Ирина Кирьянова. Я женюсь на амазонке!


Культурологическая комедия с элементами мистики и сатиры

Действующие лица:

Василий Карпович Языков, 45 лет. Хозяин частной гостиницы «Греческий дворик» в приморском поселке Кащеевка. Не однажды избирался главой поселковой администрации и всякий раз досрочно смещался с этого поста районными или губернскими властями. На общественной ниве это мечтатель, энтузиаст, прожектёр. В быту – любитель искусств, философ, проповедник… Не отрицает возможности родства с поэтом пушкинской поры.

Антон Сергеевич Бояров, 37 лет. Ученый-археолог, кандидат исторических наук, сотрудник Института археологии РАН, начальник научной экспедиции, производящей работы в окрестностях Кащеевки.

Андрей Гаврилович Добросмыслов (Гаврилыч). Ему под 80, но выглядит много моложе. Именитый архитектор, специалист по музейному проектированию. Потомственный петербуржский интеллигент. По своему душевному складу глубоко демократичен. При этом за свои убеждения готов биться насмерть.

Зинаида Степановна Огурцова (Мадам), около 50-ти. Очень влиятельная губернская чиновница, возглавляет департамент культуры. Дама с пышными формами, непроницаемым лицом и металлическим голосом. Подобно многим людям, руководящим тем, в чем абсолютно не разбираются, усвоила и внедрила в подопечную ей отрасль откровенно фельдфебельский, беспощадный к любому инакомыслию стиль управления.

Лада Юрьевна Хрусталёва, 35 лет. Искусствовед, старший научный сотрудник губернского Выставочного зала изобразительных искусств. Изящное, насмешливое созданье.

Борис Борисович Кремнёв, лет 50-ти. Независимый исследователь феномена амазонок. Автор основательной монографии на эту тему. В нашей истории – партнёр Языкова по проекту «Кащеевка – земля амазонок» и, в рамках этого проекта, руководитель группы художников, приглашённых в Кащеевку на пленэр для основания в посёлке картинной галереи.

Никита Гуров (Никитка), 25 лет. Безработный журналист. Очень обаятельный молодой человек. У него мягкие манеры, лёгкий нрав, открытый взгляд. Однако внимательный наблюдатель скоро заметит и некоторую странность этого взгляда, порою словно бы застывающего: в такие моменты проявляется особое свойство Никитки – видеть нечто, выходящее за рамки реальности.

Евгений Голышкин, 26 лет. Чиновник, пресс-секретарь департамента культуры. Очень доверенное лицо Мадам. Однокурсник Никитки по факультету журналистики местного университета. Взгляд его в обычном состоянии мало что выражает и может показаться туповатым, однако по административной надобности быстро приобретает тот жутковатый стальной блеск, который парализует «жертву», будь то подвернувшийся под расправу подчинённый или в чем-то, по мнению начальства, провинившийся человек со стороны… Так же – в режиме «включил-выключил» – работает и улыбка этого рыцаря карьеры. При «выключенной» улыбке лицо его кажется мрачным, тусклым, стертым. Но стоит ему улыбнуться, весь его облик преображается, становится обворожительно-лучезарным…

Анастасия Бедуля, 26 лет. Однокурсница Никитки и Голышкина. Специальный корреспондент службы новостей региональной телерадиокомпании. В голове у неё пустовато, зато языком, как говорится, способна рожь молоть. И она мелет чепуху с таким воодушевлением и на таких скоростях, что мало кто по-настоящему способен в полной мере оценить изобилие выпаливаемых ею нелепостей.

Александр Нилович (Шура) Генералов, 48 лет. Художник. Мэтр, гуру, создатель и остроумный толкователь местного якобы «фольклора», не имеющего под собой серьёзной исторической основы, однако забавного и весьма способствующего популярности автора. Любитель жить со смаком. Ловко сочетает имидж бескорыстного «почвенника» с умением во все времена быть в моде и дорого стоить. Большой любитель женского пола. В творчестве это ярче всего проявляется в его популярной серии «Павушки», во множестве вариаций воспроизводящей «народный» женский тип – эдакий сплав образов могучей в труде и бою русской крестьянки и пышнотелой античной богини плодородия. Однако в личной жизни «Шура Генералов» (так он подписывает свои творенья) отдает предпочтение миниатюрным пацанкам из числа собственных учениц.

Христофор, 30 лет. Художник. Увлечён древней историей российского Причерноморья и темой Великого шёлкового пути… Спокойный, рассудительный, бесконфликтный молодой человек, приветливый с мужчинами и ненавязчиво галантный по отношению к женщинам. Говорит негромко, у него правильная литературная речь профессионального лектора, педагога… 

Олег Иванович, лет 50. Художник. Флегматичный добряк. На всех смотрит с интересом и одобрением, всем улыбается. Молчун. Но если открывает рот, говорит метко.

Галина, Валентина – дамы неопределенных лет, но ещё не вышедшие из возраста любви. Художницы. Обе в данный момент не замужем. Богатый жизненный опыт делает их наблюдательными и едко-ироничными, но он же мешает им безотчетно отдаваться соблазнам и вдохновениям. В отличие от мэтров, они не очень благополучны финансово, поэтому рады самой возможности «бесплатно» побывать в бархатный сезон на побережье и написать на натуре несколько пейзажей.

Юлька – студентка художественного училища, горячая поклонница творчества Шуры Генералова и на данный момент его любимая ученица.

Амазонка – прелестное юное создание; ее одежда и вооружение соответствуют описаниями древних авторов.

Мамушка – мать Языкова, полупарализованная старушка. Передвигается в инвалидном кресле. После инсульта у неё сознание пятилетнего ребенка. Зато и людей она «проницает» чутко и тонко, как ребёнок: хорошему человеку – бурно радуется; на плохого машет руками и отчаянно протестует, пока его не убирают с её глаз. Появления её на людях непредсказуемы и всегда внезапны, Языков этому не препятствует. К матушке он относится исключительно нежно.

Зоя Ивановна – соседка, присматривающая за матушкой Языкова и ведущая его хозяйство.

Археолог, помощник Антона Боярова.

Оператор губернской ТРК, постоянный молчаливый спутник Анастасии Бедули.

Охранники, чиновники из свиты Мадам.

Глава поселковой администрации, в обиходном обозначении – М э р.

Начальник поселкового отделения полиции.

Воспитательница и группа ее подопечных из детского дома.

Арсюшка – детдомовец лет пяти.

Представители разных районов губернии, привлечённые к строительству и презентации казачьей этнодеревни «Разгуляй»:

Василий Иванович, руководитель районной делегации;

Женщины, ищущие уединения, из той же делегации;

Казак на сторожевой вышке;

Главный коневод (Дмитрий Павлович);

Коллеги и односельчан Главного коневода;

Атаман районной казачьей организации;

Хитромудрые – делегация, догадавшаяся привезти с собой «яблоневый сад»;

«Бабка Ёжка»  и  «Колдун» – клубные артисты, сотрудники одного из районных ДК.

Тени – древние греки, славяне, скифы, сарматы, хазары, синды, монголо-татары, турки, казаки… 

ЧАСТЬ I. Суббота.

ЗАПОЛОШНАЯ СТРОЙКА

Кащеева гора. Раннее утро.

… Высокий обрывистый берег южного моря – где-то здесь пролегает символическая граница между Европой и Азией. Несколько тысячелетий на этом легендарном пятачке бурлила, не прерываясь, человеческая деятельность, сменяли друг друга народы и цивилизации, а теперь это глухое российское захолустье, пустынное степное пространство, административно относящееся к расположенному неподалеку приморскому поселку Кащеевка. Над равниной поднимается огромный округлый холм – Кащеева гора, в народе называемая также Лысой.

Никаких признаков жилья или человеческой деятельности, кроме широкого археологического раскопа у подножия холма, поблизости нет. Однако в эту субботу обычно безлюдная Кащеева гора буквально облеплена людьми. Выполняя срочный приказ, представители всех районов губернии возводят здесь бутафорскую казачью станицу. На воскресенье назначено торжественное открытие нового музейного комплекса, который, по замыслу губернских властей, должен едва ли не в одночасье превратить тихий рыбачий и винодельческий поселок в золотоносную туристическую жилу.

Весь холм разбит на сектора. Каждый снабжен табличкой с указанием района, отвечающего за оформление объекта, расположенного в данном секторе. Рядом – это уже для будущих посетителей «музея под открытым небом» – вывески с названием самих объектов.

Итак, в это утро на горе царит бешеная суета. На входе в «станицу» устанавливаются ворота с ее названием – «РАЗГУЛЯЙ», а также «Сторожевая вышка». Неподалеку возводится каркас будущей «Часовни». Ставятся гипсокартонные (как бы – саманные) стены «Хаты атамана». На подворье «Хаты кузнеца» живописно размещаются разнообразные железные изделия. Кипит работа и на «Мельнице», и на подворьях «ткача», «пекаря», «пожарного», «винодела»… А где-то посреди «станицы» народ, фантазируя почем зря, пытается воспроизвести «Хату бабы Яги»… 

Подъезжают все новые автобусы, привозя заспанных, проведших ночь в дороге людей. Выгружаются короба с казачьими костюмами, старинной домашней утварью – всем, что собрали по сусекам.

… Из одного автобуса вновь прибывшие вытаскивают привезенные с собою почти взрослые яблони …

… Только что приехавшие женщины из другой делегации, беспокойно озираясь, о чем-то спрашивают у своего руководителя. Он пожимает плечами и окидывает рукой пространство на холме и вокруг. Женщины возмущены. Однако видя, что других вариантов справить естественные надобности не предусмотрено, отправляются в путешествие по горе в поисках хотя бы сколько-нибудь укромного местечка…

… То тут, то там мелькает группа чиновников губернской администрации во главе с Голышкиным. В предвкушении неумолимо приближающегося «часа Икс» они все больше сатанеют: их хлопотливое усердие трансформируется почти в панику, вскипает потом на их озабоченных лицах, прорывается истерической яростью в мимике, жестах, интонациях… 

… На «проспекте», разделяющем два ряда хат, расположилась съемочная группа губернского телевидения. Анастасия Бедуля что-то бойко тараторит, вертясь и размахивая руками, чтобы привлечь внимание телезрителей к тому или иному объекту… Вид у нее такой взбудораженный и притом торжественный, будто она ведет репортаж с космодрома, откуда вот-вот стартует к Марсу первая пилотируемая ракета… 

… Женщины, ищущие уединения, убеждаются в том, что в подобной ситуации и при таком ландшафте это затея бесполезная, и, в конце концов, придумывают остроумный «выход». Облачаются в привезенные для завтрашнего празднества широкие оборчатые юбки, становятся в хоровод лицом наружу, расправляют подолы – и каждая из них, как Принцесса в сказке про Свинопаса, делает в этом укромном кружке свое тайное дело.

… Казак, мастерящий крышу на «сторожевой вышке», внезапно упирается взглядом в этот «хоровод», ужасно смущается, усмехается – и деликатно отворачивается…

В раскопе

… В археологическом раскопе идет обычная работа; копошатся, ощупывая каждый комочек земли, сотрудники экспедиции. Антон Бояров, стоя на краю раскопа, хмуро наблюдает за происходящим на горе …

Голышкин  (подходя).  Антон Сергеевич, доброе утро! Извините, что отвлекаю, хочу напомнить: ваша задача назавтра – проводить экскурсии в раскопе, отвечать на вопросы гостей… 

Антон  (неприязненно).  Моя задача? Я вообще-то – на всякий случай – научный сотрудник института археологии Российской академии наук и уполномочен ею…

Голышкин  (раздраженно, жёстко перебивает его).  Если бы вы только знали, как мало волнуют меня ваши московские связи и полномочия! На сегодня я уполномочен подготовить мероприятие, которое находится под особым контролем губернатора. Ваш раскоп – часть экспозиции. И вы будете проводить тут экскурсии, если не хотите, чтобы ваш объект был заморожен, а изыскания отложены на неопределенный срок.

Антон  (сцепив зубы).  Понятно.

Голышкин со товарищи уходят.

Антон  (со жгучим, но бессильным презрением).  Гадёныш… М-мадамово яблоко!..

Археолог.  Думаешь, он и впрямь – … ? Не зелен ли – для Мадам-то?

Антон  (в сердцах).  Почём я знаю! Свечку не держал. Да только у этих административных мальчиков на лбу написано: «Всегда готов! На все согласен!»

Археолог.  Обидно, что никакой управы на них нет. Ладно, мы, слабые, грешные, затурканные… А Бог-то куда смотрит?

Антон  (с нехорошей усмешкой).  Полагаю, Бог все-таки знает, куда ему смотреть. Они ещё своё получат…

У коневодов

… Коневоды обустраивают свое подворье. При этом с изумлением поглядывают через плетень на то, как на соседнем дворе «сажают» в сухую твердую землю «яблоневый сад».

Главный коневод.  Гляди-ка, соседи-то наши чего творят. Взрослые яблони в землю вставляют!

Коневод.  Да-а, мы вот до такого не додумались…

Главный коневод.  И слава богу. Сколько деревьев загубили, ироды!

Коневод.  Видно, в раж вошли. Перед Мадам выслуживаются.

Главный коневод.  Сохрани нас Бог от такого ража. Миллионы в землю зарываем. Зимой же всё это сгниёт к чёртовой матери – на дождях, на ветру, без присмотру… А кто в итоге ответит?

Коневод.  Знамо дело – никто. К зиме этим – там, наверху – что-нибудь другое приспичит.

Голышкин  (материализуясь, как чёрт, из воздуха).  Ребята, не стоять! Солнце уже пошло на последний круг. Всякая минута на счету!.. (Исчезает).

Главный коневод.  Понял? Наше дело холопское. Сказали – поставить к воскресенью «Конюшню», вот и ставь, пока не обанкротили за строптивость.

Коневод.  Да ни хрена я не понял. Диверсия какая-то, право слово.

Главный коневод.  Интересно все-таки, чего они этим заполошным штурмом Кащеевой горы добиваются?

Коневод.  Видно, шабаш у них тут завтра. Типа – «царь Кащей зовёт нас в гости»…

На посту №1

… Анастасия Бедуля готовится выдать в эфир очередной репортаж. Около неё останавливается Голышкин со свитой.

Голышкин.  Бедуля, прибавь оптимизма. Огонь в глазах и пафос, пафос, пафос! Главное, не забывай упоминать, что идея казачьей этнодеревни принадлежит лично губернатору. И как можно чаще цитируй Мадам… кхм… то есть, Зинаиду Степановну. Ты должна неуклонно вбивать в головы телезрителей основные тезисы проекта.

Анастасия.  Будет сделано, Геничка! То есть, Евгений Палыч. (Делает знак оператору и начинает с ураганной скоростью говорить на камеру – пронзительным, резким голосом, треща словами подобно граду, колотящему по стеклу). Здравствуйте, уважаемые телезрители! Я, Анастасия Бедуля, специальный корреспондент программы «Губернские новости», начинаю очередной репортаж с постоянно действующего поста, установленного нашей телекомпанией на Кащеевой горе для того, чтобы мы с вами могли отслеживать все нюансы строительства суперобъекта сезона – казачьей этнодеревни «Разгуляй». Беспримерный марафон уже близится к финишной отметке, завтра в 10 утра здесь, у самого синего моря, в той неслучайно выбранной нашим губернатором точке, где Европа сходится с Азией, состоится торжественное открытие уникального объекта культуры, которому суждено прославить и озолотить наш замечательный край и про который Зинаида Степановна Огурцова, начальник департамента культуры, руководящая строительством «Разгуляя», на днях недаром сказала, что благодаря ему наш регион, наконец-то, реально обозначится на карте мира и получит официальную прописку во всех туристических справочниках планеты… 

У раскопа

… Антон стоит на краю раскопа. Позади него – сияющий простор неба и моря. Перед ним – облепивший гору нелепый человеческий муравейник.

Антон.  Эх, Расея-Евразия! Страна чудес и безобразия…

Археолог  (снизу).  Да брось ты расстраиваться, Антон. Эти внезапные инициативы сверху – как грипп. Налетело, прочихались – и забыли.

Антон.  Мы-то, конечно. Мы, как всегда. Перетерпим… А вот выдержит ли гора?..  

НА ПЛЕНЭР «ПО АМАЗОНКИ».

Столица губернии. Площадка перед Центральным выставочным залом. Утро.

… У входа в зал стоит небольшой автобус. Группа художников занимается погрузкой картин в багажный отсек.

Борис Борисович, стоя у передних дверей, внимательно следит за происходящим. По всему видно, что в предстоящем путешествии он играет ключевую роль. Во всяком случае, так полагает он сам.

Дамы, Валентина и Галина, с интересом наблюдают, как Христофор безуспешно штурмует заднюю дверь. Его работа столь габаритна, что никакие ухищрения не помогают пропихнуть её в салон.

Галина.  Никак решил сразить Кащеевку наповал?

Христофор  (вытирая пот с лица).  Почему бы и нет?

Валентина  (Галине).  Наш пряный, сахарный и нежный Христофор внезапно впал в монументализм.

Христофор.  Расту.

Галина.  Или выслуживаешься?

Христофор.  И это не помешает. Борис Борисыч, по всему видать, человек серьёзный, а дело-то перспективное. Мне сказали, нужно что-нибудь скифско-хазарское или в этом роде… А я как раз начал серию «Великий шелковый путь» … 

Галина.  Ну уж ты слишком буквально воспринял. Еще бы сцену из «Амазономахии» притащил.

Христофор.  Амазонок, насколько я понимаю, мы будем в ходе пленэра писать. А вы с чем едете?

Валентина.  Да мы особо не мудрили. Парочка морских пейзажей – думаю, на пожарный случай сойдет.

Олег Иванович  (с небольшим пакетом в руках, подходя).  Охотникам за амазонками – наш пламенный привет.

Галина.  А вы, Олег Иванович, что-то уж больно налегке…

Олег Иванович.  Да у меня тут папка с рисунками, давние фантазии на тему Тридевятого царства, Кащея и прочей родимой древности. По молодости очень увлекался. Вот и пригодились. Места-то как раз те самые.

Христофор.  Вопрос, конечно, спорный…

Валентина.  А вон и Шура Генералов с очередной любимой ученицей.

Галина.  Не думала, что он соблаговолит осенить своим великим именем сей странный вояж. Однако это вдохновляет. С таким мэтром и выставка в Кащеевке, и пленэр приобретают стопудовый престиж.

Валентина.  Интересно, что могло его прельстить в этом пленэре? У него у самого дача на море.

Христофор.  На даче жена, а на пленэре – муза. Которая, кстати, вполне может позировать ему в качестве амазонки.

Шура  (раскланивается с женщинами, пожимает руки мужчинам. Говорит гулким раскатистым бас-баритоном).  Доброе утро, коллеги. Как настроение?

Валентина.  Боевое.

Галина  (Шуре с Юлькой).  «Что у вас, ребята, в рюкзаках?»

Валентина.  Спорим, одно из двух: сельская пирушка или павушка.

Шура  (с тяжеловесным спокойствием памятника).  Пирушка не по теме.

Христофор.  А павушка?

Шура.  Павушки – они всегда к месту. (Достает из пакета картину с изображением обнаженной пышнотелой женщины, нежащейся в морской волне.) Возражения будут?

Христофор.  Ни малейших.

Галина.  Вот разве что – в данном случае больше бы подошло названье «Лебёдушка»…

Христофор.  А это павушка семейства лебединых.

Шура.  Вот истинно прилежный ученик. Зрит в глубину, не соблазняясь дешёвыми выгодами дежурного зубоскальства. Сюжет – это ведь только верхняя тоненькая оболочка смысла. Всего лишь ручка от двери, за которую берутся, чтобы войти в произведение искусства. Основная информация всегда внутри, за сюжетом.

Валентина  (поворачиваясь к Юльке, с восхищением взирающей на своего кумира).  Ну, с мэтром не поспоришь. А девушка?

Шура.  Она еще маленькая. Пока отрабатываем цветочки.

Олег Иванович.  А цветочки – они всегда к месту.

Шура  (невозмутимо).  Вот именно.

Христофор.  Александр Нилович, вы загружайтесь, а потом я опять попробую. Как-нибудь сверху.

Возня с погрузкой возобновляется. Из дверей Выставочного зала выходит Лада – в прелестном наряде отпускницы, отправляющейся на морскую прогулку. Увидев её, Борис Борисович вздрагивает, весь светлеет, преображается…

Борис.  Ладушка! Как вы тут оказались? Неужели едете с нами?

Лада.  Здравствуйте, Борис Борисович. Во-первых, я здесь работаю. Старший научный сотрудник. Во-вторых, пишу диссертацию о современном изобразительном искусстве Юга России. Так что эта ваша затея с пленэром и амазонками для меня настоящий подарок. А в-третьих…

Борис  (любуясь ею).  В-третьих?..

Лада.  Пока секрет. Языкову скажу, когда приедем. А вы покуда для меня в этом деле «тёмная лошадка».

Борис.  Вообще-то это моя идея. Это я привлек Языкова в свой проект.

Лада.  Не сомневаюсь, что и Языков всего лишь привлёк вас к участию в очередной своей хитроумной затее.

Борис.  А моя затея разве не хороша? Для Языкова просто спасенье. Его ведь снова из начальников турнули …

Лада.  Безработный мэр? Это его перманентное состояние. Народ за него всегда готов голосовать, а вот с властями у Языкова роман бурный и неоднозначный. Что он задумал, нам не угадать. Этот душка-идеалист на самом деле хитёр, как сто китайцев.

Борис.  Даже если и так – мы с ним сейчас нужны друг другу. Феномен амазонок я исследую не один год, книгу вот только что закончил, скоро выйдет. Фундаментальный труд. Надеюсь произвести фурор.

Лада.  А вы не изменились. Все тот же отличник высоконаучного буренья.

Б о р и с (добродушно). Специалист, флюсу подобный? 

Л а д а. Простите, вырвалось. Вспомнились старые шутки.

Борис.  Что ж, я готов их снова слушать…

Появляется Никитка. По-приятельски приветствует суетящихся на погрузке художников и уверенно направляется к передним дверям автобуса.

Лада.  Если честно, представить не могу, кого бы тут в самом деле могли заинтересовать амазонки… 

Никитка.  Меня! Они уже интересуют меня! Здравствуйте, Лада Юрьевна. (Борису.) Добрый день…

Лада  (подсказывает).  Борис Борисович… 

Никитка.  Очень приятно. Можно войти?

Борис  (крайне недоволен тем, что его разговор с Ладой прервали). А вы кто такой? Художник? (Смотрит в список.)  Ваша фамилия?

Лада  (опережая ответ Никитки).  Позвольте представить: лучший журналист и арт-обозреватель Юга России – Никита Гуров. Слыхали, может быть?

Борис.  Представьте, нет, ни разу.

Лада  (не обращая внимания на его возрастающую агрессивность).  Большое упущенье. Мой, кстати, протеже. Никитка, держи диктофон наготове. Ибо нашу экспедицию возглавляет пресерьёзный человек – Борис Борисович Кремнёв, лучший на Юге России специалист по амазонкам!

Борис  (сердито).  Правильнее сказать, единственный в мире…

Лада  (Никитке).  И даже единственный в мире – представляешь?

Никитка  (с профессиональным напором).  Неужели?! А скажите, пожалуйста, этот пленэр как-то связан с завтрашним действом на Кащеевой горе?

Борис  (почти злобно).  Молодой человек, вы, между прочим, нахрапом вторглись в чужой разговор. Вам надо в автобус? Так идите!

Никитка – от греха подальше – ныряет в салон и устраивается на ближайшем переднем кресле. Лада, приступив на нижнюю ступеньку, тихонько вразумляет его.

Лада.  Про Кащееву гору пока – чур – молчок. По сути, мы здесь с тобой нелегалы. Просто упали товарищам на хвост. Нам бы только до Языкова добраться, а там разберёмся, кто зачем приехал.

Борис  (нарочито громко).  Видно, мы совсем уже постарели, коли наши девочки начали интересоваться молоденькими мальчиками…

Лада  (легко рассмеявшись).  А в список вы нас, кстати уж, внесите. С Языковым согласовано, не беспокойтесь.

Борис.  Что ж, так и быть, запишем. (Застывает с ручкой в руке, вопросительно глядя на Ладу).

Лада.  Никита Гуров… 

Борис.  И?..

Лада.  И я.

Борис.  Конечно. Лада?..

Лада.  Ну? Что не так?

Борис.  А дальше?

Лада.  Дальше – что?

Борис.  Фамилия?..

Лада.  Все та же.

Борис  (вновь просияв, записывает).  Значит, Лада Хрусталёва?.. (То ли спрашивая, то ли вздыхая). Так никому и не досталась?..

Лада  (неопределенно).  От таких фамилий не отказываются.

Христофор.  Борис Борисович, моя картина сзади не помещается, что делать?

Борис.  Ну не помещается, так поставьте в проход. Семь бед – один ответ. Авось, проскочим.

Христофор.  Надо, чтобы сначала все сели.

Борис.  Давно пора. Вниманье, господа! Прошу в автобус… 

Все рассаживаются. Христофор с помощью Никитки затаскивает свою картину, которая в итоге занимает весь проход, разделив салон от пола и почти до потолка на два отсека.

Борис.  Ну, все на месте?

Лада.  Все, кроме академика.

Борис.  Какого академика? Еще один сюрприз?

Лада.  О, помяните мое слово, вы будете благодарить меня за то, что я пригласила его в нашу команду. Прелестный, дивный человек! Потомственный петербуржец и архитектор. Один из лучших специалистов по музейным комплексам…

Борис  (мгновенно снова вскипая ревностью).  На Юге России?

Лада.  Ну что вы, на планете!.. А, кстати, вот и он.

К автобусу направляется крупный человек с косматой кудрявой шевелюрой и такой же кудрявой косматой бородой. На ходу он бурно размахивает руками, бьет себя кулаками в грудь и кричит: «Это я, я! … Я иду!..»

Это Андрей Гаврилович Добросмыслов. Трудно поверить, что он уже давно разменял восьмой десяток. На его широком румяном лице почти нет морщин, как и любых других следов увядания. Но самое удивительное на этом лице – глаза: широко открытые, ясные и чистые, как у ребенка.

Добросмыслов.  Приветствую честной народ. Простите, если опоздал. Бежал, как оглашенный.

Лада.  И угадали точно в срок, не беспокойтесь. (Борису.) Вот это он и есть, наш гость – Андрей Гаврилович Добросмыслов.

Добросмыслов  (пожимая руку Борису).  Можно просто Гаврилыч.

Борис  (почтительно).  Борис… Я очень рад…

Гаврилыч  (проходит в салон и, плюхнувшись на сиденье рядом с Никиткой, протягивает ему руку).  Гаврилыч. Сумасшедший архитектор.

Никитка  (радуясь интересному попутчику).  Никита Гуров, местный журналист. Надеюсь, мы…

Гаврилыч.  Подружимся. Не сомневаюсь.

Борис.  Сансаныч, заводи! (Садится рядом с Ладой на первое сиденье, через проход от Гаврилыча и Никитки.)

Водитель заводит мотор.

Христофор.  Поехали!

Валентина, Галина.  Ура-а!

Шура.  На пленер – по амазонки!

Олег Иванович  (осеняет дорогу крестом).  В добрый путь!

Шура  (передавая Христофору пластиковую бутылку с домашним вином).  Наливай!

Салон автобуса. Первые минуты после отъезда.

Начинается суматоха с наполнением и распределением пластиковых стаканчиков, осложненная тем, что картина Христофора поделила салон надвое.

Борис поворачивается к Ладе…

Лада.  Итак?

Борис.  Итак?

Лада.  Суровый преподаватель сопромата, гроза студентов и кандидат в проректоры… вдруг оставляет свою полезную практическую отрасль – и непостижимым образом превращается в упорного исследователя некоего скользкого мифа… Даже на фоне наших общественно-политических катаклизмов это выглядит как-то странно…

Борис.  А милая барышня в матроске, удивительное порожденье застенчивой русской природы и великой русской литературы… – разве не удивительно её превращение в лукавую золотую рыбку, обитательницу элитного аквариума, где вальяжно полощет свои разноцветные плавники самодовольная местная богема?..

Лада  (неопределенно).  Семнадцать лет…

Борис.  Семнадцать, и каких…

Никитка  (Гаврилычу).  Простите, вас интересуют амазонки?

Гаврилыч.  Какие амазонки?

Никитка.  Ну, не важно. Так, стало быть, Кащеева гора?

Гаврилыч.  Да, я на шабаш. Между прочим – в качестве личного врага вашей Мадам. Хочу своими глазами увидеть, как она совершает очередное преступление против культуры, чтоб ей сквозь землю провалиться, этой ведьме!

Никитка.  Значит, и у вас на неё зуб?

Гаврилыч.  Клык!.. Вот уже несколько лет я пытаюсь достучаться до ваших властей с проектом музейного оформления побережья, но губернатору заниматься культурой недосуг, и он всякий раз выпускает на меня эту самую Мадам, и все мои планы и наработки летят к чёртовой матери, потому что объяснить ей что-либо из области высоких материй нет никакой возможности! За это время я упустил роскошный заказ на строительство музейного комплекса в Бразилии, морского музея во Владивостоке и одного любопытного провинциального мемориала во Франции… В итоге мои чертежи сгинули где-то в недрах вашей администрации, а идею попросту спёрли, выдернув из роскошного золотого руна один лишь «казачий» клок. И вспучился, как пузырь на болоте, этот вот непотребный «Разгуляй» на Кащеевой горе… На костях предков надумали разгуляться – да так, чтоб уж если не вся матушка-Россия, так хотя бы губерния от макушки до пят содрогнулась, для чего все районы принудили какую-то потемкинскую фигню на Лысой, то бишь, Кащеевой горе возводить…

Никитка.  А меня Мадам с работы уволила. Ну, то есть, организовала дело так, чтобы из моей редакции меня убрали, а во все другие не приняли…

Гаврилыч.  Так ты безработный, что ли?

Никитка.  И, кажется, надолго.

Гаврилыч.  И как же ты теперь?

Никитка.  Да ладно. Я молодой. Я их переживу.

Гаврилыч. Вот это правильно. А чем ты провинился? В политику, небось, полез?..

Никитка.  О, это вовсе ни к чему, когда политикой становится любая ерунда, включая расцветку тротуарной плитки.

Гаврилыч.  Любопытно…

Никитка.  У нас этим летом на центральной улице вроде бы без особой нужды демонтировали все тротуары. То есть, сняли и вывезли – какому-нибудь начальству на дачи – каменную плитку того благородного серого цвета, который лучше всего оттеняет красоту классической архитектуры… И заменили старый камень желто-бурой керамикой, такой обычно выкладывают полы в общественных туалетах. Да еще и повторили характерный для клозетов узор – знаете, эти контрастные зигзаги, какими природа метит окрас самых ядовитых гадов. Такое впечатление, будто через всю историческую часть города протянулась гигантская змея…

Гаврилыч.  Кошмар. Неужто – правда? Я только с самолёта, не видал.

Никитка.  Заметка мимоходом, в несколько строк – и вот уж я из «чёрного списка», куда внесен давным-давно, вылетаю прямиком на улицу… А все потому, что директором завода по выпуску тротуарной плитки у нас с недавних пор назначен родственник нашей Мадам … Я, к сожаленью, этого не знал.

Гаврилыч.  Ну, ясное дело – если в чьём-то распоряжении оказался плиточный завод, то с помощью административного ресурса можно вымостить его продукцией расстояние хоть до Луны… И горе тому, кто встанет у этих плиткоукладочников на пути.

Никитка.  А попробуй-ка уследи за тем, куда они пристраивают свою родню. А если к родственным прибавить всякие тайные связи… В одном театре я в присутствии режиссёрши брякнул, что звукооператор у них козёл. Так она сначала вся с лица спала, а потом – донос на меня в департамент, что-де пасквилянт и всё такое. Откуда мне было знать, что она с этим козлом, то есть, звукооператором – так сказать, делит ложе… 

Гаврилыч.  Ну, брат, такие вещи надо знать наперёд… А журналисту – тем более.

Никитка.  Так ведь она его чуть не втрое старше! Я и подумать не мог…

Гаврилыч.  Приятно встретить среди всей этой торжествующей скверны человека с незапачканным воображеньем. Стало быть, завтра вместе идём в разведку. (Снова протягивает Никитке руку.) Союз?

Никитка  (с энтузиазмом).  Нерушимый.

