюсь, и ко встрече готов –

Пусть Аид призовёт, хоть с Афин, хоть с Итаки.

Соберу всех менад, всех вакханок в сиртаки,

И мы спляшем тому, кто нас вынул из снов.

Чем я дольше живу, тем надежда нелепей.

Исцели от любви, благородный Асклепий!

Я люблю эту жизнь, а она меня нет.

Обещанья её принимаю на веру,

Вызнал Эпафродит, да не знал Эпиктет:

Нет проклятий страшней, чем чума и холера.

7.8

Нет проклятий страшней, чем чума и холера!

Всё, что есть у нас – жизнь, остальное – слова.

Куклы, куклы мы все: наша вера мертва,

А идея – наш бог, наша совесть и мера.

В одиночку, впервой – никакого примера! –

Мы проходим свой путь, бродим в логове льва.

Я вхожу в лабиринт, он – моя голова,

Он – вода и вино, и меандр кратера.

Разглядел Демокрит, что невидим Аид.

Видно, Анаксимен – им ведь воздух открыт –

Неделимое сам показал Демокриту.

Ни уйти, ни свернуть, ни вернуться, кляня

Жизнь. Жизнь – атом и всё! Остальное – сокрыто!

Мельпомена детей достаёт из огня.

7.9

Мельпомена детей достаёт из огня.

Слёзы – ртутью, толпа агору рвёт на крики

И уходит Орфей по следам Эвридики

По ступенькам во тьму, в глубь вчерашнего дня.

Оглянись хоть на миг и увидишь – возня.

Есть у Ники земля, где цветы земляники

Рвут Гекате в букет, бормоча, мормолики –

Пиндар и Алкамен внемлют, тайну храня.

Кабы знал Диодор, если б знал Алексид,

Для чего по ночам страх луною висит,

Для чего на алтарь положили собаку.

Пусть хламидой теперь станет мне простыня,

Я другому царю оставляю Итаку –

Выбрал лучшего – пусть он живёт за меня!

7.10

Выбрал лучшего – пусть он живёт за меня! –

Пусть страдает, как я, от несбыточной страсти.

Пусть влюбляет в себя, пусть обходит напасти,

Больше золота ум любопытных ценя.

Что ни день, то война: то стрельба, то резня

Ради ржавых монет и иллюзии власти.

Мы на одр спешим и, надеясь на счастье,

Мы торопимся жить, за собой смерть маня.

Дал мне силу Загрей и вина дал, за тем он

Протянул мне свой тирс. Кто ты, Агатодемон?

Ты сегодня и мне не разбавил вино.

Я за лучшего пью! Я отдал ему слово!

Слово! Слово!!! А он… что ж, ему всё равно:

Полюбил, потерял, порыдал – что такого?

7.11

Полюбил, потерял, порыдал – что такого? –

В этом вся наша жизнь. Адрастея, кивни!

Мы одни без богов, и с богами одни,

И за бога принять мы готовы любого.

Что такое архэ? Это первооснова,

Это то, из чего появляются дни,

Вырастают мечты, оживают огни, –

Возникают ручьи в ожиданье живого.

Адикия, рискни опровергнуть меня!

Дай мне руку свою – вот моя пятерня!

Мы с тобою сбежим от судьбы на край света.

Пусть умчит нас Пегас, пусть проводит Фантас

В чащу вещего сна, в глубь беспамятства Леты –

Геспер манит туда, где сверкает алмаз.

7.12

Геспер манит туда, где сверкает алмаз.

Так лучист и искрист, как слеза от обиды.

Знаю, яблоки мне не дадут геспериды,

Сколько б я тут ни пел и не строил им глаз.

Блеск в печальных очах со светилом угас,

У оракула ждёт жертвы Ахелоида.

Амалфея, заметь, как прекрасна эгида –

Зевс воистину щедр! Глянь на Зевса сейчас!

Поиграй мне, Архит, на своей погремушке!

Я поплачу в плечо молчаливой подушке

Или молча уйду, замотавшись в хитон.

Афродита, прости! Я за помощью снова:

Я мучительно так, так жестоко влюблён –

Я ищу для любви подходящее слово.

7.13

Я ищу для любви подходящее слово,

Чтобы выразить суть беспросветной тоски:
Ни губами прильнуть, ни коснуться руки,

И на бегство душа – да, душа – не готова.

Я довольно пожил, мне ничто тут не ново.

Я с тобой и один. Далеки и близки.

Я хотел сделать шаг в омут бурной реки –

Но, должно быть, я здесь для чего-то другого.

Все герои ушли, никого больше нет:

Мелеагр, Пелей, Фороней, Фрасимед,

Тевкр, Амфитрион и Талфибий с Аяксом.

Неужели они, мир оставив на нас,

Наблюдают за тем, как, доверив жизнь плаксам,

Истым благом титан согревает Парнас.

7.14

Истым благом титан согревает Парнас.

Знает только поэт, кто нам выдумал муки,

Кто открыл наш сосуд, чьи уста или руки,

Кто оставил на дне в нём нам память о нас.

Я не знаю, зачем копошусь в нём сейчас:
Там бездонная тьма и какие-то звуки,

Там рождаются дни – злого Хроноса внуки,

Тени новых надежд, взор всевидящих глаз.

Если Эпиметей тут сошёл за Атланта,

Я Аиду верну золотые таланты,

И уйду навсегда налегке, я Орфей.

Я уйду, пусть грядёт следом новая эра

О, великий Сократ! Над могилой твоей

Тайну выдал софист: человек – это мера!

Восьмой венок

8.1

Истым благом титан согревает Парнас.

Благо – что это? Блажь? Прихоть? Шалость? Причуда?

Кто бежит от суда, убегает отсюда,

Где Дамоклы мы все: меч над каждым из нас.

Конский волос силён, но в назначенный час

Оборвётся и он – не надейся на чудо.

Дионисий, позволь, я тираном побуду

На пиру у тебя в этот вечер, хоть раз.

Я храню эту жизнь – нет страшнее обузы.

Смейтесь, смейтесь взахлёб надо мной, Сиракузы!

За моею спиной хохотал Карфаген.

Собирайтесь хоры в дифирамбы и оды,

Люди прячут добро в пыль, руины и тлен.

Эллин – тот, кто вкусил настоящей свободы.

8.2

Эллин – тот, кто вкусил настоящей свободы,

Кто разбавил себя зельем призрачных дней,

Кто живёт для того, чтобы сделать сильней

Человека – отца бога мёртвой природы.

Нет над Стиксом моста, в Ахеронте нет брода,

Лету не переплыть. Знает лишь Гименей,

Одиноких всегда память колет больней,

Но мгновения в нас длятся дольше, чем годы.

Меч спартанца остёр, только гордость острее,

Я последним уйду и настигну Астрею.

Я Нарцисс, я влюблён в красоту – фантазёр!

Кто разбавил вино, кто налил в него воду?

Гелеады болот, нимфы рек и озёр,

Не о варварах я – есть другие народы.

8.3

Не о варварах я – есть другие народы,

Не понятные мне ни на взгляд, ни на слух,

От которых должно перехватывать дух,

О которых поют на закате рапсоды.

Жаль, что выхода нет – есть одни только входы

В лабиринте ума, где жужжание мух,

Поступь с хрустом костей, хлёсткий звук оплеух,

Где, согнувшись, пигмей упирается в своды.

Люди верят в свой путь, выбирая Судьбу,

А она им клеймо выжигает на лбу,

Выкрав горний огонь у хромого Гефеста.

Глянь-ка, мир влез во взор, вечность сжалась в сейчас.

Варвар с эллином – мы из единого теста,

Из породы людей, чей катарсис – экстаз.

8.4

Из породы людей, чей катарсис – экстаз,

Невозможно создать ни Афины, ни Спарту,

Жизнь поставив на кон, крест поставив на карту.

Мы – керамик, живём ради глиняных ваз.

Мы хотели б, чтоб вновь боги верили в нас,

Но не Веельзевул, не Ваал, не Астарта,

А блюстители дня, повитухи инфаркта,

Открыватели снов, закрыватели глаз.

Писистраты молчат: Вавилон – это мир!

Кто евреев спасёт, кто – Мусей или Кир?

Кто Афины спасёт от законов Дракона?

Самос ищет звезду в небесах, в этот раз

Пифии не солгать: Феб лучом вошёл в лоно –

Гекатомбу ведёт молодой волопас.

8.5

Гекатомбу ведёт молодой волопас.

Треугольников нет, есть пространство и время,

И единственный бог, он узрел в теореме

Сущность мира, жизнь, путь, атом – всё, кроме нас.

Мы кромешная мгла, в нас наш факел погас,

Мы блуждаем во тьме, нас целует бог в темя,

Мы не знаем о том и смеёмся над всеми,

Кто локтями тут нас задевает сейчас.

Мы всего лишь сюжет в диалоге на вазе,

Эти локти во тьме – это гнев андроктасий –

Обожательниц муз, гесперид и харит.

Но не страшен никто, никакие невзгоды

Человеку, когда ему космос открыт

На горе Геликон, где кастальские воды.

8.6

На горе Геликон, где кастальские воды

Беспросветны на вид и безцветны на вкус,

Не спешит никуда вдохновение муз,

Миг влюблённости в жизнь длится долгие годы.

Тут все время весна, тут не знают погоды,

Тут теряют слова недосказанный груз.

Не кивает никто, не мотает на ус

И не ставит в конце точку собственной коды.

Где ты, мой Ганимед? Где твоя ойнохойя?

Мудрость – что это: ум или чувство такое,

Вроде жажды ума? Жребий или клеймо?

Мудрость – в каждом из нас, это наша природа.

Посмотри, как плато держит небо само:

Кто умён, тот плечист – тот оплот небосвода.

8.7

Кто умён, тот плечист – тот оплот небосвода.

Так атлантом Сократ звал того, кто полог,

Кто весь мир без труда уместил в диалог,

Кто весь мир покорил, кто дал миру свободу.

Кто не тратит себя на тиранов в угоду

Саблезубой толпе, не войдёт в некролог,

Не удержит его никакой потолок:

Ни табу, ни закон, ни обычай, ни мода.

Я бы грозных богов об одном попросил,

Чтоб родился потом здесь астролог Трасилл

И весь мир поразил тайной вещих открытий.

Веря в дюжих богов, знаю, им не до нас,

Но зовут в хоровод все: Критон, Федр и Критий.

Не к лицу мудрецу жизнь протаптывать в пляс.

8.8

Не к лицу мудрецу жизнь протаптывать в пляс.

Разум, ярость и страсть завладеют душою,

И она станет вновь по-гигантски большою,

И увидит богов явью собственных глаз.

Девять лириков ждут оживлённо от нас

Пальмы первенства, но тут для нас всё чужое,

Тут нас меч и копьё ждут за каждой межою,

И за каждым углом – блеск отточенных фраз.

Ни Алкман, ни Сапфо, ни Алкей, ни другие

Не оставят свой дар: слышу вновь их шаги я

На горящем мосту через Лету в Аид.

Ивик, Анакреонт и Стесихор – я вою

Орфом – все: Симонид, Пиндар и Вакхилид!

Терпсихора! Столкни в бесконечность живое!

8.9

Терпсихора, столкни в бесконечность живое!

Что вселилось в меня, то и властвует мной.

Эпикур! Хаос – я! В этой жизни земной

Я себе самому свой сосуд приоткрою.

Ну, кому как не мне, тут сойти за героя,

Где охотятся все за моей головой.

Я таков, каков есть: я ни добрый, ни злой.

Откровенен, хотя и лукавлю порою.

Эпиктет не поймёт, что, довольствуясь малым,

Я на жизнь нападаю с открытым забралом,

Проклят жаждой любви к этой жизни, и жду.

Животворный нектар – по глотку: буря – мглою.

А легко ли стоять тут у всех на виду,

Знает только Атлант, умирающий стоя.

8.10

Знает только Атлант, умирающий стоя,

Что никто не придёт на подмогу к нему.

Проще – в храм да к царю или вовсе в тюрьму,

Благо – не в суете, не в борьбе, а в покое.

Пусть подпрыгнет пигмей, чтоб до неба рукою

Дотянуться, схватить, чтоб себе самому

Доказать, что ты бог, что в алтарном дыму

Скотос видит тебя, зная, что ты такое.

Архимед, Гиппократ, Пиндар, Эратосфен

И Филон! Навсегда поднимитесь с колен!

Содрогнётся Дедал, слыша вопль Икара.

Кто пришёл в этот мир, тот уже знаменит,

Быть влюблённым в него – это счастье и кара.

Дважды в Стикс не войти! Увлекает Аид!

8.11

Дважды в Стикс не войти – увлекает Аид:

Не вернёшься назад, память скроется в тине,

Ты застынешь в когтях хладнокровной латыни,

Или бронзе Харон тебя продешевит.

Через тысячу лет будешь снова открыт,

Но Дедал никогда не проявится в сыне,

Ты на жизнь обречен, и твой жребий отныне

Видеть, как бытие превращается в быт.

Полыхает Милет и, злорадствуя, Дарий

Дарит эллинам смерть. Что зелёный, что карий?

Золотые стрелки убивают живых.

Демосфен, не стыдясь, делит граждан на классы.

Лучник! Зря не глумись – выстрел точен и тих.

Для чего – чудеса? Чтобы корчить гримасы.

8.12

Для чего чудеса – чтобы корчить гримасы?

Эмпедокл исчез – кто его удивит?

Кто? Мимнерм? Нет! Тиртей? Нет! А Кто? Феогнид?

Чьи сандалии я отобрал у Таллассы?

В смертной жизни, Япет, я не видел ни разу

Битвы, где человек сам себя победит,

В нас огонь аритэ Прометеем сокрыт,

Мы живём для того, чтоб описывать вазы.

Кто вернёт нам огонь? Солнце застит Фалес.

Вавилон строит храм выше гордых небес.

Уроборос оплёл мою чашу с цикутой. 

Где, Асклепий, мой дом? Твой напиток пленит.

Я, должно быть, Эзоп. Наблюдая за смутой,

Я задумался тут, встав на скользкий гранит.

8.13

Я задумался тут, встав на скользкий гранит:

Жизнь прошла, я попал к ойкумене в тенёта,

Я себя узнаю лишь в глазах Полигнота.

Гекатей, где мой тирс, кто его распрямит?

И собой, и людьми, и богами забыт

Постучавший в ночи в городские ворота.

Фидий, твой Аполлон, плод искусной работы,

Не о Фебе – нет-нет, о тебе говорит.

О, Эсхил! Где Протей из твоей «Орестеи»?

Жизнь трагична! Её я считаю своею,

А напрасно: она мне на время дана.

Галатея, дождись! Брось, Пандора, прочь вазу!

Разобьётся на дни и поймёшь, что нужна:

Если мир, это миф, то и Археанасса…

8.14

Если мир, это миф, то и Археанасса –

Удивительный сон наспех прожитых лет,

У которых ни дня полноценного нет:

Начинай каждый раз – не закончишь ни разу.

Я увидел себя, недоступного глазу.

Я услышал себя в звоне мелких монет.

Я в ладони взял диск. Мирон, где твой атлет?

Я метну за него свою меткую фразу.

Ни Дракон, ни Клисфен, ни Солон, ни Эак

Не осудят меня за наивный пустяк –

Я куплю горсть зерна по цене целой нивы.

Я отдам всё, что есть. Осчастливься, Мидас!

Я читаю скрижаль, сев под сенью оливы —

Истым благом титан согревает Парнас.

Девятый венок

9.1

Если мир – это миф, то и Археанасса –

Муза мудрой любви, собеседница грёз,

У которой на всё – беспросветный вопрос,

У которой на всё – искромётная фраза.

Я блуждаю во тьме: недоступная глазу

Расступается мгла, будто чует всерьёз,

Что порнайе титан пламя Зевса принёс,

Чтоб гончар приковал его к вазе, на вазу.

О, ремесленник! Ты не податлив Судьбе,

Но крылатый Гермес не поддастся тебе,

Он всегда улетит – не ухватишь за крылья.

Я однажды держал сам его кадуцей

И постиг: смерти нет – есть истома бессилья,

Сон, дарящий печаль красотою своей.

9.2

Сон, дарящий печаль красотою своей,

Превращает волну в удивлённую пену.

Полис дремлет уже. Соглядатай на стену

Городскую ползёт, лезет, будто бы змей.

Фриксу снится пастух. Стадо гордых людей

Копошится в траве и выходит на скену.

Золотое руно я на Геллу надену —

Биадика с Ино посмеются над ней.

О, колхидский дракон! Обними Геллеспонт,

Я усядусь на холм и вопьюсь в горизонт,

И заплачу, поняв, что все люди – злодеи.

Но Ясон приплывёт за надеждой моей.

Разозлится Ээт: непокорна Медея —

Тут бессильны Фантас, Фобетор и Морфей.

9.3

Тут бессильны Фантас, Фобетор и Морфей –

Человек лишь во сне достигает всех высей:

Полигнот, Поликлет, Мирон, Фидий и Лисий –

Все, кто ищут, найдут тень идеи своей.

Кто талантлив, богат. Сколько слов ни имей,

А едва ли из них, хоть до точки их высей,

Ты свой полис создашь, будешь как Дионисий –

Другом всех мудрецов и врагом всех идей.

Расскажи, Агафон, кто такой этот Эрос?

Я б хотел стать жрецом в храме Ники Аптерос,

Чтоб победа моя умирала со мной.

Я испил грусть до дна и разбил на смерть вазу.

Счастье – жизнь черепков, время в вечность длиной –

Надо б остановить время с первого раза!

9.4

Надо б остановить время с первого раза!

Что мне солнце с луной? Расскажи-ка Метон,

Неужели у звёзд тоже есть свой закон?

Тоже есть с нами связь, недоступная сглазу?

Акко шепчет огню смертоносную фразу,

Чтоб Аластор за мной шёл и нёс мне урон.

Я от ламий сбегу, но дождётся ль Харон

Двух оболов моих и смешного рассказа.

Может, Девкалион мне откроет идею,

Чтоб я Эллином стал, точно внук Прометея

И вернул себя тем, кто себя потерял.

Архимед понял сам, что объём и что масса,

Перстень Понту отдам, брошусь в море – Дедал:

Чем спокойней Кето, тем тревожней Таласса.

9.5

Чем спокойней Кето, тем тревожней Таласса.

Тех, кто в море ушёл, не воротишь назад.

Кто чудовищ убьёт и отыщет свой клад,

Тот вернётся другим – ждать последнего часа.

Наплодишь сыновей, но осилишь не сразу

Мысль о том, чьи они, чей нектар в них, чей яд?

Мы скитальцы! Идём в эту жизнь наугад –

Каждый сам за себя, по чьему-то указу.

Я вернусь! Я сюда на Арго приплыву –

К Гидре в щупальца – нет, в пасть к Немейскому льву.

Тридцать первый тиран, я приду к Фрасибулу.

Верен Эллин богам – с каждой смертью сильней!

Я взошёл на Парнас колченого, сутуло –

Под горою вздохнул огнедышащий змей.

9.6

Под горою вздохнул огнедышащий змей,

Но Мнесикл воздвиг вход в Аид – Пропилеи.

Без надежды, Харон, жить стократ тяжелее,

Ждать и верить в неё, и не ведать о ней.

У Пандоры спроси, что на свете страшней,

И какие дары боги нам, не жалея,

Предлагают с собой взять туда, где теплее,

Где оболгана ночь светом дальних огней.

Между Сциллою я и Харибдою плыл,

Ослеплял Симплегад, дрался у Фермопил.

Шёл Второй Артаксеркс против Младшего Кира.

Я всё помню, тогда я был много умней,

А теперь, спрятав меч, я достал свою лиру –

Возраст – опыт души, он из чувств и идей.

9.7

Возраст – опыт души, он из чувств и идей,

Он выходит на свет из торжественной пены,

Из лавровых венков, из щемящей измены,

Из утраченных лет и накопленных дней.

Возраст – это клеймо: дольше – значит больней.

Это песня Судьбы – одинокой сирены,

Это гордая смерть от зудящей гангрены,

Это медленный путь в глубь обиды своей.

Энио, Пемфредо и Дейно – форкиады!

Я иду к вам, я ваш, я вам верен – так надо,

Но кому надо так – я и сам не пойму.

Обнимите меня! Месть чумы и проказы

Пусть настигнет того, кто поймёт, почему, 

Как задует очаг, всё забудется сразу.

9.8

Как задует очаг, всё забудется сразу:

И Кассандра с её прорицаньем, и Феб.

И Гомера поймёшь – почему он ослеп,

И Ниобе отдашь обожжённую вазу.

До земли поклонюсь долговязому вязу

И признаюсь, мой взгляд был на благо нелеп,

Я сошёл бы в Аид, я спустился бы в склеп,

Чтоб найти ко всему подходящую фразу.

Я бы отдал язык, свой язык – весь! – Кратилу,

Чтобы так обрести настоящую силу,

Власть безмолвия над мудрым словом слепца.

Разве даром своим я кого-то обижу,

Если собственный путь сам пройду, до конца.

Кто ты, Талия, кто? Чем ты дальше, тем ближе.

9.9

Кто ты, Талия, кто? Чем ты дальше, тем ближе.

Погрусти надо мной в час, когда всем смешно,

Вспомни, как я был юн – это было давно,

Как мы были с тобой озорны и бесстыжи.

Нынче ты – это ты, я есть я. Прежде мы же

Были вместе – сейчас нам того не дано.

Было разное – да, только помню одно,

Как по воздуху шёл я всё выше и выше.

Жаль Психею – она за наивность распята

На скале, где орёл поджидает Сократа,

Или старый Сократ ищет в небе орла.

Отпусти меня прочь. Уходи! Да иди же!!!

Если Истины нет, значит жизнь умерла.

Я боюсь, никогда твою грусть не увижу.

9.10

Я боюсь, никогда твою грусть не увижу,

Мой любимый Эон, мой отец и палач!

Я сражаюсь один с чередой неудач,

И в пустыне мой глас с каждым выкриком тише.

Мы с Психеей всегда жарко спорим – свои же!

Жаль, что времени нет. Сколько время ни прячь,

Хронос, времени нет ни на смех, ни на плач

Ни на вечной земле, ни значительно ниже.

Жизнь конечна – я сам свою жизнь оскоплю –

Не в запястье гвоздём, так на шею петлю.

Я уйду налегке в рощу светлого бога.

Там Кастальский родник видит все девять неб,

А Нарцисс на него смотрит страстно и строго:

Кто беспечно влюблён, тот беспомощно слеп.

9.11

Кто беспечно влюблён, тот беспомощно слеп,

Тот по морю уйдёт к старику Океану

За Евклеей своей – так и я не отстану,

Я себя обреку сам на воду и хлеб.

Испытания все одолеет эфеб.

Поседеют виски и затянутся раны,

В ойкумену войдут чужедальние страны.

Люди встретят царя, что в скитаньях окреп.

Я спрошу у харит: Евфросина, Аглая

Или Талия – кто знает Аркесилая?

Не гекзаметр да не войдёт в мой Аид!

За угольник отдам драхмы все, все алмазы.

Пусть гадает толпа, чем я тут знаменит.

Бросишь в мысли обол, стаей ринутся фразы.

9.12

Бросишь в мысли обол, стаей ринутся фразы.

Растерзает толпа мудреца просто так,

Потому что другой, потому что простак,

Потому что он знал, для чего эти вазы.

Хочешь знать почему, откажись от экстаза,

Посвяти себя дню, разберись что да как,

Для чего этот день, для чего каждый знак.

Вынь идею – найти ль тут опасней заразы!

Солнца не опускай, не добыв свой ответ.

Пусть помогут тебе Полемон и Кратет,

Или Аркесилай – кто-нибудь из могучих.

Я отдам тебе всё: всё вино и весь хлеб.

Чтобы скрыться в толпе – светом дня в серых тучах,

Коптский бог – Фараон – спрячет вечность в свой склеп.

9.13

Коптский бог – Фараон – спрячет вечность в свой склеп.

Светом золота Ра скроет Гора под маской,

И таинственный миф, став наивною сказкой,

Подтвердит, что наш путь в мир загробный нелеп.

О, Осирис! Когда б я был в правду свиреп,

Справедливость держа день и ночь под повязкой,

Но обида моя стала липкой и вязкой

На себя самого. Мне б любви! Счастья мне б!

Демосфен! Архий ждёт! Всё! Пришло время оно.

Выпей зелье скорей, выпей гнев Посейдона,

Чтобы в храме его лечь в обнимку с Пейто.

Брось, карийский Мавсол, словом в Галикарнаса!

От персидских богатств не спасётся никто.

Кто, философ,– кто взял у Сераписа вазу?

9.14

Кто, философ,– кто взял у Сераписа вазу?

Может, я? Может, ты? Может, кто-то другой?

Я Колосс! Я в Аид встал одною ногой,

А другою стою на вершине экстаза.

Я, влюблённый в мечту, знаю: всё будет сразу.

На Сицилии ждёт меня друг дорогой.

В рабство он не продаст, он такой же изгой –

Не подвержен Судьбой ни проказе, ни сглазу.

Погоди, Эвгемер! Каллимах Апеллесу

Говорит, что слова продаются по весу –

Ничего на земле настоящего нет!

Я не видел любви настоящей ни разу,

Я влюбился в мечту и себе дал обет:

Если мир – это миф, то и Археанасса.

Десятый венок

10.1

Кто философ? Кто взял у Сераписа вазу,

Кто украдкой совлечь смог с Исиды покров?

Палец вынь изо рта, Гарпократ! Гор суров

Для того, кто пред ним не склонялся ни разу.

Око Гора – луна. Трудно ль богу без глаза

Разглядеть этот мир – мир потерь и даров?

Начерти уаджет, пусть, от злости багров,

Встретит в небе закат ложь последнего часа.

Кто мне скажет, зачем нужен нам человек?

Гарь? Нет, жертвенный дым духа библиотек.

Я бы сам их поджёг, только вряд ли сумею.

Нам слова мертвецов наполняют сердца.

Александр, отдай всё, что есть Птолемею –

Никогда не поймёт нищеты мудреца!

10.2

Никогда не поймёт нищеты мудреца

На одре олигарх – нет! Оставь, Мельпомена!

Нет, филиппики нет, если нет Демосфена.

Кто тут станет жрецом золотого тельца?

Кто по правде умрёт – насмерть! – ради словца,

Ради памяти дней, ради бренного тлена?

Нет, в объятья свои не заманит сирена!

Где овация, там – видит бог – и овца.

Аплодируй, Филипп! Сам я жертву принёс,

Сам ответил на свой кровожадный вопрос,

Жду триумфа, но он не приходит к скитальцам.

В море брошу кольцо и, вернувшись в юнца,

Я прижму свой язык указательным пальцем –

Знает только Харон, как прожить без кольца.

10.3

Знает только Харон, как прожить без кольца.

Ни в архэ, ни в акмэ нет той первопричины,

По которой эфеб, обращённый в мужчину,

Пальмы первенства ждёт, жаждет лавров венца.

Глаз не прячу от вас, не скрываю лица,

Ибо некому знать про тоску и кручину.

Поликрат, перстень свой брось в морскую пучину:

Чтоб распутать клубок, начинают с конца.

Диалоги мои, этот эпос, мой опус

В мраморе воскресит пусть Лисипп или Скопас.

Где атлант мой Спевсипп, где мой Аркесилай?

В Левктрах Спарту ждёт смерть, но к последнему часу,

Ника, с неба спустись и сама отгадай,

Кто фиванцу надел на тунику кирасу.

10.4

Кто фиванцу надел на тунику кирасу?

Афродита, взгляни как отважен эфеб!

Не за золото – нет, не за кров, не за хлеб –

Он воюет за жизнь, за великую расу.

От коварных монет нет у смертного спасу.

Бога нет! Гелиос беспросветно ослеп,

И глаза навсегда мне ладонью Эреб

Закрывает, сказав предпоследнюю фразу.

Всё! Свершилось! Взлетел над своим самомненьем.

Эвриала, Сфено и Медуза с шипеньем

Обступили меня, чтоб на них я глазел.

Я зажмурился – нет, я не дамся им сразу –

Пусть поборются, пусть. Пусть щекочет их Зел.

Кто припомнил, продлил путь до смертного часа.

10.5

Кто припомнил, продлил путь до смертного часа.

Кто идею схватил, тот стал Зевсом на миг,

Тот премудрость любви смертных к смертным постиг,

Тот возник в пустоте тьмой бесформенной массы.

Я богат – ни к чему мне богатство Мидаса,

Я оставлю себя в заклинаниях книг,

Для которых я мал – нет, которым велик.

Я принёс в жертву дух – боги жаждали мяса.

На сисситии я хлеб с эфором делил

И в себе ощущал приближение сил,

Прибавление слов, выраставших в отвагу.

Скифос, килик, котон опоили слепца,

Чтоб слова отпустить, уложив на бумагу.

Всё придумано, всё – нет у мысли лица.

10.6

Всё придумано, всё – нет у мысли лица.

Мне канфар и ритон освещают дорогу.

Я гляжу в небеса и плетусь понемногу:

И дороге моей целый век нет конца.

Как себя побороть? Нет такого борца,

Кто бы смог одолеть быстрокрылого бога.

Я Икар, я погиб от высокого слога,

Я остался собой и сбежал из дворца.

Фтон завистлив, он ждёт, что вот-вот упаду,

Что счастливой уже не настигну звезду

У Кокита, где ждёт чудака Милиноя.

Я живу, чтобы жить! Я другой – не в отца!

Уготовано мне жизнью что-то иное:

Эпигон никогда не сойдёт за глупца.

10.7

Эпигон никогда не сойдёт за глупца,

Он живёт не спеша, молча крадучись следом

За гигантом – ему вкус победы неведом,

Он не требует слёз и не жалит сердца.

Эпигоны мы все: наша вера в Творца

Разливает нектар в чаши дней Ганимедом,

Мы себя отдаём не боям, а победам,

Ждёт на наших носах славы предков пыльца.

Ни Уран и ни Крон, и ни Зевс – а иные

Наполняют собой наши судьбы земные.

Так на смену богам истуканы идут.

Всё отдай им: слова, драгоценности, мясо,

Жизнь, свободу, любовь, душу, время и труд –

Эпигон никогда не меняет окраса!

10.8

Эпигон никогда не меняет окраса:

Ни с приходом зари, ни с уходом людей.

Раз уж выкрал себя у Аида – владей,

Озирайся и лги до последнего часа.