Сзади им передают стаканчики, наполненные вином. Гаврилыч поднимается и, повернувшись лицом к народу, запевает сильным, хорошо поставленным голосом: «Гаудеамус игитур…»

«ГРЕЧЕСКИЙ ДВОРИК»

Кащеевка. Двор дома Языкова. Утро.

Пространство перед домом устроено причудливо, но при этом вполне рационально. Двор является одновременно хозяйским садом и парковой зоной частного отеля «Греческий дворик», представляющего собой длинную одноэтажную постройку, поделённую на комнатки, каждая из которых имеет отдельный вход.

Здесь живописно соседствуют всевозможные экзотические породы деревьев, кустов и цветов. Эту ботаническую роскошь прорезают аккуратные тропинки, окаймлённые виноградными лозами, которые в это время года увешаны спелыми гроздьями. На дорожках расставлены скамейки и рядом с ними, а также на клумбах и в зарослях вдоль тропинок – красуются выполненные «под античность» бюсты поэтов и мудрецов древнего мира… Их проницательные взгляды сопровождают все действия людей в этом саду.

Языков пьёт кофе за небольшим сколоченным из досок столом в тенистом уголке, примыкающем к хозяйскому дому. Компанию ему составляет выполненный под мрамор бюст кого-то из древнегреческих литераторов. Смакуя напиток и наслаждаясь нежной свежестью утреннего часа, Языков просматривает газету «Губернский вестник». Античный автор из-за его плеча, наморщив высокий умный лоб, тоже как бы знакомится с новостями.

Языков.  «Новое рождение древней земли»… Хм… «… Идея казачьей этнодеревни давно уже снилась нашему молодому перспективному губернатору, сказала на вчерашней пресс-конференции начальник департамента культуры Зинаида Огурцова»… Хм… «И не случайно для сооружения нового музейного комплекса выбраны окрестности посёлка Кащеевка, ведь это единственное место в нашей стране, где люди поселились уже 500 тысяч лет назад…» (Озадаченно переглянувшись с греком, ещё раз перечитывает.)… Пятьсот тысяч лет назад… М-да. Это нечто…

Из дома выкатывается на своём кресле Мамушка. Устраивается перед выставленным на улицу большим телеэкраном, нажимает кнопку пульта. Экран вспыхивает и на нём крупным планом – на фоне «разгуляйской» суеты – возникает Анастасия Бедуля с микрофоном в руке. От внезапного резкого звука её голоса Языков, который не видел, как появилась Мамушка, сильно вздрагивает.

Анастасия  (захлебываясь словами и пафосом, размахивая руками).  Как известно, мысль построить на Кащеевой горе уникальный музей в виде казачьей станицы принадлежит нашему губернатору… Почему именно здесь, спросите вы. Да потому что уникально само это место, ведь человечество поселилось здесь пять миллионов лет назад!..

Языков, поперхнувшись, выплескивает часть кофе на стол и в лицо древнему греку. Мамушка, испуганная и рассерженная, судорожно ищет пульт.

Анастасия  (с тем же мажорным напором).  Греки сменяли римлян, хазары – скифов, а монголо-татары славян… Здесь Пушкин написал свое знаменитое Лукоморье!..

Мамушка, нащупав пульт, нажимает кнопку, да не ту, звук отключается, но Анастасия продолжает беззвучно «тараторить» и мельтешить на экране.

Мамушка  (сердито отмахивается).  Уйди! Уйди! Что ты мне руками машешь! Не надо мне тебя, не нравишься ты мне, не хочу!..

Языков  (быстро подходит к ней, выключает телевизор, обнимает её, целует).  Мамушка, милая, родимая, все хорошо…

Мамушка.  Чего ей надо? Зачем она кричит, руками машет?

Языков.  Видишь, мы её прогнали, нет её, успокойся. Никто тебя не обидит, я рядом…

Мамушка  (успокоившись и уже просияв радостью при виде сына, кивает, гладит его по щеке).  Да-да… Да-да… Да-да… (Уезжает в дом.)

Из кухни выходит Зоя Ивановна.

Зоя Ивановна.  Василий Карпович, матушка ваша умыта и накормлена, комнаты прибраны. Могу я пока пойти к себе?

Языков.  Конечно-конечно! Спасибо Зоя Ивановна. Борис Борисович с художниками приедут часа через два. Тогда и возвращайтесь. Поможете всех устроить.

Соседка уходит. Языков оборачивается к бюсту.

Языков  (древнему греку).  Нет, каково? Пушкин тут у них прогуливался, Лукоморье сочинял. Пять миллионов лет назад. При динозаврах, должно быть… (Подняв голову, со всей пылкостью актера-любителя декламирует.)

«Царь небес! Упокой

Дух болезненный мой!

Заблуждений земли

Мне забвенье пошли

И на строгий твой рай

Силы сердцу подай…»

ДОРОГА.

Салон автобуса. Около полудня.

Автобус с художниками едет уже по степи.

Шура.  Прошу внимания, коллеги! На горизонте показались вулканические сопки. Это особое, магическое место. Из кратеров этих вулканов поднимается так называемая голубая глина, которая имеет свойство омолаживать женский организм. Поэтому с доисторических времен женщины со всего мира стремились побывать здесь. А когда, после купания в вулкане, здоровые и молодые, они спускались к его подножью, их начинали домогаться хитрые местные казаки. Многие известные в истории воинственные племена произошли именно так… 

Борис.  Господи, что он городит?

Лада.  Это называется «этносюр». По-моему, очень мило… 

Шура.  … В частности – этруски. Приехали как-то сюда некие южные женщины, наши казаки с ними погуляли, а потом они вернулись в свою Италию и понарожали детишек – «этнических русских». И Юлий Цезарь был среди них… Так что он тоже наш земляк…

Никитка разворачивается лицом к Шуре, включает диктофон.

Шура.  …И мама Александра Македонского, по преданию, сюда лечиться приезжала… Тут же неподалеку и амазонки жили. Так они на наших казаков прямо кидались…

Борис пытается вскочить, но Лада решительно «гасит» этот порыв.

Никитка.  Откуда вы все это знаете?

Шура.  Художник, в силу того, что он всю жизнь проводит как бы в измененном состоянии сознания, погружённым в собственный живописный мир, имеет возможность выхода на первичную, непосредственную информацию в виде вселенского информационного поля и может пользоваться ею в любом виде и любом количестве. Во Вселенной существует много различных миров, которые в науке получили название параллельных…

Никитка.  Судя по вашим рассказам, местные казаки предпочитают иностранок…

Шура.  Просто тут давно все перемешалось – приезжие, местные… Единственное, что следует отметить: здешние женщины выделяются особой грацией и красотой. При этом они достаточно воинственны. Иногда даже мужиков гоняют. Запросто! Из них получаются отличные охотницы и рыбачки…

Борис.  Ну это уж слишком. (Поднимается.) Простите, но мне как серьёзному исследователю невыносимо слушать эти дилетантские сочинения. Позвольте всё же прояснить цели нашей экспедиции. Как вы думаете, что в первую очередь надо сделать, чтобы самобытная культура нашего региона обрела достойное современное звучание?

Гаврилыч  (мгновенно и решительно).  Придушить Мадам.

Борис  (он отнюдь не склонен превращать свою речь в шутку).  Необходимо обеспечить нашим материальным и духовным сокровищам яркую, интригующую, но при этом основанную не на измышлениях, а на фактах рекламу. Мы с Языковым пригласили вас принять участие в акции, цель которой – не только заинтересовать общественность загадкою амазонок, но и представить наш вариант объяснения этого феномена. Позвольте же мне проинформировать вас об истинных свидетельствах и достоверных исторических находках, а также – предложить вам мою собственную версию истории и свойств этого интересного племени…

Шура  (с тем же спокойствием великана оборачивается к сидящим позади него художникам).  Ребята, где там моя павушка-лебёдушка, передайте-ка сюда… 

Борис.  В 444 году до нашей эры «отец Истории» Геродот поведал миру о полчищах женщин в доспехах и на конях, которые вступали в войны с соседними племенами. Он назвал этих воительниц «амазос», что означает – «безгрудая». Сей авторитетный летописец оставил нам занимательный рассказ о битве этих женщин с греками на реке Термодонт, находящейся на территории современной Турции, и о том, что случилось сразу после неё. Греки выиграли сражение, воительниц взяли в плен и морем отправились восвояси. Во время путешествия женщины перебили своих поработителей и пустились в самостоятельное плаванье. Однако, не зная морского дела, заблудились и прибыли на Меотиду, что означает «болото», – так называли греки наше Азовское море… Можно было бы, конечно, отнестись к этой истории как к занимательному мифу, если бы не тот неоспоримый факт, что на протяжении последующих семи сотен лет практически все известные авторы так или иначе описывали амазонок, а также всяческие связанные с ними коллизии…

Пока Борис вещает, художники сзади передают Генералову его картину, и он устанавливает её перед собою и Юлькой, тем самым отгораживаясь от Бориса с его лекцией. Организовав таким образом уединённый «кабинет», Шура снова разливает по стаканчикам вино и, передав остальным их порции, интимно чокается с Юлькой…

Никитка – единственный из всех – заворожённо внимает Борису.

Борис.  Мы проанализировали античные сообщения, сличили их с данными археологии и пришли к естественному выводу: именно Чёрное море является тем историческим и географическим центром, вокруг которого развивались события, связанные с амазонками…

Слушая Бориса, Никитка всматривается в панораму за окном. Его и всегда-то чуть рассеянный взгляд совсем утрачивает связь с реальностью. Голос Бориса заглушается топотом приближающейся конницы…

… С вершины ближайшей сопки скатывается летучий отряд; разметавшиеся по склонам всадники у подножья вулкана снова сбиваются в единый рой, который мчится через степь к шоссе, наперерез автобусу… 

Голос Бориса.  … На ранней стадии своей истории амазонки обыкновенно одевались в короткий хитон или тунику, перехваченную на талии знаменитым поясом так, что она редко доставала колен; верхняя часть её скалывалась на левом плече, оставляя открытой правую грудь… Ноги амазонок оставались неприкрыты и босы, на них надевались только ремешки со шпорами… Щиты их невелики и обычно имели форму полумесяца… Наступательное вооружение амазонок состояло из лука и стрел, дротика, копья и длинной пики… 

Никитка напряжённо всматривается в происходящее за окном. Конный отряд уже достиг шоссе и теперь несётся вдоль него параллельно движению автобуса. Это всадницы, вооружённые согласно описанию Бориса… Одна из женщин перескакивает кювет и, поравнявшись с автобусом, несколько мгновений скачет по обочине совсем рядом с Никиткой. Он видит прелестное гибкое тело, длинные светлые волосы, нежный юный профиль…

Голос Бориса.  … Обратимся вновь к античным авторам и выделим наиболее часто упоминаемые ими признаки этого племени. Одним из ключевых я бы назвал такой: до замужества – то есть, до репродуктивного контакта – амазонка должна была убить хотя бы одного врага…

Никитка  (изумленно и как бы обращаясь к прелестной всаднице за окном).  Убить врага?..

Девушка оборачивается. У нее милое смышленое личико; пристальный взгляд больших светлых глаз устремлен прямо на Никитку. В следующий миг, рассмеявшись вдруг звонко и нежно, Амазонка резко поворачивает коня и мчится в степь, догоняя отряд, который к тому времени сменил направление и теперь быстро удаляется от дороги… Всадниц уже едва видно, а чудный этот смех все звучит в воображении Никитки, вплетаясь в голос Бориса.

Борис.  … Заканчивая свой экскурс в историю этого племени, хочу вернуть вас к обозначению главной цели нашего путешествия… К теме амазонок исторически причастны многие страны. Но главную роль тут играет Россия. И, прежде всего, российский Юг, то есть, наши родные края…

За окном уже мелькают первые хаты окраины Кащеевки. Художники начинают ворочаться, кто заснул – просыпаться, потягиваться и даже слегка вникать в последние тезисы Борисова доклада.

Борис.  … За две с половиною тысячи лет непрерывного существования на этом клочке земли человеческой цивилизации здесь побывали самые разные племена и народы. Но как раз между легендарными амазонками и нами, сегодняшними обитателями этих мест, прослеживаются некие родственные связи!..

Шура.  Ну а я разве не то же самое говорил?

Христофор.  Наука никогда не признает первородства предвидений художника…

Шура.  Мы дотумкиваем нутром, а это в миллион раз быстрее… 

Борис.  … Тысячи лет обитатели «Дикого поля» – а это и были казаки – вели свою беспокойную, буйную жизнь на просторах Дона, Кубани, Поволжья и Южного Урала. Так вот, савроматы, к которым современная наука приписывает многих амазонок, принадлежат к той же этнической группе, что и многие жители южнорусских степей… 

Христофор.  Борис Борисович, подъезжаем!

Борис.  Я заканчиваю. Последнее и самое главное. Судя по литературе и тому, что пишут сегодня на многочисленных Интернет-сайтах, посвящённых амазонкам, мир готов признать наш приоритет в данной романтической теме! Нам осталось только сделать на это заявку… 

НАРОД ПРИБЫВАЕТ

Главная улица Кащеевки. У входа в центральный сквер. День. Солнечно, жарко.

… Голышкин и руководство посёлка с беспокойством наблюдают, как клубится на узких тротуарах и аллеях всё прибывающая толпа. И это ещё только «чернорабочие» и статисты завтрашнего праздника!

Голышкин.  Какая тут у вас всё-таки теснота. А завтра, по самым скромным подсчетам, в Кащеевку приедет несколько тысяч туристов…

Мэр.  Они ж почти все на горе будут и у моря.

Голышкин.  Как бы не так. А пивка попить? А шашлычок? А потусоваться, сувениров прикупить?..

Мэр.  Всё будет, не волнуйтесь. Вот в этом сквере. Несколько шашлычных, стилизованных под казачьи курени… Киоски и лотки с сувенирами…

Руководитель одной из делегаций (взвинчен, взмылен; обращается к Голышкину).  Евгений Алексеевич, мы так боялись оконфузиться, что, кажется, привезли гораздо больше старины, чем было нужно. Ладно бы только семейные реликвии, которыми щедро поделились простые люди, так ведь мы и коллекции районного музея ополовинили! В нашей хате – там, на горе – всё это не помещается. Куда нам экспонаты сгрузить, и кто их будет охранять?

Голышкин вопросительно смотрит на мэра.

Мэр.  Дом культуры арендован под художественную выставку. А других выставочных площадок у нас нет…

Голышкин  (резко, руководителю делегации).  Везите всё сюда. И остальным то же самое скажите.

Мэр.  Куда это – сюда? Вот в этот сквер?

Голышкин.  Именно так.

Мэр.  Да ведь тут и так будет столпотворенье.

Голышкин.  Легче организовать круглосуточную охрану сквера и прилегающих улиц, чем потом разбираться с семейными реликвиями каждой станицы, кто там что украл, потерял или не довёз… 

Начальник полиции.  Согласен. Это мы организуем.

Голышкин.  Так начинайте. (Мэру). Завезите сюда побольше столов, расставьте возле них скамейки, смастерите таблички с названиями районов…

Неподалеку останавливается автобус с художниками.

Борис  (выйдя из автобуса, обращается к начальству). Товарищ полицейский, подскажите, пожалуйста, как нам проехать к Языкову… Вот, делегацию художников к нему везу.

Начальник полиции.  До площади и налево. Второй дом от угла.

Борис.  Огромное спасибо. (Поворачивается и сталкивается с идущими навстречу Гаврилычем и Никиткой).

Гаврилыч.  Мы пешком пройдемся.

Борис.  Не задерживайтесь. В ресторане обед заказан. (Уходит.)

Автобус уезжает.

Никитка  (указывает на Голышкина).  Видите этого франта в белой рубашке?

Гаврилыч.  Со злым лицом?

Никитка.  А у него два лица. Для нас – вот это, нелюбезное, хмурое, злое… И совсем другое – для Мадам и прочих важных птиц. У него, между прочим, потрясающая улыбка. Как у Гагарина. Стратегическое оружие. Бьет без промаха.

Гаврилыч.  И кто же этот наш двуликий Янус?

Никитка.  Евгений Голышкин. Доверенное лицо Мадам. Мой однокурсник.

Гаврилыч.  Какие связи! Он мог бы тебе посодействовать…

Никитка.  Не думаю. Полагаю, это именно он и подкладывал Мадам мои якобы крамольные заметки, предварительно отметив маркером все подозрительные места…

Возле начальственной группы появляются телевизионщики. Бедуля приближает к лицу Голышкина микрофон. Оператор включает камеру. Голышкин расправляет плечи, красиво приподнимает подбородок, закидывает рукой назад упавшую на лоб потную прядь – и озаряет эфир ослепительной, праздничной, светлой, как майское утро, улыбкой…

Гаврилыч и Никитка выразительно переглядываются.

РАЗВЕДКА

Кащеева гора. Главная «улица» этнодеревни «Разгуляй». Ранний вечер.

… Здесь царит та же суета, только уже пронизанная всеобщей усталостью.

Пост №1.

Анастасия Бедуля заканчивает очередной репортаж. Появляются «заговорщики» – Лада, Гаврилыч, Никитка.

Никитка.  А вот и моя трескучая однокурсница Анастасия Бедуля. Тоже своего рода феномен.

Анастасия  (на камеру).  … Ещё одним поводом к тому, чтобы возвести «Разгуляй» не где-нибудь, а на Кащеевой горе, стало то, что именно здесь двести с лишним лет назад высадились первые запорожские казаки, приехавшие по приглашению российской императрицы Екатерины осваивать эту землю…

Гаврилыч.  Не думаю, что эти первопоселенцы были такие дураки, чтобы на скалу высаживаться, когда в нескольких километрах отсюда есть удобная естественная пристань…

Лада.  Где они, как нам доподлинно известно, и высадились.

Анастасия.  … В программе завтрашнего мероприятия – театрализованное представление, в ходе которого гости нашего праздника увидят сцены из знаменитой повести «Тарас Бульба» замечательного украинского писателя Тараса Шевченко…

Гаврилыч  (прочищая уши).  Я, кажется, ослышался?

Лада.  Боюсь, что нет.

Гаврилыч.  Вот он, звериный оскал гуманитарной катастрофы.

Лада  (смеясь).  Какая разница – Шевченко, Гоголь?.. Ну не читают они сегодня книг.

Никитка.  Это ещё что. Среди моих однокурсников были и такие, что Пушкина с Лермонтовым путали. Один на экзамене выдал – дескать, кто-то из них застрелил на дуэли другого, только он не помнит, кто кого…

Гаврилыч.  Надеюсь, его отчислили?

Никитка.  Что вы! Даже сочли возможным поставить «тройку». Все-таки про дуэль-то вспомнил. А мог бы сказать, что оба пали смертью храбрых на Бородинском поле…

Гаврилыч.  В сущности, в царствование Мадам и ей подобных так и должно быть…

Никитка.  Кстати, Мадам тоже моя однокурсница…

Гаврилыч и Лада с изумлением воззряются на него.

Никитка.  Я сам об этом только перед выпуском узнал. Отрабатывал в деканате одну дисциплинарную провинность, расписывал документы – вот и увидел. Красный диплом, пятерка на пятерке, на имя Огурцовой Зинаиды Степановны. Помню, так обидно мне стало. Я вообще-то учился хорошо, старался. А всё-таки одна тройка в диплом затесалась. Меня тогда почему-то именно это больше всего задело, что ей не просто диплом нарисовали – а с отличием! И, видимо, на блюдечке прямо в администрацию доставили.

Лада.  Ну не могла же госпожа министерша без высшего образования оставаться… 

Гаврилыч.  У вас тут, вижу, без валерьянки лучше из дому не выходить.

Лада  (смеясь).  Что с вами будет, если я скажу, что за минувшие с тех пор три года Мадам уже две диссертации защитила? Теперь она у нас доктор культурологии…

Гаврилыч.  Безобразие какое.

Никитка.  А что, у вас не так? (Вздыхает.) Ну, хоть это радует. (Направляется к Анастасии.) Тараторка, привет!

Анастасия  (крайне удивлена).  Никитка, ты? Кто, интересно, тебя сюда пустил?

Гаврилыч  (аж задохнувшись от гнева).  Вот как? Сюда, оказывается, не всех ещё пускают?

Анастасия.  Так его ж уволили.

Гаврилыч.  Да неужели? И от свободного перемещения по территории губернии тоже?

Анастасия.  Так ведь он же…

Никитка.  «… прынцессу с королем опозорил – бывший лучший, но опальный стрелок…»

Анастасия  (Никитке).  Нет, в самом деле, ты здесь от кого?

Гаврилыч  (голосом Левитана).  От советского Информбюро…

Анастасия  (сбитая с толку, неуверенно).  Да ну вас…

Никитка  (непринужденно).  Скидываю информацию всяким заграничным агентствам…

Анастасия.  И берут?

Никитка.  А то! С руками отрывают!

Анастасия  (начиная завидовать).  И платят хорошо?

Никитка  (небрежно).  Ну! Спрашиваешь тоже… 

Гаврилыч  (ехидно).  Им наша дурость злата-серебра дороже…

Никитка.  Вам столько у Мадам не заработать. Так что, давай, Настасья, тарахти дальше, а у нас свои дела… (Увлекает Гаврилыча и Ладу в сторону.) Хватит травмировать бедную девочку. Она вообще-то человечек неплохой. На голову только малость слабовата. Одно слово – Бедуля!..

Возле одного из куреней.

«Заговорщики» продолжают свой путь и возле одного из куреней невольно подслушивают интересный разговор.

1-я Казачка  (из тех, что остроумно использовали народные костюмы для организации «укромного уголка»; руководителю делегации).  Васильиваныч! Неужели и завтра биотуалеты не привезут?

Василий Иванович.  Черта пухлого они привезут! Вон те умники яблоневый сад с собой притащили, а нам бы догадаться кусты прихватить.

1-я Казачка.  Так ещё не поздно – давайте в окрестностях нароем.

2-я Казачка.  Васильиваныч, в самом деле, сколько можно нам тут на голом месте хороводы водить. Нас уже приметили, смеются все над нами. А вон тот на вышке вообще, говорит: ни в жисть еще, бабоньки, такого интересного кина не видал!

Василий Иванович.  Но другие же как-то обходятся.

1-я Казачка.  Так они, видно, в море оправляются. Больше-то некуда.

2-я Казачка.  А мы так не можем. Мы люди культурные.

Василий Иванович  (увидев, что «заговорщики» прислушиваются, обращается к ним).  Нагнали, понимаешь, людей целые сотни, а про то, где мы будем питаться, отдыхать, ночевать, ну и прочее – никто не подумал!

Никитка.  И где же вы будете ночевать?

Василий Иванович.  Да прямо вот тут, на горе, в автобусе. А у кого своего транспорта нет, наверное, в Кащеевку пойдут, где-нибудь на скамейках перекантуются. 

Гаврилыч.  Безобразие!..

Пост №1

… Телевизионщики возле своей машины наспех перекусывают. Появляется Голышкин.

Голышкин.  Приятного аппетита. Ну что, Бедуля, отстрелялась?

Анастасия.  Да вроде бы. Скоро следующий эфир. Чего бы ещё рассказать?

Голышкин.  На вышку слазай.

Анастасия.  Лазила.

Голышкин.  У бабы Яги интервью возьми.

Анастасия  (вытирая руки).  Счас. Что там Мадам про неё говорила? (Роется в своих бумажках.)

Голышкин.  Что баба Яга свою родословную ведет от казаков. Или казаки от неё. Ну, ты там уточни.

Анастасия.  Слушай, Еничка, Никиту Гурова видел? Тут где-то бродит.

Голышкин.  Чего ему надо?

Анастасия.  Вот это я не поняла.

Голышкин  (бурчит про себя).  Ну ещё бы. Ты бы – да поняла!.. (Громче.)  Неймется ему. Хоть бы в Москву, что ль, уехал, воду бы здесь не мутил.

Анастасия.  Да если он в московских СМИ публиковаться начнёт…

Голышкин.  Пускай. Я за Москву не ответчик. А здесь мы его, слава богу, заткнули. Давай, дожёвывай – и к Бабе Яге… А в вечернем, самом рейтинговом репортаже дай подробную картинку «Хаты кузнеца». Мадам …ммм… Зинаида Степановна выразила желание провести завтра в кузнице для ребятишек из детского дома показательный урок краеведения… (В сторону.) А за Гуровым не худо бы проследить… Того гляди опять вляпается во что-нибудь и других заляпает… 

Хата бабы Яги.

… Возле «Хаты бабы Яги» разбитная тетка (Бабка Ёжка) и лохматый мужик в привязанной бороде (Колдун) репетируют завтрашние репризы, дурачась при этом в своё удовольствие. Звукооператор настраивает аппаратуру. Когда «заговорщики» подходят к плетню, эфир наполняется звуками старого кабацкого шлягера.

Колдун  (кривляясь и ёрничая, «водит» партнёршу). «На Дерибасовской открылася пивная, там собиралася компания блатная…» Валюха, страсти подбавь, поднапри!..

Баба Яга  (заприметив любопытствующую компанию, кричит дурным голосом тамады на пьяной свадьбе).  Эй, граждане прохожие, на мужчинок похожие, кто хочет с Бабкой Ёжкой станцевать?

Гаврилыч.  Мам-ма родная, это что ещё такое?

Никитка решительно направляется в «нехороший» двор.

Лада.  Никитка, может, не надо, а? (Гаврилычу.) А если она съест нашего мальчика?

Никитка  (оборачиваясь).  Когда журналист при исполнении, он становится принципиально несъедобен. (Заходит в калитку, включает диктофон.) Бабулечка-красотулечка! Ядрёно-фольклорная ты наша! Не погнушайся, просвети малообразованного представителя прессы!

Баба Яга  (отчаянно жеманничая).  С нашим удовольствием, мой драгоценный князь! Говори, чего надобно, ясный сокол?

Никитка.  Поведай, Ягулечка, чьих ты будешь корней: какого роду-племени, каких отца с матерью?

Баба Яга  (с сокрушительным энтузиазмом).  А род наш, милок, образовался так. Случилась неподалеку отсюда страшная буря, а на ту пору плыл тут корабль с амазонками, и разнесло тот корабль в щепки, и только одна амазонка спаслась, и вынесло её волнами на этот берег, и здесь она встретила и полюбила красавца-казака… Так на свет появилась моя пра-пра-пра… и так далее… бабушка…

Никитка.  Вот оно как. Теперь понятно, почему твоя хата в казачьей станице нарисовалась. 

Гаврилыч  (из-за плетня).  А Дерибасовская тут причём?

Колдун  (изрядно взопревший, сдвигает бороду на ухо и обмахивается концом её).  Как это причём? А шинок? Казаки-то ни торговлей, ни индустрией развлечений не занимались, только воевали да землю пахали. Но отдыхать-то ведь людям надо?

Лада.  Логично. А дети до 16-ти к вам допускаются?

Баба Яга  (простодушно).  Ну конечно. У нас заготовлена большая программа для детишек всех возрастов. Хотите, покажем?

Гаврилыч.  Большое спасибо, мы уж завтра. Сегодня некогда, спешим.

Никитка.  Благодарю за содержательное интервью. Желаю вам на празднике много гостей со всех волостей! 

Гаврилыч  (гнёт свое).  И чтоб из Китая прилетел гигантский прожорливый дракон и слопал бы самую сдобную вашу гостью. (Отходит от ведьмаческого подворья не простившись.) Чума. Бедлам. Кишмиш-курага…

Подворье коневодов.

… «Заговорщики» останавливаются, привлечённые замечательной красоты зрелищем: коневоды на своём дворе как раз вывели на прогулку лошадей.

Гаврилыч.  А здесь у нас что?

Лада.  «Конюшня».

Никитка  (залюбовавшись).  Здравствуйте!.. Лошадки у вас – просто чудо!

Главный коневод.  Завтра приходите. Такую вам джигитовку покажем! Вон там на заднем дворе мы даже маленький ипподром соорудили…

Никитка.  Здорово! По-моему, идея этнографического музея под открытым небом совсем не плоха.

Гаврилыч.  И стара, как мир.

Главный коневод.  Если бы делалось с умом. А то ведь… Как в сказке: «Эй, двое из ларца, одинаковых с лица, сделайте так, чтоб к завтрему выросла в чистом поле большая станица с домами и церквями, с людьми и лошадьми…»

Гаврилыч.  Вот именно, если б с умом. Тут не идея, а убиение идеи. Не музей, а какой-то антимузей…  Мода, видите ли, такая пошла: любой начальственный невежда может распорядиться сделать из музея шоу-театр, даже если ради этого нужно переврать всю историю человечества…

Главный Коневод  (Ладе, указывая на Гаврилыча). А это кто такой?

Лада.  Академик из Питера. Андрей Гаврилович Добросмыслов. Специалист по музеям. Великий человек.

Главный Коневод  (почтительно разглядывая Гаврилыча).  Это видно!

Гаврилыч.   Почему так обидно наблюдать эту дурость, совершаемую под прикрытием святой идеи? Да потому что Кащеевка – идеальное место для обустройства здесь роскошного Музея истории человеческой цивилизации!..

Главный Коневод  (смущенно откашлявшись).  Андрей Гаврилович, приглашаем вас завтра в наш курень. За хатой, под навесом, будет накрыт праздничный стол. Приходите, будем рады. (Вежливо кивает Ладе и Никитке.) И вы, конечно, тоже. (Гаврилычу.) Вот моя визитка.

Гаврилыч  (читает).  Главный специалист коневодческого хозяйства… (Уважительно протягивает коневоду руку.) Рад познакомиться, Дмитрий Павлович… Спасибо за приглашение.

У раскопа.

… «Заговорщики» продолжают осмотр этнодеревни и, наконец, миновав последние хаты, выходят к раскопу. Увидев их, Антон выбирается наверх. Кивает Ладе, пожимает руки мужчинам.

Лада.  Антон, вот, привела вам журналиста. Наш человек, Никита Гуров. Отлично пишет и не продается.

Антон.  Такое ещё бывает?

Лада.  Случается. Хотя и редко. С вас интервью.

Антон.  Если для местных СМИ – отказываюсь категорически. Однажды уже на этом погорел. На всю жизнь впечатлений хватит.

Никитка.  Не поделитесь?

Антон.  Сюжет банальный. Одному здешнему депутату потребовалось добывать то ли глину, то ли песок для своих нужд – и почему-то именно на останках античной крепости. В итоге вместо древнего памятника теперь имеем карьер. Когда я подал на это акты и выступил по местному телевидению, меня для начала под каким-то нелепым предлогом арестовали, ночь я тогда провел в «кутузке». К счастью, успел позвонить жене в Москву. Она подняла большую волну, и к утру меня выпустили. Однако при этом на меня завели уголовное дело «за клевету». Дело, впрочем, было потом тоже закрыто, поскольку я – как было написано в документах – «добросовестно заблуждался».

Никитка.  Уверяю вас, я категорически не сотрудничаю с местными СМИ.

Антон.  В таком случае охотно отвечу на любые приличные вопросы.

Никитка.  То, что мы видим сегодня на Кащеевой горе, это ведь – пусть и в уродском виде – но, возможно, искренняя попытка привлечь к нашим краям внимание туристов, то есть, развивать курортный потенциал региона…

Антон.  Если бы идея воплощалась качественно, она бы могла обеспечить Кащеевке и прибыль, и силу, и славу. Но за дело взялись не-серь-ёз-но! Такие вещи не делаются в течение полутора месяцев. Для начала надо было разработать нормальный проект с предварительными исследованиями и согласованиями.

Гаврилыч.  Что и было сделано на основе собственного энтузиазма присутствующим здесь архитектором Добросмысловым и благополучно похоронено вашей Мадам.

Антон.  Я не знаю, чем не глянулся устроителям этого шоу проект уважаемого Андрея Гавриловича. В частности, почему им не подошло предложенное специалистами место. Исторически оно гораздо более точно, к тому же там нет памятников археологии. Но этих людей словно толкает под руку нечистая сила. Они затеяли строительство на горе, которая есть не что иное как древний могильник, где разные племена хоронили свою знать. Мы проводили георадарную разведку, и результаты её показали, что здесь остались ещё не рухнувшие склепы…

Гаврилыч.  Чтоб этой вашей тётке в такой склеп и провалиться!