Эллин верен себе! Мы особая раса –

Все, кто ищет себя – в мире вещих идей.

Жизнь пройдёт, сколько тут о земном ни радей,

А Серапис в сердцах разобьёт свою вазу.

Плутос знает, что ты ничего не имел,

Кроме доброй души, хлебороб Филомел!

Пашня ждёт – запряги Минотавра в повозку.

Нет! Железных быков. Пусть кричат: “Изувер!” –

Те, кому всё равно, сколько в женщине лоска –

Мало ль грустных матрон и счастливых гетер?

10.9

Мало ль грустных матрон и счастливых гетер?

Массалийский закон наполняет ритоны,

Лесбос жаждет вина, амазонка – матроны,

Вакханалию ждёт – ждёт! – эфор-лицемер.

Не рапсод, не аэд, и для эллина сер:

Пью густое вино на пиру Персефоны

И не трачу себя на чужие законы.

Человек – это вещь существующих мер!

Гигиея! В чём суть смерти в юности, ведь

Мудрость людям дана, чтобы с ней умереть.

В ней отрава Судьбы – остриё самомненья.

Я бегу от толпы слов, вакханок и кер.

Я Перикла молю: “Возвращаясь за тенью,

Лишь Аспасию ставь полководцам в пример!”

10.10

Лишь Аспасию ставь полководцам в пример,

Пусть трепещут они, видя выбор Сократа.

Даже добрых людей ждёт в Аиде расплата –

Всех, кто жертвою пал муз, харит и гетер.

За отсутствие слов и решительных мер

Покарает Судьба – нет, она не предвзята.

Закуют в кандалы сумасшедшие каты –

Не успел обсмеять их великий Гомер.

Теарион, Митек и Сарамба едва ли

Лучше пили вина, лучше яства вкушали,

И уж точно в любви не достигли небес.

Да, в любви я – Икар! Не нужна мне веревка,

Я взлетел до богов. Сам! Я с девой воскрес:

Смокву бросила мне – я поймал её ловко.

10.11

Смокву бросила мне – я поймал её ловко.

Муза, кто ты? Зачем и к чему мне твой дар?

Я для старости юн, а для юности стар –

Атропос! Ты давно потеряла сноровку.

Я чудовище, я Минотавр – полукровка.

Я Спаситель: Тесей и Дедал, и Икар.

Я блуждаю во мгле днём под действием чар:

Я попал в лабиринт, а Сминфей – в мышеловку.

Гибрис, всю мою спесь спрячь за крепкий засов,

Укради у слепой справедливость с весов,

Чтоб она свой вердикт вынести не успела.

Соберу свой Олимп из отпущенных дней

И коварных друзей, меж которых я смело

Возлежу на пиру: чем хмельней, тем умней.

10.12

Возлежу на пиру: чем хмельней, тем умней –

Надо мною кружат в хороводе хариты.

Распахнулась душа, и глаза приоткрыты

Вдаль уносят меня миллионы коней.

Авгий и Диомед! Я, должно быть, страшней,

Чем бесстрашный Алкид, ведь при мне кони сыты –

Ржут, кивают, стучат по земле их копыта,

Будто видят кого или чуют под ней.

Афродите Эрот пусть воздвигнет колонну.

Не Илифия – нет, и не Мойра – Каллона –

Для меня образец чудотворной любви.

Судьбоносная страсть! Никакая уловка

Не поможет схватить её, сколь ни лови,

Я с ней – в коттаб, она убегает, плутовка!

10.13

Я с ней – в коттаб, она убегает, плутовка,

От меня – от того, кто с ней нежен и груб,

Кто коснулся её в страхе спрятанных губ,

Как на ложе, её уложив на циновку.

Я над ней колдовал в поисках заголовка,

Превращал её в шар, в пирамиду и в куб.

Я был так убеждён в том, что я однолюб.

Пенелопа сплела Ариадне верёвку.

Гипермнестрой Линкей вряд ли будет забыт.

Диоген в бочку влез, чтоб спасти данаид

И сравнить петуха – петуха! – с человеком.

Я ему говорю: будь ты вправду умней,

Киник эллином был, эллином – не метеком –

Отними свой венок сам у музы своей!

10.14

Отними свой венок сам у музы своей,

Спрячь все страхи в сосуд и прислушайся к эху,

Чтоб не вытечь в слезах и не лопнуть от смеха

И увидеть себя, глядя в быстрый ручей.

Никому не найти от надежды ключей:

Дверь всегда заперта кинику на потеху,

На хитоне своём он лелеет прореху.

У Пандоры сосуд – не найти горячей.

Я не тот, кто бы смог стать владыкою мира.

Я прошу, подари мне свой плащ, Деянира –

Пусть Геракл живёт, на Иоле женат.

Я не знаю, зачем я хочу всего сразу.

Кто виновен во всём? Кто в судьбе виноват –

Кто, философ? Кто взял у Сераписа вазу?

Одиннадцатый венок

11.1

Отними свой венок сам у Музы своей,

Дотянись на мысках до себя – до зенита.

Над могилой твоей не заплачет харита,

Если ты не сойдёшь в царство мёртвых за ней.

Чем счастливее жизнь, тем наивность смешней –

Мудрость предков от нас на молчанье закрыта,

Но любого царя порождает не свита,

А мечта о царе прежних – радужных – дней.

Объясни мне, Кидем, для чего эта смута?

Будто здесь и сейчас кто-то должен кому-то.

Боги благоволят к тем, кто ищет их благ.

Зевс, взгляни на Олимп, но не сверху, а снизу,

И увидишь тогда – я подам тебе знак —

Миром правит любовь, а любовью – капризы.

11.2

Миром правит любовь, а любовью – капризы.

Эрос? Мания? Нет! Сторге? Прагма? Едва!

А Агапэ? Увы! Людус? Это слова!

Всё, что есть у нас – Мгла и её компромиссы.

В угол жизнь загнала, я теперь биссектриса:

Делят жизнь на двоих сердце и голова.

О, Евфема моя! Ты, должно быть, мертва,

А Илифия ждёт, кто поднимет кулисы.

“Исцели от любви, — заклинаю Иатра, —

Силою мышьяка или едкого натра,

Дай мне болиголов, белену или вех…”

Икел встретит во сне: тени прошлого сизы.

Сны смешал мне Онир так, что, слыша мой смех, 

Грустно тянутся ввысь на мысках кипарисы.

11.3

Грустно тянутся ввысь на мысках кипарисы,

Но до радости им никогда не достать.

Гефосина их ждёт, Гефосина – их мать,

А Телеф – их отец: кипарисы – метисы.

Расскажи про свои заклинанья, Мелисса.

Стая пчёл – бой быков! Зуд Перилла унять

Сможет только тиран, и Фаларис опять

Разжигает костёр под быком где-то снизу.

В этом медном быке заточён весь мой страх:

Порох жизненных сил обращается в прах.

Я бы выменял ум свой на скепсис Пиррона.

Я, конечно, не бог – это богу видней,

Кто уселся на трон, кто склонился у трона –

Я корнями увяз в царстве сирых теней.

11.4

Я корнями увяз в царстве сирых теней:

Между мной и людьми есть незримые узы.

Я дорога, я путь из Афин в Сиракузы:

С интересной судьбой жизнь гораздо длинней.

Брось свой скифос, Сократ! В нём цикута – не пей!

И умрёшь стариком дряхлым. Правда – обуза!

Ты поступком своим не растрогаешь Музу,

Выбрав тех, кто давно не смеётся над ней.

Дионисий? Дион? Нет на свете царя,

Кто бы правил людьми и считал, что не зря

Эти люди даны ему высшею властью.

Нами правит тиран, лжец, мздоимец, злодей,

Расточая слова про народное счастье –

Только глупый живёт на земле для людей!

11.5

Только глупый живёт на земле для людей –

Все живут для себя, все довольны собою,

Человек – это миф про Акрополь и Стою,

Про оракул и храм, агору и ликей.

Стою Стои и я – ключ внезапных идей.

Принимая за явь наважденье любое,

Я хочу быть собой, жить своей головою –

Проще голубя быть, быть мудрее, чем змей.

Человек! Путь в тупик, путь по кругу бесцелен,

Если ты не титан, не гигант и не эллин,

Если ты не горазд возвратить нам огонь.

Пусть с триеры твоей убегают прочь крысы!

Я данаец, а ты – ты зубастый мой конь –

Я не верю в царей, в чудеса и сюрпризы.

11.6

Я не верю в царей, в чудеса и сюрпризы.

Кто не Зевс, не поймёт, что такое гроза.

Пусть напьются с небес удивленьем глаза

И отведает бог мёда нимфы Мелиссы.

“Что прекрасней всего?” – я спросил у Париса.

Грусть обвили мою тетива и лоза,

И сползла по щеке бородатой слеза

У Эгея-царя, наблюдавшего с мыса.

“Что прекрасней всего?” – я спросил у Софокла,

И от плача небес вся Эллада промокла,

Смехом Аристофан разогнал облака.

Как лягушки, жрецы хладнокровны и лысы.

Мечет молнию царь и грохочет, пока

Разбавляют вино сладкой лестью подлизы.

11.7

Разбавляют вино сладкой лестью подлизы,

А менады спешат за Загреем своим.

Дионис их ведёт – так вот грезится им:

Очи алы, носы их багровы и сизы.

Богом смотрит фронтон, дрожь бежит по карнизу –

Трепещи, Парфенон, чуя жертвенный дым!

Овдовевший Орфей стал глухим и седым

С той поры, как пришёл в шум мистерии снизу.

Канет в Лету мой сон, я панический страх

В сардонический смех обращу впопыхах.

Пусть стрелою Зенон поразит Ахиллеса.

Да, Психея – в пяте, не спастись нынче ей.

Синис ждёт у сосны, но я выйду из леса:
Чем отчётливей цель, тем дорога длинней.

11.8

Чем отчётливей цель, тем дорога длинней.

Я был продан в рабы – мне ль не знать цену воли?

На цитаты меня годы перемололи.

Люди ждут, что опять к ним придёт Прометей.

Пусть меня удивит многоликий Протей,

Я предвижу беду. Нет страшнее юдоли,

Чем обречь этот мир на страданье и боли

И отдать эту жизнь за никчемных людей.

Запевайте пеан свой, сатиры и нимфы.

Пусть флегматик грустит – это всё из-за лимфы,

Пусть вздохнёт над ножом тяжело Гиппократ.

Жизни радуясь так, словно нет лучше дара,

Улыбаясь в лицо ей – как будто бы рад,

Я Евтерпу прошу мне настроить кифару.

11.9

Я Евтерпу прошу мне настроить кифару

И наполнить меня щебетаньем ручья,

Чтоб я видел себя, чтобы понял, что я

Не боюсь ни стрелы, ни грозы, ни пожара.

Вместо милости месть за прощение – кара.

Тартар полон, и в нём ждёт меня полынья,

И влечёт за собой туда трель соловья –

Я спешу, растолкав тени, мысли и чары.

Эпиона, избавь от щемящей тревоги,

Обернувшись, свернуть с надлежащей дороги

И почуять в груди, как клюётся рассвет.

Солнце всходит всегда – наблюдают стожары,

Что ни мне, ни ему дня обратного нет.

Путь к трёхглавому псу стоит крыльев Икара.

11.10

Путь к трёхглавому псу стоит крыльев Икара!

Вновь Апата солжёт – зря я жертву принёс.

Он слюняв и зубаст – этот взбалмошный пёс.

Свора: Цербер и Орф – и всегдашняя свара.

Я покину Аид с Эвридикой на пару,

Не подкупит меня своим золотом Крёз,

Не заставит Эак или Минос всерьёз

Отнестись к своему бесполезному дару.

Эгла станет ветлой – ей стократ тяжелей,

Обними меня вновь со слезами Элей –

Пожалей тех, кого моя песня подхватит.

Их дорога в Аид беспросветно проста.

К Прометею вчера я забрёл – он мой прадед:

В лабиринте души есть такие места!

11.11

В лабиринте души есть такие места,

Где встречаются дни, где сливаются годы,

Где вчерашние сны дали новые всходы,

Где бесцветна печаль, а надежда пуста.

Лепестками мечты облетают с куста,

Песни птицей парят, и ползут хороводы,

А философ следит за улыбкой рапсода –

Величава, мудра и по-детски чиста.

Гесиод и Гомер внемлют пристально Фаме –

Та о вечности им повествует стихами

И щекочет струну на форминге своей.

Я доверил слова воспитать свои Феме.

Диоген с фонарём – это наш Прометей!

Человек – бог идей, он смеётся над всеми!

11.12

Человек – бог идей, он смеётся над всеми:

И над тем, кто как я, и над тем, кто как он.

Человек создавал объективный закон,

Убивал, оскоплял и насиловал время.

Эймармене – судьба! Поцелованный в темя

Забывает прийти в свой черёд на поклон.

Эллин Индии ждёт – не боится, что слон

Вмиг раздавит его в пыль при первой проблеме.

Нет, Гефестион, мир – не реальность, а миф.

Человек – скарабей, человек – царь Сизиф.

Кто нас переживёт? Только добрая слава!

Домик Пиндара цел – в нём весь мир. Неспроста

Я его пощадил: царь лишил себя права –

У поэта свой путь и своя высота.

11.13

У поэта свой путь и своя высота.

Удержать небосвод не под силу эфору.

Если б царь и тиран – мы смогли сдвинуть гору,

Сдвинуть с места – взглянуть и понять, что не та.

Деньги, слава и власть. Наша жизнь – суета.

Олимпийцам смешно, что по их приговору

Мы стучимся в сосуд, призывая Пандору

Снова выпустить нас в мир, где жизнь разлита.

Я не буду ни петь, ни плясать дифирамбов.

Я устал от стихов: от хореев и ямбов.

В чём, Гармония, суть нашей жизни земной?

Чтобы вырастить и закопать снова семя?

Объясни, кто и как здесь становится мной.

Разве стилос – не меч? Разве сила не в стемме?

11.14

Разве стилос – не меч? Разве сила не в стемме?

На табличке моей только даты с чертой.

Чтобы жить, каждый день я прошусь на постой

В эту жизнь, в этот мир, в эти дни, в это время.

Достославный аэд верен только Евфеме,

Он с ней честен всегда и своей простотой

Сводит музу с ума, бронзою налитой.

Вдохновенье дарить – это тяжкое бремя.

Ах, Атлантий, скажи, сколько силы в тебе,

Чтобы верить в судьбу и не верить судьбе,

Наделившей тебя красотой и тоскою.

Ты достоин того, чтоб страдать за людей.

Чтоб остаться собой и достигнуть покоя,

Отними свой венок сам у Музы своей.

Двенадцатый венок

12.1

Разве стилос – не меч? Разве сила не в стемме?

Разве счастье – не в нас, а снаружи, вокруг?

Разве вдох целиком помещается в звук?

Разве вечность дана человеку на время?

Я не знаю. Мой долг – в землю высыпать семя.

Жить и ждать, что взойдут роща, поле и луг.

Гекатомбу веду и, цепляясь за плуг,

К первопредку иду, видя знак на тотеме.

Бог ли, кукла ли я, – у кого есть ответ?

Человек – это тьма! Тьма, что вышла на свет!

Тьма, в которой сокрыт образ истого блага.

Мир живёт, чтоб менять нам слова на слова.