Антон.  В том-то и дело, что это очень даже реально. Полвека назад именно это и случилось. В те времена здесь располагался детский лагерь. И как-то ночью один из его корпусов внезапно ушёл под землю. К счастью, всего лишь по окна, так что дети тогда не пострадали. А у советских начальников достало здравого смысла внять предупреждению, убрать лагерь с опасного места и больше ничего тут не строить. И вот теперь, когда на эту зыбкую почву, на эти пустоты, присыпанные землей, нагнали в огромном количестве людей и технику, вы представляете, какая трагедия и с какими жертвами может произойти? Особенно завтра – ведь сюда ради помпы привезут полчища зрителей, и это, не считая множества туристов, которые, конечно же, приедут на открытие «Разгуляя» своим ходом, привлечённые шумной рекламой?

Лада.  Антон, вы меня пугаете…

Никитка.  А устроители знают про случай с лагерем?

Антон.  Об этом я сообщил им ещё до начала работ. Как и о том, что эта гора хранит бесценную для нас информацию, здесь каждую пылинку надо снимать с величайшей осторожностью… Но во всей этой истории археология была проигнорирована. По-видимому, руководящие товарищи считают, что при наличии административного ресурса задумываться о культуре нет нужды. А ведь одно движение экскаваторного ковша – и мы навсегда теряем целый исторический слой, целую цивилизацию… Кащеевка – действительно уникальное место. По странному стечению обстоятельств народы и эпохи, жившие и умиравшие здесь, не перемешивались в земле с прахом предшественников, но аккуратно укладывались друг на друга в строгой временной последовательности. Под нами – удивительный «слоеный пирог». Работая самой нежной кисточкой, деликатно снимая тончайшие слои, специалисты благоговейно продвигаются в глубь веков, осторожно спускаясь по тем ступенькам, по которым восходили к нашему времени обитавшие здесь до нас племена…

Никитка заворожённо слушает, и в его расширенных глазах появляется то странное выражение отрешённости, какое бывает у людей, грезящих наяву. На реальную картинку мира будто бы накладываются какие-то помехи, блики, тени… В спокойную размеренную речь Антона вплетаются непонятные топоты, шорохи, говоры… Словно теснимый чем-то или кем-то, Никитка делает шаг в сторону обрыва – и внизу, у кромки моря, замечает знакомую всадницу. Спешившись, она задумчиво идёт по берегу, положив руку на спину своего коня. И вдруг поднимает голову…

Перехватив её взгляд, Никитка в невольном порыве подается вперед, однако Антон успевает схватить его за руку.

Антон.  Эй, эй!.. Близко к краю подходить не советую. Почва здесь коварная, берег постепенно сползает в море. Несколько древних городов таким образом уже ушли под воду. Но это даже к лучшему для нас. Денег на раскопки всё равно нет, а дури в головах, наоборот, с избытком. На дне морском эти древности, пожалуй, будут целей. Глядишь, и дождеёся того светлого часа, когда разом и разбогатеем, и поумнеем…

Никитка  (поеживаясь).  Странная тут у вас атмосфера… Кажется, в ней, как в старом зеркале, отражаются образы тех, кто обитал здесь когда-то. (Антону.) Они двигаются, разговаривают… (Дёрнувшись.) толкаются!

Антон  (весело).  Кого вы мне привели? Да это не журналист, а медиум какой-то… Слушайте, у меня предложение, пойдемте-ка берегом в Кащеевку, как раз до темноты успеем. Вы ведь у Языкова остановились? У него сегодня званый ужин. Я тоже приглашён. (Никитке.) По пути и поговорим.

Гаврилыч.  Я не знал, что внизу есть тропа.

Антон.  Тропы нет, но при желании пройти можно. Кстати, всегда есть шанс найти в прибрежной тине какой-нибудь осколок амфоры или фрагмент древней рыболовной снасти, а то и золотую монету, – ну, это уж для самых везучих. Море не устает подбрасывать нам подобные сувениры…

Все четверо спускаются к узкой полоске «дикого» берега.

КАРТИННАЯ ГАЛЕРЕЯ. НАЧАЛО ПОЛОЖЕНО

Кащеевка. Поселковый дом культуры. Ранний вечер.

В просторном холле художники заканчивают монтировать выставку, которая пока составлена из привезенных ими работ.

Шура  (рассматривает картину Христофора).  Что это у тебя за подводное царство?

Христофор.  Подводное ли, воздушное… Нечто из области сновидений. Остров Синдика.

Шура.  Что еще за хрень?

Христофор.  В старину это побережье было системой островов. И на одном из них обосновалось местное племя синдов, или индов, как их еще называли, которое вышло на историческую арену в 7-м веке до нашей эры и просуществовало здесь до Хазарского каганата.

Шура.  Что, тоже наши родственники?

Христофор.  Вряд ли синдов можно назвать нашими прямыми предками, но это был близкородственный нам народ, который имел здесь достаточно древнюю государственность. А именно – то самое легендарное христианское Индейское царство на Чермном море, управляемое царём Салтаном, или Салтыком, которое упоминается в киевских былинах и летописях…

Шура.  Мать честная! А лебедушка-то моя – не та ли самая царевна будет? Как это мы с Пушкиным угадали… Ай да Шура, ай да…! Юлька, поди сюда, чего покажу… 

Юлька ящеркой шмыгает к нему, и Шура, смачно импровизируя, начинает травить байки про Индейское царство.

Борис бродит от картины к картине, в его перемещениях чувствуется не свойственный ему беспорядок, неуверенность, при этом глаза его исполнены детского восторга… В конце концов, он натыкается на Языкова, давно уже бросившего якорь в центре зала, где на пластмассовых стульчиках гостеприимно выставлены коробки с вином и упаковка пластиковых стаканчиков… Художники, дрейфуя по залу, периодически сюда причаливают…

Языков  (Борису).  Присаживайся, Боря. Угощайся. (Кивнув на стены.) Что, нравится?

Борис.  Признаться, очень. Очень!

Языков.  Борь, я тебя не узнаю. Влюбился, что ли?

Борис  (смутившись).  Во-первых, почему бы нет. А во-вторых…

Языков.  Да ладно, я шучу. По-стариковски.

Борис.  Кокетничаешь?

Языков.  Маскируюсь.

Борис.  То есть?

Языков.  Мне нравится мой маленький остров. Не хочу, чтобы на нём поселялись чужие.

Борис.  А гости?

Языков.  Гости не нарушают моего поэтического уединения, они напитывают его новыми смыслами…

Борис  (задумчиво).  Да-да… Знаешь, мне вдруг ужасно захотелось тоже принять участие в пленэре.

Языков.  Порисовать?

Борис.  Нет, рисовать я не умею. Но с вами – будто подхватил какую-то заразу…

Языков.  Э-э, да ты просто, мил-друг, впервые соприкоснулся с миром искусства. И оказался чувствителен к красоте. Поздравляю.

Борис.  Ну, если б только это… Но я начал видеть то, чего нет!

Языков  (безмятежно).  О, это – Кащеевка! Нормальное явленье. Здесь у любого, если он не совсем чурбан, открывается «третий глаз». Твори! Своя рука владыка. Выделим тебе место на стеночке, благо, тут у нас пока просторно. Не сомневаюсь, это будет амазонка… (С пафосом декламирует):

… Наш путь – степной, наш путь – в тоске безбрежной,

В твоей тоске, о Русь!

И даже мглы – ночной и зарубежной –

Я не боюсь… и т.д.

ПРОГУЛКА БЕРЕГОМ

Узкая кромка суши между скалами и морем. Час заката.

Четверо путешественников пробираются берегом к поселку, то карабкаясь по камням, то увязая в выброшенных волнами водорослях… У Никитки с Антоном продолжается интервью. Гаврилыч и Лада немного отстали, он галантно помогает ей преодолевать препятствия.

Никитка.  Вы верите в то, что здесь когда-то жили амазонки?

Антон.  На днях Зинаида Степановна Огурцова во всеуслышанье заявила, что амазонки – это девушки, сбежавшие с галер, перевозивших их в турецкие гаремы, и поселившиеся в результате на этом берегу, где они и повстречались с высокими голубоглазыми скифами… 

Никитка.  … которые никогда не были высокими и голубоглазыми…

Антон.  Вот именно, это ираноязычные племена. По-моему, было бы правильнее знакомить людей с историей, не занимаясь при этом столь диким мифотворчеством. Тем более что есть множество связанных с Кащеевкой и её окрестностями реальных событий и фактов, о которых стоило бы поведать. Например, о том, что во времена Боспорского царства здесь производили такое количество зерна, что переправляли Афинам больше, чем сами Афины могли за год произвести. За это афиняне здешним царям ставили статуи на своем Акрополе; в честь них произносили речи лучшие ораторы Греции, и в целом ряде греческих мастерских делали произведения искусства специально для этой территории… Здешние спортсмены участвовали в Олимпийских играх и получали там призы… Кстати, по мнению многих учёных, именно в этих краях существовало первое русское государство – город Русия… Почему бы не рассказывать людям об этом?..

Внезапно Никитка замечает на краю обрыва всадницу. В лучах закатного солнца это прекрасное и почему-то щемяще-трогательное зрелище. Засмотревшись, залюбовавшись, расчувствовавшись, он едва не падает, оступившись, а когда снова вскидывает глаза, всадницы на скале уже нет, видение исчезло.

Никитка  (догоняя Антона).  Так вы не верите в амазонок?

Антон.  Вообще-то у сарматских племен и у скифов женщины могли участвовать в боевых действиях. Более того, и античные авторы пишут, что в некоторых сарматских племенах женщина, пока не убьёт своего первого врага, не имеет права выйти замуж… 

Никитка.  И вы про то же. Суровые же у них были нравы… (Невольно оглядывается на обрыв, где только что видел Амазонку.)

Антон.  Суровая у них была жизнь. Во многих кочевых обществах эти явления присутствуют, и в том нет ничего странного. Мы наблюдаем подобное и у славян: при осаде городов женщины тоже брали в руки и камни, и луки со стрелами… А разве наша Великая Отечественная война не дала пример массового участия женщин в военных действиях, в борьбе с врагом?.. Так же, наверное, и в древности было… Темнеет. Подождем-ка наших…

Они останавливаются, всматриваясь в быстро густеющую тьму позади.

Лада.  Какая бесподобная красота! И какая ужасная несправедливость, что ею зачастую распоряжаются люди, лишённые чувства прекрасного! Андрей Гаврилович, как вы думаете, если нам не удастся опубликовать Никиткину статью в российских СМИ, можно будет переправить её на Запад? Или, может, обратиться в Европейский суд? Разве Кащеевка с её потрясающей историей и почвой, нашпигованной древними артефактами, не является достоянием человечества?

Гаврилыч.  Мы же не младенцы несмышлёные – соседке на матушку жаловаться. Западу не нужна наша культура, ему нужны наши скандалы. Сами разберемся.

В это время они приближаются к Антону и Никитке, группа воссоединяется и разговор становится общим.

Гаврилыч.  Лично я готов судиться с мадам Огурцовой на любом уровне, хоть перед лицом самого господа Бога… Один из завоевателей сказал: для того, чтобы превратить народ в стадо скота, надо уничтожить его корни. Но разве не то же самое происходит, когда людям вместо истории преподносится суррогатная псевдоистория?

Антон.  Наивные вы всё-таки люди. Да разве в мадам Огурцовой дело? Таких огурцовых по всей России тьма тьмущая, из них сплетена гигантская непроницаемая сеть, и эта сеть накрыла сегодня нашу культуру. 

Гаврилыч.  Сеть так сеть. Вот и выбери каждый свой узелок, да попробуй развяжи – глядишь, она и ослабнет, и размочалится, а там и вовсе расплывется… 

Антон.  Мы-то узелки теребим… Я на своём месте делаю и буду делать всё возможное, – в ожидании того счастливого времени, когда сильные мира сего начнут думать о культуре и о народе…

Н и к и т к а. А они начнут?

А н т о н. Всенепременно. Анекдот в тему. Встречаются два депутата Госдумы. Один говорит: «Слушай, мы уже упаковались выше крыши: и вклады в швейцарских банках, и элитная недвижимость дома, и особняки на заморских курортах, и потомство до седьмого колена всеми земными благами обеспечено… Не пора ли подумать о народе?» Второй отвечает: «Да думаем уже, думаем!.. Только вот, говорят, больше ста душ в одни руки не будут давать…»

Г а в р и л ы ч (хохотнув). Чёрт побери, хорошо! Метко!

Н и к и т к а. Настолько метко, что нисколько не смешно.

Л а д а. Никогда не понимала, как это люди могут быть подлыми, жадными, бездушными, злыми… Ведь это же стыдно! Это некрасиво.

А н т о н (взглянув на неё с усмешливым любопытством). Чеховская, да? «В человеке всё должно быть прекрасно…»?

Л а д а. Ну конечно, должно! Кабы я была царицей, непременно издала бы Указ: «О красоте», чтобы никто – под страхом смертной казни – не смел быть гадким, делать гадости и так ли–сяк ли извращать прекрасный замысел Божьего мира!..

ГОЛУБОГЛАЗЫЕ СКИФЫ

Кащеева гора. Пост №1. Час заката.

… Анастасия Бедуля заканчивает последний в этот день репортаж. Она уже изрядно охрипла и говорит не так быстро, как обычно.

Анастасия.  … Итак, дорогие телезрители, подробный репортаж об уроке краеведения, который Зинаида Степановна Огурцова проведёт во время торжественного открытия казачьей станицы «Разгуляй» в Хате кузнеца перед воспитанниками детского дома, вы увидите завтра. А на сегодня бригада службы новостей губернской телерадиокомпании свою работу на Кащеевой горе заканчивает. Но прежде чем проститься с вами, расскажу ещё одну легенду, которую Зинаида Степановна озвучила на недавней коллегии департамента культуры… Когда-то, в очень древние времена, работорговцы везли на своих галерах прекрасных девушек для турецких гаремов, и нескольким пленницам удалось бежать. Они вплавь добрались вот до этого берега (Делает широкий жест рукой в сторону моря.) и здесь беглянок встретили высокие голубоглазые скифы, которые взяли их в жены, и от этого союза родились девочки, впоследствии ставшие амазонками… 

Оператор выключает камеру. Анастасия, пошатываясь, опускает микрофон.

К ним подскакивает Голышкин, тоже изрядно уставший и осипший.

Голышкин.  Молодец, Бедуля.

Анастасия (прикладывает микрофон к виску).  Служу России!

Голышкин.  Кстати, где ты нарыла эту ахинею? Про высоких скифских блондинов и турецкие гаремы?

Анастасия.  Из стенограммы выступления Мадам на последней коллегии…

Голышкин.  Я ей такого не писал.

Анастасия  (легко).  Может, сама сочинила. В турбизнесе на коне тот, кто лучше приврёт.

Голышкин  (обрывая ненужный треп).  Ладно, возвращайтесь на базу. А завтра чтоб вместе с солнцем были тут.

Анастасия.  Как, прямо на рассвете?!.

Голышкин  (сурово).  Конечно. С первыми лучами. И запасом побрехушек на весь день. В нашем деле на коне тот…

Анастасия  (уныло).  … кто глаз не сомкнёт… Ну, Енечка! Быть тебе губернатором.

Голышкин  (ворчливо, но не без самодовольства).  Почему бы и нет. (Запрыгивает в свою начальственную машину.) Пока!..

Анастасия.  Эх!.. Тяжела и неказиста / нынче участь журналиста…

НОЧНОЕ КУПАНЬЕ

Берег моря. После заката.

Компания «заговорщиков» приближается к посёлку. В густой тьме смутно угадываются очертания деревянного помоста, уходящего в море.

Антон.  А вот и городской пляж.

Никитка.  Если б не луна, ни в жизнь бы не догадался… Ни одного фонаря.

Лада.  А мне нравится этот космический мрак. Ни образов, ни звуков – только чудесное ощущение, что совсем рядом ровно и безмятежно дышит древнее море… 

Неподалеку, из глубин расположенного рядом сквера, «врубается» буйная танцевальная музыка.

Антон.  Обратите внимание на это увеселительное заведение.

Лада.  Мы там сегодня обедали. Акрополь в шоколаде.

Гаврилыч.  Я хлебал свои щи, зажмурясь. Там был большой телеэкран и по нему в течение всего обеда скакали полуголые девицы.

Антон.  Совсем ещё недавно здесь находились останки античной постройки. Один здешний начальник, употребив свое влияние, «пробил» строительство на этом месте кафе, отдав дань истории тем, что назвал его «Антика». Теперь он уже не чиновник, а хозяин данного прибыльного предприятия. Циничный и очень характерный для нас подход. Следующим этапом, возможно, будет снос Храма Василия Блаженного в Москве и постройка на его месте развлекательного мега-центра «У Васьки».

Гаврилыч.  Угу. Или «Блажен, кто с Васькой»

Лада.  Или – «Эх, Вася-Вася…».

Антон.  Так и живем… По всей Кащеевке происходит бурное несанкционированное строительство. Часть людей просто никого ни о чём не уведомляют, а строят себе и строят, особенно если у них есть какие-то связи на уровне здешнего депутата или главы администрации. В итоге сносятся и турецкие слои, и генуэзские, и славянские… Выкапываются экскаваторами погребения первых христиан. Потом вываливают все это – кости, черепа… – на свалку…

Никитка.  Печально.

Антон.  Печально – не то слово. Вообще-то это называется кощунство.

Гаврилыч.  Ну что, друзья, купаться будем?

Антон.  А как же!

Никитка.  Обязательно! (Мгновенно скидывает с себя одежду, с криком «Ура-а!..» бежит в конец помоста и с размаху кидается в воду).

Гаврилыч.  Эх, молодость… (Раздеваясь, напевает.) «Были когда-то и мы рысаками…»

Гаврилыч и Антон не спеша идут к краю помоста, аккуратно складывают вещи и осторожно спускаются по лесенке в воду. Антон, впрочем, сразу же исчезает во тьме.

Гаврилыч  (медленно погружаясь).  Ладушка, а вы что же? Вода – прелесть!

Лада.  Ах, нет. Я мерзнуть не люблю. (Потуже замотавшись в свои многослойные одежды и опершись на поручень, глядит на чёрную воду, туда, откуда раздаются возбужденные голоса и хохот мужчин)… Матроску вспомнил, надо же!.. А я уж думала, моим победам над мужчинами пришёл конец…

БЕСЕДЫ ПРИ ЯСНОЙ ЛУНЕ

«Греческий дворик». Поздний вечер.

На летней кухне женщины готовят праздничный ужин. Мужчины в саду – средь виноградных лоз и бюстов античных мудрецов – неспешно ведут возвышенный разговор…

Шура.  Благодаря Христофору, моя кровь обогатилась сегодня пряной индейской приправой… 

Олег Иванович.  И что нам это даёт?

Шура  (Христофору).  Да, если во мне вдруг проснётся дух древнего синда, как узнать, что то зов именно этого предка?

Христофор.  Мне кажется, изобретенный вами самобытный стиль, который искусствоведам угодно величать этносюром, вполне мог бы сойти за многократно преломленное в лабиринтах столетий эхо Синдики. Исторические синды имели самостоятельную, обособленную, хотя и вписывающуюся в общий скифский круг, культуру, что выразилось в их искусстве, которое сначала было типично индоиранским, а потом, благодаря знакомству с греками, приобрело рафинированный, изящный вкус… 

Олег Иванович.  Лично я в нашем русском замесе явственнее всего вижу эллинский след. В то время как древние римляне, заложившие основы современной западной цивилизации, мастерили под свои зады теплые туалеты, наши духовные предки – греки – ходили в рваных хитонах и смотрели на звёзды, размышляя о сущности бытия… 

Валентина.  Ох уж эти мужчины. У них там заседание философского клуба, а «народ», как всегда, в поле… Я бы, может, тоже не прочь пофилософствовать в приятном обществе при ясной луне!

Шура  (появляясь в увитом лозою проеме).  Не обманывайте себя, милые дамы. Не женское это дело – философия. А вот с закусочкой хотелось бы пошустрей… Есть хочется! (Своровав кусочек колбасы, возвращается в «мужской клуб»).

Валентина.  Вот нахал.

Галина.  Шура Генералов вне критики. Не сомневаюсь, этот кусочек колбаски мы скоро увидим в одном из его этнографических натюрмортов – и зрители испытают то же наслаждение, какое мы сейчас видели на его лице…

Из хозяйского дома выходят нагруженные коробками с вином Языков и Борис. Христофор вскакивает, чтобы им помочь.

Валентина.  Ого, коробок-то! Да мы упьемся.

Языков.  Пьяных у меня тут отродясь не бывало. Дух места не таков.

Борис.  Ну-с, сударыни, как вам Кащеевка? Вдохновились?

Галина.  О, Христофор такой душка – устроил нам чудесную экскурсию. Я и не представляла себе, что здесь так интересно!

Христофор.  Так это мы ещё не выходили за пределы посёлка. Завтра я покажу вам фрагмент реликтовой степи. Здесь сохранились земли, которые не распахивались никогда и сегодня выглядят так же, как выглядели две с половиной тысячи лет назад…

Галина  (Языкову).  Неужели это правда?

Языков.  Вы только ещё начали удивляться…

Христофор.  Неделя в Кащеевке – это большое космическое путешествие в машине времени… 

Борис.  Вася, ты был прав. Или я сплю и вижу диковинный сон, или упорные поиски амазонок привели меня в сумасшедший дом, где я оказался в обаятельном обществе блаженных лунатиков.

Вместо ответа Языков выдает очередную порцию декламации.

Языков.  Тщетно меж бурною жизнью

и хладною смертью, философ,

Хочешь ты пристань найти,

имя даешь ей: покой.

Нам, из ничтожества вызванным

творчества словом тревожным,

Жизнь для волненья дана:

жизнь и волненье – одно…

СУВЕНИР ИЗ ТЬМЫ ВЕКОВ

Берег моря. Поселковый пляж. Ночь.

Мужчины выбираются из воды на помост.

Никитка  (разжимая кулак).  Антон Сергеич, гляньте-ка, что за штуковина?

Антон  (берет, рассматривает).  Откуда она у тебя?

Никитка.  За волну зацепился. Трофей.

Антон.  Ну, ты даешь… 

Никитка.  А вдруг то самое? Из города, ушедшего под воду?

Антон.  Не исключаю. Кащеевка в самом деле – то ещё зазеркалье. Спрячь пока, завтра при солнечном свете посмотрим.

Никитка.  Честное слово, она сама мне в руку заскочила!

Антон.  Занятный ты, Никитка, паренёк.

Никитка.  Так я же Рак.

Антон.  Что?

Никитка.  Рак. По Знаку Зодиака. Моя небесная покровительница – Луна… (Поворачивается в сторону лунного диска). И знаете… Вроде бы не псих, но иногда, особенно в полнолуние, испытываю непреодолимую потребность обратить к ней, родимой, доверчивое лицо и тихонечко так завыть… Вот так вот: «У-у-у…» (Действительно тихо, печально воет.)

Антон.  Что-то в этом роде я и предполагал.

Лада.  Слушайте, преотличный сюжет: «Лунная ночь в Кащеевке». Чёрное-чёрное море, чёрное-чёрное небо, огромная палевая луна и в её мягком свете, нет, лучше на её фоне – взволнованный профиль прекрасного юноши…

Антон.  … ага, эдакого молодого журналистского волка, своей душераздирающей песней призывающего тени предков выйти из мрака и поучаствовать в великой битве с варварами, явившимися сюда, чтобы нарушить их заповедный покой…

Гаврилыч.  Одобряю. Во всяком случае – как иллюстрацию к будущей статье… Ладушка, будьте добры, пройдите вперёд, мы вас догоним…

Лада спускается с помоста. Никитка шлепает босыми пятками за ней. Гаврилыч и Антон переодеваются.

Лада.  А ты, Никитка?

Никитка  (собирает на берегу свои вещи, засовывает «штуковину» в карман джинсов).  Так пойду. Обсохну по пути. (Снова поднимает лицо к Луне.) А может, я не одинок в своем поклонении меланхолической царице ночи, и кто-нибудь в эту самую минуту, подобно мне, вглядывается в её загадочные черты, и так же, силою странного влечения, из груди его исторгается жалоба, плач или песня…

ПЕСНЯ

Кащеева гора. Окраина «Разгуляя». Тот же поздний вечерний час

… Недалеко от обрыва расположились женщины, что водили «хороводы», и их руководитель. Кто-то запевает «Ой, то не вечер, то не вечер…», остальные подхватывают. Один за другим к ним подходят и присоединяются к песне другие обитатели горы… Поют на три, четыре, пять голосов! Песня плывет по бутафорской станице, залетает на уже знакомые нам подворья, поднимается над темной горой, над морем, туда, где сияет светлый лунный лик с его, как всегда, неопределённой то ли гримасой, то ли улыбкой…

КАРТИНА НА СКАМЕЙКЕ

Центр Кащеевки. Ночь.

Темнота, как чернилами, залила посёлок. Но на центральной улице и в главном сквере прилежно горят все фонари. В этом высвеченном безлюдном пространстве мерно вышагивают полицейские патрули.

Никитка.  У меня ощущение, что мы на съёмочной площадке фильма из серии «Американцы на Луне». Вокруг вселенская тьма, но главная декорация ярко освещена. Съемка окончена или ещё не началась – и наши шаги гулко раздаются в пустом павильоне… 

Лада.  И не разберешь, где кончается реальность и начинается фикция.

Антон.  И кто в этом павильоне мы – настоящие астронавты, явившиеся разоблачить гнусную ложь, или актёры, вынужденные участвовать в чужой игре?

Гаврилыч  (сердито).  Или случайные прохожие, угодившие в чумной барак…

… У сквера компания останавливается, заворожённая удивительным зрелищем. На многочисленных лавочках и столах разложены привезённые со всей губернии атрибуты казачьего быта и вооружения; произведения мастеров народных промыслов; картины и небольшие скульптуры, вывезенные из районных музеев; старые книги, прихваченные с полок сельских библиотек… – всё, что наспех собрали, сгребли и доставили сюда посланцы городков и станиц по приказу свыше и по зову отзывчивого русского сердца… 

Антон.  Что вы на это скажете?

Никитка.  Фантастика!

Лада.  В Голливуде бы такого сочинить не смогли.

Гаврилыч.  Лавка чудес!

Лада.  Господи, и чего тут только нет…

Никитка  (начиная замерзать).  Ага. Б-бери – не хочу…

Антон.  А некому брать. Участники проекта вымотались до умру, отдыхают. Местные в этакую пору вообще нос на улицу не высовывают. А туристы только завтра подъедут.

Компания подходит к центру сквера, где стоит окружённая каменными плитами стела. Мокрый Никитка, стуча зубами, вешает одежду на ближайшую лавку.

Никитка.  Л-лада Юрьевна, отвернитесь, пожалуйста. Н-надо переодеться… 

Лада.  Отвернулась. (Всем корпусом поворачивается к Гаврилыч.)

Гаврилыч  (читает надпись на обелиске).  Представляете, в этой братской могиле похоронены сразу два поколения кащеевцев. Одних расстреляли бандиты в Гражданскую, а других – фашисты в Отечественную. Больше двух сотен фамилий. Вот они тут, на плитах… 

Никитка  (уже наполовину голый).  Братская могила? Нет, здесь я раздеваться не стану. Это нехорошо. (Углубляется в ближайшую аллею, снимает плавки. Энергично растирает себя майкой. Вдруг замечает стоящую на скамейке, куда он пристроил одежду, большую картину.) Какая интересная работа. Вроде бы совсем простая и даже наверняка не профессиональная… Но что-то в ней такое есть… Как учит Шура Генералов – ищи, что за сюжетом… Да тут и сюжета никакого нет. Ребёнок сидит на плетне. И ничего больше. В чём же дело? Может быть, вот в этой диагонали, прочерченной солнечным лучом от верхнего правого края, через белобрысую макушку мальчонки, в нижней левый угол, где высунулся из травы маленький белый цветок… Хм… какая смешная растрёпанная ромашка…

Нежный переливчатый смех вплетается в эти его размышления вслух. Никитка поднимает взгляд и по ту сторону скамейки видит Амазонку. Она непринуждённо присаживается на спинку скамьи, оглядывает Никитку с головы до пят. Вспомнив, что стоит, в чём мать родила, он поспешно прикрывается майкой. Амазонка снова осыпает его своим переливчатым смехом.

Никитка.  Амазоночка, ты?.. Добрый вечер! Хочешь мне что-то сказать?..

Она кладёт одну руку на раму картины, другой поправляет съехавшую с плеча ткань туники.

Никитка.  Какая жалость, что я не знаю древних языков! Скажи хотя бы свое имя! Вот я, к примеру, Никитка. А ты? (Протягивает к ней руку).

Отпрянув, Амазонка оказывается в густой тени.

Никитка.  Не бойся, милая! Не исчезай! Ты такая красивая…

Она снова появляется в кругу света.

Никитка.  Как же мне тебя называть?..

Амазонка.  Узнаешь в свой срок.

Никитка (поражён).  Это что, телепатия? Или ты говоришь по-русски?

Амазонка.  По-русски, как по всякому другому. Нас много здесь. И мы здесь так давно. Мы научились понимать друг друга.

Никитка.  Что я должен сделать, чтобы ты назвала свое имя?

Амазонка снова кладет руку на раму картины.

Никитка.  Не понимаю!..

Она проводит рукой в направлении той диагонали, о которой за несколько минут до того рассуждал Никитка.

Амазонка.  Спаси их.

Никитка.  Кого?

Амазонка.  Детей. Спаси и сохрани.

Никитка  (озадаченно).  Детей?..

Амазонка  (глядя на него в упор, очень серьёзно).  Спаси!

Никитка.  Я постараюсь. Угадать бы только, о чём ты просишь…

Амазонка  (протягивая к нему раскрытую ладонь).  А пока верни, что взял.

Никитка  (шарит в карманах джинсов, находит выловленную в море вещицу, кладёт ей на ладонь).  Вот всё, что у меня есть.

Амазонка ловко сцепляет «штуковиной» спадающую с плеча ткань.

Никитка.  Твоя застёжка? Ты меня ею, как рыбку, поймала – и навеки к себе пристегнула…

Она отвечает ему новой россыпью чудесного смеха.

Голос Лады.  Никитка, эй! Ты где? Языков нас заждался.

Никитка  (обернувшись).  Минуточку!..

Когда он снова поворачивается к скамейке, там уже никого нет. Нежный переливчатый смех Амазонки сменяется ироничным, самоуверенным хохотом Лады.

Гаврилыч.  Глядите-ка, он всё ещё голый!

Лада.  Древние греки гордились бы такой наготой. Никитка, твоим прекрасным изваяньем можно было бы украшать дворцы и храмы.

Никитка.  Да ну вас. Я сейчас. (Ныряет во тьму, чтобы, наконец, одеться.)

Антон  (заинтересовавшись).  Что это за картина?

Лада.  Чистая самодеятельность. Однако смотрится весьма трогательно.

Гаврилыч  (поднеся к свету небольшую картонку, лежащую тут же, на лавке).  Ох, ни фига себе! «Княгиня Ольга Алексеевна. Спаси и сохрани. Посвящается казачатам посёлка Кащеевка. 1918 год»…

Никитка  (высунувшись из кустов, полуодетый).  Так и написано? Спаси?..

Гаврилыч.  И сохрани…

Никитка.  Именно это она и сказала!

Гаврилыч.  Кто?

Никитка.  Амазонка!

Гаврилыч.  Когда?

Никитка.  Да только что. Не верите?

Гаврилыч.  Отчего же? Завидую! Давно уже со мной амазонки не заигрывали.

Антон.  У Никитки определенно особый дар притягивать к себе диковинки. Его бы к нам в экспедицию.

Лада.  Как странно. Княгиня – и этот захудалый посёлок, и какие-то дети…

Антон.  Возможно, она была сестрой милосердия в Белой гвардии, здесь шли бои, разыгралась некая драма, а скорее, конечно, трагедия… которых столько было тут, не сосчитать!

Гаврилыч.  Завтра обязательно зайдем сюда и расспросим хозяев… В здешнем музее я этой картины никогда не видел. Интересно, где она хранилась все эти годы?

Никитка  (выходя из укрытия).  Ну, я готов. Пошли?

Гаврилыч.  И поскорей!

Антон.  Пока на тебя еще что-нибудь не наскочило…

КРУГОВОЙ ТОСТ

«Греческий дворик». Ночь.

Летняя кухня. Застолье в разгаре.