Аристотель, ответь, кто приносит присягу?

Где в палестре борец, одолеющий льва?

12.2

Где в палестре борец, одолеющий льва,

Гидру, вепря, быка, лань, собак, Эврисфея?

Может быть, это я? Только я не умею,

Я живу в первый раз тут, где правит молва.

Знает каждый архонт, люди – это трава.

Принесите меня в жертву Илионее

Я скорее в сердцах свой затылок обрею,

Чем растрачу себя на пустые слова.

Рой клубится у рта, отмахнуться от пчёл

Могут все, кто со мной здесь молчать предпочёл.

Интермундии нет – прозябаем в едином.

Лишь пролепсису верь – он обманет едва,
Золотое руно пряча в мифе старинном.

Кто взойдёт на Арго? В ком надежда жива?

12.3

Кто взойдёт на Арго? В ком надежда жива?

Кто Элпиде отдаст юность всю свою слепо,

Улыбнётся волне, грустно взглянет на небо

И поймёт, жизнь честна с нами, но не права.

Цвет чуть видимых звёзд обретёт голова,

Но голодным уже не захочется хлеба –

Им протянет нектар славы в килике Геба,

И пропустит Алкид храбрых в логово льва.

Потеряет рога в диалоге мегарик,

Киник душу продаст за столетний сухарик,

Киренаик плевок примет в свой кикеон.

Я желал бы уйти, распростившись со всеми,

В государство – к тому, у кого свой закон,

Кто нас, эллинов, чтит за великое племя.

12.4

Кто нас, эллинов, чтит за великое племя,

За апонию, за атараксию. Ой!

Ничего нет важней и нужней, чем покой.

Кто страдает, не прав. Нужно ль славы Евфеме?

В помешательстве дни, а хариты в экземе

Эймармене на мир весь махнула рукой,

Чтоб гонялся поэт за строптивой строкой,

Чтоб мечтал стать царём евнух в царском гареме.

Я солгал, что я лжец – пусть поведает Ата,

Каково простакам, какова их расплата,

Для чего их Аид пригласит в свой чертог?

Кто мудрец? Тот, кто шёл от проблемы к проблеме,

Кто хотел – успевал, кто был должен – тот мог.

Расскажи, гражданин: вера – долг или бремя?

12.5

Расскажи, гражданин: вера – долг или бремя?

Вера – горний огонь и бездонная тьма.

Человек – это тот, кто нисходит с ума

И восходит к уму, осуждаемый всеми.

Человека клюёт демон мудрости в темя,

Он сидит на холме и взирает с холма,

Как за летом – зима, за тюрьмою – сума,

А за нею и смерть – Мнея в бронзовой стемме.

Грянет таргелион, и седьмого числа

Зевс увидит, каких близнецов принесла

Ему Лето – взгляни: Естество и Искусство!

Я воскликну, мой клич вмиг подхватит молва.

И поверю в свой ум и в своё безрассудство –

Зря ль Троянским конём мне моя голова?

12.6

Зря ль Троянским конём мне моя голова?

Одиссей, прикажи водоносу Эпею,

Он построит коня, если я не успею,

Если я не срублю весь твой лес на дрова.

Слава – в крови, в крови, но богиня-вдова

От печали слепа, и могла быть слепее,

Кабы я ей сыграл про свою эпопею,

Но форминга моя без аэда мертва.

Всё, что помнил, забыл – что оставлю я тем,

Кто за мною идёт, не вникая, зачем.

Кто для них я, Главкон, Адимант и Потона?

Ждёт край света меня, ждут меня острова,

На которых слышны музам вздохи и стоны.

В чём твой подвиг, поэт: воскрешаешь слова?

12.7

В чём твой подвиг, поэт: воскрешаешь слова?

Строишь башню до звёзд из метафор созвучий?

Ты Пегаса запряг! Ты возничий везучий,

Но с дерев навсегда опадает листва.

Да, влечёт Алала, только силы у рва

Иссякают – бойцы вмиг срываются с кручей.

Подползая ко мне неподъёмною тучей,

Интуиция шепчет, что смерть не права.

Человек стоит слёз! Целью подвига – промах.

Мы меняем друзей на врагов и знакомых,

Мы теряем одних, чтоб других обрести.

Понимаю сейчас, что гордился не теми,

Кем любим и ценим, для которых в чести –

Жить, чтоб освободить и вернуть мыслям семя.

12.8

Жить, чтоб освободить и вернуть мыслям семя,

Стоит тем лишь, кто мог опрокинуть весь мир.

Кто способен созвать демагогов на пир

И разить их взахлёб спелым тезисом в темя.

Свой рассудок открой философской проблеме

И свой сон распахни – пусть укажет Онир.

Кто твой истинный бог, настоящий кумир,

Умерщвляющий день и рождающий время?

Государство твоё справедливо ко всем:
К тем, кто слеп и кто зряч, к тем, кто глух и кто нем.

Нет прекрасней царя, чем влюблённый философ.

Ты смеёшься, а я в нём себя узнаю.

Жгу печаль в тишине нерешённых вопросов.

Грянь, Эрато! Сыграй мне на дудке свою!

12.9

Грянь, Эрато! Сыграй мне на дудке свою

Песню песен любви! Я оспорить не смею.

Землепашец и страж, объясните Тимею,

Что особое есть упоенье в бою.

Я целебный нектар их цикуты не пью,

Не неволю судьбу, не стою перед нею

На коленях в слезах и себя не жалею,

Чуя, как стук в груди тянется к острию.

Всем живым существам Демиург предпочёл

Космос, Хаос и Мглу, где жужжание пчёл

Мир медовых идей разливает по сотам.

Мой нектар – мёд с вином, я немного налью

И во тьму протяну свой сосуд. Ну, же! Кто там?

Из кувшина достань душу, словно змею.

12.10

Из кувшина достань душу, словно змею.

Пусть укусит она, пусть ужалит – нестрашно.

Человек! Ты и есть Вавилонская башня,

Все мы строим её, каждый строит свою.

По лекалам чужим свой характер крою.

Мне теперь всё равно: важно то, что неважно.

В жизни истины нет, кроме той, что бумажна,

Только в ней все слова ждут команды в строю.

Мы живём. Каждый день дан для новых открытий.

Соглашайся, Сократ, с тем, что высказал Критий –

Олигарх и тиран, изгнанный из Афин.

Я сомненьем своим твой покой не нарушу.

Я в Афины влюблён безответно один –

Кто любил, тот поймёт, каково мучить душу.

12.11

Кто любил, тот поймёт, каково мучить душу.

Отправляйся на пир, где Эрот наугад

Разливает нектар, полагая, что яд,

Тем, кто верит в любовь – в страсть, которой я трушу.

Мудрость древних в своих рассужденьях разрушу

На догадки – да-да, смейтесь, Алкивиад,

Федр, Аристофан, Агафон и Сократ –

Я седой аргонавт, я ищу свою сушу.

Кто я, Эриксимах и Павсаний? Я тот,

Кто тут благо обрёл в жажде страсти – Эрот!

Я в природе разлит, растворён в ней – я благо!

Опускаю глаза, взгляд отводит Астрей,

Ждёт сырая земля: не ложусь и не лягу –

У бессонницы грусть с каждой ночью светлей.

12.12

У бессонницы грусть с каждой ночью светлей,

Но от слов мудреца больше тёплого света.

И Мелет, и Анит, и Ликон ждут ответа

От задумчивых рощ и молчащих полей.

Эта светлая грусть – благовонный елей.

Небо – чёрный квадрат, промелькнула комета.

Ты вздыхаешь, Критон. Я и альфа, и бета,

И омега! Слова в тишине тяжелей.

Я хочу разглядеть в справедливости благо

И понять, почему вместо белого флага

Чёрный флаг я поднял на монере своей.

Смотрит с башни Эгей, насмехаются лужи:

Зная то, что живым не вернётся Тесей,

Заклинает душа, вырываясь наружу.

12.13

Заклинает душа, вырываясь наружу:

«О, Сократ! Никого не пускай на свой трон!

Благочестия нет, святость терпит урон,

А объятья глупцов с каждой фразою туже».

Не закроешь глаза, не заткнёшь ничем уши,

Видя горе и плач, слыша вопли и стон,

Пусть кивает тебе и богам Евтифрон.

Он угрюмо молчит в кандалах – почему же?

Зевс и Крон спорят так, как не спорит никто,

А за ними идёт по следам Алфито,

Подбирая муку для гадания детям.

Непослушный всегда подхалима умней!

Феб собрался в Аид, я сказал перед этим:

“Отрекись от себя, встав над бездною дней!”

12.14

Отрекись от себя, встав над бездною дней,

Оглядись и пойми: ты один среди веха,

Ты живёшь для людей, ради страха и смеха,

От которых, увы, не найти панакей.

Кто вошёл в Академ, не вернётся в Ликей:
Философия – спор! Спор, где дружба – помеха.

Спор, где Ямбу ждёт Пан, спор, где Пана ждёт Эхо –

Спор, который всегда завершится ничьей.

Биографии нет, нет Судьбы – есть привычки!

Я царапаю жизнь на вощёной табличке,

Собирая на пир повелителей слов.

Чашу выпью до дна, уступив своё время

И спросив тех, кто вник в перезвон кандалов:

«Разве стилос – не меч? Разве сила не в стемме?»

Тринадцатый венок

13.1

Отрекись от себя, встав над бездною дней,

Подними небеса над скорбящей Алгеей,

Стань, Атлантий, моей первозданной Пангеей,

Чтоб гигант и пигмей не глумились над ней.

Расскажи, андрогин, что нам, смертным, нужней:

Деньги, слава, вино или разум с идеей.

Тут идее моей тесно, тесно везде ей,

Шепчет ей Гераклит: «Панта рей, панта рей…»

Эгипан сочинит пастораль и эклогу,

Ты Тесеем спустись за медведем в берлогу –

Впредь твой страх никогда не увидит никто.

Пусть тебя окружат сонмы, полчища бестий,

Ариаднину нить вновь протянет Клото –

Свет погаснет, и ты не дождёшься известий.

13.2

Свет погаснет, и ты не дождёшься известий.

Фаэтуса пасёт стадо тучных коров,

Но влюблённый закат от смущенья багров –

Он за пылкую страсть ждёт суровых возмездий.

Много горьких обид и досадных бесчестий

Уготовлено нам – тем, кто жив и здоров,

Собирателям дум и данайских даров –

Опьяняющих слов и чарующих лестей.

О, Антея, налей Эпикуру нектара –

Пусть постигнет его сладострастная кара.

Эмпедоклу Филот даст немного огня.

Но Психея умрёт, впредь в Аиде не цвесть ей.

Любопытный Икар, ты, увидев меня,

Оторвись от земли, стань одним из созвездий.

13.3

Оторвись от земли, стань одним из созвездий,

Будь предвестником войн и хранителем снов,

Вырывайся из слов, из незримых оков

Словопрений жрецов и поборников чести.

Человек – это хлеб, мы заложены в тесте.

Человек – это лес, мы горим вместо дров.

Наша жизнь – это смесь оргий, игр и пиров,

Нами чертит Судьба на своём палимпсесте.

Айдос! Элеос! Мне жертву ставьте в укор –

Я Нейкиям своим принесу новый спор,

От которого Зевс вам подарит Афину.

Но любимец всех муз – благородный Мусей,

Дав мне крылья свои, подтолкнёт фразой в спину:
«Все идеи свои над землёю рассей».

13.4

Все идеи свои над землёю рассей,

Отпусти их к богам – пусть вернутся с приплодом

Теэтет и Евдокс. День за днём, год за годом

С неразумным числом бьётся насмерть Тесей.

Наблюдай и молчи, слепни, дряхни, лысей,

Жди, сутулься и стынь, стань податлив невзгодам,

Запрети умирать нам – спартанским уродам –

Скульпторам, чьих очей недостоин Персей.

Расскажи, Ликабант, чем закончится год?

Мы по кругу бредём – что нас движет вперёд?

Скотос? Хаос? Уран? Офион? Эвринома?

Птицу Феникс ждёт Хрон, от Эфона вестей

Дожидается Зевс. Ты выходишь из дома.

Мысли – это огонь! Ты! Да, ты – Прометей!

13.5

Мысли – это огонь! Ты! Да, ты – Прометей!

Где он, твой человек, твой неистовый эллин?

Может, ядом убит, может, словом застрелен,

Может, это мечта. Так мечтай, не робей!

Человек – это миф, бездна и апогей,

На которые путь злой надеждой поделен,

Я брожу по горам, в лабиринтах расщелин,

Где свой собственный ум и видней, и слышней.

Звонко бьётся внутри, в недрах кузня Гефеста,

Но шальные глаза не найдут себе места,

Будто понял старик, что огня больше нет.

Нет его у богов, вспомнив миф об Оресте,

Кану в Лету с горы, взяв с собой жар и свет –

Пусть кружится Эфон – птичье право у мести!

13.6

Пусть кружится Эфон – птичье право у мести!

Не боюсь никого я: ни льва, ни орла.

Слёзы высохли, дрожь, дрожь в коленях прошла,

И спустился Орфей за Аидом к невесте.

Я у Зевса спрошу об упорном Гефесте,

Чья рука так точна, а печаль тяжела.

Ты свободен, Эзоп – не удержит скала –

Чувство бога в груди стоит смерти и чести!

Не Евмолп и не Памф, и не Фамирис – знаю,

Совершенно иной и планида иная

Уготовлена мне Телесфором давно.

Все сомненья свои спрячь в безмолвном протесте,

Жребий брошен – увы, всё уже решено.

Ты висишь на кресте, ты с Автоликом вместе.

13.7

Ты висишь на кресте, ты с Автоликом вместе –

Так что хочется выть на Селену всю ночь.

Ни Клеанф, ни Хрисипп не способны помочь

Тем, кто правду вознёс выше долга и чести.

Расскажи, Зенодот, Аристарху о месте

Слова в книге, в судьбе, в жизни, в мире и прочь

Прогони всех жрецов, сам авгурам пророчь,

Обличай их и жди от небес благой вести.

Книги – память идей, облачённых в слова:

Плоть истлеет, душа будет вечно жива,

И атланты в речах вновь восстанут из навей.

Разве ты Прометей? Зря свой плевел не сей,

Абу Хафс Умар ибн аль-Хаттаб аль-Адавий,

Факел твой гонит тьму, ты царь нечисти всей!

13.8

Факел твой гонит тьму, ты царь нечисти всей!

Расступается тьма перед Генетиллидой,

И попробуй-ка сам тайну истины выдай

Миру, полному слов и безмолвных людей.

О, Гесихия! Вновь мудрецом овладей,

Пусть молчит и вино пьёт с Амфиктионидой

И справляется сам с неуёмной обидой,

Пряча страсть от любви в чаще мысли своей.

У Гармонии нет в этом мире сомнений:

Каждый сам себе раб, каждый сам себе гений –

У потамов едва б научился эфеб.

В пропасть бросится сфинкс – прочь от детских загадок,

Ясновидяще зряч и неистово слеп –

Кто Урании мил, знает миропорядок.

13.9

Кто Урании мил, знает миропорядок,

Видит явную связь звёзд, имён и судьбы

И наносит её на ладони и лбы,

Не ища от людей ни похвал, ни нападок.

Опыт горек всегда, но вкус мудрости сладок.

Пальмы первенства нет – нет! – без жертв и борьбы.

Мы царям не указ, нами правят рабы,

Мы всего лишь плоды их везучих догадок.

Неподвластны богам, мы внимаем тиранам,

Выбрать собственный путь в этой жизни пора нам

И идти по нему за лампадами вслед.

Но в пучине, на дне вырастает осадок,

Вглубь, в холодную тьму не спускается свет –

Боги губят того, кто на славу их падок!

13.10

Боги губят того, кто на славу их падок,

Кто пытается их обогнать, превзойти,

Перерезать их нить, камнем лечь на пути,

Уничтожив их мощь простотою отгадок.

Всё величие их им вменяя в упадок,

Человек, оглядись, образумься, прости,

Протяни им себя, свою просьбу в горсти,

Убедись, как ты мал, как ты низок и гадок.

Эллин – это мечта, жертва, подвиг и смерть.

Для чего эта жизнь, суета, круговерть?

Есть ли смысл в любви? Есть ли правда в цикуте?

Жерло. Лава кипит. Так шагни же вперёд

Прочь, сандалии сняв – пусть отыщут их люди.

Обмани зодиак: тот, кто жив, не умрёт.

13.11

Обмани зодиак. Тот, кто жив, не умрёт,

Не исчезнет во мгле и безмолвье забвенья,

Не сгорит на костре, не растянется тенью,

Не рассыплется в прах, не затянется в лёд.

Жив лишь тот, кто познал настоящий полёт,

Сбросив наземь с себя все долги и сомненья,

Кто сжигал их в костре, как сухие поленья.

Кто был счастлив один, тот толпы не поймёт.

Друг у друга в долгу. Ах, избавьте, кабиры,

Нас от силы богов и от слабости мира.

Пусть о нашей судьбе заревёт Киклобор.

Эллин – это мой путь, это честь, это бремя.

Не вернусь, не сверну – Метродору в укор.

Небо наземь падёт. Ксеркс иссякнет в гареме.

13.12

Небо наземь падёт. Ксеркс иссякнет в гареме,

Дарий вышлет стрелков, Демосфен их пленит,

Но Алхидой свой щит разукрасит Алкид,

Для Пегаса найдя подходящее стремя.

Напоследок Сократ поцелует нас в темя,

Свет по всем сторонам Ойкумены разлит.

Положи мне в ладонь камень свой, неолит,

Я его разделю на пространство и время.

Я не верю словам, поддающимся мне.

Я другой Прометей, и мой мир весь в огне:

Он горит, в нём теперь нет для эллина места.

Я спускаюсь в Аид, или наоборот

Он восходит во мне звонкой фразой Гефеста:

“Ты спасёшь этот мир в надлежащий черёд!”

13.13

Ты спасёшь этот мир в надлежащий черёд,

Так готовься и жди подходящего часа.

За тобою, Орфей, следом Археанасса –

Поступь еле слышна, но, поверь, что идёт.

Правда слаще вина и целебней, чем мёд –

Кто богат тем, что есть, тот богаче Мидаса.

Жир с костями возьми, а богам отдай мясо –

Может быть, и к тебе мудрость предков придёт.

Мир, постигнув умом или чувством, припомни –

Он возник из руин, встал из каменоломни,

И сегодня он твой, только твой – так и знай.

Не мечтаю давно о чужой диадеме.

Гесиод и Гомер, я и Акусилай –

Нынче мы – человек, умерщвляющий время!

13.14

Нынче мы – человек, умерщвляющий время.

В нас, стесняясь, живут малый бог и большой.

Мы следим за тем, как бьются тело с душой,

Забывая в пылу о щите и о шлеме.

Мы нисходим в Аид, оставаясь в поэме,

В теореме – везде – хромоногим левшой,

Косоглазым слепцом, тем, кто миру чужой,

У кого Минотавр и Дракон на тотеме.

Сохраняя в душе ярость, разум и страсть,

Постарайся себя у себя не украсть.

Ты внимай голосам и пиши диалоги.

Жизнь твоя не пройдёт, ты продолжишься в ней,

Но с богами не спорь о единственном боге –

Отрекись от себя, встав над бездною дней.

Четырнадцатый венок

14.1

Нынче мы – человек, умерщвляющий время,

Мы – Колхидский Дракон, Орф, Ехидна, Тифон,

Гидра, Вепрь, Змий, Лев, Титий, Сфинкс и Пифон –

Мы боимся не тех, мы страдаем не с теми.

Дор ли, Ксуф ли, Эол – чей мы колос, чьё семя,

Чей характер, чья кровь, чья любовь, чей закон?

В наших гимнах слышны только жалобный стон

И неистовый рёв – плач Нарцисса в экземе.

Есть в бессмертной душе разум, ярость и страсть.

Тело можно убить, душу можно украсть –

Стоит только омыть в грозном Стиксе ладони.

Вновь слетятся ко мне и Пегас, и Грифон,

Вновь придёт Аристон ночью к Периктионе –

Пусть Акрополь молчит, пусть молчит Парфенон.

14.2

Пусть Акрополь молчит, пусть молчит Парфенон,

Пусть течёт агора, портик внемлет Кратилу.

Все идеи берут из безмолвия силу –

Пусть в Кастальском ключе прячет их Геликон.

Пусть терзает всю жизнь Гераклита Эфон,

Он вернул нам огонь, чтобы стало, как было,

Чтобы эллинство в нас никогда не остыло,

Чтоб в потомке сошлись оба: Кодр и Солон.

Памфилийца убить нелегко – например,

На одре воскресал смертью сверженный Эр,

Он поведал мне всё про Аид и Харона.

Я седьмого числа в месяц таргелион

Вновь покинул своё непорочное лоно –

Знал бы бог-демиург, что запутался он.

14.3

Знал бы бог-демиург, что запутался он:

Ни из пены морской, ни из чьей-то мигрени

Не рождается жизнь, не встают на колени

Перед смертью Орфей, Прометей и Ясон.

Кто припомнил, тот явь ложно принял за сон,

Где мелькают года, и высокие тени

Тьму тяжёлую льют, густо льют на ступени,

По которым идёт следом Армагеддон.

Человеку легко быть животным, а многим

Даже в радость прожить тут без перьев двуногим:

Никуда не спешить и завидовать всем.

Человек – это бог, бог в тунике и шлеме,

Он несёт нам огонь, сам не зная зачем –

Чешет Эпиметей то затылок, то темя.

14.4

Чешет Эпиметей то затылок, то темя,

Раздавая рога, когти, жала, клыки,

Крылья, лапы, хвосты, жабры и плавники.

Он оставил нам нас, нас самих – на тотеме.

Разродится душа, будут место и время,

Первопредок и я станем очень близки,

Он коснётся рукой моей тёплой руки,

Доказательством я прикоснусь к теореме.

Кто возглавить, поднять в бой идеи достоин?

Кто? Ремесленник? Нет! Кто? Правитель? Нет! Воин?

Нет! А кто? Мудрецы Пифагор и Сократ.

Сила – в наших умах, мудрость – это не бремя.

Слово ранит сильней, чем огонь и булат –

Зря красуются лев и орёл на эмблеме.

14.5

Зря красуются лев и орёл на эмблеме

У отважных царей, чтоб вселять в нас свой страх,

Чтоб держать нас в своих запотевших руках,

Предпочтя стальной шлем золотой диадеме.

Мы иные совсем, мы особое племя,

Мы едва ли сойдём, сгинем в порох и прах,

Не оставив следа. Нет, ведь ум не зачах,

Он атлантов вернёт людям в новой поэме.

Всё: архэ, аритэ и акмэ – я возьму,

Всё с собой унесу в предстоящую тьму:

Мудрость, мужество – всё, и уверенность – тоже.

Много ль нужно мне здесь? Мил ли он – миллион?

Жаль, что я не постиг сам, когда был моложе:

Сильный тот, кто умён, честен, смел и влюблён.

14.6

Сильный тот, кто умён, честен, смел и влюблён –

Лишь тому по плечам тяжкий груз небосклона.

Адимант и Главкон, расспросите Потону,

Кто Пандорой из нас до сих пор обделён?

Что мне золото – тьфу! Подарите поклон,

Разглядите в лице моём лик Аполлона,

Вместо статуй богам ставьте мыслям колонны –

Тридцать первый тиран не получит свой трон!

Диоген, оглядись: тут повсюду огни,

Человека здесь нет – хочешь знай, хочешь мни.

Мни суглинок с песком, требуй денег со статуй.

Гладь рукою живот, сдавшись бочке в полон.

Ты последний из тех, кто и вправду богатый,

Для кого человек – бог, герой и закон.

14.7

Для кого человек – бог, герой и закон?

Для титанов, начал, олимпийцев? Едва ли!

Для философов – тех, кто всё время в печали,

Кто поставил всю жизнь до мгновенья на кон.

Кто следит за огнём, слыша грохот и звон –

Прибивает кузнец к камню цепи из стали,

Ледяная скала жалит спину вначале,

А потом – ничего, только скрежет и стон.

Не щадят этот мир ни обжорство, ни пьянство.

Ни материи нет, ни идей, ни пространства

Для того, кто ползёт из потёмок во тьму.

Возвращается всё по заложенной схеме,

Только я одного до конца не пойму –

Кто отдал свою смерть философской проблеме?

14.8

Кто отдал свою смерть философской проблеме,

Тот, должно быть, и бог. Тот, должно быть, и благ.

Соберётся синклит, сядет ареопаг,

И ты выйдешь вперёд посмеяться над всеми.

Ну, откуда шипы в твоей лавровой стемме?

Почему промолчал, разве всё было так,

Как сказали сейчас? Зря расслабил кулак!

Вылей скифос – не пей, не пришло твоё время!

Нет, схитрить тут нельзя! Да и, право, зачем?

Пей цикуту свою, выпей весь Академ!

Все, кто прежде отстал, пусть плюют тебе в спину.

Кто был продан в рабы, знает, кто такой друг.

Возвращаю огонь – пламя предков – в Афины:

Оживление душ стоит искренних мук.   

14.9

Оживление душ стоит искренних мук:

Яда, клюва орла, жаркой пасти вулкана.

В идеальной стране я тираном не стану,

Ведь сомненья мои – и талант, и недуг.

Я забыл про вину, мне неведом испуг.

Улеглись небеса на плечах великана.

Атлантида моя ждёт меня непрестанно,

Но для каждой прямой замыкается круг.

Эйдос ищет свой путь, руки, ноги, язык

И находит того, от кого он отвык.

Ждут Мегара меня и Египет с Киреной.

Ждёт меня ученик, собеседник и друг –

Стагирит! Я слежу и смиряюсь с изменой: 

“Мёд без пчёл” Цербер взял у Ксантиппы из рук.

14.10

“Мёд без пчёл” Цербер взял у Ксантиппы из рук –

Пусть Мелисса следит за моими устами.

Дионисий, Дракон и Метелл знают сами,

Но борец Аристон выйдет с эллином в круг.

Обжигают горшки боги точных наук,

А художники им раздувают их пламя.

Мировою душой мы посеяны в яме.

Паутину мечты охраняет паук.

Ни спартанец Поллид, ни тиран Дионисий

Не достигнут моих недоверчивых высей.

Лебедь спрыгнет с колен и поднимется ввысь.

Я собакой клянусь, что софисты не правы,

И великий Сократ скажет мне: “Берегись!

Винодел и атлет укротят свои нравы!”

14.11

Винодел и атлет укротят свои нравы.

В “доме муз” – тишина, в мусейоне – Спевсипп.

Он глядит и молчит – не охрип, не осип,

Он старательно ждёт палача и отравы.

Безотраден схоларх в ожиданье расправы.

Пифагор! Эпикур! Ба! Племянник, ты влип!

Нет, тебя никому не запомнит Лисипп –

Ты на смерть не готов ради истинной славы.

Не согласен – сотри или вычеркни прочь.

Жизнь по дням утечёт в беспросветную ночь,

Канут в Лету мечты, жизнь пройдёт незаметно.

Эмпедокл, оставь мне легенду о нас –

Об атлантах – пускай извергается Этна,

Совесть – спутница мне, лишь она мне указ.

14.12

Совесть – спутница мне, лишь она мне указ,

Я ей верен, и с ней мне не нужно закона.

Филострат и Каллипп, вы убили Диона –

Я свой праведный гнев весь обрушу на вас.

Слаще истины нет ни для уст, ни для глаз,

Мой терновый венец – золотая корона.

Не похитить мечты из объятий Харона.

Агафон, я твой пир вспоминаю не раз.

Кто он, этот Эрот, и зачем он нам нужен,

Чтоб ему посвящать жизни, гимны и ужин –

Спор семи мудрецов о природе любви?

Я уйду на призыв огнедышащей лавы,

Тело крикнет душе напоследок: “Живи!

Бесконечность – везде! Благо – высшее право!”

14.13

Бесконечность – везде! Благо – высшее право!

Смерть – не точка, а шанс всё сначала начать –

Полюбить эту жизнь и по новой зачать,

И прожить ещё раз – только мудро и здраво.

Еврипид и Софокл, и Эсхил крикнут: “Браво!”

Ты оставил свой след, ты поставил печать

И со скены ушёл, чтоб смотреть и молчать,

Как толпа мудрецу предлагает отраву.

Аристотелю зря сына отдал Филипп.

От знакомой руки дух Эллады погиб.

Персий, Индий – с лихвой у царя Александра.

Горевал Вавилон, слыша дивный рассказ

Про пальметту, акант и иные меандры —

Путь к свободе души скрыт от алчущих глаз! 

14.14

Путь к свободе души скрыт от алчущих глаз,

Кто всё понял про нас, нам о том не напишет,

Тот глядит и молчит, потому что не слышит.

Благо – в нас, это то, кто мы здесь и сейчас.

Для чего завершать бесконечный рассказ,

Речью правду душить, если истина дышит,

Если ты на холсте мудрым Космосом вышит,

Если Хаос – в тебе, а катарсис – экстаз.

Я идеи свои не доверю бумаге,

Пусть со мною умрёт эта тайна о благе,

Я её унесу, словно пламя, с собой.

Кто поймёт, тот простит – для иных пусть в поэме

Восклицает аэд: “Гнев, богиня, воспой!” –

Нынче мы – человек, умерщвляющий время.

Магистральный венок

1

Путь к свободе души скрыт от алчущих глаз.

Тем, кто честен и смел, мудрость жизни подвластна.

Как беспомощна страсть! Как надежда опасна!

Неужели сильней наши слабости нас?

Перстень в море упал. Месяц в небе погас.

Тишина. Ночь глядит на меня безучастно.

Я прикован к скале. Я один. Мне всё ясно.

Счастья нет в черепках расколдованных ваз.

Вазописец молчит. Портик внемлет агоре.

Архитекторы храм воздвигают Пандоре.

Кто откроет сосуд, чтобы выпустить речь?

Мир уже не спасти – в нём одни лицемеры.

Музы силы дают нам себя уберечь,

Рой бесплотных идей рыщет в поисках веры.

2

Рой бесплотных идей рыщет в поисках веры,

Сами строим себе и темницу, и храм.

Равнодушен алтарь к нашим щедрым дарам.

Жизнь для смертного – миг, для бессмертного – эра!

В лабиринте зениц промелькнула химера,

Обнажив хищный зев танцев, гимнов и драм.

Кто не верит в богов, бесполезен богам:

Ни эфебом на пир, ни гребцом на гексеры!