Борис.  Господа! Как бы ни была привлекательна эта земля в глазах учёных, но обычных туристов сюда просто так не заманишь. Зачем им наши понтийские греки, если к их услугам вся сохранившаяся античность материнской Греции? То же можно сказать о генуэзском следе. Возможно, кого-то соблазнит тема скифов. Интеллектуалы, читавшие Павича, среагируют на хазар… Но, чтобы обыватель со всего света хлынул в этот затерянный мир, на эти задворки современной цивилизации, нужна приманка совсем иного рода: позавлекательней и попроще. Амазонки! Вот ключ к успеху. «Кащеевка – земля амазонок». Так назвали мы наш проект. И открытие здесь картинной галереи с тем же названием – это гениальный пиар-ход. Кстати – придуманный нашим замечательным хозяином … (Делает поклон в сторону Языкова.)

Шура.  Аплодисменты Языкову!.. (Все аплодируют.)

Борис.  И это – не говоря уже о том, что, заложив в Кащеевке основы художественной галереи, мы с вами дадим колоссальный импульс развитию местной культуры… 

Валентина  (Галине).  Нью-Васюки. «От радости в зобу дыханье сперло…»

Галина.  А по-моему, здорово…

Христофор.  Отличная идея. Я в команде.

Олег Иванович.  Я тоже. Предлагаю выпить за успех…

Его речь прерывается появлением четвёрки «заговорщиков». Компания приветствует их шумными возгласами и «утрамбовывается», чтобы освободить вновь прибывшим место на лавке у стола.

Языков.  Ну, наконец-то. Я уж начал волноваться. Кащеева гора не место для ночных прогулок.

Христофор.  Вы были на горе? И что там происходит? По телевизору болтают что-то несусветное. Сегодня даже домик показали – тут, неподалеку, – в котором Пушкин, якобы, свои сказки писал…

Антон.  Неужели? Эх, жаль, не догадались заодно уж и «хату Пушкина» на гору затащить. Вместе с Пушкиным, конечно.

Лада.  Уж Бабка б Ёжка с ним сплясала…

Христофор.  Думаю, все это скорее забавно, чем зловредно. То, что сегодня делается с наскока, глупо и суетно, всего лишь пена, она сойдет. И, в конце концов, люди не от чиновников и журналистов, а от музейных работников будут узнавать правду и об истоках пушкинских вдохновений, и о тех народах, что жили здесь, и о тысячелетней культурной истории этих мест. Ведь это – наша культура, потому что эти народы были нашими предками, пусть не всегда по крови, зато по традициям… 

Гаврилыч.  Друзья, предлагаю коллективный тост – за подлинное процветание Кащеевки. Но прежде чем мы сдвинем бокалы и выпьем в её честь это изумительно терпкое здешнее вино, пусть каждый скажет о ней самое заветное свое слово. Пойдем по кругу. Борис Борисович, прошу…

Пока Борис говорит, Языков наполняет стаканы.

Борис.  Лично мне хотелось бы поселить как в воображении простых смертных, так и в сознании специалистов ту мысль, что Кащеевка есть место наиболее вероятного обитания легендарных амазонок. Призываю вас всех поддержать меня в этом.

Аплодисменты, одобрительные возгласы.

Олег Иванович  (со своей наивной улыбкой добряка). Ну а я облюбовал себе в этой истории самый сказочный уголок. В течение двух столетий располагалось тут, меж двумя морями, за тридевять земель от Киевской Руси, самостоятельное русское княжество, Тьмутаракань. Не оно ли и есть то самое легендарное Тридевятое царство – Тридесятое государство? А иначе откуда взялись в нашем фольклоре все эти диковины: Лукоморье, Марья Моревна, Черномор, замок Кащея в горах, могучий дуб у самого синего моря?.. За Лукоморье, друзья!

Аплодисменты – и вопрошающие взгляды на следующую по курсу Юльку.

Юлька  (ужасно смущаясь).  Я… я…

Шура  (пытаясь выручить девочку).  Она еще маленькая…

Юлька  (внезапно решившись).  Поскольку я ещё маленькая, я бы хотела присоединиться к тосту Олега Ивановича. И… и… теперь я знаю, что буду завтра искать на пленэре…

Христофор.  Уверен, это будет Аленький цветочек…

Юлька  (расстроенно).  Ну вот! Теперь все будут говорить, что эту мысль мне подсказал Христофор, хотя на самом деле её подарил мне Олег Иванович.

Шура.  Когда мы с тобой найдем Аленький цветочек, никто уже ничего сказать не посмеет…

Валентина.  Ваша очередь, Шура.

Шура.  Кащеевка, особенно осенью, – поистине космическое зрелище. Древние холмы, хранящие тайны многих цивилизаций… сине-фиолетовая вода лиманов, рыжие берега… и над всем этим – бездонное бирюзовое небо!.. Это территория невероятной духовной сосредоточенности. А потому совершенно естественно, что здесь регулярно происходят контакты с внеземными цивилизациями.

Валентина  (аж поперхнувшись).  Приехали!..

Шура  (внушительно).  Это не публичные контакты. Гости появляются тихо, они не любят телевидения, шумного освещения своих визитов. Просто прилетают, улетают…

Валентина  (Языкову).  А вы их тут принимаете, да?

Языков  (невозмутимо).  Как всех, кто приходит с добром.

Шура.  Но для нас особенно ценно в Кащеевке то, что дух этой территории изначален для России. Надо беречь эту землю. К сожалению, наши политики этого не осознают. Остается уповать на провидение…

Христофор.  В таком случае, выпьем за провидение, которое, как мне кажется, все-таки эту землю бережет.

Валентина.  Ой ли? По-моему, ваша Кащеевка – редкостное захолустье.

Христофор.  То-то и оно. Такое впечатление, что некий покров опустился на эту землю. И в древности, и в средние века здесь был блистательный торговый центр. А потом Кащеевка будто погрузилась в заколдованную дрему. Но, может быть, как раз в эпоху вневременных трансформаций, войн, лихолетий – этот покров спасал её от чего-то, как спасла пушкинскую царевну мнимая смерть в хрустальном гробу, где она благополучно дождалась появления своего спасителя Елисея… Право, это сродни чуду, что культурные памятники Кащеевки, в основном, сохранились. Вот и я всё ещё утешаюсь надеждой отыскать здесь свою Синдику – свое Индейское царство…

Антон.  Так же как я – свою Русию.

Валентина  (окидывает компанию придирчивым взглядом).  Я тут одна такая неграмотная? Все остальные поняли, что они хотят здесь отыскать?

Антон.  По арабским источникам русы зафиксированы в этих краях примерно с 6-7 веков нашей эры… (Валентине). Впрочем, извините, я, кажется, перехватил ваш тост.

Валентина.  И очень даже кстати. Вы меня этой Кащеевкой совсем заморочили, у меня от ваших разговоров последние извилины в голове распрямились.

Шура  (Языкову, ибо подошла его очередь).  Давай, Вася, шандарахни что-нибудь эдакое, чтоб Валькины извилины опять закудрявились.

Языков.  Конечно, хотелось бы, чтобы никакой грязный умысел, никакое неправедное деянье не смогли нарушить девственной чистоты этого уникального уголка. Но есть, к сожалению, необратимые вещи. Сегодня здесь, как и всюду, командуют не наследники духа, а хозяева денег. До чего они, в конце концов, докомандуются? Честно говоря, лететь на машине времени в будущее мне было бы страшновато… Впрочем, на всё есть Божий промысел. И если суждено Кащеевке лишиться спасительного покрова забвенья и вновь предстать миру в своем естественном сиянии, так оно и случится…

Антон.  Милейший Василий Карпович, а не вы ли, голубчик, своей энтузиастической деятельностью в коридорах власти и в СМИ – подтолкнули Божий промысел под руку и поспособствовали тому, что спасительный покров забвения был приподнят и естественное сияние Кащеевки брызнуло в жадные очи нуворишей?

Языков.  Я маленький человек. Могу поставить себе в заслугу одно: губернскими властями, наконец, официально признано, что Кащеевке не двести с лишним, а без малого три тысячи лет; и что это есть точка пересечения двух величайших миграционных путей человечества: «из варяг в греки» и Великого шёлкового пути… 

Антон.  Пока что внимание губернских властей вылилось лишь в устроение шабаша на Кащеевой горе… Стоило ли ради этого будить чудище и устранять покровы?

Гаврилыч.  Позвольте с вами не согласиться. Разве Языков повинен в том, что этим разбойникам буквально ничего нельзя показать – тотчас сопрут! Как спёрли наш с Васей проект музеефикации Кащеевки, который мы, исключительно на конфиденциальной основе, подали в администрацию на рассмотрение. Теперь губернские власти громогласно объявили «Разгуляй» своим «эксклюзивным замыслом», а ведь это всего лишь неудачный плагиат нашей идеи.

Языков  (мечтательно).  Да, идея была красивая… – обустроить здесь группу своего рода «островов», каждый из которых населён одним из народов, когда-то существовавших на этой земле, – так, чтобы там шла полнокровная жизнь в системе того государства, которое данный «остров» представляет: Древняя Греция, Скифия, Генуэзская республика, славянское княжество, Золотая орда, Турция… Ну и конечно, Россия, посадившая на эту землю казаков – как пограничников и пахарей, как воинов духа и рыцарей православия… 

Гаврилыч.  Господа, не пора ли разбавить высокоумные мужские речи яркой женской эмоцией? Галочка, мы вас слушаем…

Галина  (поднимается, дыхание неровное, глаза сверкают). Нет, это же… это… это просто ужас что такое! Если хотя бы половина сказанного вами правда, то почему я никогда ничего подобного не слыхала? Почему нам не говорили об этом в школе? Почему нас не возили сюда на экскурсии? Почему от нас скрывают как раз то, во что так легко влюбиться? Почему, сидя на сокровищах, мы вечно плачемся на свою убогость? Почему нам все время внушают, что мы неудачники, бедные родственники, в то время как на самом деле мы – богатые наследники? Я чувствую себя… обокраденной! Я чувствую себя… круглой дурой! (Внезапно разражается рыданьями.)

Шура.  Вот вам яркая эмоция.

Лада  (ласково гладит Галину по волосам).  Обыкновенный культурный шок. Кащеевка обрушилась на Галочку слишком внезапно и в очень концентрированном виде.

Валентина.  Вулкан проснулся, ждите лаву страсти.

Христофор.  Будет здорово, если она прольётся на холст.

Шура.  Да и пора бы. А то что же все пейзажики да пейзажики…

Христофор.  Между прочим, тост получился, хотя и необычный по форме, зато верный по сути. У нас в школах курс краеведения ограничен казачьим периодом. А обо всём прочем, от неолита до казаков, в учебниках говорится меньше, чем на двух страницах. Думаю, в Кащеевке должен быть создан уникальный город-музей, столь же значимый для России, как Куликово поле, ибо этот краешек нашей земли прочно связывает нас со многими прославленными и не очень – народами мира… Все они так или иначе создали нас, вошли в нашу кровь и живут в нашем сознании, мировоззрении, культуре… Кстати, не отсюда ли наша изумительная всечеловеческая отзывчивость, о которой говорил Достоевский? Так что согласимся с Галиной: посещение Кащеевки должно стать частью обязательной школьной программы, хотя бы для ближайших регионов.

Антон.  Уверяю вас, завтра, согласно разнарядке, на Кащееву гору свезут со всей губернии множество детей.

Никитка  (встрепенувшись).  Детей?

Антон.  Конечно, коль скоро в ход пошла тяжёлая артиллерия. Администрация жмет на все рычаги.

Языков.  Друзья мои, мы уклонились от темы.

Гаврилыч.  Правильно. Ладушка, мы вас слушаем.

Лада.  Машина времени – это здорово. Но боюсь, прилети я на ней к каким-нибудь древним грекам, увижу лишь самую заурядную жизнь, исполненную трудов и будничной суеты. А сегодняшнюю Кащеевку я обожаю как раз за то, что это такая удивительная страна Небывальщина, где случаются самые неожиданные находки и самые невероятные встречи… (Борис при этих словах оживляется… Никитка задумчиво кивает.) За Кащеевку, которая лукаво прячет несметные свои богатства под жалкими лохмотьями нищенки и дразнит нас, недостойных пока владеть этим кладом, всякими шуточками да намеками… За Кащеевку – с её неистребимой магией небывальщины!

Шура  (от души).  Браво!

Гаврилыч.  Ну-с, а что скажет молодежь?

Никитка.  Мне кажется, главное очарование Кащеевки не в том, что очень многие и очень разные люди здесь некогда жили, а в том, что они и теперь ещё тут! Доказать не могу, но я всё время ощущаю их присутствие…

Христофор.  И в чем это выражается?

Никитка.  В странной толчее воздушных потоков, энергетических импульсов… Здесь словно бы во множестве клубятся живые тени. Настолько живые, что с ними можно взаимодействовать… 

Борис  (неприязненно).  По-моему, молодой человек интересничает без особой на то причины…

Гаврилыч  (приходя Никитке на выручку).  Друзья мои, все сказанное вами – прекрасно и ценно. А потому позвольте мне, замыкая наш круговой тост во славу Кащеевки, присовокупить к нему свое восхищение теми замечательными людьми, каких лишь она умеет вот так неожиданно собрать и красиво объединить. И это ещё одно из её удивительных свойств…

Средь виноградных лоз, обвивающих решётчатые стены летней кухни, мелькает белая туника Амазонки. Никитка, словно почуяв что-то, начинает беспокойно озираться, вглядываясь в тёмное кружево листвы.

Гаврилыч.  … Согласитесь, за этим столом встретились сегодня не совсем обычные люди. И встретились, конечно, не случайно. И не случайно нам хорошо вместе, не так ли? И что-то по-настоящему хорошее рождается в эти самые минуты из нашего общенья на этой прелестной Васиной кухне, средь виноградных лоз, под звёздами, которые точно так же светили всем нашим предшественникам… И, в самом деле, не их ли благосклонные тени, привлеченные нашей беседой, незримо обступили нас, придав нашему застолью такое восхитительное ощущение неразрывной связи времён и притом – вневременности этой упоительно прекрасной сентябрьской ночи?.. За Кащеевку! И за всех нас, прошлых, настоящих и будущих, кто живо чувствует своё родство с нею! (Запевает.) «Налей, налей бокалы, / кто врёт что мы, брат, пьяны…»

Компания вторит ему.

Никитка вдруг ясно различает в узорчатой тьме легкую фигурку и милые черты своей таинственной приятельницы. Порывисто вскочив, он выбирается из тесного круга языковских гостей и устремляется к выходу. Амазонка как раз появляется в дверном проёме, они оказываются совсем рядом, почти касаются друг друга. Но это длится лишь миг – видение исчезает. Никитка застывает на пороге, вглядываясь в темноту ночного сада.

ЧАСТЬ 2. Воскресенье.

ПРО ГУБЕРНАТОРА И БОГА

Кащеева гора. Раннее утро.

… Первые лучи солнца легонько оглаживают макушку Кащеевой горы, где уже началось движение, которое, как в равелевском «Болеро», с каждой минутой становится все интенсивней, многолюдней и шумнее. Люди, позевывая, выползают из своих щелей (хаток, автобусов, палаток…) – невыспавшиеся, хмурые, вялые после далеко не комфортного ночлега.

Несколько человек не поленились спуститься с крутизны на берег. Воздух над морем ясен и свеж. Кто-то делает зарядку, двое или трое решаются на бодрящий утренний заплыв.

На гору – тоже вяло, будто не выспавшись, – въезжает «газель» телевизионщиков.

Пост №1.

Анастасия  (смотрит в окошко и отчаянно зевает).  Ну и где наш заполошный командир?.. Надо быть прирождённым садистом, чтобы назначить первое включенье в семь утра…

Оператор молча наливает из термоса в стаканчик и подает ей кофе, раскладывает бутерброды.

Анастасия  (продолжая выворачивать скулы в почти бесперебойной зевоте).  Спасибо, друг. Где тут мои листочки? Вчера, засыпая, придумала что-то ужасно суперное, а вспомнить, что – не могу… 

Дверь распахивается и в салон засовывается на полкорпуса Голышкин.

Голышкин.  Бедуля, готова?

Оператор.  Здравствуйте.

Голышкин  (отрывисто, оператору).  Привет. Бедуля, эй, проснись!

Анастасия  (заходится в новом приступе зевоты).  А-а-а-а…

Голышкин.  Тьфу, пропасть! (Оператору.) Кофе есть?

Оператор.  А как же. (Указывает на батарею термосов.)

Голышкин.  Смотрите у меня. (Толкает Анастасию.) Бедуля, просыпайся!

Анастасия  (очнувшись).  Про сон!

Голышкин.  Про – что? (Оператору.) О чём она?

Оператор пожимает плечами.

Анастасия.  Надо же, чуть не заспала такую классную заготовку! Суперская штучка. Про сон губернатора. Специально для открытия берегла. Представляешь, Мадам на днях в одном из интервью сказала, что когда начали строить «Разгуляй», губернатору во сне явился Бог…

Голышкин  (озадаченно).  Про Бога лучше бы не надо.

Анастасия.  И Бог сказал ему, что он на правильном пути. Что вот так всё и было задумано.

Голышкин  (оторопело).  Кем?

Анастасия.  Ну, этим самым… Богом.

Голышкин  (львиным рыком).  Бедуля!!!

Анастасия (испуганно вскакивает, стукается о полочку, проливает кофе, падает обратно, потирая одной рукой ушибленную голову, другой – ошпаренное колено.)  А!.. Еничка, ты что?

Голышкин  (сквозь зубы).  Кофе пей. (Оператору.) И чтоб не меньше литра. Проследи.

Анастасия.  А, кстати, Еничка, не знаешь… – как с этими… ну, биотуалетами? Сегодня привезут?

Голышкин.  Вы сговорились, что ли? У нас тут мероприятие века, а они за нужники переживают…

Анастасия  (подозрительно).  А тебя нужники не интересуют?.. А как же ты…хм…? (Голышкин возмущенно шипит.) Ах, понимаю, ты у нас человек большой, а в перспективе, может, и великий. И у тебя, должно быть, королевский мочевой пузырь! Но, Еничка, у нас-то, у народа, он обыкновенный…

Голышкин.  Так, хватит. Кофе пей и сочиняй про Бога. А если уж будет невмоготу, попроси в какой-нибудь хате горшок. Тут их видимо-невидимо навезли. (Оператору.) Эфир не прозевайте! (Исчезает.)

КТО КУДА

«Греческий дворик». Утро.

Художники и прочие обитатели языковского приюта постепенно выбираются из своих комнатушек во двор. Кто-то плещется возле умывальников на кухне, кто-то делает зарядку, кто-то прошмыгнул в деревянную будочку в укромном уголке сада… В душевой кабине шумит вода.

На одной из лавочек, в компании двух античных бюстов, уже умытые, одетые и готовые начать новый плодотворный день, расположились Языков и Никитка. На другой – Христофор и Гаврилыч. Языков самозабвенно декламирует стихи.

В руках у Никитки и Христофора по грозди винограда – оба с удовольствием вкушают как сладость спелых ягод, так и сладость поэтического общения с удивительным хозяином отеля…

Борис притулился возле одного из бюстов, разложив у него на голове бумаги, которые сосредоточенно просматривает.

Из двери своей «кельи» выходит Лада – сияя улыбкой и радужным своим «опереньем». Борис в восхищении замирает, что придаёт его лицу до комизма глупое выражение.

Языков  (резко оборвав декламацию, с тем же возвышенным настроем).  «Подобно утренней Авроре…»

Гаврилыч.  … она пришла, Мадам на горе…

Никитка.  … чтоб на горе пресечь разбой.

Гаврилыч.  И, стало быть, не за горой…

Никитка.  … возврат гармонии и лада.

Гаврилыч.  Да будет так! Ведь с нами – Лада.

Лада  (Гаврилычу и Никитке).  Друзья мои!.. (Пауза. Вздох.) Прекрасен наш союз… (Отрывает с Никиткиной грозди виноградинку и кладет в рот.) Но… 

Никитка (протягивая ей гроздь, чтобы она угощалась ещё, и подвигаясь так, чтобы она могла присесть рядом).  Но?..

Лада  (усаживается к Никитке под бочок, вызвав тем самым нехороший всполох в глазах Бориса).  Боюсь, сегодня я не с вами. Не люблю я, знаете ли, этой толкотни, этой давки… Всякие там Ходынки начинают мерещиться, проваливающиеся под землю пионерские лагеря… Нет, это не по мне. Я уж лучше на пленэр… 

Борис от радости роняет свои бумаги, осыпав ими всю тропинку между лавочками. Упражнение по сбору разлетевшихся листочков помогает ему скрыть эмоции. Впрочем, когда Никитка подаёт ему один из упавших рядом листков, Борис не может сдержать торжества и пронзает мнимого соперника надменным взором победителя. Молния иронии, однако, тонет в исполненных дружелюбия глазах Никитки, не нанеся тому никакого урона.

Гаврилыч.  Правильно. Женщинам на войне не место.

Борис.  Тем более, таким прелестным и хрупким…

Христофор.  И особенно – таким умным. (Гаврилычу и Никитке.) Может, и вы с нами?

Гаврилыч.  Исключено.

Христофор.  Ну, как знаете…

Из душа выходит полуголый Шура, растирая полотенцем свое крупное, крепкое тело.

Шура  (жизнерадостно напевает).  Умный в гору не пойдёт, не пойдёт, не пойдёт, / Умный гору обойдёт, обойдёт – да!..

Никитка.  А если это не просто гора, но объект культуры, который нуждается в нашей защите?

Христофор.  «А он ведь он, все дело в чём, – был настоящим трубачом!..»

Никитка.  Эк вас на иронию растащило. Распелись, артистические натуры. Ну, допустим, по вашей миссии вам так и надлежит искать себе тихую лунку, где бы вы могли пребывать в состоянии абсолютного созерцательного покоя. А я репортер, летописец, публицист. Мое место – на самом кончике нерва, в гуще свары.

Христофор.  «Безумству храбрых поем мы песню!..»

Никитка, сдернув с плеча Шуры мокрое полотенце, шлёпает им Христофора. Тот, хохоча, уворачивается.

Христофор.  Никитка, ты ведь уже свое получил, тебе всё мало? Или наука впрок не пошла? Зачем ещё нарываешься?

Никитка. Да разве ж это наука? Липовые специалисты с фальшивыми дипломами и такими же учёными степенями – на государственных должностях. Это не наука, а казус. Играть по их правилам – себя не уважать.

Борис  (Никитке).  А кто вас спрашивает, если вы уже вне игры. (Языкову.) Вася, покажи укромное местечко, куда бы нам мои расчёты положить?

Языков  (поднимаясь).  Пошли в кабинет. Я тоже гляну. (Уходят.)

Гаврилыч  (Никитке).  Не обращай внимания. Злодеи только кажутся сильными, а филистёры – умными. Правда – бог русского человека, и она не с ними. Малышом я пережил в Ленинграде блокаду…

Никитка  (потрясенно и недоверчиво).  Блокаду?.. Вы?!.

Гаврилыч.  Ну да.

Никитка  (укоризненно).  Гаврилыч! Но вам же не больше 60-ти.

Гаврилыч.  Блокадное детство оказало странное действие на мой организм: от еды не толстею, от вина не пьянею, от прожитых лет не старею. Но дело не в этом. Знаешь, как я выжил? Бабушка всё время рассказывала мне сказки. Как выяснилось, они обладают потрясающей животворительной силой. И это потому, что правда в них всегда побеждает.

В аллейке появляется Валентина. Сладко потягивается.

Валентина.  Боже, какое прелестное утро! До чего же хорошо… Так бы здесь навсегда и осталась!

Шура.  А ты попробуй. Языков давненько уж холостякует. Поди, надоело.

Валентина.  Эх, что ли и впрямь?..

Галина  (подходя).  А мне можно?

Валентина.  Чур-чур, я первая застукала. Ты вон лучше Борис Борисычем займись.

Галина.  Ну, это такой сухарь – стальным протезом не раскусишь.

Христофор.  Шуточки у вас, прелестницы мои. Вы на пленэре мне такого не говорите. Всех духов распугаете.

Шура.  Вам, бабоньки, точно замуж пора. Женщин без призору и строгости оставлять нельзя. Тотчас распоясываются.

Лада.  Нашим женщинам нужна не строгость, а хотя бы чуточку блаженного покоя. Сейчас бы сюда гамак да старинный роман…

Христофор.  И чашечку кофе…

Лада.  Угостить? У меня его полным-полно.

Христофор.  Не откажусь.

Лада уходит к себе в комнату за кофе.

Валентина  (кричит ей вслед).  Мы тоже!

Шура.  И мы… (Зычно.) Юлька, где там наше печенье? Тащи сюда всё, что есть.

Юлька  (появляясь в дверях одной из «келий»).  Доброе утро. Я сейчас.

Она и Шура уходят. Возвращаются Языков и Борис.

Гаврилыч  (Никитке).  Ну что, пошли?

Языков.  А как же завтрак?

Гаврилыч.  Так мы же на народное гулянье. Наверняка там будет чем угоститься.

Языков  (не очень уверенно).  Дай-то Бог… (Всем остальным.) Что ж, пожелаем нашим пленэристам вдохновенья… 

Христофор.  А вы разве не с нами?

Языков.  Я на гору.

Никитка.  Вот здорово!

Языков.  Чувствую свою ответственность. Думаете, один Бояров считает, что это я разбудил чудище? Борь, присоединяйся.

В аллейке появляется Лада с кофейной банкой в руках.

Борис  (испуганно).  Нет-нет. Я на пленэр. (Его лицо, обращенное к Ладе, снова становится трогательно глупым.)

Языков.  Эге, да тут не только «третий глаз», а кое-что ещё…

Валентина (от которой тоже не укрылось происходящее с Борисом).  Галочка, ты опоздала.

Лада.  Ну, кто здесь кофеман? Добро пожаловать в кафе «Ветерок»!

Христофор  (радостно спешит на кухню).  Ой, чудненько, ой, покайфуем… 

Валентина  (проходя мимо Бориса, фыркает и как бы невзначай напевает).  «И даже пень, в весенний день березкой снова стать мечтает…»

Галина, вздохнув, идет за ней. Из дома выезжает на каталке Мамушка. Приветливо всем кивает, улыбается…

Языков  (быстро приблизившись, целует её).  Здравствуй, мамушка, здравствуй, милая. Мне на работу пора, а ты тут не скучай, Зоя Ивановна за тобой присмотрит. Все будет хорошо. (Декламирует).

Спасибо злобе хлопотливой,

Хвала вам, недруги мои.

Я, не усталый, но ленивый,

Уж пил летийский струи;

Слегка седеющий мой волос

Любил за право на покой;

Но вот к борьбе ваш дикий голос

Меня зовет – и будит мой…

Троица уходит в калитку. Старушка машет им вслед, потом включает телевизор. На экране – всё ещё несколько заспанная Анастасия.

Анастасия.  Вот, дорогие телезрители, и наступил этот столь долго ожидаемый всеми нами день… И прежде чем мы с вами, в числе самых первых гостей, отправимся в путешествие по этой прекрасной станице с весёлым названием «Разгуляй,», выросшей, как по волшебству, на Кащеевой горе, – я поделюсь с вами совершенно эксклюзивной информацией. Как поведала на днях в интервью Зинаида Степановна Огурцова, когда здесь только начались строительные работы, нашему губернатору приснился удивительный сон… 

НАЧАЛОСЬ

Перед входом в «Разгуляй». Около 10 утра. Солнечно, жарко.

Гаврилыч, Языков и Никитка, только что преодолевшие нелёгкий путь по солнцепеку и пыли от посёлка до горы, где уже вовсю развернулось народное гулянье, медленно – в довольно густой веренице пеших туристов – поднимаются к воротам с огромной вывеской «Разгуляй». Перед воротами, на сторожевой вышке, старательно разыгрывая свою роль, орлиным взором обозревает горизонты уже знакомый нам мужчина, одетый сегодня в живописную казачью форму.

Древний могильник, на котором приютилась бутафорская станица, сотрясается от запредельного грохота включённых на полную мощность усилителей. Из динамиков безостановочно рвётся в эфир невысокого пошиба музыкальная попса.

Гаврилыч  (он очень сердит).  И тут кабацкий шик с тюремным смаком. Эк по ушам лупит – того гляди последняя крупица здравого смысла из головы выскочит и за море к туркам улетит.

Никитка.  Народ, кажется, не против.

Гаврилыч.  Толпа – это ещё не народ. После того, что мы видели в сквере…

Языков.  Гаврилыч, ты только в драку больше не лезь. Никитка, присматривай за ним.

Гаврилыч.  Да ведь эти дурни свои мангалы прямо на братскую могилу поставили!

Языков.  И уже напились. Что толку с пьяными браниться?

Гаврилыч.  Как такое вообще могло случиться, что пивнушку под самый обелиск подсунули?

Языков.  Ты ж видел, какая в этом сквере теснота. А у людей на празднике первая забота – выпить да закусить.

Никитка.  Не иначе – пирушки на костях входят в моду.

Гаврилыч.  Итак, заштатную копию «Разгуляя» мы уже повидали. Оценим оригинал.

Неподалеку останавливается машина. Из салона выходят и тоже идут к воротам «Разгуляя» четверо мужчин, трое из них в рясах.

Никитка.  А вот и высшие чины местной епархии.

Гаврилыч.  Ох ты, господи, неужели будут освящать этот вертеп? Вместе с бабой Ягой и прочей нечистью?

Языков.  Простите, друзья, но здесь я вас покину… У меня на горе свои дела. (Спешит присоединиться к компании священнослужителей).

Пока представители церкви и Языков приветствуют друг друга, Гаврилыч и Никитка достигают ворот.

Гаврилыч  (крестится).  Ну, Господи благослови…

Некоторое время толпа несёт их по главной улице «Разгуляя». Гаврилыч движется в этом потоке, как океанский лайнер – осанисто, с великолепным внутренним достоинством, высоко держа косматую голову, сердито оглядывая происходящее своими большими, широко открытыми, чистыми глазами ребенка. Взор Никитки быстр и схватчив. Он то и дело что-то строчит в блокноте, подвешенном у него на шее.

На некоторых подворьях стоят накрытые столы, которые буквально ломятся от яств, но это по большей части выставочная роскошь, пир для глаз.

Где-то поют и пляшут казачьи ансамбли в нарядных концертных костюмах, где-то организованы экскурсии, знакомящие туристов с казачьим бытом…

С подворья «Бабы Яги» доносится неустанный «культмассовый» ор хозяев, громыханье музыкальной окрошки, визг детей и хохот взрослых… Проходя мимо, Гаврилыч и Никитка жестами приветствуют вчерашних знакомцев, Баба Яга и Леший отвечают тем же.

Хотя каждое подворье производит какие-то свои отдельные шумы, но главной звуковой дорожкой, сотрясающей в этот день Кащееву гору безостановочным ботаньем колонок, остаются включенные «на полную катушку» приблатнённые ресторанные шлягеры. Демон вертепа безжалостно вколачивает в уши участников и гостей праздника «железобетонные» сваи жёсткого ритма с нанизанными на них клочьями пошловатого, а то и бесстыдного текста, выдавая тем самым невзыскательный вкус заказчиков. И это тоже фиксируют наши герои: Гаврилыч – мимикой, жестами и ворчаньем, Никитка – делая быстрые пометки в блокноте…

ГОСТИ И VIPы

Главная улица «Разгуляя». Подворье коневодов. Солнце приближается к зениту. Очень жарко.

Никитка  (делая запись в блокноте).  Как вам нравится рифма «усы – трусы»?

Гаврилыч.  Это про казаков, что ли?

Никитка.  Первая строчка, если я правильно расслышал, относится к мальчикам, вторая – к девочкам.

Гаврилыч  (возмущенно отфыркиваясь).  Охальники. Сыщется ли тут хоть одно местечко, «где оскорбленному есть чувству уголок»?

Никитка.  По-моему, такой «уголок» как раз перед нами.

С подворья коневодов навстречу им поспешно выходит вчерашний собеседник.

Главный коневод.  Андрей Гаврилович, здравствуйте! (Пожимает руки Гаврилычу и Никитке).

Гаврилыч.  А-а! Дмитрий Павлович, очень рад, очень рад.

Главный Коневод.  Милости просим к нам, вы вчера обещали!

Гаврилыч.  С превеликим удовольствием.

Во дворе их радушно встречают нарядные казаки и казачки, показывают красиво, со вкусом и выдумкой представленные экспонаты казачьего быта…

Никитка.  А джигитовка будет?

Главный коневод.  Попозже. А пока что прошу вас к столу, вы наши дорогие гости.

За хатой – под обширным навесом, на просторной террасе – накрыт длинный стол, за которым уже угощаются человек десять, в том числе весьма начальственного вида. Здесь прохладно и почти не слышен грохот колонок «с улицы».

Гаврилыч  (с восторгом разглядывает огромные бутыли самогона, заткнутые початками кукурузы, обильно представленную снедь).  Вот это я понимаю! Роскошный этнографический пир…

Никитка.  Очень перспективное направление музейного дела.

Гаврилыч.  Абсолютно так. Без всякой иронии.

Его со всеми почестями усаживают между самыми большими начальниками. Происходит церемония представления.

Главный Коневод.  Андрей Гаврилович Добросмыслов, академик из Петербурга, архитектор… А это глава нашего района Михаил Ильич Бабенко. Районный атаман Петр Алексеевич Вихрев… (Рукопожатия, поклоны…)

Гаврилыч  (указывая на Никитку, который тем временем скромно устроился на ближайшем ко входу торце стола).  Никита Гуров, ваш земляк, независимый журналист… 

Атаман  (зыркнув на Никитку исподлобья).  Знаем-знаем. Встречались. Хорошая была статья. Особенно мне понравилась фраза: «Тяжелой поступью казацкого Портоса…»

Поскольку габариты атамана не оставляют сомнений в том, к кому сия фраза относилась, присутствующие охотно смеются.

Гаврилыч  (поднимаясь).  Друзья! Позвольте мне как единственному, по-видимому, на этом празднике представителю северной столицы и как самому старшему из присутствующих сказать тост. (Дружное одобрение.) Что бы там ни мудрили градоначальники, какие бы они ни творили благоглупости, а истинный народ красив всегда, и зрелище его исторического быта, равно как и очищенного от случайного мусора быта сегодняшнего, – радостно, живописно, поучительно и приятно. Вот шёл я сейчас по этой наскоро выдуманной в кабинетах «станице» и ругался почём зря, а как шагнул на ваше подворье, как увидел этих статных дивчин и добрых молодцев, дородных матрон и кряжистых мужиков… их открытые лица, искренние улыбки, ясные глаза… как очутился среди этой подлинной казачьей старины… глянул на выращенных вами изумительных скакунов… – и сердце успокоилось. За вас, друзья, с уважением и восторгом!.. (Чокается со всеми.)

Один из станичников быстро подходит к Главному коневоду, что-то говорит ему. Моментально отставив стакан, тот поспешно покидает застолье. Но тут же появляется снова, взбудораженный и очень скованный одновременно. Вслед за ним на веранду величественно вплывает собственной персоной – Мадам в окружении свиты.

Голышкин с открытым зонтом в руке пританцовывает вокруг нее, стараясь, чтобы ни один лучик солнца не коснулся ее полного белого лица. Впрочем, убедившись, что здесь, под навесом, царит густая тень, он складывает зонтик и переключается на иные заботы. Теперь самое для него важное – проследить, чтобы высочайшую гостью соответственно статусу разместили.

Глава района и Атаман, быстренько уплотнив соседей, освобождают большой кусок скамьи таким образом, чтобы драгоценная визитёрша оказалась между ними.

Голышкин подставляет руки, дабы под локотки препроводить Мадам в компанию местных начальников. Однако, прежде чем двинуться в их сторону, она зорко оглядывает присутствующих. И, разумеется, замечает внушительную фигуру Гаврилыча. В её глазах появляется недоброе выражение. Поджав тонкие губы, она всё-таки трогается по направлению к своему «царскому месту». Но, как на грех, задевает бедром (дама-то габаритная!) сидящего за торцевой частью стола Никитку, который с самого появления Мадам замер в каком-то оцепенении, держа на отлете вилку с насаженным на неё фаршированным помидором. От толчка помидор срывается и падает в большое общее блюдо с мясной закуской, обильно политое томатной приправой.

Густые красные брызги фейерверком взлетают над столом, значительная их часть оказывается на светлом летнем жакете Мадам. Не меньше разукрашено и лицо Никитки. Он медленно, как бы заторможенно, утирается салфеткой. Выражение лица Мадам неописуемо. Голышкин бросается к ней; всем, что попало под руку – салфетками, платком, рукавом… пытается стереть алые кляксы. Кто-то сыплет на них соль.

Мадам  (тихо, сквозь зубы, Голышкину).  Как он здесь оказался?

Голышкин.  Сейчас выясним.

Мадам.  И чтоб духу его тут не было!

Голышкин  (он и сам задыхается от злости).  Да!..

Главный коневод.  Зинаида Степановна, вы скиньте пока пиджачок, наши девочки мигом приведут его в порядок, головой ручаюсь. Они у нас на все руки мастерицы… А вы присядьте, отведайте наших разносолов…

Мадам, с выражением брезгливой досады в лице, все же позволяет снять с себя жакет. Женщины в народных костюмах, подхватив его, бесшумно исчезают, уступив место другим, которые так же стремительно выставляют перед грозной гранд-дамой только что принесённые, благоухающие, дымящиеся, сочащиеся чем-то изумительно аппетитным – яства… С тою же сказочной быстротой наполняются стаканы.

Голышкин, убедившись, что Мадам «сидит хорошо», решительно втискивается на скамью рядом с Никиткой. Они обмениваются взглядами, взаимно не предвещающими ничего хорошего.

Глава района  (поднимается, со стаканом в руках; изо всех сил стараясь загладить неприятное впечатление от инцидента).  Дорогая Зинаида Степановна, думаю, вас можно поздравить: праздник удался на славу, и вашу заслугу в том трудно переоценить. Экую махину привели в действие! Не скрою, я, как многие, поначалу сомневался… Зато теперь гляжу на наш «Разгуляй» и испытываю величайшую гордость. И думается мне: «А ведь и правда – здорово! А ведь и впрямь прогремим. На весь мир, так сказать, прославимся!..»

Мадам (внезапно и с какой-то неадекватной озлобленностью выбрасывает руку с вытянутым указующим перстом в сторону Никитки).  Конечно, прославимся! Если всякие пасквилянты не будут путаться у нас под ногами!

От неожиданности Никитка роняет с вилки второй фаршированный помидор, который опять не успел поднести ко рту. Хозяева подворья с изумлением наблюдают эту непонятную для них сцену.

Никитка  (негромко, но твердо).  Лично я пасквилей не пишу. Фельетоны – это бывает. Если случай подходящий и фактура требует.

Глава района  (поспешно).  А лично я, если бы мне довелось освещать сегодняшнее событие, непременно сочинил бы эту… как ее…

Гаврилыч.  Оду.

Глава района.  Вот это самое, да. Но я не писатель, а потому просто предлагаю поднять стаканы во славу нашего «Разгуляя» и в честь его замечательной вдохновительницы – Зинаиды Степановны Огурцовой!

Все чокаются и выпивают. Мадам делает это весьма профессионально и с удовольствием, несмотря на всё еще сердитое выражение лица.

Голышкин  (тихо, Никитке).  Ты какого хрена тут нарисовался?

Никитка  (вне себя от гнева).  Передай своей Мадам, что если она ещё раз ткнет мне в нос своим пальцем…

Голышкин  (насмешливо).  Ну? Что тогда?

Никитка.  Откушу!

Голышкин  (не поняв).  Что?

Никитка.  Палец откушу, вот что.

Голышкин.  Вот сам ей это и скажи. Ты, как и многие, приписываешь мне влияние, которым я на самом деле не пользуюсь.

Никитка.  Не обольщайся. Какое уж тут влияние. При этом дворе возможны лишь две разновидности людской породы: абсолютные хамы и холопы. До полновесного хама ты ещё не дорос. Хотя растёшь быстро.

Голышкин.  И всё-таки – что ты тут делаешь?

Никитка.  Как и все. Пирую.

Голышкин.  Не там пируешь, приятель. Эти столы накрыты для vip-персон.

Никитка.  А нам сказали – для дорогих гостей.

Голышкин.  Есть подороже тебя. (Примирительно.) Гуров, ну ты ж сам понимаешь, кто-то из вас должен уйти. И уж конечно не Зинаиде Степановне спасаться от тебя бегством.

Никитка.  Сейчас уйду. Не хотелось бы хороших людей подвести.

Глава района.  Послушайте, а сколько мы через этот «Разгуляй» всего интересного узнали! Вот чудеса-то здесь, оказывается, прежде творились!

Мадам  (неожиданно снова выбрасывая руку с указующим перстом – на сей раз в сторону Гаврилыча).  Вот вы, если уж вы такой учёный академик, просветите нас: так был или не был в Кащеевке Андрей Первозванный?

Гаврилыч  (едва не поперхнувшись, но быстро овладев собой).  Ясное дело, был. Только он тут был не первым.

Мадам  (всколыхнувшись, Главе района).  Ручку, бумагу – быстро!..

Всё это тотчас же появляется перед ней, словно по волшебству.

Мадам  (Гаврилычу).  Говорите, кто. Записываю.

Гаврилыч  (что называется – на чистом глазу).  Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович. Пришли, осмотрелись, видят – место перспективное, ну и вызвали сюда того Андрея.

Мадам  (прекратив начатую было запись, оторопело).  Как?

Гаврилыч  (невозмутимо).  Ну как? Позвонили… По мобильному телефону.

Мадам  (поджимает губы, недобро щурится).  Вам угодно шутить? А нам надо выяснить историю этих мест, у нас тут международного уровня музей…

Гаврилыч.  Так разберитесь сначала с историей, а потом создавайте музей, если уж вам непременно хочется сделать это, минуя специалистов. (Обращаясь ко всем, чтобы сгладить впечатление ссоры.) Дело в том, друзья, что мы с Зинаидой Степановной ведём давний спор, и, по-видимому, не скоро ещё придём к общему мнению. А потому – предлагаю выпить за Провидение, которое всё и всех рассудит по справедливости. Главное, чтобы его вмешательство не слишком запоздало.

Присутствующие – кто с облегчением, кто закусив губу, с затаенным неодобрением, – снова чокаются, выпивают, закусывают.

Гаврилыч.  А теперь, друзья, позвольте откланяться. Спасибо за гостеприимство. Положа руку на сердце – вы главное украшение этого праздника и этой земли, и да будет так во веки веков!

Он обменивается рукопожатием с соседями и делает Никитке знак «на выход».

Никитка  (берёт со стола яблоко; обернув салфеткой, суёт в карман. Голышкину).  Пригодится.

Голышкин.  Оголодал?

Никитка.  Твоими молитвами, Голышкин.

Голышкин  (вскидываясь).  Что ты имеешь в виду?

Никитка.  Именно то, что ты и подумал. А ещё то, что вы не позаботились организовать нормальное питание приглашённого вами народа. (Чуть помедлив.) Народ, Голышкин, это те люди, которые, увы, не vip-ы.

Голышкин.  Иди уже отсюда, народный заступник.

Никитка.  А ты беги рапортуй: задание выполнено, территория от нежелательных элементов очищена.

За углом хаты он догоняет Гаврилыча, который поджидает его, разглядывая красиво подвешенные у стены гирлянды из блестящих золотистых луковиц. Тут же на завалинке сидит изрядно уставшая Анастасия Бедуля. Оператор неподалеку снимает лошадей.

Никитка  (Анастасии).  Притомилась?

Анастасия.  Ага.

Никитка.  Голодная, небось?

Анастасия.  И не говори. Просто ужас.

Никитка  (показывая в сторону угла, за которым идет застолье).  А туда… не пригласили?

Анастасия.  Ты что! Не положено.

Никитка  (со вздохом вынимает яблоко).  На, подкрепись. Урвал с барского стола.

Анастасия.  Ой, вот спасибочки! (Тут же впивается в яблоко зубами.) Классный ты, Никитка, парень. Знаешь, я в глубине души всегда была за тебя.

Никитка.  Видимо, в очень глубокой глубине.

Анастасия.  А что делать! Иначе нельзя. Нас не спрашивают.

Никитка.  Ладно, удачи тебе, тараторка.

Возвращаются с Гаврилычем на главную улицу «Разгуляя».

Гаврилыч.  Ну – попали.

Никитка.  Стыдно признаться, а ведь я испугался. Даже странно, я же её совсем не уважаю. Но смотрите, что делает статус!

Гаврилыч.  Что испугался – это естественно. Я их тоже боюсь. За ними сила. А ты меня порадовал. Удар держать умеешь.

Никитка.  Но чего мне это стоило… А здорово вы там насчет Провидения ввернули!

Гаврилыч.  Я всегда им это на прощанье говорю. Между прочим – работает!

Никитка.  То есть – как?

Гаврилыч.  А они после этого мрут быстро.

Никитка  (опешив).  Никогда бы не подумал, что у вас дурной глаз.

Гаврилыч.  Да какой там дурной глаз! Я просто искренне верю в то, что Провидение существует и всем рано или поздно воздает по заслугам… Однако ну и толчея… Даже как-то не по себе становится…

Никитка.  Да, страшновато. Хорошо, что Лада Юрьевна не с нами. Помяли бы ей тут ее разноцветные крылышки… 

Гаврилыч.  О, Ладушка умница. Фея. А крылышки её сейчас, верно, веют над морским простором, вдохновляя наших уважаемых живописцев…

КРАПИВА И ЧЕРТОПОЛОХ

Холм по соседству с Лысой горой. Около полудня. Солнце, зной. Тишина.

На краю обрыва стоит Лада, рассматривая в большой бинокль окрестности. Неподалеку – два складных стульчика, на одном из них в расслабленной позе курортника сидит Борис. Из-под низко надвинутого на лоб козырька он неотрывно смотрит на свою чаровницу. Внизу, на узкой кромке каменистого берега, расположились со своими мольбертами художники.

Лада  (сфокусировав бинокль на пленэристах).  Кажется, наши дамы пытаются фантазировать… Христофор совершенно заворожил их своими рассказами, и вот уже бледное их воображение начинает проявлять признаки жизни, окрашиваясь румянцем, как небосвод на заре…

Борис.  Ладушка, вы подглядываете. Это нехорошо.

Лада.  Меня интересует картина дня, а вовсе не картинки на мольбертах. Вон Юлька бродит в ковылях, должно быть, в самом деле ищет Аленький цветочек.

Борис.  Не наступила бы на змею… 

Лада.  Шура не допустит. Он всё видит… А Олег Иваныч и впрямь нашёл какой-то дуб… Во всяком случае, это несомненно дерево. Откуда только оно взялось в раскаленной степи… 

Борис.  Гляньте-ка лучше на гору. Языкова не видать?

Лада.  (Наводит бинокль на Лысую гору).  Господи, сколько народу! Муравейник… И люди все прибывают и прибывают, на дороге от Кащеевки словно крестный ход… (Переводит бинокль на Бориса.)

Борис.  Во мне вы и в бинокль не увидите ничего нового.

Лада  (отворачиваясь).  Как, даже в свете амазонок?

Борис.  Что амазонки могут изменить?

Лада.  Но вы же ими так увлечены.

Борис.  Как всякий сорняк, пытаюсь любым способом выжить во враждебном окружении. Меня топчут, пропалывают, травят, а я всё упираюсь, цепляюсь за всё что ни попадя – колючками, корнями, чем угодно… И вот – живу.

Лада.  Сорняк?

Борис.  Ну да. Что-то вроде чертополоха. А вы? Как, Ладушка, живёте вы?

Лада.  Примерно так же, честно говоря. Тоже, наверное, крапива какая-нибудь.

Борис.  Крапива и чертополох? Интересный букет…

Лада.  Ах, бросьте, никаких букетов!.. (После паузы.) Борис! Вы педант. Вы зануда. Вы ревнивец. Я рядом с вами моментально затоскую, засохну, изозлюсь – и, конечно же, в итоге с потрохами вас… проглочу. А потом мне будет очень стыдно и очень вас жалко…

Борис  (улыбаясь).  Когда вы отказывали мне в первый раз, ваш прогноз был куда беспощадней. Вы тогда просто сказали: «Нет, никогда». Позвольте расценить эту перемену как возможность…

Лада.  Ах, ну что мне с ним делать! (Борису.) Вы не чертополох, а репей.

Борис.  Но зачем же вы так совершенны?

Лада  (с неожиданной серьезностью).  Люблю красоту.

Борис.  Вы и есть – красота.

Лада.  Стараюсь. (Расправляет и встряхивает свое «оперенье».) Делаю, что могу…

Отвернувшись от Бориса, она снова направляет бинокль вниз, к кромке моря, где пленэристы вдохновляются атмосферой и сказками древности, чтобы по мере сил и талантов поучаствовать в создании новых мифов.

КАТАСТРОФА

Возле «Хаты Кузнеца». Полдень. Адское пекло.

В медленно текущую по главной улице «Разгуляя» людскую лаву внезапно врезаются крепыши из свиты Мадам. Беззастенчиво работая плечами, локтями, даже ногами, они пробивают для неё коридор к «Хате Кузнеца». По этому коридору, ни на кого не глядя, сжав тонкие губы, цокает на высоченных каблуках сама госпожа министерша. Голышкин с раскрытым зонтиком в руке лавирует рядом. Свободным локтем он работает свирепей, чем все сотрудники охраны вместе взятые. Один из ударов этого локтя достается Никитке, оказавшемуся на пути «царского выезда». Отлетев в толпу, тот падает в объятия Гаврилыча.

Никитка  (потирая ушибленный нос).  Ну, гад, он у меня дождётся.

Гаврилыч.  Меткий удар.

Никитка.  Случайность. На этот раз он меня даже не видел. Это была безадресная зуботычина: не лезь, не-vip-ская морда, в калашный ряд.

Мадам скрывается за плетнём «Хаты Кузнеца», откуда доносятся глухие удары молота о наковальню. Часть её охраны остаётся держать коридор. В этом коридоре появляется молоденькая воспитательница с группой ребятишек из детского дома, 5-8 лет.

Никитка.  Дети… Гаврилыч, вот же они, дети!..

Гаврилыч  (удерживает его).  Куда ты, зашибут!

Никитка.  Амазонка… Она сказала… Там, ночью, в сквере… Помните картину? Я должен их спасти!

Выхватывает журналистское удостоверение и, размахивая им, с воплем: «Пресса! Пропустите прессу!..» – тараном устремляется на охрану. Пробив в её рядах брешь, он загораживает путь воспитательнице.

Никитка.  Стойте! Не ходите туда, это опасно!

Воспитательница  (совершенно растерявшись).  Но как же? Там телевидение, мы в программе, сейчас начнётся урок…

Никитка.  К чёрту программу, к чёрту Мадам, к чёрту урок краеведения! Остановитесь – или с детьми случится что-то ужасное!

Испуганная воспитательница притормаживает детей, которые жмутся к ней встревоженной стайкой. К Никитке бросается дюжий охранник, но тут самый маленький из детдомовцев отрывается от своих и мгновенно, как капелька ртути на гладком полу, «укатывается» за плетень. Никитка, проявив неожиданную яростную силу, отпихивает амбала-охранника и мчится следом. Слышен его крик: «Стой!.. Туда нельзя, малыш!..» – и через мгновение раздается страшный, утробный, словно бы из самой преисподней вырвавшийся грохот… И всех накрывает облако пыли, наступает тьма.

КАЩЕЕВКА ЗАГОВОРИЛА

Холм рядом с Лысой горой. Полдень.

Как будто бы здесь всё, как прежде, но что-то зловещее наполняет атмосферу. Если ужас может быть материален, то это его приметы искажают минуту назад безмятежный и сонный лик заповедной степи.

Лада, опустив бинокль, оборачивается к Борису.

Лада.  Вы слышали?

Борис.  Где-то громыхнуло. Занятно – на небе ни облачка. Но не вы ли говорили, что Кащеевка – это страна Небывальщина. Почему бы не быть здесь и грому без туч?

Лада.  То не сверху громыхнуло.

Борис.  А откуда?

Она молча показывает в землю.

Борис.  Землетрясение?

Лада нервно пожимает плечами.

Борис.  А как там наши пленэристы?

Лада  (глянув в бинокль).  Рисуют – как ни в чём ни бывало. Правда, Шура взял Юльку за руку, оглядывается. Тоже что-то почуял… А Олег Иваныч поднял голову от мольберта и смотрит… смотрит на гору… (Переводит бинокль на Лысую гору, пронзительно вскрикивает). О Господи! Борис!..

Борис.  Что такое? (Быстро поднявшись, идет к ней.)

Лада.  Там происходит что-то ужасное…

Борис забирает у нее бинокль, смотрит на Лысую гору.

Борис.  Похоже, так…

Лада, очень бледная, приникает к нему. Он бережно подхватывает её и ведет к раскладному стульчику. Привычным жестом подобрав свои «перышки», она уже готова опуститься на сиденье, но в последний момент, с криком отпрянув, снова бросается к Борису. Вглядевшись, он резко сдергивает что-то со стула, швыряет в сторону.

Борис.  Обыкновенный полоз. Бедолага!.. Наверное, он тоже испугался.

Лада  (едва шевеля губами).  Вы правы, всё живое должно встать на дыбы, трепеща в первобытном ужасе: Кащеевка заговорила…

Борис.  Ладушка, успокойтесь…

Лада.  А мы-то рассуждали о покровах!..

Борис.  Не стоит драматизировать… (Снова отшвыривает что-то ногой). Да кыш отсюда, ишь, расползались, твари…

Лада.  Земля снисходительна и терпелива, но на сей раз её, кажется, допекли…

Борис.  Надеюсь, это ещё не всемирный потоп? Хотя… кыш, я сказал… хотя очень даже похоже…

Лада.  Скорее едемте!

Борис.  Куда?

Лада.  На гору!

Борис  (еще раз поглядев в бинокль).  Не самое разумное решенье.

Лада.  Пусть так, но там Гаврилыч… Там Никитка…

Борис.  Не удивлюсь, если это его рук дело.

Лада.  Борис, вы бредите… Художники пусть остаются… вы тоже – если вам угодно! А я должна быть там. Не дадите машину, пешком пойду!.. (Хочет бежать).

Борис  (мягко останавливая ее).  Да куда ж я теперь денусь… Сансаныч, заводи!..

ПРОЩАНЬЕ

Древний склеп в утробе Лысой горы. Час спустя.

В узком пространстве между огромным саркофагом и небольшим щитом лежит, скрючившись, Никитка. Он прикрывает собой малыша. Щит из последних сил удерживает над ними Амазонка.

Никитка  (приходя в себя, пытается пошевелиться, стонет от боли).  Кажется, нас завалило… Малыш!.. Эй, ты в порядке?

Малыш  (тоненько, слабо).  Да-а…

Никитка.  Слава Богу. Ну, ты и шустрый, брат. Едва догнал, уже у самой наковальни. Что тебя туда понесло?

Малыш.  Анте-ре-есно…

Никитка.  Ну – ясное дело… А потом этот молот ка-ак бумкнет!..

Малыш смеется. И тут же к его смеху присоединяется другой, такой знакомый, переливчатый, нежный…

Никитка.  Амазоночка, ты здесь!

Амазонка.  Не смеши меня. Мне нельзя смеяться.

Никитка.  Почему?

Амазонка.  Я держу щит.

Никитка.  Тебе тяжело?

Амазонка.  Да. Немного.

Никитка.  Я могу помочь?

Амазонка.  Если не будешь шевелиться.

Никитка.  О, я так прочно в эту щель упакован, что при всём желании не могу двинуть ни рукой, ни ногой. Разве что языком… 

Её смешок, рассыпавшись короткой трелью, тут же обрывается.

Амазонка.  Молчи. У вас кончается воздух, а у меня силы.

Малыш.  Она спасёт нас, да?

Никитка.  Ты тоже слышишь её, малыш?

Малыш.  Слы-ы-шу… Она спасёт нас?

Никитка.  Обязательно! Она удивительная. Она лучше всех.

Малыш.  Я зна-аю…

Никитка.  Надо только немножечко потерпеть.

Малыш.  Да-а…

И снова раздаётся то ли слабый смешок, то ли тихий стон. Никитка пытается высвободить руку. Вскрикивает от боли.

Никитка.  Просто ужас, до чего хочется тебя обнять! Кажется, я влюбился. Амазоночка, слышишь? Какая бы пропасть ни разделила нас, я теперь твой и только твой, так и знай!

На этот раз всполох её смеха звучит совсем печально. Сверху раздаются отдаленные стуки и голоса.

Амазонка.  Они уже близко.

Никитка.  Если нас найдут, ты исчезнешь?.. (Слышится тихий-тихий то ли всхлип, то ли вздох). Сколько времени у нас осталось?

Амазонка.  Одна капелька. Совсем-совсем маленькая.

Никитка.  Я открыл тебе своё сердце. Хочу услышать твой ответ?

Амазонка.  Ты его знаешь… 

Подперев щит плечом, она высвобождает одну руку, легонько касается Никиткиных волос, щеки…

Никитка.  О, я чувствую… Какая нежная у тебя рука… 

Она снимает с плеча застежку, вкладывает в его ладонь.

Никитка.  Застёжка? Опять отдаёшь её мне?

Амазонка.  Она твоя.

Никитка.  А ты?.. (Она касается пальцами его губ). Ты прощаешься со мной! Амазоночка, нет!..

Он делает невероятное усилие и чуть приподнимается по направлению к ней; она, в свою очередь, изгибается так, чтобы склониться к его лицу; их губы встречаются…

Но совсем близко раздаются голоса, плита шевелится и отодвигается, Амазонка исчезает. Грустный смех, в последний раз обдав Никитку бисерной россыпью, угасает в недрах Горы. Никитка пытается привстать, стонет и теряет сознание.

ЧАСТЬ 3. Спустя неделю.

ВЕРНИСАЖ

Поселковый Дом культуры. Вечер.

В холле уже готова к открытию выставка «Кащеевка – земля амазонок». Теперь работы висят плотно: прибавились картины, написанные в ходе пленэра. В стороне стоит накрытый для фуршета стол. Пока по залу бродят только организаторы выставки и художники.

Борис  (Языкову).  Вася, думаешь, люди придут?

Языков.  А как же! И местные, и курортники. Все явятся, не беспокойся. Здесь же, как солнце сядет, вообще деться некуда.

Борис.  Ну, все-таки – такая трагедия, траур…

Шура  (густо).  Мадам, конечно, жалко, но кто же будет скорбеть по ней целую неделю…

Олег Иванович.  Её так и не нашли?

Шура  (гулко и очень убедительно).  И не найдут. Ее заглотила Гора.

Языков.  Слава Богу, Никитку с мальчиком откопать успели. Счастливая случайность: какой-то древний щит укрыл их от обвала.

Антон.  Не думаю, что это была случайность. Я уже отослал запрос о включении Никитки в состав нашей археологической экспедиции.

Борис  (неприязненно).  Интересно, в качестве кого?

Антон.  Медиума, конечно. Вы так и не поняли? Он знал. Его предупредили.

Борис.  Как? Кто предупредил?

Антон  (неопределенно махнув рукой окрест).  Они.

Борис.  Какая чушь.

Антон.  Не скажите. Покрутились бы здесь с моё – не в такое бы поверили. Он, кстати, оттуда и сувенир прихватил. До того крепко в кулаке зажал, что вынуть не смогли. Так с артефактом и забинтовали.

Входят Лада, Гаврилыч и Никитка, весь перебинтованный, с костылём, на который он опирается здоровой рукой. Их бурно приветствуют, особенно Никитку.

Антон.  А-а, лёгок на помине!

Языков.  Надо бы кому-нибудь Никиткин портрет написать. Народ валом повалит. Он теперь в Кащеевке самая популярная личность.

Гаврилыч.  Горжусь дружбой. Если б вы только видели, как он сиганул в эту адскую пасть, по какому-то наитию, за секунду до того, как она разверзлась…

Никитка.  Да ладно вам. Ну-ка, что вы тут понарисовали?

Он ковыляет к картинам. Лада и Гаврилыч следуют за ним, подстраховывают. Медленно, оценивая и смакуя, переходят от работы к работе. Борис находит себе укромное местечко – за накрытым к фуршету столом; берет стакан, но налить вино забывает. Не сводит глаз с Лады.

Лада.  Глядите-ка, этот лукоморский котяра ужасно похож на самого Олега Иваныча…

Никитка.  Христофор в своем амплуа – историческая реконструкция никому не ведомой Синдики… Здесь нужен культурологический дешифратор… 

Лада.  А Юлька-то какая молодец… 

Никитка.  Неужели отыскала аленький цветочек?

Лада.  Тот самый – нет. Но разве не прелесть этот «Букетик амазонки»?

Гаврилыч  (всмотревшись).  Неплохо…

Никитка  (переходя к другой работе).  Вот так сюрприз.

Лада тоже подходит – и тут же, закусив губу, отворачивается.

Гаврилыч.  «Влюбленный чертополох». Любопытно!

Никитка.  Фотомонтаж. Это кто у нас тут к художникам подверстался?

Гаврилыч.  Автор предпочел остаться неизвестным.

Никитка.  А что, живенько получилось.

Гаврилыч  (Никитке, тихо).  И жизненно. (Громко.) Мне тоже нравится. Особенно вот эта бабочка, опустившаяся на листик крапивы. Кого-то она мне напоминает…

Лада отходит от них подальше, разглядывает другие работы.

Никитка.  И мне эти крылышки как будто знакомы…

Лада.  Вы лучше посмотрите-ка сюда. Все-таки Шура – гений.

Никитка и Гаврилыч переходят к картине Генералова. От неё веет былинной величавостью и безграничным покоем. На заднем плане – Кащеева гора, безлюдная, без всяких признаков гипсокартонной «станицы»; на переднем плане слева – наполовину вросший в землю массивный (и все еще сохраняющий изящные формы) обломок античной мраморной колонны, за который зацепился несомый ветром, пожамканный и грязный, обрывок газеты. Видны часть заголовка: «Губернские вести» – и название передовой статьи: «Новая жизнь древней земли». Справа колышится ковыль…

Лада.  «Грудь амазонки». Каково?

Никитка.  Точно! И вот уже Кащеева гора – вовсе не холм в голой степи – то раскинулась в жаркой полуденной дрёме сама земля-матушка в образе амазонки…

Лада.  Пойду поздравлю Генералова с очередным шедевром.

Шура.  Ребята, а где Галочка? Что-то я и работы её не вижу.

Христофор.  А ей теперь спешить некуда. Она здесь решила остаться. Уже прикупила у одной местной бабушки угол.

Валентина.  Надеется на перемену судьбы.

Шура.  Если речь о судьбе художника, то это верный ход.

Валентина.  Пока что перемена только в том, что она за целую неделю так ничего и не написала.

Шура.  Это как раз и обнадёживает.

Языков.  Ну и славненько. Я ей какую-нибудь должностишку полставочную устрою, будет за галереей присматривать.

Валентина.  Вот теперь я во все ваши россказни верю. И, знаете, что? Ноги моей больше не будет в этой дурацкой Кащеевке.

Олег Иванович.  Не зарекайся, Валюша. Если ты этой земле интересна, она тебя сама призовет.

Шура.  А если нет – …

Христофор  (со своей мягкой улыбкой).  … – то не призовёт… 

Валентина.  Хотите сказать, это ей решать?

Шура  (монументально).  Ну не нам же!

Юлька.  А я бы тоже в Кащеевке осталась…

Шура.  Оставь здесь свое сердечко. Этого для начала вполне достаточно.

Языков начинает разливать вино. При этом – как всегда, с величайшим пафосом – декламирует что-то из высокой поэзии.

Гаврилыч  (Никитке).  Тоскуешь?

Никитка.  Как подумаю, что она там одна, в этом склепе, бедняжка…

Гаврилыч.  Зарок исполнен, душа её теперь покойна, и ты успокойся.

Никитка.  Знали бы вы, какая это девушка! Таких больше нет и не будет.

Гаврилыч.  Само собой.

Никитка.  Смеетесь?

Гаврилыч.  Жаль, у меня не было случая с ней познакомиться. Хоть и академик, а в параллельные миры, как вы с Шурой, не вхож.

Никитка.  Она поцеловала меня и исчезла навсегда. И надо же – именно теперь во мне вдруг обнаружилась неодолимая тяга к семейной жизни!..

Гаврилыч.  Сдается мне, что неспроста.

Никитка.  Пойду отсюда. Не хочу ни толпы, ни речей, не хочу, чтобы на меня глазели, не хочу отвечать на вопросы… Вы остаётесь?