Клио масло с водой размешала в сосуде:

Жизнь и смерть, свет и тьму – всё придумали люди!

Изобилие слов переполнило рог!

Тот, кто истину пьёт, оживляет кратеры.

Так, на наших глазах появившийся бог

Ослепляет любовь, освещая пещеры.

3

Ослепляет любовь, освещая пещеры.

Любопытство и страх тянут тени на свет.

У оракула снам внемлет юный поэт –

Ублажают и льстят мне, счастливому, керы.

Не боюсь ни войны, ни расплавленной серы,

Ни свирепой грозы, ни засушливых лет.

Кто взойдёт на Олимп: я? философ? атлет?

Зря ль натёр алеипт олимпийца для Геры?

Все века о тебе, об одной говорят.

О, Медуза! Взгляни! Где твой ласковый взгляд?

Протяни молоток – скульптор справиться сможет.

Чем больнее мечта, тем быстрее Пегас.

Кто мы тут, и вопрос – почему – нас тревожит –

Красотой и добром боги жалуют нас?

4

Красотой и добром боги жалуют нас.

Тот, кто к пифиям глух, доверяет обидам.

Я один, я своих эпигонов не выдам –

Я не раз мир прощал и прощался не раз.

Страх расстаться с душой в предначертанный час

Одолеет любовь к сумасбродным харитам.

Не боюсь быть другим: быть безумным и битым –

Мойры могут всегда оборвать мой рассказ.

Полигимния! Кто жезлы выпрямить в мочь?

Гимном славится день, пантомимою – ночь.

Дай мне меч, кадуцей, тирс, трезубец и посох!

Я спасу этот мир, я уже его спас.

Не уйти от судьбы в сонме сладкоголосых –

Лишних нет на пиру у Аида сейчас.

5

Лишних нет на пиру! У Аида сейчас

Человечество вновь ждёт Прекрасной Елены.

Можно ль перешагнуть горизонт ойкумены?

Можно ль мир разглядеть в суете без прикрас?

Где дельфийский Пифон? Кто б стада его пас?

Кто бы жизнь создавал – явь – из праха и тлена?

Ночь безволмна, а днём выйдет дева из пены,

Из бездонных идей и восторженных фраз.

Я там буду, спою – пусть замрут Симплегады.

Перережь нить судьбы, Фенарета – так надо!

Кто родился, тот стал умирать в тот же миг!

На симпосии нет для эфеба псиктера.

С кем пирует Сократ, тот и вправду велик,

Я внимаю: аэд соблазняет гетеру.

6

Я внимаю, аэд! Соблазняет гетеру

Блеск весёлых монет в тусклой грусти вина.

Вех да болиголов – чашу выпей до дна! –

Для чего умирать, если не для примера?

Повитуха отдаст в руки пылкой мегеры.

Не записывай слов – мыслям плоть не нужна!

Звук когда-то умрёт – не умрёт тишина.

Никтой поднят кувшин, под которым – Гемера.

Каллиопа сплетёт свой венок для героя.

Вечной славы секрет никому не открою.

Заржавеет мой меч, затупится копьё.

Влезу в бочку – вернусь, по дорогам Гомера,

На Итаку – домой, разгоню вороньё!

Тайну выдал софист: “Человек – это мера!”

7

Тайну выдал софист: человек – это мера!

Эллин сам создаёт и людей, и богов:

Кто врагов из друзей, кто друзей из врагов –

Смертный выбрал свой путь, дальний путь из Абдеры.

Никому не нужны ни слова, ни манеры.

Одиночество в нас – это путь, плот и кров!

Зло не выйдет на свет из своих берегов,

Нет проклятий страшней, чем чума и холера.

Мельпомена детей достаёт из огня.

Выбрал лучшего – пусть он живёт за меня!

Полюбил, потерял, порыдал – что такого?

Геспер манит туда, где сверкает алмаз.

Я ищу для любви подходящее слово –

Истым благом титан согревает Парнас.

8

Истым благом титан согревает Парнас.

Эллин – тот, кто вкусил настоящей свободы.

Не о варварах я – есть другие народы,

Из породы людей, чей катарсис – экстаз.

Гекатомбу ведёт молодой волопас.

На горе Геликон, где кастальские воды,

Кто умён, тот плечист – тот оплот небосвода,

Не к лицу мудрецу жизнь протаптывать в пляс.

Терпсихора! Столкни в бесконечность живое!

Знает только Атлант, умирающий стоя,

Дважды в Стикс не войти – увлекает Аид!

Для чего чудеса – чтобы корчить гримасы?

Я задумался тут, встав на скользкий гранит:

Если мир, это миф, то и Археанасса?

9

Если мир, это миф, то и Археанасса –

Сон, дарящий печаль красотою своей.

Тут бессильны Фантас, Фобетор и Морфей –

Надо б остановить время с первого раза!

Чем спокойней Кето, тем тревожней Таласса –

Под горою вздохнул огнедышащий змей.

Возраст – опыт души, он из чувств и идей –

Как задует очаг, всё забудется сразу.

Кто ты, Талия, кто? Чем ты дальше, тем ближе.

Я боюсь, никогда твою грусть не увижу.

Кто беспечно влюблён, тот беспомощно слеп.

Бросишь в мысли обол, стаей ринутся фразы.

Коптский бог – Фараон – спрячет вечность в свой склеп.

Кто, философ,– кто взял у Сераписа вазу?

10

Кто философ? Кто взял у Сераписа вазу,

Никогда не поймёт нищеты мудреца.

Знает только Харон, как прожить без кольца.

Кто фиванцу надел на тунику кирасу?

Кто припомнил, продлил путь до смертного часа.

Всё придумано, всё – нет у мысли лица.

Эпигон никогда не сойдёт за глупца,

Эпигон никогда не меняет окраса!

Мало ль грустных матрон и счастливых гетер?

Лишь Аспасию ставь полководцам в пример!

Смокву бросила мне – я поймал её ловко.

Возлежу на пиру: чем хмельней, тем умней.

Я с ней – в коттаб, она убегает, плутовка!

Отними свой венок сам у музы своей!

11

Отними свой венок сам у музы своей.

Миром правит любовь, а любовью – капризы.

Грустно тянутся ввысь на мысках кипарисы –

Я корнями увяз в царстве сирых теней.

Только глупый живёт на земле для людей –

Я не верю в царей, в чудеса и сюрпризы.

Разбавляют вино сладкой лестью подлизы:
Чем отчётливей цель, тем дорога длинней.

Я Евтерпу прошу мне настроить кифару.

Путь к трёхглавому псу  стоит крыльев Икара.

В лабиринте души есть такие места!

Человек – бог идей, он смеётся над всеми!

У поэта свой путь и своя высота:

Разве стилос – не меч? Разве сила не в стемме?

12

Разве стилос – не меч? Разве сила не в стемме?

Где в палестре борец, одолеющий льва?

Кто взойдёт на Арго? В ком надежда жива?

Кто нас, эллинов, чтит за великое племя?

Расскажи, гражданин: вера – долг или бремя?

Зря ль Троянским конём мне моя голова?

В чём твой подвиг, поэт: воскрешаешь слова?

Жить, чтоб освободить и вернуть мыслям семя?

Грянь, Эрато! Сыграй мне на дудке свою!

Из кувшина достань душу, словно змею.

Кто любил, тот поймёт, каково мучить душу.

У бессонницы грусть с каждой ночью светлей.

Заклинает душа, вырываясь наружу:

“Отрекись от себя, встав над бездною дней!”

13

Отрекись от себя, встав над бездною дней:

Свет погаснет, и ты не дождёшься известий.

Оторвись от земли, стань одним из созвездий:

Все идеи свои над землёю рассей.

Мысли – это огонь! Ты! Да, ты – Прометей!

Пусть кружится Эфон – птичье право у мести!

Ты висишь на кресте, ты с Автоликом вместе –

Факел твой гонит тьму, ты царь нечисти всей!

Кто Урании мил, знает миропорядок:

Боги губят того, кто на славу их падок!

Обмани зодиак. Тот, кто жив, не умрёт.

Небо наземь падёт. Ксеркс иссякнет в гареме.

Ты спасёшь этот мир в надлежащий черёд,

Нынче мы – человек, умерщвляющий время!

14

Нынче мы – человек, умерщвляющий время.

Пусть Акрополь молчит, пусть молчит Парфенон.

Знал бы бог-демиург, что запутался он:

Чешет Эпиметей то затылок, то темя.

Зря красуются лев и орёл на эмблеме.

Сильный тот, кто умён, честен, смел и влюблён;

Для кого человек – бог, герой и закон:

Кто отдал свою смерть философской проблеме.

Оживление душ стоит искренних мук.

“Мёд без пчёл” Цербер взял у Ксантиппы из рук.

Винодел и атлет укротят свои нравы.

Совесть – спутница мне, лишь она мне указ.

Бесконечность – везде! Благо – высшее право!

Путь к свободе души скрыт от алчущих глаз!  

Магистрал

Путь к свободе души скрыт от алчущих глаз,

Рой бесплотных идей рыщет в поисках веры,

Ослепляет любовь, освещая пещеры,

Красотой и добром боги жалуют нас.

Лишних нет на пиру! У Аида сейчас

Я внимаю: аэд соблазняет гетеру.

Тайну выдал софист: человек – это мера!

Истым благом титан согревает Парнас.

Если мир, это миф, то и Археанасса…

Кто философ, кто взял у Сераписа вазу?

Отними свой венок сам у музы своей!

Разве стилос – не меч? Разве сила не в стемме?

Отрекись от себя, встав над бездною дней!

НЫнче мы – человек, умерщвляющий время!

Рубрика: поэзия | 1 комментарий

Василий Куприянов. Путешествие по античному лабиринту


(О пользе издательских ошибок)

         Это случилось в те стародавние времена, когда лозунг «Книга – лучший подарок!», несмотря  на  пафосность и плакатность,  не был лишен смысла. Помимо того, что хорошая и нужная книга сама по себе приносила радость, согревало сознание, что «за ради вас» даритель проявил при ее добыче немалые усилия и недюжинную смекалку. Ведь редкую книгу можно было, скорее, «достать», нежели купить. Погоня  за книгами походила на охоту, причем для многих сам процесс был важнее результата. И заполненные такими «охотничьими трофеями» полки свидетельствовали в первую очередь об оборотистости владельца, а не о его кругозоре.

       Зная мой неподдельный интерес к мифологическим сюжетам, друзья преподнесли  мне книгу «Мифы народов мира» ( изд-во «Советская энциклопедия»), купленную аж в Польше (к сожалению, только первый том) с пожеланием  в дальнейшем восполнить недостающий. Стоит ли говорить о моей радости, не знающей предела, поскольку уверен, что книги  с подобным содержание должны быть в каждой семье.

     Тут я, рискуя прослыть занудой, позволю обратить ваше внимание на такой факт: несмотря на то, что вся мировая культура пронизана античными сюжетами, в современной жизни — по незнанию оных— случаются истории до парадоксальности нелепые. Чтобы не быть голословным, приведу парочку примеров. Рядом с моей дачей располагается садовое товарищество со звучным названием «Плутон». Опираясь на свои знания и руководствуясь логикой, я полагал, что имя повелителя царства мертвых использовали для своего  «бренда» работники кладбищ и моргов. Оказалось, что это СНТ  работников Московского метрополитена. Согласитесь, что  хотя метростроевцы и причастны к возведению подземных  дворцов, но предназначены последние, для живых, нежели  для «клиентов Харона».

    Следующий пример  также касается названия дачного кооператива, на этот раз «Марса». Когда он стал разрастаться, то возникшие рядом поселки-спутники, недолго думая, «окрестили» — согласно астрономическому атласу — «Фобосом» и «Деймосом»  (спутники планеты Марс), при этом, судя по всему, не зная, что означает перевод. Ведь неразлучными  спутниками бога войны –  были Страх и Ужас. А ведь как корабль назовешь, так он и поплывет! От души  желаю соседям, чтобы эта примета не сбылась.

     А рядом с моей  московской квартирой существует ветлечебница «Золотое руно». Ну, тут можно только догадываться, с кого там снимают шкуры. Словом, без комментариев! Да и кафе называть «Медея» не стоит: известная была отравительница и детоубийца. И примеров подобных  тьма.

    Новинкам в моей библиотеке всегда отдавалось предпочтение, и, прежде, чем она занимала свое место на полке, я еще долго не выпускал ее из рук,  погружаясь в содержание. На сей раз привлекли не только тексты, но и красочные иллюстрации, богато представленные в издании. Среди прочих я обратил внимание на статью о Дедале, а точнее, на одну из репродукций и подпись под ней: «Дедал, Пасифая и сделанный Дедалом бык». Взору  читателей предлагался фрагмент фрески из дома Витиев, что в Помпеи, на которой древний художник изобразил приход  царицы Крита Пасифаи в мастерскую Дедала для ознакомления с его работой. Интерес ее был понятен, так как  на сей раз,  Дедал изваял для своей повелительницы макет коровы для «практического применения». После того, как Пасифая занимала место внутри этой  провозвестницы Троянского коня и «буренку» выкатывали на пастбище, царица могла утолить свою необузданную страсть к священному быку, посланному   Посейдоном для жертвоприношения. В результате этих хитросплетений сюжета родился Минотавр —  чудовище в облике человека с бычьей головой, ненасытное и кровожадное.                                               

     Для меня остается загадкой поведение священного быка, польстившегося на рукотворный  муляж! Но, видимо, его возбуждало все, что двигалось. Не зря же изваяние было на колесах, а может быть, он догадывался о «начинке», и потом уже Дедал построил ей корову, и дальше известный конец о рождении Минотавра Из всего этого следовало, что в подпись под иллюстрацией вкралась  ошибка, вводящая читателя в заблуждение.

     О своем открытии я поспешил сообщить в редакцию, намекнув при этом, что владею только первым томом, и наивно полагая, что мне будут признательны за обнаруженные ошибки и в знак благодарности вышлют для внимательного изучения недостающий том. Вместо этого пришла казенная отписка,  в которой, используя неубедительные доказательства, пытались уверить, что мои сомнения  беспочвенны.   

    «…В своем письме Вы  используете один из вариантов (по «Метаморфозам» Овидия); приблизительно в таком же варианте излагается этот миф, напр..  у Гигина (40), УК Аполлодора (III,I,3-4). Но среди других вариантов мифа о рождении Пасифаей Минотавра ( или, вернее, мифов о любви Пасифаи) есть, напр, версия Диодора, по которой Дедал, к которому часто заходила Пасифая, чтобы посмотреть его работу, “ содействовал страсти  Пасифаи, жены Миноса, когда та влюбилась в быка, тем, что устроил ей подобие этого быка …” (Диодор IV 77)…»

      Вот тут уж меня задело за живое: настолько все казалось очевидным. Я всегда полагал, что художнику  для  создания  своего произведения всегда  интереснее брать  за основу кульминацию события, а не проходные моменты. Нуждается ли прелюбодейка в «подобие» своего «кумира», когда в шаговой доступности пасется сам предмет ее вожделения? Да и зачем в руках Дедала чертеж? Как раз во имя соблюдения  необходимых  размеров и пропорций. Для документального подтверждения моих эмоциональных измышлений я направился в читальный зал Театральной библиотеки и выписал все, что у них было по Помпеи. Затем, не чувствуя себя одиноким в своей уверенности, составил второе послание. Увы… ответа на него я не получил, усматривая в этом бессилие  редакции против моих аргументов.