Гаврилыч.  Да разве ж тебя можно одного отпустить? Ты – как мумия, сбежавшая из музея. Прохожих до смерти можешь напугать… Нет уж, вместе пошли. (Обращаясь ко всем.) Друзья! Мы с Никиткой отчаливаем. Все-таки человек травмирован. Да и народ не стоит лишними впечатлениями грузить. Сегодня – ваш бенефис. Выставка шикарная. Желаю успеха. Всем пока…

Языков.  Машину вызвать?

Никитка.  Нет, мы пешком.

Антон.  Вы не знаете, о чём говорите. Тут вечерами запираются все ставни и воцаряется абсолютная тьма. Фонари горят только в центре, а идти до него километра два.

Никитка.  Но мы же на главной улице. Из клуба выйдем – и вперёд. Все прямо да прямо.

Антон.  Ну-ну. Не споткнитесь.

Гаврилыч и Никитка уходят.

Лада  (косясь на эффектно разместившийся в центре экспозиции фотомонтаж, с каким-то остервенением заматывается, как в кокон, в свои шарфы).  Ой-ой-ой… Пора мне из Кащеевки выбираться…

Борис неотрывно смотрит на неё из своего угла, уже совершенно смяв в руке так и оставшийся пустым пластиковый стаканчик.

АМАЗОНКА КАТЯ

Главная улица Кащеевки, окраина поселка. Вечер после заката.

Приятели наощупь бредут мимо почти не видимых во мраке хат. Ни лучика света не пробивается сквозь плотно притворенные ставни.

Никитка.  Гаврилыч!

Гаврилыч.  А!..

Никитка.  Ну вот нет больше Мадам. Думаете, что-нибудь изменится?

Гаврилыч.  Не знаю. Много их, огурцовых, на свете.

Никитка.  А нас?

Гаврилыч.  Нас фиг пересчитаешь. Мы же не на виду.

Никитка  (после паузы).  Гаврилыч!.. Мне Арсюшку не отдают…

Гаврилыч.  Арсюшку?

Никитка.  Мальчонку того из детдома. Я его усыновить хотел. Да нельзя, говорят.

Гаврилыч.  Почему?

Никитка.  Неженатый потому что… Гаврилыч! Может, вы его усыновите? А я его у вас потом заберу… Не для того я его спасал, чтобы он на белом свете сиротинушкой мыкался…

Гаврилыч.  Мне тоже не дадут.

Никитка.  Почему?

Гаврилыч.  Я старый.

Никитка.  Что же делать?

Гаврилыч.  Женись.

Никитка.  На ком?

Гаврилыч.  На своей амазонке.

Никитка.  Как?

Гаврилыч.  Ну, тебе видней. Вон вы сколько вместе наворотили. Врага победили, детишек спасли.

Никитка.  Я её больше не вижу… (Вдруг, с несвойственной ему яростью.) Я вообще ничего не вижу! От кого они ставнями закрываются! Здесь же кроме них и теней не ходит никто!

Гаврилыч.  А курортники?

Никитка.  Вот именно – и как здесь вечерами гуляют курортники?

Гаврилыч.  А им фонарики выдают. Такая особенность скромного местного турсервиса.

Никитка.  Гаврилыч!..

Гаврилыч.  А?

Никитка.  Может, мы не в ту сторону идем?

Гаврилыч.  Если б мы в обратную сторону шли, уже давно бы в одном из антоновых раскопов с прочими битыми черепками перемешались. Или брели бы сейчас по этой дороге в компании других теней.

Никитка.  Всё, дальше идти не могу. Я изнемог и потерял надежду. (Колотит костылем в ближайший забор). Эй, люди!.. Где вы?!. Откройте же кто-нибудь эти чёртовы ставни!.. Зажгите хоть какой-нибудь свет!..

Внезапно под крышей хаты вспыхивает небольшой, но яркий фонарь. Никитка от неожиданности отступает к калитке и чуть не проваливается во двор, потому что калитка распахивается. В её проеме стоит… Амазонка! Только теперь на ней коротенький сарафанчик, одна бретелька которого все время съезжает с плеча, на ногах простенькие шлепанцы; длинные светлые волосы наспех собраны в косу.

Никитка.  Амазоночка!.. Ты!..

Раздается такой знакомый ему переливчатый смех.

Никитка.  Гаврилыч, это она!

Гаврилыч  (галантно и дружелюбно).  Здравствуйте! Андрей Гаврилович, архитектор.

Девушка.  Очень приятно. Катя.

Никитка  (восторженно).  Гаврилыч, её зовут Катя!.. (Ей.) А меня ты помнишь?

Катя.  Конечно. Вы Никита Гуров. Вас всю неделю по телевизору показывают. Вы детдомовцев спасли.

Никитка.  А как я тебе в любви признался, помнишь? Там, в склепе, когда ты щит над нами держала…

Она смеется, чуть удивленно.

Никитка.  Ты ещё меня тогда поцеловала…

В переливчатый её смех добавляется нотка застенчивого кокетства.

Никитка  (заметив, что она постоянно поправляет пройму сарафана).  Сползает? А попробуй-ка вот это (Достает из своих бинтов и протягивает ей застежку, подаренную Амазонкой.)

Катя (легко укрепив пройму).  Ой, получилось! Словно тут и была…

Никитка.  Так она же твоя… Послушай, милая, мы завтра уезжаем. С утра зашлю к тебе сватов. Вот он придет – Гаврилыч. И Языков. Еще Антон Бояров, Христофор… 

Катя  (простодушно).  Во сколько?

Никитка.  В десять. Раньше их не растолкать. Ты будешь дома?

Катя.  Буду…

Никитка.  А взрослые?

Катя.  Бабушка всегда дома. Или в огороде.

Никитка.  Тогда до завтра!.. (Берет её руку, целует; она смеется – чуть смущенно, при этом по-детски доверчиво.)

Катя.  Я свет не стану выключать. А через два квартала уже горят фонари. Доброго вам пути…

Никитка.  Ты всегда будешь меня спасать?

Катя  (снова рассмеявшись).  Может быть… Спокойной ночи! До свиданья! (Закрывает калитку.)

Никитка.  До скорого прекрасного свиданья!..

Они продолжают путь.

Никитка.  Гаврилыч!

Г а в р и л ы ч. А?

Н и к и т к а. Гаврилыч,  я женюсь на амазонке!..

Гаврилыч.  Хорошая девушка. В ней есть первозданность.

Никитка.  Женюсь на амазонке Кате!.. Нас станет больше, Гаврилыч.

Гаврилыч.  Эх, где мои 60 лет!

Никитка.  Потом мы усыновим Арсюшку. И нас станет ещё больше. И своих народим – сколько сможем.

Гаврилыч.  Одобряю.

Никитка.  А вы и один за целый полк сойдете. Мы им Кащеевку не отдадим!

Гаврилыч запевает «Гаудеамус». Никитка подхватывает. Они идут и поют, громко, бодро, как на параде.

Постепенно пространство заполняется людьми – очень разного вида, тут и древние греки, и скифы, и всякие восточные люди, и казаки… Каждый, поравнявшись с Никиткой, словно распознаёт в нём своего – и приветствует на свой лад. Так и ковыляет он, подпевая Гаврилычу и обмениваясь разнообразными поклонами и рукопожатиями с тенями. В какой-то момент Никитка сталкивается в темноте с Гаврилычем – и по инерции тоже подает ему руку. Тот охотно отвечает на рукопожатие. При этом оба на секунду замолкают – и вдруг одновременно, не сговариваясь, ликующе, во всю ивановскую, орут: «Ур-ра-а-а!..»

Рубрика: драматургия | 1 комментарий

Александр Савостьянов. С великим Македонским


                «Если бы я не был Александром,
                я хотел бы быть Диогеном!»
                Александр Македонский

С великим Македонским
Был краток Диоген:
«Не заслоняй мне Солнце,
Свою бросая тень!»

И две судьбы навеки
Переплелись в одну.
Во славу древних греков
Полмира шло ко дну…

Не заслоняйте Солнце!..
В один и тот же день
Смерть принял Македонский,
И умер Диоген…

Весь мир надгробной жертвой
Не стал, увы, мудрей…
Ведь жизнь сильнее смерти! –
Страданий больше в ней…

 

Мстительная Немесида

Мстительная Немесида
Свет погрузила в Хаос.
Сеет раздор Эриду.
К власти пришёл Гипнос.

Мрачное царство Аида
Вмиг поглотило Олимп.
Слепо воззрилась Фемида.
Вспыхнул у Зевса нимб.

Ищет Персей Андромеду.
Ищет людей Прометей.
В битве исчезли бесследно
И Минотавр, и Тесей.

Лопнула нить Ариадны.
С неба упал Фаэтон.
Перед Афиной–Палладой
Рухнул Троянский конь.

Цербер оскалил зубы.
И Дионис загрустил.
Даже горгоне Медузе
Чарку с вином подносил.

Пала в глазах Гименея
Крепость семейных уз.
Прямо в руках Одиссея
Треснул натянутый лук.

Крепко обнял Пенелопу,
Сразу прозрев, Полифем.
Бросила Зевса Европа.
В горы ушёл Триптолем.

В пене морской Афродиту
Музой прельстил Аполлон.
Бросил трезубец  разбитый
Воем Сирен  Посейдон.

Всех проверив на прочность,
Сам обкурился Гипнос.
И, изгоняя порочность,
Вновь воссиял Гелиос!

Вакханалия

                (Японский сонет — бабочка)

         вина сатиров………………………В………………ватажный шабаш
    шалят от страсти чувства………..А……………альянс с лукавым ясен
     пещерный облик……………………К………………….кувшин со змеем
       смущают пьяных…………………Х………………..хитрят фатально
        хвосты рога копыта…………….А..азартность муз крылатых
            в истоках песен……………….Н………………..наглеет бахус
          печаль в огне дракона……….А..алхимик ищет в прошлом
        рождает пепел…………………….Л……………….легенды вечной
          в душе кочуют страхи……….И…..истоки мысли дерзкой
               не до веселья………………..Я………………я улетаю

Амазонка

Короткая юбка с забавным узлом…
С иронией смотрит безмерною…
В руках – полумесяцем – щит, с топором…
Зовёт за собою, наверное…

В седле обернувшись  загадочно вдруг,
Ужасной пугает подробностью! –
Чтоб легче ей было натягивать лук,
Щитом прикрываться удобнее…

Она постоянно с младенческих пор
С мужской монополией спорила.
И острый, как лезвие бритвы, топор
Разил вновь героев истории!

Грешила, но редко, раз в год по весне,
Пленяясь живыми картинами…
Она отправлялась на верном коне –
Охотиться вновь за мужчинами…

Был Царь Македонский амурной стрелой
Сражён амазонки не венчанной…
А нас поражают ездой верховой
Уже совремённые женщины!

Короткая юбка с забавным узлом…
С иронией смотрит безмерною…
Что, если мы первые к ней подойдём? –
Себе на погибель мы верную…

Химера

Назло врагам небесный свод
Руками я поднял могучими…
Смешалось всё…
И кровь…
И пот…
Проснись скорей, коль сны замучили!

Вся наша жизнь, как будто сон…
А сон не есть вещь достоверная.
Химерой сущей пахнет он,
Пустых надежд природой скверною!

А если время истекло,
Не поразив воображения,
Само себя вновь превзошло,
Решив проблему, пробуждение…

Вся наша жизнь, как будто сон…
А сон не есть вещь достоверная.
Химерой сущей я пленён…
И не проснусь уже, наверное!

 

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Ирина Анастасиади. Душа, блуждающая в сомнениях


Когда Мария поступила в аспирантуру, её мать Экатерини Яковиду прониклась к ней величайшим почтением. В кондитерском цехе, где почтенная дама работала шефом, весь коллектив точно знал на какие сроки назначены в заочной аспирантуре экзамены по философии или кто из профессоров лучше читает лекции. Трепетали от мысли, каких сил стоит освоение древнегреческих глаголов. Вместе с Марией осваивали неправильные глаголы, коих в древнегреческом, как впрочем, и в современном, было раз в тысячу больше, чем правильных. По мере обучения интерес их к античному миру всё возрастал и к моменту нашего повествования достиг своего апогея.

В этот удивительный день из лицея, где Мария вот уже два года преподавала названный древнегреческий, к матери поступил звонок с просьбой приготовить что–нибудь вкусненькое по случаю неожиданной вечеринки. Проблему меню тут же обсудили, не отходя от столов, где как раз раскатывали тончайшее тесто для сладких тиропитакия – тиносского деликатеса.

Экатерини отпросилась у владельца домашней фабрики пораньше. Франкискос Месклес отнёсся к её просьбе с понятным участием, ибо дети для каждого грека – это святое. Госпожа Экатерини быстренько закупила всё необходимое, благо всё было под рукой, городок-то маленький. И помчалась домой готовить. Готовила госпожа Экатерини великолепно и её авторитет среди Марииных друзей был непререкаем. Готовила Экатерини с удовольствием, мысленно представляя выражение восторга на лицах гостей. И даже слышала, как наяву, шумные поздравления по поводу её, Экатерини, необыкновенных кулинарных способностей. Да и сами вечеринки с бесконечными рассуждениями о греческой истории, необычными гипотезами о происхождении мира и прочими вопросами, не совсем доступными для простого шефа, были для бедной вдовы весьма умилительны. Но чего она только не делала ради того, чтобы увидеть, как раскраснелись от радости Мариины щёчки!

«Божья Матерь, милосердная ты наша Евангелистрия, – шептала она, всякий раз поворачивая голову к красному углу в своей старомодной гостиной, – прошу, дай ей хорошего мужа! Не обязательно старшего преподавателя лицея, пусть даже младшего…»

Будущего мужа дочери она представляла себе солидным, страшно серьёзным и придирчиво требующим накрахмаленных и наглаженных сорочек. В этих мечтах наша вдова даже немножко его побаивалась, уважала за безукоризненные, ею же наглаженные сорочки, и высокую учёность. На что госпожа Экатерини не была готова, лишь бы ненаглядная Мария, единственная дочь, была счастлива!

Есть ли у той ухажёры, Экатерини спрашивать остерегалась, зная, что дочь может и рассердиться. Ведь растёт дитятко непростое. Дело понятное – надо учитывать нервы. Наука, как ей было известно от дочери, просто не даётся.

Зато на своих знаменитых вечеринках, когда молодёжь удобно устраивалась на её диванах, госпожа Экатерини внимательно изучала лица, стараясь угадать кто мил её драгоценной Марии. Однажды она почему–то решила, что дочь неравнодушна к невысокому и полному Василису, преподавателю английского. И провела целый месяц смущённая и расстроенная.

Нет, Василис Альбертис был неглуп. Но на её вкус, он был недостаточно хорош для её сокровища Марии. И в аспирантурах не учился. И что, пожалуй, было даже ещё страшнее, ходил не только без крахмальных воротничков, а даже и вовсе без галстука и занимался какими–то непонятными формулами разложения квадратного трёхчлена на множители, а не родной древнегреческой литературой.

Но преподаватель математики уехал в Афины, чтобы поправить своё положение простого преподавателя и исчез из их провинциальной жизни, и госпожа Экатерини снова мысленно принялась крахмалить сорочки её высокого идеала – Зятя.

Артишоки а–ля полита были уже готовы, оставалось заправить салаты оливковым маслом, когда послышался дверной звонок.

«Ах, Мария, Мария! Ну, вечно она забывает ключи», – подумала Экатерини, вытерла руки о передник и пошла открывать дверь.

Немного смущённая Мария ввела за руку высоченного господина совершенно дикого вида, с запутанной бородой и копной нечёсаных волос, в рваных джинсах и клетчатой сорочке с закатанными рукавами.

«Ну и мода пошла у нынешней молодёжи!» – в очередной раз изумилась Экатерини.

– Знакомься, мама, это Алан,– сказала Мария.

– Очень приятно,– сладко улыбнулась Экатерини. – Добро пожаловать!

Бородач беспомощно посмотрел на Марию, и та поспешно объяснила:

– Мама, Алан пока ещё плохо понимает современный греческий.

– Он что – иностранец?

– Да.

– А откуда?

– Алан из Франции.

– Понимаю, – достойно встретив неожиданность, проговорила Экатерини – Он что же к нам – в командировку или по научному обмену?

– По научному обмену, – как–то смешалась Мария. И очень этим смущённым видом удивила свою мать.

Но Экатерини опомнилась и быстро заговорила:

– Ах, что же это я! Проходите в гостиную, пожалуйста! Я мигом управлюсь. Мне почти ничего не осталось делать.

И поспешила на кухню. Душу точили вопросы, на которые ей трудно было найти удовлетворяющие её ответы.

Выросла дочь, учёная стала. Не поймёшь, иной раз, где живёт, то ли с матерью, то ли в Древней Греции. И в последнее время, стала Экатерини замечать, стала её Мария какая–то порывистая. То нагрубит, то зацелует.

Отдаляется, уходит дочь, рвутся ниточки. Да так оно и бывает. Грустно. Грустно и одиноко. Вот если бы вышла замуж, ох как понадобилась бы Экатерини, тем более что через год на пенсию. А то ведь молодые то девчонки теперь всё больше глазки подводить. А ведь мужу рубашку правильным манером выгладить – это тебе не косметика.

Не выдержало сердце матери, подошла к двери, не удержалась, чтобы не подсмотреть. Ну, оправдались-то подозрения госпожи Экатерини. Прямо помешалось дитятко. И так, и сяк крутится перед иностранцем, словно на пружинах. Господи, а сияет-то как! А сияет! Любит, видно его. И когда только успела? Ну и пусть любит, пока любится! Доченька родимая! Одна ведь осталась у неё. Жизнь вся её…

Ну и ну! Иностранец! Но если посмотреть… Ах, не дай Бог, увезёт мою Марию куда–нибудь… В Париж. А может, и куда подальше… Ну и такое бывает. Но только бы её с собой взяли! Ведь у неё, кроме дочки, никого больше и нет! А с другой стороны – Алан этот, человек, видно, учёный, раз по обмену объявился. Плохо, конечно, что языка не понимает. Но что на это скажешь?! Модник, видишь ли, с бородой! Уж сколько раз ругала себя Экатерини за буйную фантазию. Но помимо воли живо предстали перед её внутренним взором внуки: такие же чернявенькие, как этот, с огромными глазищами и сросшимися бровями. Врываются к ней с визгом, криком. Переворачивают всё вверх дном, как все дети на свете. А ей приятно. Лишь бы с ней рядом были! А убрать? Что ж! Разве ей трудно?

Бог знает, что ещё понапридумывала бы госпожа Экатерини, но тут один за другим стали сходиться гости. Первыми прибыли преподаватель византийской музыки и по совместительству поэт–песенник Димитрис Колларос, написавший в своё время слова к знаменитой «Песне о любви» со своей супругой Диной, Михалис Видалис, учитель физической культуры с подружкой своей, врачом–стоматологом Мариэтой Хаджири. Немногими минутами позже пришёл старший преподаватель Сергиос Иосифидис; совсем молоденький, подающий надежды художник Яннис Гизис, преподаватель английского Дора Кардамитци, как всегда не выпускавшая изо рта тонкую, коричневую сигарету.

Рассаживаясь по диванам, чтобы выпить по рюмочке раки, гости бросали быстрые оценивающие взгляды на стол, накрытый по всем лучшим традициям гостеприимного тиносского дома. Затем внимание, конечно же, привлекал новичок–француз. Все думали, что Мария была на высоте. И раньше всех сообразила пригласить гостя. «Но, конечно, – думал каждый, у бедняжки Марии есть экстра причина сделать это. Ведь здесь все, кроме Марии, устроили свои судьбы».

Что делать?! В провинции все чувства у людей обострены. И все события имеют гораздо большее значение, чем в городах. Ведь в провинции жизнь течёт размеренно, без лишних сюрпризов. Любой городской житель мог бы даже назвать эту жизнь скучной и предсказуемой. Но ведь и в провинции тоже кто-то должен жить! В конце концов, здесь тоже имеются свои прерогативы, и прелести тоже есть.

– Прошу всех за стол!– скомандовала Мария.

Гости скромно уселись за стол. (Вот ещё одна прерогатива греческой провинции!). Вежливо передавали друг другу холодные закуски. А когда госпожа Экатерини внесла горячее, настроение у всех стало романтично-расслабленное.

– Друзья, – обратился тогда ко всем Сергиос Иосифидис, – сегодня у нас необычный вечер. И хочется поздравить нашего Алана с приездом и пожелать, чтобы его успехи в овладении не только древнегреческого, но и нашего повседневного языка были им преодолены успешно.

– И к тому же, – тонко улыбнулся, Яннис Гизис, талантливый потомок великого художника Греции Николаоса Гизиса, – быть может, устроить и свою судьбу!

Тут все взгляды упали на смущённую Марию, к тому времени окончательно вошедшую в роль переводчика и всё время шепчущую что–то в ухо потерянному Алану. От последней фразы у Алана немного округлились глаза и поднялись брови.

– Я буду очень стараться, – ломая современные слова на старинный лад, проговорил француз, – и успешно закончу перевод «Илиады» Гомера…

– «Илион»,  – резковато заметил Сергиос – Эпопея Гомера называется «Илион», а не «Илиада», коль скоро ты хочешь учиться греческому.

– Оставь человека в покое, – раздражённо прошептала Мария. – Не успел ногой на нашу землю ступить, а его уже поучают.

– Поправляют, – отозвался Сергиос.

– Нет, я вам очень благодарен, – сказал Алан. – Я мечтаю овладеть греческим совершенно…

– В совершенстве, быть может?

– Да, да! Именно так! Понимаете, у меня мечта – сделать совершенно современный, понятный молодому поколению перевод…

Раздался слабый смешок.

– Боже, какие необыкновенные мысли беспокоят ваш ум, – попыталась замаскировать смешок, не имеющий никакого отношения к проектам иностранного гостя, Дора.

Для этого, правда, ей пришлось совершить подвиг, вынув изо рта очередную сигарету.

– Мы с нетерпением будем ждать вашей работы, – заявил поэт–песенник Димитрис Колларос и тихо стал декламировать нараспев: – «Боги, размыслим, чем событие это закончить? Грозную брань и печальную распрю благословим ли? Или к желанному миру меж племенами дорогу положим? Если последнее Богам всем желательно и приятно, значит, стоять нерушимою владенью Приама – Трое и с Еленой из Арго в дом свой Менелай возвратится».

– «Так он вещал; негодуя, – подхватил гость с радостью во взоре, – вздыхали Афина и Гера; так сидели они и беды умышляли троянцам. Афина ж молчала. Не молвив отцу в ответ ни слова. И была она полна свирепою злобой».

– Боже, как это необыкновенно, – взвизгнула Дора, – сидеть и смотреть на друга Гомера и слушать его перевод.

– Дора, дорогая, – пробормотал Сергиос, – с таким же успехом и меня можно считать другом Гомера. Ведь я тоже его перевожу.

– Ах, Сергие, почему ты так ревнив к чужой славе?

– А вдруг он перебежит мне дорогу?

– Перестаньте дурачиться! – раздражённо проговорила Мария. – Не думаю, что на данном этапе Алан способен оценить ваш юмор.

Вся компания немного приуныла. Нависла неприятная пауза. Над столом плавало облако дыма. Все силились найти нужные слова.

– Вот вы говорите Троя, – желая сгладить затянувшуюся паузу, заговорил Яннис, – а я недавно вернулся из Турции. Поехал повидать Илион вблизи. Очень впечатляет, должен вам сказать. Строили стены это определённо не люди. Это понимаешь только когда видишь эти стены воочию, а не из уютного кабинета. Недаром же Гомер утверждал, что три стены Илиона строил для Лаомедонта сам Посейдон.

– А это точно утверждал Гомер? – вкрадчиво поинтересовался Сергиос.

– Песнь двадцать первая, – уверенно сказал Яннис и, опустив веки, принялся цитировать: «И тогда к Аполлону обратился Посейдон, Колебатель земли: о, безрассудный! Или памяти лишено сердце твоё?! Уж забыл, скольких бед и сколько трудов стоил нам Илион? Здесь работали мы целый год за условную плату на гордеца Лаомедона. И сурово он нами распоряжался. Обитателям Трои я высокие стены воздвиг. Крепкую, славную твердыню, нерушимую града защиту».

– Да, Гомер сказал это, – подтвердил Алан немного смущённо. – А мне приходит на ум вот это: «Всем человек насыщается: сном и счастливой любовью, пением сладостным и восхитительной пляской невинной, что приятнее и желаннее каждому сердцу, нежели брань!»

От этих слов Мария почему-то покраснела. Глаза набрякли. Вдруг всхлипнула и по-детски шмыгнула носом. Алан только сильнее сжал её руку в своей. Остальные пытались сделать вид, что ничего не заметили. Но в глазах играли смешинки.

– Браво, Алан! – несколько экзальтированно вскрикнула Дора. – Да вы, я вижу, поэт!

– Господь с вами, дорогая Дора. Это Гомер…

Алан сидел немного удивлённый. Голова у него слегка кружилась от этого незнакомого ему мира,  и он крепко держал Машеньку за руку, словно ребёнок мать.

С того самого мгновения, когда директор лицея официально вручил Марии шефство над ним, он не переставал удивляться, как мало он, изучавший Грецию всю свою сознательную жизнь, в действительности не знает о ней ничего.

Единственное, что связывало его с этим новым для него миром, была эта девушка, что сидела рядом с ним. Рука её была тёплой и нежной. Так он чувствовал себя не таким жалким и глупым. Всё, что он слышал и видел в этот первый его сумбурныё день, не имело ничего общего с обычной его жизнью.

Странный, неведомый мир! И только эта тёплая женская рука, как бы ниточка, связывала его с новой действительностью. «Ма–ри–я»,– произнёс он про себя. И даже само это имя было тёплым и приятным. И смотрела она на него… смотрела…

– Алан,– прошептала она, нежно сжимая его руку, – как ты себя чувствуешь?

– Не знаю, – так же тихо ответил он ей. – Мне грустно, тепло на сердце и немножко страшно. Как будто сама Афродита взяла меня за руку и отвела на Олимп.

– Афродитой меня даже в шутку не называли. Я некрасива. Всегда знала, что некрасива. В целом свете только мама так не думает.

– Твоя мать мудра, как Афина Паллада, – сказал Алан.

– Не шути так, –  Мария посмотрела на него так, будто ждёт, просит чего-то.

– Я? Тебе делать больно? Это невозможно

– Ты не представляешь, Алан, как мне хорошо с тобой.

Где–то в этом мире существует любовь. Ходит среди людей. Зажигает взгляды. Румянит щеки. Говорят также о счастье. Говорят красивые героини старых фильмов сексапильным героям. И если об этом так много говорят, то надо быть уверенным, что оно, счастье, и в самом деле, должно было бы существовать. Но где?! И что надо сделать, чтобы сделать свою женщину счастливой? Один ли он на целом свете не знал об этом, или это было чисто мужской прерогативой памяти? И если так, то может ли незнание служить оправданием мужчине?

Рубрика: проза | 3 комментария

Юрий Деянов. Алкей и Сапфо


АЛКЕЙ
Поэт древней Греции « конец 7, начало 6в. до н. э.».

Напрасно Алкей* лирой страстно взывает,
Напрасно вослед ей умильно глядит.
Сапфо этих звуков совсем не внимает,
Задумчив, возвышен, красив её вид.
Любовные песни не трогают душу,
Не трогает сердце любовный призыв.
И клонит он голову, слёзы наружу
Бегут, охлаждая душевный порыв.
И молвит, красавица: « Слово постыдно
И помысел плоти упрятал язык.
Такому поэту весьма несолидно
Зайти в безответный любовный тупик.
Ты пой о святом и возвышенно правом,
Нам небо вручило словес красоту.
Предаться с тобой не могу я забавам,
Неси же достойно Алкея строфу».

САПФО
Поэтесса древней Греции 7 — 6 вв. до н.э.

Далёким эхом долетело
Звучанье лиры дней Сапфо*.
Оно меня светло задело,
Как будто скрипка и фоно
Соревновались в пылкой страсти,
Красу любви изобразить.
В её всё это было власти
Стихом Гонгилу* возлюбить.
Сравнить с богиней Афродитой*
Из пены моря у брегов
Возникнуть милою Кипридой*
С красой сияющей Богов.
Великой честью на монетах,
О, ты Лесбосский* соловей
Стоишь красиво с лирой в Летах,
На вазе ж слёзы льёт Алкей.

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Гюльшан Абуллаева. Волос Кронида


Который день не в духе Громовержец. Заперся у себя, тучами обложился. Никого к себе не впускает.

– Позор! – теребя божественную бороду, размышляет Кроныч. – Мало было интриг на Олимпе, так теперь и вовсе не поймёшь, боги людьми управляют или люди богами. Апполон, стервец, из Гериной опочивальни не вылазит. Гефест, хромой черт, себе ортопедический ботинок выковал. Теперь с Нимфами в вертепе у Орфея пляшет. А тот что придумал, петух безголосый! Арфа у него модернизованная, электронная, а сам под “фанеру” поёт. Вон как его Фурии с острова Сирен подразнивают:

Орфей Сладкозвучный,

             Скрипит твоя арфа.

                 И голос фальшивит,

                            И сам ты не тот.

                      Те песни, что прежде

                                  Богов восхищали,

            Теперь даже в банях никто не поёт.

Одиссей сына своего к новому походу готовит. На субмарине. «Арго-2». Если не врут, уже с Посейдоном договорился, за 50 процентов Золотого руна. А этот старый дурак и купился! Не даст он тебе ничего! На то он и Хитроумный. Но доступ к морским недрам получит и тебя, краба старого, проучит. Гляди-ка, стихами заговорил. Хандра располагает к поэзии… Арес – Бог войны! Мелкими интригами междоусобиц увлёкся, деревеньки стравливает, с прохвостом Гермесом пари заключает. Прометей интуристам позирует. Пегас, простое животное, а туда же: крылья каким-то херувимам с соседних небес на плюмаж выменял. Осёл, а не жеребец! Пасётся, вон, теперь с Кентаврами – один хвост сзади, другой на голове. Артемида, дрянная девчонка, с браконьерами снюхалась. Они ей за рог Единорога карабин подарили и нахлобучку ночного видения. А эта безмозглая вертихвостка отдала им колчан со священными стрелами! Тем нынче только и занимается, что по ночам подглядывает, как эти ничтожные человеческие существа совокупляются. Хотя, надо сказать, фантазии на этот счёт им не занимать… Атланты, и те оборзели. Не хотят больше «за просто так» небесный свод поддерживать. Едва справляюсь. Весь свод в озоновых дырах. Вот оно, непослушание, вольнодумство! Ни к чему хорошему не приводит…

В покои, с шумом отбиваясь от стражников и гремя доспехами, ворвалась Афина.

– Что происходит? Что за хандра? Ты же – Зевс! Отец богов!

– Отец кретинов я… – сверкнул на неё глазами Кронид, нервно наматывая на палец волос из бороды.

– Отец, – уже мягче продолжала Паллада, – не к лицу тебе, венценосцу Олимпа, такое бездействие. Ты знаешь, что внизу творится?

– Думаю, не хуже того, что творится наверху…

– И ты так спокоен?!

– Как и полагается Олимпийцу…

– Словами играешь. А детки твои, Дионисом напоенные, тебя старой периной называют. Никчемной. Хочешь повторить судьбу своего отца?!

– История повторяется в виде фарса…

– Вот уже словами человечишек заговорил. Встряхнись, Зевс, раздвинь тучи, сбрось им пару дюжин молний, – со слезами в голосе промолвила воительница. – Ведь всё рушится!

– Уже рухнуло… Что ты предлагаешь, любимая дочь?..

– Сократи сонм богов. Разведись с Герой. Покарай…

– Прекрати, – прервал ее Зевс. – Какой толк сокращать это сборище голых натурщиков? Де-факто они давно уже не боги…

– Вот именно!

– Ты-то о чем тревожишься, рождённая отцом? Твоё имя столицей увековечено было.

– Мне за судьбу Олимпа страшно.

– От судьбы не убежишь. Даже на олимпийских высотах. Сегодня ты на вершине, завтра – у подножия…

– Расчувствовался! Вот оно, твоё уязвимое место, пята Ахиллесова. Тебя сейчас самый раз подсадить к Диогену, в бочку.