     Обо всем этом я  вспомнил, когда судьба привела меня на  древние мостовые легендарного города. И тут на память пришли мои изыскания: ведь именно  благодаря  неточности в  подписи, я немало времени провел за книгами о Помпеи, что позволило в подробностях ознакомиться с ее историей.  Теперь по древним развалинам я мог бродить и без гида.

      Упомянутая мной книга много раз переиздавалась, но досадная ошибка перекочевала и в новые тиражи. В чем вы сами можете убедиться, если  «не «ленивы и любопытны».

       Примиряет с этим фактом лишь то, что изобилующая подобными примерами история человечества  невольно подталкивает неуемных книгочеев к исследованиям и, как следствие, открытиям.

иллюстрация: фреска из Помпей, дворец деи Веттии, Пацифая

Рубрика: Uncategorized | 1 комментарий

Анастасия Денешек. Голос ветра


Ян старался не расплакаться. Начнешь реветь – будет гораздо хуже. Как и в прошлой школе. Почему они так? Это из-за покалеченной ноги: из-за того, что Ян ходит, выписывая неуклюжие кольца? Или потому что он плохо одет: чистые и выглаженные ветхие джинсы слишком велики для одиннадцатилетнего. То же можно сказать и о выцветшей голубой рубашке, висящей на худеньком мальчишке как парус на мачте в безветренный день. В прошлую среду Ян отказался отвечать у доски. На перемене подошва старого ботинка почти отвалилась, и одноклассники могли заметить это в любой момент. Яну поставили двойку, но зато у них не было еще одной причины смеяться. Теперь она появилась.

– Твой дед в мусоре роется! И бабка мусорщица?! – несколько мальчишек окружили парту Яна.

– Я видел, – продолжил крупный мальчик по кличке Король, – мы с батей вышли на рыбалку, и подъехала машина, которая мусор забирает. Этот, как его, мусоровоз! Там был твой дед в комбинезоне! Они с каким-то мужиком наш вонючий бак перевернули в машину! Вот откуда у тебя такая стремная одежда, да?

Мальчишки, стоявшие возле парты, засмеялись. Бледные щеки Яна залились краской. Он обвел взглядом класс. Многие ребята с интересом смотрели в их сторону. И только тихая Маша Милованова, сидевшая совсем недалеко, глядела в тетрадь.

– Так чего? – Король толкнул Яна в плечо, – вы одежду из мусора берете? Поэтому от тебя воняет?

Это была неправда. Конечно, от Яна не воняло. Но одежда действительно доставалась ему не новой. Что-то перепадало от знакомых бабушки, что-то она перешивала из старых вещей отца. После смерти родителей Яна в аварии, старики полностью взяли на себя заботу о нем, в семье не хватало денег. Поэтому дед и устроился на ту работу.

– Че молчишь, – подключился Пестряк – хилый большеротый мальчишка, закадычный приятель Короля, –  угадали? Покраснел! Значит, точно, ну ваще!

– А где твои родаки? Ты же Хромоножка калечная! Да еще и отсталый по ходу! Вот они и скинули тебя деду с бабкой! – загоготал Король.

В следующую секунду он уже не смеялся. Ян встал – больная нога отозвалась резкой болью – и с силой толкнул обидчика в грудь. Король, не ожидавший нападения, упал и зацепил головой угол соседней парты.

– Аа, ну ты попал, – взвыл он, поднимаясь с пола. Из распоротого лба лилась кровь, – ты так попал, Хромоножка! Я из тебя еще большего калеку сделаю! Вообще ходить не сможешь!

Ян понимал, что сейчас его изобьют. И хотя с ним такого еще не случалось: издевательства в прежней школе не заходили дальше насмешек, обидных прозвищ и тычков, пока не видит учитель, он не боялся. Место страха заняла пустота.  

– А ну прекратите! – в голосе только что зашедшей в класс Мартыны Петровны, или как ее за глаза называли ученики, Мартышки, звучали визгливые нотки.

– Кто?! Кто ударил Королева? – Она подбежала к Королю.

– Это новенький,  Дорожин! – тут же выкрикнул Пестряк, – Он того, наверное, псих!

– Королев первый начал, – сказала Маша, – он его обзывал. Ян не бил, просто толкнул, а Королев налетел на парту.

– Заткнись, зубрила, – прошипел Король.

– Так! – воскликнула Мартышка, – Королев – в медпункт! И пусть Пестряков его проводит. Завтра оба участника драки в школу с родителями!

Тут она поглядела на Яна, осеклась и добавила уже тише: «А ты, Дорожин, приходи с бабушкой и дедушкой». Некоторые ребята рассмеялись.

***

Никогда еще дорога из школы не казалась Яну такой короткой, хотя из-за больной ноги шел он, как всегда, медленно. Когда мальчик думал о предстоящем разговоре с бабушкой, его начинало тошнить. Рассказать все с самого начала он не мог: тогда придется упомянуть об истории с дедом. Но совсем ничего не говорить тоже не получится, ведь тогда Мартышка сама позвонит бабушке. Значит, сегодня Ян скажет, что он поссорился с Королем и толкнул его. Мальчик уже видел печальные глаза бабушки и слышал ее тихий голос: «Ну что же ты, Ян?». А дед сейчас отсыпается перед очередной сменой. Но и назавтра он не будет ругать внука. Только разочарованно покачает головой и махнет рукой. Они вообще никогда не повышают голос на Яна – жалеют его из-за родителей и покалеченной ноги.

А потом они придут в школу, опираясь друг на друга, – такие старые и смешные, что сердце сжимается. И бабушка будет теребить платок и оправдываться за внука перед отцом и матерью Короля: «Вы понимаете, он не хотел. Ему тяжело: родители, нога». Дед скажет: «Извинись перед одноклассником». И Ян извинится. А вечером, на спортивной площадке за школой, там, где все, кроме Яна, занимаются физкультурой, Король его изобьет. Сегодня перед тем, как уйти домой с четвертого урока, он подошел и сказал: «Хана тебе, Хромоножка. Сча я домой, – тут Королев ухмыльнулся и показал на широкий пластырь на лбу, – но завтра сквитаемся. Приходи за школу после уроков, а не придешь, все равно хана тебе».

Середина мая – солнце припекает во всю: сквозь серый бетон и бурую грязь поселка то там, то тут пробиваются трава и вездесущие одуванчики. Вот уже показался его дом, стоящий на самой окраине. На фоне подступающего леса он выглядит особенно маленьким. Проходя мимо приоткрытого кухонного окна, Ян почувствовал запах своего любимого пирога с капустой. Это было уже слишком.  Мальчик обогнул дом, нырнул в  тень деревьев и побрел, сам не зная куда и зачем.

***

Когда тебе одиннадцать, многие вещи кажутся больше, чем они есть на самом деле. Но сосны, выстроившиеся по краям тропы и дружественно протягивающие к Яну свои зеленые лапы, на самом деле были высокими. Ян вспомнил, как, когда он был совсем еще мелким, отец впервые взял его в лес. И Ян сам забрался на дерево. Ну как сам? Отец, конечно, его подсадил и страховал, и залез мальчик только на одну из нижних веток. Но и это показалось ему самым настоящим приключением. Тогда нога была здоровой, а отец был жив.

Ян свернул с тропы и остановился перед коренастой березой. Может, получится? Он упер здоровую ногу в один из сучков у самой земли и крепко схватился за нижнюю ветку. Медленно и осторожно поставил покалеченную ногу на сук повыше и попробовал залезть…Больно! Настолько, что Ян закричал, отпустил ветку и упал на спину.

Теперь над ним возвышалось безучастно голубое небо, пронзенное вершинами деревьев. Ян лежал на мягкой траве, и солнце грело его, также как и любого человека на земле. Боль в ноге постепенно утихала. Несколько месяцев назад бабушка и дед перестали упоминать родителей, и порой казалось, что мамы и папы просто никогда не было. Еще Ян точно знал, что ногу не вылечить. Он подслушал разговор у кабинета врача: «Шанс есть, если мальчик будет стараться. Но очень небольшой. Пусть делает, что нужно. Но гарантий дать не могу». Поэтому Ян почти перестал делать упражнения. От новой школы он не ждал никаких перемен. Все, что сегодня произошло, было закономерно и обычно.

Он лежал и прислушивался к лесу. Недалеко журчал ручей, и птицы весело чирикали, обсуждая свои пернатые дела. Вершины деревьев негромко шумели. Ян представил, что это особый язык, на котором ветер поет о каких-то древних забытых тайнах. И если его понять, можно попасть в другой мир. Правда, мальчик точно не знал, что это за место. Хорошо бы, оно было чем-то похоже на Средиземье Толкина (на день рождение дед подарил ему «Властелина Колец») или на книги про Гарри Поттера: прилетит сова с письмом, и окажется, что Ян волшебник. Наверняка, магия в два счета исправит его ногу. В какой-то момент ему показалось, что он различает за шумом ветра слова, и нужно лишь немного постараться, чтобы понять их смысл. Но ветер не хотел раскрывать свои секреты. Согретый солнечным теплом мальчик заснул прямо на земле.

***

Когда Ян проснулся, солнце уже клонилось к закату. Как можно было спать так долго! Быстрее домой! Ян  с ужасом понял, что место не кажется ему знакомым. Но ведь он отошел совсем недалеко от тропы. Спокойно, он вспомнит дорогу, если просто  повернется спиной к той злосчастной березе. Вот, кажется, и она.

Странно, но дерево, на которое Ян не смог забраться, стояло метрах в шести от него. А  ведь он заснул совсем рядом с березой. Да и выглядела она теперь как-то по-другому. Хотя в чем точно заключалась перемена, сказать было сложно. Но нужно спешить! Мальчик зашагал по направлению к тропе так быстро, как мог. Ему казалось, что он узнает деревья, кусты, камни  и вот-вот выйдет к знакомым местам. Но тропы все не было. Тогда Ян вспомнил, что слышал ручей. Теперь ему мнилось, что едва различимый шум воды идет откуда-то слева и мальчик повернул в сторону звука.  Никакого ручья. Через час бессмысленных блужданий, когда солнце окончательно скрылось за деревьями и на лес опустились сумерки, Ян понял, что заблудился.

Как быть, если потерялся в лесу? Что-то такое они однажды проходили на ОБЖ. Вроде, нужно оставаться на месте и звать на помощь. Яну не хотелось кричать на весь лес о своем бессилии. Заблудиться в трех шагах от дома было смешно и глупо. Но становилось холодно и по-настоящему темно, к тому же мальчик успел проголодаться.

– Помогите! Я здесь! – крик разлетелся меж деревьями, и Яну показалось, что темнота бесследно поглотила его. Стало жутко. Мальчик подумал, что его могут услышать не только хорошие люди. В голове заклубились пугающие истории из новостей, фильмов и книг. Может, стоит переждать ночь, а потом звать на помощь и искать дорогу домой? Ян сел на землю и прислонился спиной к стволу сосны. Решено, он будет сидеть здесь, пока не расцветет. Звуки ночного леса окружили его со всех сторон: из темноты что-то монотонно стрекотало, вдалеке раздался протяжный крик. Птица? Ветер по-прежнему что-то шептал, но теперь его послание казалось угрожающим, и Ян больше не пытался разобрать тайные слова. Время тянулось медленно. Мальчик представил себе, что происходит дома: бабушка с дедушкой, наверняка, места себе не находят. Волнуются. Дед пропустил смену, и они с бабушкой обратились в полицию. Возможно, сейчас его все ищут. Нет, нужно дать знать о себе.

– Эй, я здесь! Я потерялся! – снова закричал Ян. И тут он увидел странный голубоватый свет, мерцающий вдалеке меж деревьев. Однако с мальчиком произошло нечто необъяснимое. Вместо того чтобы обрадоваться, он почувствовал ужас. Меньше всего ему  хотелось знать, что там такое. Он поднялся и заковылял прочь, мечтая любым способом оказаться дальше от сияния. Откуда-то Ян знал, что это – совсем не фонари спасателей. Но через несколько десятков метров мальчик обнаружил, что снова идет к сиянию, более того, оно стало гораздо ближе. Как такое возможно? Неужели, источников света несколько? Он оглянулся – позади было темно. Подавляя нарастающую панику, мальчик вновь сменил направление. На сей раз сияние пред ним возникло гораздо быстрее. Страх захлестнул Яна с головой. Он ломанулся назад сквозь какие-то заросли и вышел на широкую поляну, в середине которой горбилась неказистая избушка. А на ее крыльце, согнувшись, стояла женщина и держала лампу, испускавшую тот самый голубоватый свет.

Хотя лампа освещала лицо женщины, Ян не мог сказать, старая она или молодая. Не в силах сдвинуться с места, он завороженно смотрел на нее. Спутанные длинные волосы, крючковатый нос, глубоко запавшие темные глаза. Сначала мальчик не мог понять их странного выражения. Но, когда незнакомка медленно улыбнулась, обнажив слишком крупные желтые зубы, Ян осознал, что в ее взгляде светится голод.

Женщина подняла руку и пальцем поманила мальчика к себе. Этот неторопливый уверенный жест, напугал Яна больше, чем все остальное. Он должен уйти как можно дальше отсюда! Мальчик попятился. И тут случилось невероятное – избушка и ее жуткая хозяйка немного приблизились, не двигаясь при этом с места. Хотя ноги Яна шли назад, какая-то сила неудержимо тянула его к хижине! Но если это так, если здесь работает какое-то злое волшебство, тогда, сделав все наоборот, можно спастись! Мальчик попытался успокоиться. Стараясь не думать о женщине с голодным взглядом, он зажмурился и сделать три шага вперед. Ян открыл глаза и увидел, что незнакомка теперь немного дальше, а ее лицо выражает растерянность и злость. Преодолевая страх, мальчик зашагал быстрее, и хижина вместе со своей страшной обитательницей начали стремительно отдаляться. Ощущение, которое Ян при этом испытывал, было очень странным. Он даже подумал, что возможно он все еще спит и на ходу с силой ущипнул себя за руку. Место щипка отозвалось резкой болью.

***

Мальчик продолжал идти, пока последние отсветы зловещей лампы не скрылись за деревьями. Когда он остановился, удары собственного сердца все еще гулко отдавались в его ушах. Неужели это было взаправду? Если так, лучше все равно никому не рассказывать – любой, услышав эту историю, решит, что Ян спятил. Но что делать теперь? Вокруг по-прежнему ночной лес, и кто знает, может, ведьма (мальчик был уверен, что встретил именно ее) сейчас где-то поблизости: ищет способ поймать его.

Вдруг Ян услышал громкий всплеск, потом еще и еще. Значит, совсем недалеко вода! Подумав об этом, он понял, что уже давно хочет пить. И хотя больная нога давала о себе знать, мальчик пошел на звук. Вскоре деревья расступились, и Ян увидел небольшое круглое озеро, в котором плавали яркие звезды и луна, похожая на старинную серебряную монету. Но что это? На другой стороне стоял какой-то мальчишка и кидал в воду камушки.

– Эй! – крикнул Ян, не почувствовавший на этот раз никакой опасности, – Эй, ты тоже потерялся?

Мальчик посмотрел в его сторону и махнул рукой, мол, давай сюда. Ян пожал плечами и направился к нему. Хилая фигура и кучерявые волосы паренька казались ему странно знакомыми. Ян остановился шагах в двадцати от нежданного встречного и попытался понять, где он его видел. Тогда мальчишка, которому, явно, надоело ждать, сам двинулся к Яну. Причем, этот гад, явно издеваясь, подволакивал ногу.

– Ты почему…. – начал Ян и осекся.

Луна давала достаточно света, чтобы хорошо разглядеть лицо мальчика. И Ян узнал его. Это лицо он видел в зеркале каждое утро. Нет, такого не бывает!

– Ты разве не понял, что сегодня бывает все? – спросил мальчик. И Ян с замиранием сердца узнал свой собственный голос.

– Мы одинаковые? Ты это я?! – Ян как загипнотизированный протянул руку и дотронулся до рукава выцветшей голубой рубашки.

– Нет, просто я решил, что если я появлюсь перед тобой в таком виде, нам будет проще. Но, может статься, я и ошибся, – сказав это, второй Ян слегка улыбнулся, неопределенно пожал плечами и опустил голову, так что волосы закрыли лицу. 

– Эй! Ты кто?!  – У Яна закружилась голова. Он хотел схватить двойника за плечо, но так и не осмелился это сделать.

Мальчишка посмотрел на Яна,. Глаза стали раскосыми и немного хищными. Изменилась форма носа и губ, а кончики ушей вытянулись, как у эльфов из «Властелина колец». Словом, теперь перед Яном стоял совсем другой человек. Но можно ли назвать человеком того, кто вот так запросто меняет лица?

– Вы, люди, сами постоянно меняете лица, – рассмеялся мальчишка (к счастью, теперь его голос звучал по-другому).

– А кто ты? – Яна хватило только на короткий вопрос.

– Знаешь, а я не задумывался, – сказал его собеседник, – я вроде как слишком занят, чтобы размышлять о таком. То нужно куда-то сбегать по камням, то расти в небо, то прятаться в траве, то спать в берлоге, то запасать орехи на зиму. Ну и еще тысяча таких вот дел. Только когда поднимаюсь к верхушкам деревьев и пою, могу немного отдохнуть. Кстати, спасибо, что оценил мою песню. Сейчас редко, кто из людей вслушивается в нее.

– Ты что лес? Весь этот лес сразу!? – у Яна перехватило дыханье.

– В общем и целом, да. Можно и так сказать, – мальчишка пожал плечами, – обычно я не показываюсь людям. Последний раз я болтал с кем-то по-свойски лет 200 назад. Но тогда многое было иначе. В любом случае я не жалею, что выбрал тебя и испытал, нужно же время от времени и общаться.

– Испытал? Как?

– Понимаешь, я ведь не могу беседовать с кем попало. Вот и пришлось тебе встретиться с той…эээ…женщиной. Мне жаль, – на лице мальчишки, впрочем, не отразилось ни капли раскаянья.

Ян в ужасе отшатнулся от нового знакомого.

– Ну-ну, не стоит, больше ты  ее не увидишь. Ты прошел проверку и оказался смельчаком.

– Зачем ты ей прикидывался!? Это было подло! – от возмущения Ян даже перестал удивляться.

– Я не знаю, что такое «подло», хотя чувствую, что ты вкладываешь в эти слова какой-то значимый для тебя смысл. Я не прикидывался, просто я – все, что тут есть. Это сложно объяснить. Но вот ты же не можешь приказать своему носу быть поменьше. Так и я не могу иногда не быть той женщиной, – при этих словах паренек дружеский щелкнул Яна по носу.

– Так она была не опасная? – спросил Ян потирая кончик носа рукой.

– Почему? Еще какая опасная. Она такой же хищник как волки или совы. Просто методы и добыча у нее отличаются, а так очень похоже. Но все позади. Теперь я готов помочь тебе. Я ведь Волшебный Дух Леса или как там ты меня только что назвал.

Ян действительно только что подумал, что существо, которое он встретил возле озера можно назвать именно так. Значит, он читает мысли! И он хочет помочь Яну. А ведь сейчас можно попросить…

– Нет, я не могу их вернуть. Круг жизни и смерти нельзя разрушить, – сказал мальчишка.  

Надежда, вспыхнувшая в груди Яна, угасла. Но это было действительно слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Мальчик сдержал подступившие слезы.

 – Тогда…., – начал он.

– Нет, я не вылечу твою ногу.

– Но ты же хотел помочь, И ты волшебный! Тебе это раз плюнуть! – от волнения голос Яна сорвался на крик.

– Ага, я и правда могу, но я не помогаю раненым или больным животным. А ведь они – часть меня. Ты давно мог и сам ее исправить, но ничего для этого не сделал, – мальчишка сложил руки на груди.

– Как? Врач сказал, что…

– Да плевать на этого старого дурака! Ты ведь даже не пытаешься, только жалеешь себя. И, кстати, я не помогу тебе найти друзей, и не защищу от того идиота, которого вы называете Король. А знаешь почему? Ты и сам можешь все это сделать. Без всякого волшебства.

– Но как ты тогда собираешься помочь мне?  

– Во-первых, я уже многое для тебя сделал, и если ты не совсем глуп, то скоро сам поймешь, что именно. А во-вторых, я скажу тебе кое-что, – мальчишка выдержал паузу и продолжил, – твои прародители не такие хрупкие, как тебе кажется. Они всегда были у меня перед глазами. Я знаю им цену. Твой, как ты его называешь, дедушка прошел страшные битвы и вернулся домой. А твоя праматерь перенесла множество лишений, и они не сломили ее. Так что можешь им рассказать, что с тобой происходит в школе, они помогут найти выход. А теперь тебе пора.

Ян хотел спросить, куда ему пора и как он туда попадет. В этот момент его новый знакомый вытянул правую руку и коснулся указательным пальцем лба мальчика. Его веки мгновенно отяжелили, и он упал на траву.

***

Ян открыл глаза. Он лежал под березой и, судя по положению солнца, не прошло и часа с того момента, как он задремал. Но какой же странный сон ему приснился! Мальчик поднес руку к глазам и вскрикнул. Там где он себя ущипнул, убегая от кошмарной женщины, был небольшой синяк. Значит, это было по-настоящему?  Ян постоял минуту, прислушиваясь к шуму ветра, тряхнул головой и пошел

Рубрика: проза | 1 комментарий

Елена Дульгеру. На конце света


(Дивеевские впечатления)

I) Огненный бокал

Трижды-алая роза

Цветок благоуханьия

Радуйся!

Возлюбленный цветок благоуханья

Цветок благоуханьия сияющий

В сияньяx осени, pacтянутых

На трех пламенных зoрях, окружая вуалями небо,

как огненный перстень.

Цветок.

Радуйся, Дева преблагодатная!

Радуйся, осень, в сей вечер благий

Снижхождения алых риз на землю

Радуйся, земля!

Радуйся!

II) Дева шагает тихими шагами, исцелованными ангелами

Через тень пламенной вуали, сниcхожденной с небес —

— перстень земли.

Дева шагает лепестковыми шагами

через молитвы Святого

Дева молится.

Прямоугольная келья в зарослях

Келья и камень.

Шепот листьев превращается в ладан

Дева молится. Вечер.

III) И мы на конце света. Да, на конце света

В биении крыла бдеющего Серафима

В биении света, сияющего как сам свет

В трепещущим воздухе [из под] кpыла.

И мир.

Мир небес на землe

Мир небес на землe и на глинe

И пoверх земли и сияний.

“Мир Мой даю вам!” “Бдите!”

IV) “О, да, Мир Твой даешь мне, Господи,

Мир Твой, как клубок света c огнeм

Мир Твой, растворяющий меня в свете”

— Серафим молится в лесу на комке земли

Cокрушенное существо на гранитовым комке.

“О, радость моя!”

“Радуйся, Дева,

односущная с Ангелами”,

говорит Серафим,

расплавляя ладони в зари Воскресения,

“Радуйся, Дева преблагодатная,

Господь с Тобою!”

повторяет хор воробьев и женщин-хорьков, нанизaнных на огненную шаль.

“Радуйся, Дева преблагодатная,

Господь с Тобою,

Благословленна Ты в женaх

И благословлен плод чрева Твоего

Радуйся!”

V) Ноги перемешивают землю

Ноги перемешивают землю молитвы

— Огненная шаль на земле —

Коленопреклоненные ноги разузоривают землю слезами

Коленопреклоненные ноги лобзают почву

Oмытую небом.

«Радуйся, Дева, Mать воплощенного Бога!

Радуйся, Невеста!

Радуйся, Мать!»

Молитвенницы тихо шагают босыми ногами по зубцам стены

Мы на конце света, я тебе говорила!

На конце света.

VI) Авва молится в лесу

Мотовилов подходит и прeклоняется

“Pадость моя, я же тебе говорил!

Это конец света.

Обними меня!”

VII) И вот, идет снег

Ты же это хоpошо знаeшь.

И ты не видишь меня, потому что мы

слишком близко друг к другу

Снег не тает в печи

И колокол не ломит.

Пепел мой, заново ставший

светом раскалённым.

“Так хорошо!”

“Знаю, радость моя!”

Тишина.

VIII) Огненный пепел сыпится на землю:

пояс Богородицы!

Опоясывайся, Земля!

Опоясывайся, корабль-светило!

Опоясывайся, Невеста-монастырь!

Опоясывайся, воздушный абрикос

Поясoм Девы, покровом!

IX) Cумрачные существа сцепляются друг с другом

“Молитесь непрестанно!”

Плетите пояс Богородицы

Слезами, квантами молитв

Сакральными слогами духа

— кирпичами

Во строение Града.

X) Чужая женщина проходит

Чужая женщина измеряет вал земли

кросcовками, дыханием

Предолгим было ожидание

И мы на конце света!

Торопливая коляска прерывает ритм молитвы

— Лунноe небо ночное —

чекти считаются легко, вознося спираль к небу

В то время, как ребенок бежит, толкая коляску с новорожденным

По дороге, где никто не бежит.

Бдеющая луна стекает

По световой дорожке крепостной

По кaрнизaм света!

XI) Шаги однодневных паломников подобно тихой кольчуги  стелются

На окровавленные ладони молитвенниц

Однодневные шаги

на пот усталых молитвенниц, “серот Господних”

Автобуc возвращается

С конца света

Видишь, радость моя?

Слушай световую тишину,

Которой нет конца!

На конце света.

иллюстрация: Филлипино Липпи. Благовещение

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Благовещение Пресвятой Богородицы


Сегодня мы празднуем Благовещение Пресвятой Богородицы. Это православный праздник, отстоящий ровно на 9 месяцев от даты празднования Рождества. У него есть своя история и свои правила. Название христианского праздника «Благовещение» происходит от греческого слова «Евангелие», буквально «добрая, благая весть». В этот день Деве Марии явился архангел Гавриил и сообщил ей благую весть — что она станет матерью сына Божия Иисуса Христа. Явление ангела к Марии описано евангелистом Лукой: «Радуйся, Благодатная! — произнёс Гавриил. — Господь с Тобою! Благословенна Ты между жёнами». «Раба Господня; да будет Мне по слову твоему», — был ответ Марии.Благовещение в этом, 2021 году, мы празднуем 7 апреля (25 марта по старому стилю). Если считать от этой даты, получается, что между Благовещением и Рождеством (которое, напомним, 7 января) ровно девять месяцев — то есть, срок, который женщина вынашивает ребёнка.

У католиков соответственно днём благой вести считается 25 марта. Однако у католиков он не имеет столь важного значения, как у православных христиан. В православии Благовещение относится к двунадесятым праздникам. Это — 12 православных праздников, посвящённых событиям земной жизни Иисуса Христа и Богородицы. Все двунадесятые праздники входят в число великих праздников, уступая только Пасхе.

В храмах совершается всенощное бдение, которое начинается с Великого повечерия. Священнослужители читают литургию святого Иоанна Златоуста. Их праздничное облачение — голубого цвета, символа Пресвятой Богородицы.После богослужения священники выпускают в небо белых голубей — символическое напоминание людям о Благой вести и свободе, данной каждому Божьему творению.

В 2021 году Благовещение не выпадает на Страстную неделю, поэтому ограничения Великого поста послабляются. Так, к употреблению позволена рыба.Верующие пекут дома пресные хлебцы – просфоры, которые затем освящают на службе в храме. Каждому члену семьи полагается есть просфору натощак. Праздник Благовещения занимает в годовом праздничном цикле особое место. Он оказывается одной из четырёх ключевых точек года: Рождество (Коляда) — Благовещение — Иван Купала — Воздвиженье (или Усекновение) и знаменует начало летнего полугодия, пробуждение земли от зимнего сна. В этот день, по народным верованиям, выходят из земли все укрывшиеся на зиму обитатели, все гады земные — змеи, лягушки, насекомые и т. п., а «щука хвостом лёд разбивает». Все они должны будут снова скрыться на Воздвижение или Усекновение.

На рассвете умывались водой — талой, родниковой, колодезной или на реке, чтобы «снять все хвори». Известен обычай ставить в кадку с водой икону Благовещенья и молиться об урожае. Существовало поверье что вода, освещённая на Благовещенье, могла поднять на ноги больного, так как считалась исцеляющей. Считается, что на Благовещение в доме должны быть чистота и порядок — согласно поверью, это сулит счастье. Уборку старались сделать за два-три дня до праздника. Накануне работать по дому и на земле нежелательно, день стоит провести в молитвах. Чтобы очистить жилище от злых сил, наши предки жгли свечи в домах.

Кроме того, у разных народов существовали свои традиции на Благовещение. Так, в Болгарии и Македонии старались в этот день быть сытым, хорошо одетым, иметь при себе деньги, пересчитывать их, услышав кукование кукушки, тогда весь год будешь сытым, здоровым, богатым. Чтобы быть быстрым, «лёгким» и здоровым целый год, в Полесье обегали вокруг дома, в Восточной Сербии и Юго-Западной Болгарии качались на качелях. По верованиям южных славян, в эту ночь горят огни в тех местах, где зарыты клады. У болгар, поляков и русских считалось, что совершенная в Благовещеньев день кража обеспечит удачное воровство на весь год. В Украине и в Белоруссии на Благовещенье пекли птичек из теста, называемых жаворонками. «Жаворонков» оставляли в сарае с коровой, несли на скотный двор, где ходит домашняя птица, и подкидывали кверху, а также кормили скотину.

А вот для греческого народа тот же праздник празднуют 25 марта. Причём, 25 марта является двойным праздником. Во-первых, это день, когда архангел явился к девственнице по имени Мария, чтобы объявить о том, что она избрана Господом. Во-вторых, это день Независимости Греции. День, когда они свергли ненавистное османское иго. Как я вам уже рассказывала, обнаружение Священной Иконы, решающе подействовало на ход Освободительного движения, охватившего порабощённую страну в 1821 году и приведшего к освобождению Греческой нации от 400-летнего ига в 1823 году.

Причём, даже тогда, когда официально объявили о независимости государства, на самом деле большая часть самой великой империи Земли всё ещё находилась под игом. До самого 1920 года греки освобождали провинцию за провинцией, остров за островом. А сколько провинций Греции так и остались под Турецким игом! Малая Азия, Кипр, и другие земли так и не перешли к грекам до сих пор.


Рубрика: события, статьи | 1 комментарий