– А Диогена – сюда… Знаешь, Ахиллес-то не потому умер, что стрела в уязвимое место попала, а от заражения крови. Просто стрела была грязная… Напридумывали – полубог! Полубогов не бывает. Либо ты Бог, либо человек…

Проведя ночь на заброшенном складе, заваленном пустыми коробками, ящиками и рассохшимися бочками, старый бомж проснулся от шума подъехавшего грузовика. Он потянулся, и с его груди сползла потрепанная книжица «Мифы древней Греции», которую подобрал недавно на свалке. Он не читал выброшенных газет и журналов, как это делали другие бродяги. Но любил выискивать на свалках книжки и с упоением зачитывался. Среди своих, таких же неприкаянных, его называли Диогеном. За философский склад ума и любовь спать среди этих ветхих бочек.

– Приснится же такое! – Диоген почесал грязную бороду и с улыбкой подумал: – А ведь, если помыть, засеребрится и закучерявится. Точь-в-точь, как у Зевса.

Зацепившийся за ноготь длинный седой волос оторвался со странным серебряным звоном.

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Александр Вольный. Мир аллегорий


Здесь мы были с тобою когда-то

Благодатные тысячи лет,

Где божественных храмов палаты

Озаряются светом комет.

Здесь любили мы раньше друг друга

Упоительно, в жизни иной,

В гранях благословенного круга

Воспаряя надеждой святой.

Здесь твердили пророчества свято

В мирозданной плеяде веков,

Где вселенские постулаты

Выражают духовность основ.

Нимбом разума в сонмах столетий,

Благодатью всесильной любви,

Мчимся мы в галактическом свете,

Простирая вселенские лики свои.

Так откроем в Бессмертие двери

Для друзей, равнодушных, врагов,

Потому, что в нас мир свято верит,

Как в эллинских могучих богов!

Сцена мира

Мироздания животрепещущий свет

Озаряет благие долины

Древних греков, которые множество лет

Прославляли сознаньем Афины.

Отражая высоконравственный смысл,

Сотворяющий перемены,

Величавого мира эллинская мысль

Создает ареал Ойкумены.

Проявляется благословенный глагол

Там, где разум познанием бьется

Над творением Жизни, а век­дискобол

Запускает янтарное Солнце.

Фермопилы являют магический вид

Непролазной преградой для персов 

Там, где триста спартанцев и царь Леонид

Побеждают коварного Ксеркса.

Техногенною силой Вселенских вещей,

Благородством святого союза,

Гениальностью непревзойденной своей

Архимед защищал Сиракузы.

Благодарна Земля Мирозданью стократ

Лучезарностью ясного взора

Лишь за то, что родился великий Сократ

И явились труды Пифагора.

Созиданьем благих перемен

Мирозданного ясного света,

Лучезарными мыслями Эратосфен

Вычисляет размеры планеты.

Созидает Гефест Мирозданный Престол,

Волю Зевсову выполнив четко.

Прилетает на гору могучий орел

И клюет Прометею печенку.

Отражается неблагонравственный вид

Мировым поглощением Стикса

Там, где Сциллу с Харибдой являет Аид,

Озаряясь улыбками Сфинкса.

За Медузой Горгоной несется Персей

По величью Вселенского лона,

Где измученный бедами злой Одиссей

Просит милости у Посейдона.

Запылает священный космический фон

В роковое лихое мгновенье

Там, где по небу мчится шальной Фаэтон,

Потеряв лошадьми управленье.

Отражается благообразье святынь,

Где Эриды коварство лихое

Разжигая вражду меж надменных богинь,

На заклание бросило Трою.

Выпускает стрелу озорной Купидон,

Изменяя Вселенские виды,

Созерцая, как ревностный Аполлон

Пробирается в храм Артемиды.

Оглашается вновь исторический миф

Мировыми благими веками,

Где измучанный горем уставший Сизиф

Катит на гору проклятый камень.

Обреченный на жуткую гибель Сократ,

Нерадивостью пагубной смуты

Принимает настоянный дерзостью яд

Смертоносно коварной цикуты.

Отражается животрепещущий лад,

Создавая Вселенскую сцену

Там, где мудростью мир постигал Гиппократ

И Творенье  познал Авиценна.

Это Духа животворящая кровь

Проросла в литосферные плиты,

Там, где разум планеты пульсирует вновь

Через дольмены и мегалиты.

Проливается энергетический лад

Многоликого ясного света,

Где зеркальные воды тотчас отразят

Лучезарные краски рассвета.

Проявляется миротворящий уклад

Всемогущею силой Кроноса,

Где космический вечер в мулетный закат

Загоняет лихого Миноса.

Космологией универсальных развитий

Жизнетворного потенциала       

Алгоритм мирозданных Вселенских событий

Вложен в матрицу геокристалла.

Реинкарнация

…Не успеем мы проститься,

            Унесемся прочь, 

Поглотят нас воды Стикса,

            Черные, как ночь.

Здесь Орфей стенаньем диким

            Сложит нежность гамм

О погибшей Эвридике

          Ревностным богам.

Мы увидим пса Цербера

            С яростной слюной,

И отправит нас галера

            На берег другой.

Жуткие покажет виды

            Сумрачный Харон

Во владениях Аида,

            Где лишь плачь да стон.

Наваждение шальное

            Яростных огней. 

Ощущается лихое

            Веянье теней.

Мы забудем про планету

            Бесконечных стуж,

Видя, как несутся к Свету

            Миллиарды душ.

Молча выйдем мы оттуда –

            Ликами бледны,

Поглядевшие на чудо

            Тыльной стороны.

Пролетит лихое время –   

            Скоротечны мы,

Сбросив пагубное бремя

            Смертоносной тьмы.

Вырвемся в венках из лавра

            Жизненным огнем

Из объятий Минотавра

            С Золотым Руном!

Как Дедал летит с Икаром,

            Вечности грозя,

Так и нам к порокам старым

            Повернуть нельзя.

Сядет Солнце небосклоном

            Многоличьем чувств,

Дышат Геба с Аполлоном

            Силою искусств.

Сумрачно читает Гея

            Зевсов приговор,

Слыша стоны Прометея

            С величавых гор.

Удивленные химеры

            Разевают рот,

Видя, как с плеча Венеры

            Целится Эрот.

Может, псами Актеона

            Будем завывать

Или тайной Ориона

            Вечность обнимать,

Лучезарною Авророй

            Освещать пути,

Чтобы благодатью спора

            Мудрость обрести.

Властолюбящим Сизифом

            Хитроумно жить,

Благонравственным халифом

            Во дворец спешить,

Покорившимся Танталом

            Зевса призывать,

Не на мирозданной тризне

            Нам сегодня быть,

А по величавой Жизни

            Лучезарно плыть.

И на острове Родоса

            Красоту ваять,

Величавостью колоссов

            Дерзостно стоять…

Тайна посвящения

…Явив мистические виды,

Спала прекрасная Колхида

И беснованием Аида

Извечно Сцилла и Харибда

Кошмарно корабли пугали.

Среди тропичских морей –

Тела невиданных угрей

И водных исполинских змей.

Мелькали юркие пироги,

Пройдя уступные пороги,

Спасаясь бегством от галер,

Ютились тысячи химер

И жутких демонов безрогих.

Высоконравственная Гея

Питала силою Антея,

В глуши неблаговидных мест

Дремал измаянный Гефест,

Сковав цепями Прометея,

Где упоенного Нарцисса

Будила радость Адониса,

Когда на чашу Диониса

Глядел с пристрастиями Пан,

И каждый был на праздник зван,

Где Гера, Геба и Цирцея

Душой заслушались Орфея,

Пред гениальностью немея.

Являя жизненные виды

Вторили мантрами друиды, 

В подводном царстве Посейдона

Царила властно Персефона.

Летели стрелы Купидона

Под ликованье Аполлона,

И лишь созвездье Ориона

Светило над челом Харона

Роились ясные виденья

Среди всемирного явленья,

Преображения планет

С многообразием комет

Рождали новые знаменья.

Мелькали призрачные тени

В пространствах мирозданной сени,

Где благоденствием легенд

Неслась галера Одиссея,

И лишь созвездие Персея

Лилось пророчествами снов –

Предвестниками катастроф…

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Ирина Лучина. Бог живёт в Эппинге


Пуст Куинсвэй, тёплый мартовский ветер несёт обертки, и они, как разноцветные бабочки, взлетают над улицей, путаясь в ветках цветущих каштанов. Изредка проезжает полицейская машина. Грипп, страх, весна. Мелкие жёлтые нарциссы рассыпались по Гайд–парку как цыплята.  

Во всём мире карантин, не летают самолёты, не везут туристов. Гостиница «Альбион» закрылась вчера. Менеджер — албанец держал трёх горничных — нелегалок, землячек с юга страны. Платил мало, зато разрешал бесплатно жить в гостинице, правда в маленькой комнате под самой крышей.  

Он вызвал горничных. В проёме распахнутого окна столовой красовалась белая магнолия.

— Мы закрываемся, — сказал менеджер, не переставая что – то жевать, — позвоню, когда всё образуется. Придётся вам на время съехать, а то вдруг придут, проверят. Вещи соберите побыстрей.

Яркое мартовское солнце играло, прыгало по кафельному полу, отражалось в рядах чисто вымытых стаканов, золотило чашки и блюдца. На улице хлопнули крышкой мусорного бака. Лихой рэп вырвался из окна проезжающего автомобиля. Залаяла собака.

— А куда идти? – наконец проговорила Анна, близоруко щуря глаза. Солнечный зайчик пробежал по её каштановым волосам, раскинувшимся по узкой, но сильной прямой спине, которая бывает у танцовщиц и гимнасток.

— Куда хотите, — развёл руками менеджер, — не к себе же домой вас всех забирать.

Горничные Анна, Рената и Мария, увешанные сумками, вышли из гостиницы.

— Пора домой ехать, — вздохнула старшая, Мария, дородная, седая, похожая на каменную бабу, — они долго не будут работать.  У нас в деревне яблони уже цветут, сливы. Мне продолговатые, с рубчиком нравятся. Варенье хорошее получается.

— Как ты, интересно, обратно сюда приедешь, когда варенье сваришь? – фыркнула Рената, цыганистая девица с быстрыми, как у белки движениями, достала из кармана усыпанной блестками джинсовой куртки сигареты и закурила, — на лодке через Ла – Манш?

— Упаси, Господи, — перекрестилась Мария, поправила пучок седых волос, — натерпелась я тогда страха. Да я больше сюда не поеду – дети выросли, внук вон в школу пошёл.

— Думать надо, где грипп переждать, — Рената стряхнула пепел длинным перламутровым ногтем, — я лично домой не спешу. Ели от муженька ноги унесла, а то совсем бы меня прибил. Два ребра сломал, сволота такая.

— А ты не гуляла бы от него, — поджала губы Мария, — раз пошла замуж за мусульманина, в их деревню переехала, то и сиди ниже травы.

— Нашлась тут поучать, кобыла старая, — огрызнулась Рената и переключилась на Анну, нервно теребящую длинную каштановую прядь из высоко поднятого тугого «хвоста», — а ты что молчишь, греческая принцесса?

— Обратно пути нет, — вздохнула Анна. Родом она была из городка Делвини, где жило много греков, и, по рассказам деда, род их был древний и знатный.

Стоило ей прикрыть глаза, засыпая после длинного дня бесконечной уборки, возникала картинка: тёмные волны, скользкий борт надувной лодки, верёвочная лестница, ночное, с порванными тучами небо Калле, источающий прогорклый дух трюм рыбацкого судёнышка, переключившегося с камбалы на куда более выгодный промысел, пыльный брезент, звук падающего на причал трапа, влажный английский воздух, пропахшая сигаретным дымом старая Тойота посредника по найму на работу, Харона, отвозившего таких бедолаг, как она, в подпольный нелегальный Лондон, и, как чудесное видение в награду за пережитые невзгоды, позолоченный утренним солнцем Тауэрский мост. С тех прошло два года. Анна отпраздновала тридцатилетие, а всё продолжала работать в «Альбионе», да и жить там же, вместе с Ренатой и Марией. Копила деньги, прикидывала, что делать дальше. Хотела стать танцовщицей, хотя понимала, что с каждым годом шансов всё меньше. Да и травма, полученная в юности, в расцвете недолгой карьеры гимнастки, давала о себе знать.

— Я домой поеду, — решила Мария.

— Вплавь собралась? – хмыкнула Рената и затушила окурок остроконечным носом серебристого сапога, — почти все рейсы отменили. Билетов не достать.

— Снимать в Лондоне дорого, — оправдывалась Мария, — да и документы, сама знаешь, лишний раз показывать не хочется.

— Я знаю заброшенный дом в Эппинг Форест, — сказала Анна, — попробуем переждать эпидемию там.

Они спустились в метро и час спустя вышли на окраине восточного Лондона.

По дороге её выпытывали, откуда она про дом знает. Пришлось рассказать о недолгом романе с барменом из соседнего кафе, про прогулки по Эппингскомим чащам. В один из таких романтических выходных он показал на двухэтажный дом на краю леса, полностью увитым плющом, и сказал, что там живут привидения, а раньше обитал чудаковатый тип, державший маленьких декоративных коз и разную экзотическую живность. После его смерти козы разбежались и обитают в лесу, дом пустует, и что там видели призраков и всякую чертовщину.

— Господи помилуй! – перекрестилась Мария. 

— Ладно тебе! – поторопила Рената, — пошли.

Путь от метро до дома занял минут пятнадцать. Навстречу, из супермаркета брели люди, тащившие упаковки туалетной бумаги и сумки с продовольствием – Лондон готовился к карантину.

Пройдя через заросший рододендронами сад, женщины оказались у двери с заржавевшей ручкой. Облупившаяся краска и треснувшие окно на втором этаже подтверждали, что здесь давно никто не живёт.

Анна попробовала открыть дверь, но замок не отпирался.

— Попробуем через задний ход, — решилась молчаливая перепуганная Мария.

Они обошли увитый, как сказочный замок, плющом дом. Задний вход оказался закрытым, но рама на окне первого этажа отошла от стены. Рената с Марией оторвали раму, Анна, как самая ловкая, подтянулась, залезла внутрь и оказалась на просторной кухне. Из угла, заваленного пустыми коробками, выскочила мышь и метнулась под ноги. Анна не завизжала, чувствуя к животным, даже самых невзрачным и нелюбимым людьми, странную внутреннюю близость. 

Она открыла кухонную дверь изнутри, найдя ключ на крючке для полотенец.

— Места сколько! – обрадовалось вошедшая первой Рената, — живут же люди, — и исчезла в соседней комнате

Практичная Мария первым делом открыла кран. Струя воды ударила в раковину.

-Теперь газ проверим, — Мария поискала глазами плиту, но ничего похожего не было. От кухонного гарнитура сохранились стол, пара стульев и несколько встроенных шкафов. Электричество не работало.

— Свечи купим, — сказала Мария, открывая шкафы, — гляди, тарелки нашла, вилки.

— Идите сюда, — позвала Рената.

Женщины поспешили на зов товарки. Всё пространство большой залы было уставлено пустыми клетками, лампами, всякими непонятными предметами.

— У бывшего хозяина зверья много было, — вспомнила Анна.

Наверху помещались кабинет и две спальни. В одной осталась широкая кровать, правда без матраса, огромное прочерневшее от времени викторианское зеркало и раскрытый настежь, зияющий пустотой платяной шкаф. В другой – два широких кожаных дивана, погрызенное мышами кресло и огромный сундук с заржавевшим старинным замком.

Кабинет, уставленный высокими книжными полками, тут и там пестрели корешки книг, преподнёс сюрприз. В углу лежали странные предметы, похожие на неровные гигантские кирпичи.

— Так это же сено! – воскликнула Мария.

В саду нашёлся ржавый мангал.

— Мяса нажарим, — обрадовалась Рената, — пошли в супермаркет.

После обеда сидели в саду. Благодаря карантину народа на улицах было немного, но женщины боялись, что их присутствие в доме заметят и вызовут полицию. Говорили вполголоса.

— Добра сколько осталось, — Рената пускала в воздух колечки ментолового дыма и наблюдала, как они растворяются в тёплых сумерках, — может, наезжают сюда родственники этого мужика?

— На чём они готовить будут? – отозвалась Мария, — плиты – то нет.

— Может они эти, ну которые всё сырым жрут, — не согласилась Рената, — найдут нас здесь – и в полицию.

— Тьфу на тебя! – рассердилась Мария.

 Анна закашлялась.

— Смотри не заболей, — отодвинулась от неё Рената.

— Астма у меня, — Анна достала из кармана ингалятор, — пойду подремлю наверху.

— Иди отдохни, а то кашляешь уже дня три, — сказала Мария, — а мы на кухне посидим, в картишки перекинемся.

Поднявшись по скрипучим ступенькам на второй этаж, Анна разодрала пару брикетов сена, соорудив таким образом матрас. Сверху положила одежду из сумок. Получилось удобно. Из кухни доносились голоса Ренаты и Марии. Удивительно, но женщины не ссорились. Их голоса сливались в покачивающуюся, как лист на волне, мелодию.

 Анна сразу же задремала.

Сиреневые весенние сумерки сменила ночь. Проснулась она от тонко плачущей в саду свирели. Анна открыла окно и выглянула в мерцающий белыми цветами магнолий тёмный заросший сад.

У засохшего маленького пруда, нежась в лунных лучах, на поваленном дереве сидел незнакомец с обнажённым торсом, поросшем тёмными волосами. В его руках серебрилась тростниковая свирель, на голове – Анна посчитала это обманом зрения и протёрла глаза, среди буйных кудрей, прятались маленькие рожки. Ветер отогнал облако, и луна осветила всю фигуру незнакомца, обозначив покрытые козлиным мехом ноги, заканчивающиеся копытами. Козлоногий заиграл весёлую мелодию, отбивая такт копытом, и на лужайку выбежали козлоногие юноши с позолоченными рожками и закружились во всё убыстряющимся вихре хоровода. Из зарослей появились девушки в одеждах, сотканных из цветов и молодых зелёных листьев, и влились в водоворот танца.

Анна стояла у окна, ощущая неистовость хоровода — танца, вбирающего в свои границы деревья, звёзды, бескрайнюю черноту Эппинского леса. Она обернулась и увидела себя, лежащей на кровати.

Где же я на самом деле? промелькнуло у Анны в голове, но думать об этом не хотелось. Ритм танца всё убыстрялся, ею тянуло туда, в неистовый круговорот.  

Она ещё раз оглянулась на своего тяжело дышавшего приоткрытым ртом двойника, мимо которого было страшно идти, перекинула ноги через подоконник и спустилась вниз по крепким лианам плюща как по канату.

На скамейке у стены дома сидел, поглаживая развалившегося рядом большого рыжего кота, старик.

—  Неплохая музыка, не правда ли? – учтиво обратился он к Анне по — английски.

— Йес, — прошептала она пересохшими губами.

— Нравится тебе мой дом? – старик погладил кота, и тот громко замурлыкал.

— Вы же умерли, — Анна не узнавала свой голос, так странно он теперь звучал.

— Глупости, — рассердился старик, — людские заблуждения. Мы – везде и во всём, и всё окружающее – в нас. Поэтому смерть и жизнь – это одно и тоже. Ладно, — махнул он рукой, кот спрыгнул на траву и превратился в леопарда. Старик поднялся со скамейки, и в мгновение стал красивым юношей в белом хитоне. На его голове был венок из виноградных листьев, в руке – лира.

— Дионис, — прошептала Анна, — разве это возможно сейчас, здесь, в Англии?

— Я везде и всегда, — ответил он, — просто не хочу мелькать перед людскими глазами. Хочешь танцевать вечно? — юноша улыбнулся, — оставайся с нами. Ноги твои всегда будут быстры и красивы, спина пряма, шея – тонка.

— Откуда появился леопард? – Анна не отрывала глаз от нетерпеливо бьющего хвостом по земле хищника.

— Только что он был просто рыжим котом, впрочем, каждый видит, что ему полагается. Одна старая леди, такой выживший из ума божий одуванчик, постоянно жаловалась в полицию, что по моему саду бродит леопард. Глубокие старики и малые дети видят больше, чем остальные, потому что стоят у края, где жизнь сменяет смерть, или наоборот.

— Я тоже вижу леопарда, – Анна осторожно погладила зверя по голове, и он довольно замурлыкал, — разве я на краю?

— Ты занесла ногу над границей, где жизнь заканчивается, — легко улыбнулся юноша, — но не печалься. Ты же скоро вернёшься, а пока пойдём с нами. Твои далёкие предки по женской линии были замечательными, неистовыми танцовщицами. Мне особенно нравилась Пелагея – тонкий, как струна лиры, стан, закинутая вверх прелестная головка и огненные волосы, льющиеся по спине. Поэтому я зову тебя с собой.

— Я боюсь умирать, — она задыхалась.

— Лучше выпей, — юноша протянул ей золотую чашу с вином, — про смерть всё люди выдумали. Пойдём с нами, ничего не бойся.

Анна осушила чашу с вином. Леопард бросился в темноту Эппинского леса, унося на спине божественного всадника. За ним последовали мгновенно прервавшие хоровод козлоногие. Девушки в платьях из цветов поднялись в воздух и превратились в белые цветы магнолий.

— Быстрее, — козлоногий с флейтой схватил Анну за руку и повлёк за удаляющейся в темноту чащи процессией.

Утром Рената и Мария вышли в сад.

— Смотри, копыта вроде козьи, — Мария рассматривала землю, — по кругу идут.

— Может это козы помершего хозяина, – усмехнулась Рената, — тебя проведать пришли.

— Господи, спаси и сохрани, — перекрестилась Мария, — а если это не козы, а черти? Буди Аньку и идём отсюда.

Рубрика: проза | 1 комментарий

Александр Михеев. Огонь приносящий


Ты шепчешь: — Спасения нет.

Тихо, в моем кошмаре,

в мороке непостоянства

выходишь тенью под лунный свет

из мрака подземного царства.

Пусть это был только миг,

но как ты горела ответом!

И не были в силах боги

бессмертных глаз отвести

от боли этого света.

Да, это я был — тот,

кто похитил огонь небесной любви,

что выжег тебя дотла.

И ныне — один лишь ветер

знает мысли твои,

ведь тело твое — зола.

***

Спроси у мойры, моя хорошая,

где душ наших поле вересковое?

Прикован к вершине прошлого

и кольцами памяти скован я.

***

В распятой тьме,

по ночам,

орел внеземной тоски,

жадный до человечины,

слетает во сне с небес

клевать печаль моей печени,

и падают вниз,

к смертным,

слёз лепестки.

Эвтерпа февраля

Дописана последняя глава

о снах. Скитаний путь неблизок.

И ручкой, неуверенной в словах,

бессонница рисует одалисок.

Сжимая пожелтевшие листы

заходит, притворяясь Мельпоменой,

укутанная в шубу темноты,

под спудом славы,

в отсвете измены.

На пару с ветром, в облаке моём,

ты будешь холодна и непокорна,

пока грустит, налившись, окоём

и пришлым снегом,

и зимою чёрной.

Исчезнувшим в пустынях

Сбереги свой шатёр, остальное — не в счёт.

Мир окутан страданьем и горем,

А божественный Нил всё течёт и течёт

И впадает в Балтийское море.

Прочитай вслух папирус себе самому,

Что с доверенным аистом прислан —

С пролетарских Сахар задувает самум,

Погребает оазисы смысла.

Кто Египту не раб и молчать не привык —

Убегают, покуда не поздно,

Свергнут Ра. Надвигаются на материк

Бедуины в будёновках звёздных.

Где изыскан жираф и свиреп леопард,

Раскалённый песок ночью стынет,

Там гиены поют, что настроят на лад

Эти джунгли, саванны, пустыни.

Пирамиды Кремля слышат сфинксово «Пли!»

Дети смотрят, наивны и юны.

Феодалы, гремя продразвёрсткой в пыли,

Загоняют феллахов в коммуны.

Я не знаю, Осирис, в чём наша вина,

В новых культах понятья другие —

Их священники крестят мои племена

Из наганов служа литургии.

Что там ждёт чужестранца, за краем земли?

В этом взгляде решимость и сила.

В Абиссинию рок повернул корабли.

Николай, не играйтесь в Россию.

Пять коней Люцифера видны в облаках —

Миражи предвещают погибель.

Но бредёт караван по безбрежным пескам

И верблюды плывут, словно рыбы.

Куда деваются лебеди?

Дверной звонок

Так резко звучит в тишине,

Что не сразу понятно, какой это звук.

А это учительница и дети

С уроков пришли

Послушать о нашем балете

Из первых рук.

Идет открывать тяжело дыша, ковыляя.

В прихожей портреты в рамочках,

На стенах обои синие.

Знакомьтесь, дети — Клавдия Авдотьевна Никакая,

Народная артистка России.

Клавдия Авдотьевна,

Центнер живого веса,

Половицы скрипят жалко.

Томный взгляд за окно

По дороге

Скользит за бетономешалкой.

Дальше поле и роща,

Птички в небе

И лодки в реке.

Мысли пчелкой назад

Застывают на грузовике.

На столе

Заблудившись

Муха бьется в стакане.

Рабочие курят, стоят,

Цемент

Вращается в барабане.

Смеясь, прикрывает зубы,

Из шифоньера альбом

Берёт,

Говорит, раскрывая, —

Это во Франции, с труппой,

Мы пили алиготе.

Вот, дети, смотрите,

Я была Черный лебедь

И крутила тридцать два фуэте.

Час проходит. Прощанье. Садится.

Вверху потемневшее фото над креслом:

Стройные девочки на ступеньках

Кремлевского дворца съездов…

Пионеры

с криками

бегут на улицу

из подъезда.

Перелистывает альбом на столике,

Вспоминает поклонников:

Генералов и академиков,

Артистов, художников и просто бездельников.

Их признания, лести и грубости.

Как дарили цветы,

Монпасье и торты

Да прочие глупости.

Кушает сладости,

Пытается нащупать ногами тапочки,

Но вдруг засыпает

И порхает во сне, будто бабочка,

Рот полуоткрыт,

Недоеденное пирожное

Падает на бальное платье,

Партнер все быстрее и быстрее

Кружит ее в объятиях,

Крики ‘Бис’ и ‘Браво’ со всех сторон…

Клавдия Авдотьевна вздрагивает,

Кресло роняет предсмертный стон.

‘Кажется, я уснула на минуточку’.

Встает

И идет по квартире уточкой.

***

После школы, качая ранцем,

Мама ведет девочку

В белых колготках

На танцы.

Там, за окном, вдалеке.

Колготки сползают,

Девочка прыгает на левой ноге.

Смотрит на речку,

Где играют ребята.

Вдруг спрашивает:

— Ах, мама, а куда потом деваются лебедята?

Письмена

Она пишет:

Погода на редкость хорошая.

Солнце, синее небо, теплая вода.

Кажется, что так будет всегда.

Природа назло прогнозам сняла, наконец, маску.

Чувства просто режет

На эти смотреть краски

Летним палящим днем.

Помнишь, когда мы здесь отдыхали вдвоем,

Вода была холоднее,

Да и краски были бледнее.

Целую, скучаю одна,

Посылаю тебе письмо

С нимфой дежурного сна.

Он пишет:

А у нас все дожди, расставания.

Соседи уехали навсегда.

В прогнозах обещали похолодание.

Все серое за окном.

Вороны сидят на заборе.

Смотрел из окна, размышлял,

Что уже лет двадцать не был на море.

Оделся, сходил за продуктами с песнею,

А что еще делать на пенсии?

Новостей немного, ну так что же —

Напишу еще чего-нибудь попозже…

Письмо посылаю нарочным,

С дельфинами и китами —

Морской бутылочной почтой.

Она пишет:

Сегодня весь день гуляла

По вершинам берез на Урале

И горным тропам Памира.

На облака и долины

Смотрела с вершины мира

В сверкающих синью льдах…

А еще забежала…

догадайся куда?

Там все так-же. Внутри тепло

Снаружи — сырость.

Удивительно, что ничего не изменилось…

Извини, что нынче так много многоточий…

Посылаю свое письмо

Холодным северным ветром

С пометкой ‘Срочно’.

Он пишет:

Вчера перебирал твои книги.

Выпало фото где мы в два раза моложе.

Вдвоем в лесу. И Света с Сережей.

Я это фото раньше искал.

Они выросли, да я тебе как-то писал…

У них семьи, дети…

Я живу отдельно.

Виделись в позапрошлый понедельник.

А так все больше один бываю.

Думаю, дремлю, вспоминаю.

Жду… Где то время, что лечит?

Обнимаю, до встречи.

Посылаю письмо с первым утренним воробьем.

P.S. Годы текут быстро,

Скоро будем вдвоем.

По воде по небу по суше,

Прямым рейсом из души в душу

Летят и летят слова.

Она много лет как мертва.

Нет больше рук и лица,

А письма идут и идут

Непрерывно. В оба конца.

Без отпусков, выходных и прочих.

Без забастовок почтовых рабочих.

Адресат доступен

Покуда не рассвело.

Не было еще ни разу, чтоб не дошло.

Доставка нелимитирована.

Бесплатно или в кредит.

Пожизненно гарантирована.

Невидимы письмена.

Во сне, наяву, нескончаемы

До самого вечного сна.

иллюстрация: Ян Косье. Прометей, несущий огонь

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Елена Емелина. Уроки Орфея


Эссе

С позиции юнгианской аналитической психологии мифологический сюжет описывает состояния психики или происходящие в ней процессы. Юнг полагал, что образы и ситуации, в которые попадает герой, связаны с процессом индивидуации, достижением целостности, с поиском самости. Коллективное бессознательное, в которое уходят корни мифа, продолжает оставаться источником творчества для психики отдельного человека и человечества.

Тема мифа «Орфей и Эвиридика» и дальнейшее развитие образа Орфея, как последователя Диониса, основателя орфической философии, прослеживает путь героя от безоблачного счастья творчества через испытания к смерти – и последующему возрождению за пределами данного мифа.

Образ Орфея, музыканта, поэта, певца – восходит к архетипу[1] Художника, который включает также все прочие направления искусства. Одарённая талантами юная личность имеет внутреннее стремление к реализации талантов, при этом другие структуры психики могут сохранять инфантильные признаки. Одной из причин может быть простая нехватка времени для отношений со сверстниками и их осмысления. Любовь и брак являются серьезной проверкой, выявляющей степень готовности человека к отношениям с противоположным полом, испытанием, которое призвано стать ступенью развития для обеих личностей, но может обернуться глубоким разочарованием.

Прежде, чем обратиться к Орфею и Эвридике, интересно рассмотреть более близкие нашему пониманию особенности современных браков Художника и его возлюбленной, ставшей женой.

Человечество продолжает жить в рамках андроцентрической культуры, постепенно включающей в себя элементы гендерного равенства. Социально можно и нужно уравнять в правах и дать равные возможности реализации женщинам и мужчинам, а также другим гендерным формам, т.к. цивилизация развивается в гуманистическом направлении. В психике мужчины феминное начало представлено анимой, и это бессознательная структура, связанная с восприятием телесности, природы, искусства. Но для женщины её маскулинная психическая структура, анимус, отнюдь не бессознательна. С раннего детства в системе общества, созданного по мужским принципам, девочка учится вместе с мальчиками, затем получает профессию и работает. Вполне осознанно. Развитие анимуса женщины стало возможно в последние полторы сотни лет, а раньше образование и профессиональная реализация, участие в управлении социумом были ей не доступны. Эти изменения не могли не сказаться на переменах в отношениях между женщиной и мужчиной в партнерстве и семье.

Нередко проблемой современной семьи становится перемена ролей, когда финансовой опорой становится женщина. Такая «социальная мать» своего мужа рискует утратить сексуальную привлекательность для своего «социального сына», или не пожелает иметь детей, т.к. уже имеет «сына» в его лице. Положение жены в роли «социальной дочери» исторически кажется более приемлемым, но мешает развитию социальной части психики женщины, а также может сопровождаться сексуальной неудовлетворенностью, т.к. изначально такая женщина не решается отстаивать свои интересы, имитируя оргазм, а впоследствии такое отстаивание себя становится почвой для конфликтов.

Семья, в которой мужчина имеет художественную одаренность и реализует её в социуме, имеет набор моделей. Приведу обобщенные примеры, составленные из часто встречающихся элементов.

Отмечу сразу, что это непростой для выживания брак в современном обществе – между деятелем искусства, Художником, и восхищённой поклонницей его таланта, для которой важно понимать, какие роли она будет играть в этом браке. А для супруга – что из необходимого для своего развития и комфорта он найдет в таком союзе. Возможны варианты, которые при кратком рассмотрении покажут, какой из них мог бы с большей вероятностью реализоваться для Орфея и Эвридики, если бы они были нашими современниками. Расположим варианты в порядке, отражающем вероятность соответствующего развития отношений в браке.

Начну с описанных в литературе 19-20 в.в. замечательных по выразительности примеров союзов Художника и его Модели. Такая форма брака не перестала встречаться и в 21 веке. Модель призвана вдохновлять мужа в его творческом поиске, поддерживать его сексуальное и творческое либидо на необходимом уровне. Обычно отношения начинается со взаимного восхищения. Однако, обыденная жизнь вскоре вносит свои коррективы. Если мы вспомним, что искусство, как и любая социальная деятельность человека, рассматривается как форма сублимации либидо, то продуктивно работающий муж отчасти утрачивает сексуальное влечение к жене, которая ищет этому объяснения в недостатках своей внешности, контактах мужа с привлекательными женщинами и других, травмирующих ее личность, причинах. Нередко женщина видит себя непривлекательной в связи с бытом и рождением детей – и обвиняет мужа в неблагодарности, а также в невозможности устроить их семейный очаг на более высоком материальном уровне, который позволил бы им жить более комфортно. Несмотря на высокую частоту конфликтов, такие браки могут существовать долгое время, потому что чередование ссор и примирений, отражающее эмоциональную созависимость супругов, держит пару в постоянном эмоциональном напряжении, без которого они чувствуют опустошение. Если же один из супругов выходит из зависимости от своих эмоций, то обычно становится инициатором развода, т.к. второй супруг представляется ему «ограничителем».

Здесь я сделаю небольшое отступление. Художественность в форме игры и самопрезентации свойственна ребенку, это необходимая часть развития психики в детстве. Однако, часто талантливые дети, вырастая, не делают искусство своей профессией, но могут стать компетентными ценителями культуры. Взрослый человек, получая художественное образование и затем совершенствуясь в профессии, обретает психологический инструментарий раскрытия творческого потенциала и присущей ему эмоциональной энергии в художественном продукте. Если понятие либидо рассматривать шире, чем только сексуальную энергию, а именно как жизненную энергию в целом, то канелирование части энергии в искусство не может не сказаться на отношениях с людьми, в особенности с близкими, и они могут чувствовать себя обделёнными, использованными, травмированными.

Но не вся эмоциональная энергия вкладывается в творчество, и значительная часть яркой, детской, бессознательной эмоциональности нередко проявляется художественной личностью в социальной жизни, а мы сделаем акцент – в жизни семьи. Зависимость от переживания своих эмоций, обычно не осознаваемых, во внешней реальности делает жизнь человека, а также окружающих, напряжённой. Эмоции и интеллект взаимно ослабляют друг друга, поэтому для принятия решений, выполнения договорённостей, проектов, в которых присутствуют нежелательные социальные требования (необходимость дисциплины, стандарт качества, рутина и прочие), эмоции приходится контролировать. Возникающее напряжение хочется снять или ослабить – и появляются разнообразные формы зависимостей, от курения до игромании, наркотиков. Кроме того, художнику свойственна тревога утраты вдохновения, и в промежутках между заказами, спектаклями и написанием книг свойственная ему эмоциональность частично переходит в переживание тревоги. Тревога ищет и находит адресата негативных эмоций обычно в лице жены в семье, а в социуме наблюдается большее разнообразие. Почему жены? – потому что к ответственности перед семьей часто призывает жена.

После краткого описания возможных эмоциональных проблем в семье, легче представить судьбу жены-музы в браке с реализованным художественным мужем. Ей необходимо стремление к личностной зрелости, которая позволит не вовлекаться в эмоционально-зависимые отношения, а направлять свою эмоциональную энергию в русло деятельности по призванию. Если же такая внутренняя работа не будет проделана, жена может превратиться в тень своего мужа, а, вернее сказать, в тень той, которой она могла бы стать. Поэтому в 21 веке молодая женщина рискует прекратить нередко материально привлекательные отношения – и уходит, чтобы строить свою судьбу иначе.

Если современная Эвридика находит в себе силы развиваться рядом с Орфеем, то ей некогда будет танцевать в кругу подруг на лугу – т.е. проводить время среди дружеского женского круга. Её выбор развития может идти в направлении помощи мужу или совершенно независимо от него.  Рассмотрим второй вариант брака, в котором такая помощь оказывается.

Современный Орфей ожидает помощи в технических сторонах своей деятельности, поддержки в социуме. Это могут быть пиар, работа с издательствами, переводы, устроение выставок, поиск полезных контактов. Если у жены есть способности к разного рода менеджменту, и подобная деятельность становится ее призванием, то такой партнерский союз может быть продолжительным и плодотворным. Отношения товарищеские, взаимноподчинённые (т.к. менеджмент предполагает, например, сроки и финансовые моменты, в которых жена руководит мужем, производящим творческий продукт). Романтизм постепенно уходит, сексуальное влечение снижается, и нередко союз распадается с большими травмами для «оставленного» партнера, если второй партнер находит для себя другого близкого человека, который может его оценить по заслугам. Однако возможно продолжение товарищеских отношений и после брака, если оба бывших супруга находят своё семейное счастье, развивающая суть которого отнюдь не в их творческом социальном взаимодействии.

Третья модель брака с другим вариантом помощи мужу в семье – включает в себя неконкурирующие отношения, в которых Эвридика одновременно восхищается талантом мужа и переживает за него, как за уязвимую личность с высокой потребностью во внимании, переменами настроения, детской склонностью к творческой игре и нередко сниженной финансовой ответственностью перед семьей. Такая женщина готова взять на себя ответственность за обеспечение семьи, не травмирует лишний раз и не отвлекает от искусства, поддерживая благоприятный для творчества мужа образ жизни. В данном случае вариант «социальной матери» может удовлетворять обе стороны, и жена мирится с изменами мужа или вредными привычками, считая их неизбежным, но не определяющим для разрыва злом, зато его творческие успехи воспринимая, как их «общих детей», также, как и реальных детей в семье. Развитие личности такой женщины включает материнство, социальную реализацию, но женственная часть травмирована и может быть «заперта» в бессознательных защитах.

Четвертая модель предполагает устойчивый брак, который может сложиться между двумя творческими людьми, уважающими образ жизни партнера. В таком браке могут быть и дети, но больше он напоминает родственный союз брата и сестры. Сексуальные отношения в таком браке переходят в спокойные, дружеские. Конкурирующие моменты отношений возможны, если успешность не одинакова, и каждому обидно по-своему. Мужчине тяжело, если он уступает женщине в творческой реализации, а женщине в случае рождения детей, т.к. творчеством рождение и воспитание маленьких детей общество не считает. При этом полноценно заниматься искусством женщина не может, и в ней нарастает внутренний конфликт (между субличностями матери и художника). Если этот конфликт разрешается, и муж проявляет эмпатию, поддерживая жену и разделяя её труды по уходу за детьми, то брак может стать развивающей системой для обеих личностей.

В монотеистических религиях Б-г есть целостное всё, включающее в Себя всё творение. Истинность этого постулата, в том числе, подтверждается стремлением индивидуальной психики к целостности. (Только целое подобно Целому и способно к Его познанию, целостность подразумевает также стойкость личности под ударами судьбы). Процесс достижения личностью целостности представляет постепенную интеграцию тела-психики-души(-духа), включение их в сознание. Целостность постоянно нарушается внесением новых содержаний в психику, телесными изменениями и пр., а также возрастающей способностью сознания исследовать глубины личностного и определенные аспекты коллективного бессознательного. Однажды свершившийся процесс достижения целостности, «закрепившийся» в психике в форме индивидуального алгоритма, помогает личности восстанавливать состояние целостности вновь и вновь.

Брак является творческим процессом, в котором, с одной стороны, добавляется сложность – единение с избранницей (избранником), достижение целостной пары, а с другой стороны, процесс мог бы облегчаться тем, что две заинтересованные личности отражают друг другу происходящее в каждом. Не случайно во все времена религии освящали брак. Целостный человек воспринимает и другого, как целое, но к такому уровню нужно прийти, и это требует времени и самоотверженности в служении любви к ближнему. Однако переход к уровню целостности у каждого проходит своим особенным образом, а в паре сопровождается массой разнообразных конфликтов, часть которых отражает несовпадение во времени различных этапов развития. Поэтому современный брак остается не менее сложным процессом, чем в прошлые исторические периоды.

Однако, греческий миф не показал ни одной из перечисленных форм развития брака для Орфея и Эвридики, союз прекрасных детей Аполлона обрывает трагедия.

Возможно, Орфей был вовсе не создан для брака с женщиной? – Этот вариант описывается, как изменение его сексуальной ориентации по возвращении во Фракию. Действительно, скрытая гомосексуальность нередко свойственна художественному типу личности по нескольким причинам. Остановлюсь на двух.

Эмоциональность и жажда впечатлений, свойственная юным людям, а особенно художественно одарённым, ведёт к удовлетворению разного рода любопытства. Если в период подросткового промискуитета были удачные сексуальные опыты с партнерами обоих полов, может сформироваться бисексуальность. В Древней Греции гомосексуальные отношения считались вариантом нормы. В случае Орфея после травмирующих событий, связанных с Эвридикой, возможен гомосексуальный выбор.

Художественному типу нередко свойственна демонстративность, т.е. человеку необходимо признание. Ребенку свойственно желание привлекать внимание, нравиться, а понравившись – требовать. Это естественный путь развития личности, особенно в отсутствие безусловной любви со стороны родителей. Ведь ребенок не может создать продукт, обменивая который он мог бы получить нечто для него необходимое, и он чувствует бессознательную тревогу, небезопасность. Поэтому ребёнок стремится нравиться, заслужить любовь. Если такое поведение подкрепляется, то у взрослого человека поиск признания порождает потребность нравиться людям, стремление стать значимым для них, кумиром, «идолом». Парадоксально, но движет таким человеком не столько ожидание что-то получить от своих почитателей, сколько небезопасность. Положение «кумира» отнюдь не безопасно, в любой момент оно может смениться полной безвестностью, и, тем не менее, оно ему необходимо, как состояние некой гармонии, потому что подтверждает его «грандиозное Я», не изжитое, детское. Такое явление подразумевает исполнение различных, полезных в конкретных ситуациях ролей, частично осознанно, по большей части бессознательно[2].

Внимание окружения может восприниматься художественным человеком, как «любовь», а в её отсутствие он может рассказывать о себе украшающие его факты, перечислять заслуги, упоминать о знакомстве с великими, подчёркивая их к нему особое расположение. Такому человеку сложно уважать, любить человека, который не популярен, не блистателен – или его значимость ему (обычно) непонятна. Полезные люди им нужны, но любви они не достойны. Причем сами они считают себя любящими, тёплыми людьми, умеют очень красиво говорить о чувствах. Но чувствуют только свои чувства, им сложно ставить себя на место другого человека, они не интересуются другими людьми, кроме как в роли их почитателей. Это явление, называемое нарциссизмом, особенно распространилось в настоящее время, и способствует ему значительная часть культуры, раскачивающая представление о значимости не того, чем человек полезен обществу, а того, каким он обществу себя предъявляет. Обычно человек выделяет себя за счёт всего особенного, что он потребляет – питание, одежда, образ жизни. Художественному человеку может быть присущ нарциссизм в значительной степени. Сопровождаясь стремлением к самопрезентации, он представляет зрителю не только художественный продукт, но и образ себя, и этот образ, в его актерском исполнении, также является его продуктом. Как известно, мифологический Нарцисс не смог полюбить нимфу Эхо – и вообще никого, но влюбился в свое отражение. Такое отражение образа в избраннике своего пола нередко бывает более привлекательным, чем пугающий своей ответственностью брак с представителем противоположного пола.

Если мы рассмотрим вариант, в котором характеру Орфея был свойственен нарциссизм, что было бы не удивительно, если принять во внимание, что он был сыном Аполлона (или его любимцем, которому солнечный бог подарил лиру), то и выбор им нимфы Эвридики должен был бы соответствовать образу лучшей и прекраснейшей из лесных дев, по некоторым источникам также дочери Аполлона. Подобное растворяется в подобном, нарциссы выбирают нарциссов – они полюбили друг друга, т.е. восхитились, чувствуя себя избранными, как это случается в нарциссической паре. Восхищение не может длиться долго, первые восторги естественно перерастают в любовь – но к такой глубине и ответственности в чувствах ни Орфей, ни Эвридика не были готовы. Их брак был обречён – т.к. нарцисс, по окончании восхищения, обесценивает объект. Однако трагическая смерть Эвридики не позволила этому случиться. И в этой незавершенности психологической последовательности, обычной в рамках человеческой жизни, проявляется неизмеримая художественная глубина мифа, исключающая тривиальность, но расширяющая горизонты для развития коллективной психики.

Тем не менее, нарциссическая составляющая характера Орфея, как и последующая трансформация его личности, служит опорой для развития событий в мифе.

Орфей музицировал – и природа подчинялась звукам его лиры в восхищении, а Эвридика слушала и замирала. Горы танцевали, листья на деревьях, цветы на лугах вовлекались в музыкальный поток, лесные звери забывали о своих инстинктивных потребностях, а птицы подпевали божественной мелодии, переставая петь свои песни. Живое утрачивало живость, или вернее – упорядочивало естественное, полное спонтанности и неопределённости, бытие в рамках аполлонической гармонии.  

Эвридика рядом с мужем утрачивала витальность, присущую природным нимфам, становилась прекрасной статуей, внимающей голосу лиры и поэтическим строфам.

Анализируя исторически сложившиеся представления о мужчинах и женщинах, современная психология определяет сущность андроцентричной культуры от глубокой древности и до середины 19 века, как противопоставление принципов мужского и женского и разделение сфер их реализации. Жизнь мужчины мотивирована социально, сфера его деятельности общество, политика, бизнес, он руководствуется интеллектом, рассудком, при этом эмоции и инстинкты подавляются (например, во время войн). Жизнь женщины мотивирована биологически, для них важны телесные процессы, женщины руководствуются эмоциями и инстинктами (материнским, воспитательным), и сфера женской жизни – семья.

Женская природа Эвридики не реализовывалась рядом с Орфеем, поглощённым собой и своим искусством. Почему собой? – потому что он не видел рядом живой женщины, у которой поэтому не было шанса стать его другом, товарищем, матерью детей. Ничего из этого Орфею не было нужно, ему помогали боги, его детьми были поэзия и музыка – чем могла быть полезна лесная нимфа? Только своей красотой и, естественно, им принимаемым восхищенным вниманием.

Оживала Эвридика среди нимф-подруг, там она переставала чувствовать себя одинокой, лишённой внимания, была подвижной и радостной. Танцевала в хороводе на лугу, так проводят время незамужние девушки – так и чувствовала себя Эвридика. Она была первой среди равных, могла гордиться тем, что была избранницей Орфея, как почетным званием, но тепла и развития в этом союзе не было.

Собирая цветы, Эвридика наступила на змею. В мифологии многих народов символ змеи связан с земной мудростью, жалящей правдой, яд которой не совместим с продолжением жизни. С продолжением прежней жизни. В психоанализе змея рассматривается, в том числе, как фаллический символ. Так, если бы Эвридику посетило осознание бесплодности союза с Орфеем, который был божественно талантливым, совершенно прекрасным, любовью которого была бы осчастливлена любая женщина и т.д., то непосильный внутренний конфликт сломил бы её. Изменить свою жизнь Эвридика была бы не в силах, она могла только уйти из жизни.

Если принять версию Вергилия о преследовании Эвридики воспылавшим к ней страстью Аристеем, то мы получаем удивительный психологический поворот сюжета. Аристей («лучший»), также был сыном Аполлона и учеником Хирона. Музы научили его искусству предсказания и исцеления. Аристей, удостоившийся божественных почестей после смерти, при жизни был человеком исключительно талантливым в практическом смысле. У него были жёны, дети, он боролся с засухой и палящим жаром, остановил эпидемию в Элладе, основал пчеловодство, научил людей приготовлять продукты из сквашенного молока, сажать оливковые деревья и использовать их плоды, а также описал и применял лекарственное растение сильфий, возможно ныне исчезнувшее. Жена такого человека могла бы многому научиться, прожить полноценную семейную жизнь, а также вовлекаться в массу социальных процессов с трудами и испытаниями, предполагающими личностное развитие.

Но для такого брака личность Эвридики не подходила, она была частью пары Орфей-Эвридика, отражающих и дополняющих совершенство и несовершенства друг друга.

Поэтому она убегает от Аристея, случайно наступает на змею и погибает от её укуса. Смерть Эвридики служит инициацией для следующего этапа развития личности Орфея.

Утратив объект обожания, безутешный Орфей впал в депрессию, единственным лекарством от которой было творчество. Так остается и поныне – творчество жизни, художественное творчество целительны, восстанавливают психику, возвращают утраченный смысл жизни. За тонким покрывалом аполлонического порядка и красоты жизни и музыки для Орфея отныне открылась бездна смерти и разрушения, и гармония оказалась не способна защитить Эвридику и их союз от хаоса. Преодолеть хаос, освободить Эвридику из царства Аида, вернуть её под лучи солнца, становится для Орфея героической идеей, которую он воплощает.

Для большинства людей переживание смерти близких становится инициацией в зрелость, которая есть не возрастное состояние, а процесс, имеющий свои этапы. Постоянной составляющей таких этапов является героическое принятие жизни с её трудностями, разочарованиями, потерями, что подразумевает и подчинение порядку социальной жизни, и простодушную радость бытия, и трагедию собственной смерти.

Неприятие Орфеем смерти Эвридики связано с осознанием ужаса безвозвратной потери, но также и осознанием того, что жизнь всего живого прерывает смерть, и его жизнь также конечна. Инстинктивная жизнь тела, сон – процессы бессознательные, которые сознание отмечает, принимает, хотя и не контролирует полностью. Но смерть уносит Эвридику за пределы реальности, нарушая аполлонический миропорядок, сформировавший сознание Орфея. Смерть – это переход из света в тень, из порядка в хаос, из ясно и гармонично устроенного мира в подземный и недружественный жизни мир. Момент осознания Орфеем трагедии смерти – это встреча его сознания с громадой коллективного бессознательного, потому что понятие смерти существует и для каждого человека, и для всего человечества, и для всего живого. При столкновении аполлонического принципа порядка с дионисийским хаосом, хаос побеждает порядок всегда, но, чтобы это принять, нужно немалое смирение.

Переживание выбивает сознание Орфея из привычных паттернов мышления и поведения. И восстание его против трагедии смерти делится на творческий подвиг и личностное поражение.  Так, мастерство поэта и музыканта приносит ему награду (свет сознания протекает в глубину бессознательного и делает попытку упорядочить обнаруженный хаос) – Персефона и Аид отпускают Эвридику.  Однако Орфей нарушает единственное условие правителей царства теней и теряет Эвридику второй раз. Орфея сопровождает Меркурий Психопомп, проводник душ. Он является посредником между миром живых и мертвых, а в психологии – посредником между сознанием и бессознательным.

Как музыкант, Орфей уверен в себе, и аполлоническая гармония, выраженная в звуках, проникает в дионисийский хаос разрушения – образ Эвридики возвращается к нему. Пока это только тень, но Орфей надеется вывести её в реальный мир. Воображение, творчество психики на пределе возможностей – и самая маленькая неуверенность, сбой концентрации, как полуоборот назад, чтобы укрепиться, увидеть подтверждение своим надеждам – но нет, тень исчезает. Невозможно превозмочь смерть – ни искусствами, ни науками, ничем аполлоническим не упорядочить хаос в такой степени, чтобы в неживое вдохнуть жизнь.

Однако можно рассмотреть оборот Орфея назад, как следствие переживаемой в Аиде, в коллективной Тени, инициации, в которой ему открывается его будущее – и это будущее не включает Эвридику. Орфей должен будет умереть, как музыкант и поэт, но затем воскреснуть к служению Дионису, соединяя в себя аполлоническое и дионисийское.

Эвридика покинула мир, не обретя пространства жизни и развития в браке с Орфеем. Орфей пережил кризис, связанный с утратой Эвридики и приведший к осознанию смертности и ограниченности своих возможностей. Кризис инициировал Орфея – но не в жизнь, где бы он построил новые отношения с женщиной, основал семью, совершенствовался бы в искусстве, а в смерть, которая трансформирует его личность для будущего воплощения. Его смерть от рук вакханок, последовательниц Диониса, женщин, находившихся в состоянии экстатического исступления, возможно, случилась оттого, что Орфей не почитал в своем искусстве Диониса должным образом, а также возможно, что причиной было отвержение ритуального секса с обезумевшими женщинами. Но можно сформулировать и так, что Орфею предначертано было быть растерзанным, как младенцу Дионису-Загрею, и через смерть Эвридики и свою (двойное умирание), наконец, осознать в новом бытии своё иное предназначение – обращение к богу Дионису и создание орфического учения.

В психике ничто не умирает, разрушенное трансформируется в новое, актуальное содержание. Орфей возрождается новым героем, обретающим целостность не за счёт развития в бытии (труд, мастерство, брак, дети), а вследствие единения принципов аполлонического и дионисийского. Наступившая целостность означает наполнение индивидуального бессознательного, Тени, светом сознания, глубокое и полное самопознание.

Одним из центральных ритуалов дионисийских оргий была омофагия («поедание сырого мяса» растерзанной в вакхическом исступлении животной жертвы), и Орфей был растерзан вакханками, подобно тому, как титаны растерзали божественного ребенка Диониса и вкусили его плоти. В этом состоял первородный грех политеистического человека, созданного Зевсом из пепла титанов: божественная частица сердца Диониса, душа, была облечена инстинктивной, запятнавшей себя злодейством, плотью титанов. Искупить лежащий на всём человечестве грех можно было очищением и посвящением в орфический культ.

Служа богу Дионису, Орфей создает стройное (для 6 в. до РХ) философско-религиозное учение и форму орфической жизни, включающей уединение, очищение от греха, посвящение в мистерии и духовные практики. Очистившийся и посвящённый в орфические мистерии освобождается от реинкарнаций бессмертной души в тела для земной жизни – и обретает вечное блаженство в ином мире. Такое религиозное учение невозможно было бы создать, не прилагая истинно аполлонических подходов, которые проявлены в космотеогенической концепции, дисциплине и целибате, ограничениях в питании (вегетарианство). Орфическая форма самосовершенствования обеспечивала постепенное удаление из тела и психики всего титанического, трансформировала адепта в духовное существо, открытое освобождению души из телесных оков.

Учение орфиков формируется постепенно, и Дионис становится Солнечным богом, сменяя Аполлона. Центрированная система пантеона центрирует психику ее адептов. Но затем верховную роль получает Зевс, дважды давший Дионису жизнь – так формируется монопантеизм, предшественник монотеизма, и Зевс вбирает в себя мироздание, подобно Творцу. В трагедии «Гелиады» Эсхила есть строфа: «Зевс есть эфир, и небо – Зевс, и Зевс – земля. Зевс – всё на свете». Сохранилось около восьмидесяти орфических гимнов, которые исполнялись во время обрядов – мисты обращались к божеству с просьбами, которые актуальны для верующих и поныне:

   Приди к нам, благосклонный, на священный ритуал,

   Даруй безгрешную жизнь, даруй благую смерть,

   Будь добр к трудам твоих мистов,

   Приди, возрадуйся, к своим святым обрядам.

Возжигались огни, воскурялись благовония. Орфики не дорожили земной жизнью, видя в ней юдоль страдания, но стремились подготовиться к переходу в мир иной, наполненный божественным светом.

Многие авторитетные специалисты проводили параллели между орфическим учением и христианством, и для этого есть причины.

Интересным представляется первое рождение Диониса-Загрея от Коры-Персефоны, т.к. имя «Кора» переводится, как «дева» – и проводится первая параллель с рождением Христа от Девы Марии. Затем жертвенная смерть от рук титанов Диониса-Загрея – и божественное возрождение Зевсом-отцом, выносившим Диониса и родившим его из бедра. Дионис познает смерть и воскресает к новой жизни после единения с отцом (Иисус говорит Марии Магдалине: «… не прикасайся ко Мне, ибо Я ещё не восшёл к Отцу Моему…, к Богу Моему и Богу вашему…», Ин 20, 14.)Следующей параллелью может служить возведение Диониса в статус солярного бога, т.к. устами пророка Малахии Бог Отец говорит: «А для вас, благоговеющие пред именем Моим, взойдёт Солнце правды и исцеление в лучах Его…», указывая на связь Христа с Солнцем.

В книге «Философия как живой опыт. Избранные статьи» Н.М. Бахтин пишет: «Идея первородного греха как некоей изначальной вины богопротивления и индивидуации; идея жертвенного страдания и воскресения Божества; концепция земного существования как заточения  и искуса; очистительное перерождение и приобщение — уподобление Божеству через таинство; аскетизм и мистицизм; даже конкретная символика Евхаристии; — вот основные черты орфизма, которые не могут не поражать сходством с религиозной концепцией христианства».

Однако важнейшей частью концепции Б-га в христианстве является его добровольная жертвенная смерть, искупающая первородный грех отступления человека от Б-га. Таким образом, смысл первородного греха и проявленная к падшему человеку Божественная милость являются принципиальными отличиями христианства от орфизма. Можно выразить это категорическое различие в понятиях отношений Бога и человека – христианство основано на любви: Сын Божий распинается из любви к человеку, и дает две важнейшие Заповеди: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобная ей: Возлюби ближнего твоего, как самого себя». (Мф.22:37-40)

В учении Орфея не было любви. Проводившиеся мистерии наполняли внутренний мир участников возвышенными чувствами почитания божества, сознание расширялось благодаря музыке и пению, погружению в драматические действа. Однако совершенное служение орфиков было направлено на окончательный выход за пределы жизни в лучший мир светло-беспечального существования. Действительно, любить жизнь во всей ее противоречивости, людей – и одного человека, как самого себя – очень трудно. Но вне этого пути невозможно любить и Бога. Апостол Иоанн говорит: «ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?»

Каждое учение отражает особенности личности, его создавшей. Орфей не ставил задачу построения отношений любви между человеком и Богом, эта тема была вне его сознания. При жизни он был совершенным музыкантом и поэтом, но не смог подарить счастье любви Эвридике. Поэтому созданный им орфизм, основанный на преодолении страха смерти через отрицание ценности жизни, подготавливал языческое коллективное сознание к следующей стадии духовного развития – к принятию христианства, в котором страх смерти преодолевается любовью.


[1] Архетип — (от греч. arche — древний, изначальный принцип, неизменное и неприходящее в череде явлений) — первообраз, первичный образ. Юнг называл архетипами простые и функциональные образы, которые существуют в коллективном бессознательном.

[2] Включая в описание характера истероидный радикал, я не заостряю на нем внимание, чтобы, по возможности, соблюсти баланс между современным психологическим подходом к проблемам брака и анализом мифологических характеров.

иллюстрация: Franc Kavčič. The Lament of Orpheus

Рубрика: Uncategorized | Оставить комментарий

Ирина Батый. О метаморфозах человечества по воле богов


Они существуют! О, в это так трудно поверить.

В неведомых высях, сокрытых от глаза людского,

живут на Олимпе. Величия их не измерить,

сверкают сияньем божественного, не мирского.

Им люди с хвалой и почтеньем нужны, но не слишком.

Богам — развлеченье, не более, чем погремушки.

Отсюда разнятся в оценке дела и делишки

бессмертных, что держат людей на прицелах и мушках.

Народы из зевсовой власти уйти норовят.

Владыка карает и мечет  прицельно проклятья.

Являясь пред ними, меняет обличье, наряд,

но… смертные!… бойтесь бессмертных объятий.

Был в ближнем окружье у Зевса один из титанов,

предавший своих, Прометей. Под рукой у владыки

сей раб, о, хотя славословил богов непрестанно,

всем сердцем своим полюбил малышей полудиких.

Титан их слепил из комочков податливой глины,

им форму придал, а затем наполнять содержаньем

ему помогли основные четыре стихии

и боги, которые их оживили дыханьем.

Заложены были в природу титана с рожденья —

забота, опека, принятье заранее мер.

И вот почему Прометей помогал с вдохновеньем

созданьям некрепким своим, был во всем им пример.

Разросшись в числе до толпы мановением Зевса,

они заселили собою долины и горы —

у моря прибрежные камни, опушки у леса.

Но дикой своею природой пугали просторы.

Когда подучился народ всевозможным ремёслам,

решил Прометей, что никак им нельзя без огня.

Им пламя вручил. Стерпеть наказание после

готов, хоть не будет покою герою ни дня.

Сам Зевс-громовержец поступком его не доволен:

— «Уверен, что люди восстанут с огнём против нас!»

Но гнев свой обрушил не прямо, путём же окольным

он шёл, вдохновенный, как некий поэт на Парнас.

Титан Прометей был всего лишь вполне осторожен,

а Зевс прозорливо смотрел в неоглядную даль.

Любой из исходов событий, который возможен,

заранее знал он до точки, как это не жаль!

И Зевс распланировал мщение жуткое людям.

В нём будет невольно участвовать и Прометей:

страдания, бедствия им принесёт как на блюде.

О, вряд ли помогут затем им спасенья затеи.

Однако, ошибки у всех, даже Зевса, бывают.

Наверно, не так  он во гневе прочёл заклинанье:

друзья человека, титаны, их всё же спасают,

когда посылает им бог сундучок в наказанье.

Его принесла необычная с виду Пандора.

Приданое к свадьбе. Жених — это брат Прометея.

Не ведомо — что в нём, но Зевс отпустил с договором,

что дева из глины открыть этот клад — не посмеет.

Хотя Прометей мог заранее думать про Зевса,

что тот не простит дарование людям огня,

но брат его, встретив красотку под руку с Гермесом,

был ей поражён как затворник сиянием дня.

Забыты слова осторожного, мудрого брата,

и он заключил поскорее с Пандорой союз.

Хоть всем оказалась жена и довольна, и рада.

Да только томит её тяжесть обещанных уз:

— «Не смей открывать!» — ей связали и ноги, и руки.

Однако глаза каждый раз ищут в доме сундук.

И, время прошло, не смогла уж терпеть эти муки —

открыла Пандора заветный замок, и испуг

её охватил, ведь наружу из недр показались

крылатые чудища с воплями, воем, биением крыл.

И, сбившись в воронку, затем как пружина разжались.

А после рассеялись в мире, и след их простыл.

Они как чума человечество всё поразили.

Ведь Горе, Болезни, Нужда — это их имена.

Закончился век Золотой, времена наступили,

когда для людей так привычною стала война.

Однако, в Серебряном веке отчаянья груз

смогли кое-как и с трудом, но и уравновесить.

И племя людское сплотилось в семейный союз.

Во тьме будто им засветился серебряный месяц.

Пришло и веселье в дома — и рожденья, и свадьбы.

Но только не стал благодушнее Зевс на Олимпе.

Он, может, забыть прегрешенья людские и рад бы,

да власть потерять опасения неодолимы.

Зевс ищет предлог наказать Прометеево племя.

Оно же, Пандориным злом поражённое в сути,

нести подустало в душе человечности бремя.

И стало являть в поведенье образчики жути.

И, глядя на это с Небес, повелел величаво

владыка Олимпа людей разнести в пух и в прах.

Толпа человечков ничтожных спастись и не чает,

а тонет в пучине, скрываясь навечно в волнах.

Однако, не полностью Зевсово зло торжествует.

Прозрел его раньше в душе осторожный титан.

И пусть себе свора богов в небесах негодует,

но племя людское воспрянет от множества ран.

Как мудр Прометей! Он построил спасенья ковчег,

когда обучал ремеслу разлюбезного сына.

Тот сын и Пандорина дочь — одни изо всех —

спаслись от расправы безжалостного властелина.

Ковчег Прометеев, качаясь на волнах, к Парнасу

прибился и долго стоял на вершине, пока:

— не сгинули воды потока от множества засух,

— не высохли на косогоре ковчега бока.

Спустились по склону на бренную, топкую землю.

Вокруг оглянулись, но нет из людей — никого!

Оракулу возле долины Дельфийской, о, внемлют,

задав свой вопрос: — «Подскажи, где найти нам того,

Фемида, о, мать справедливого миропорядка,

кто даст нам заполнить людьми опустевший сей мир?

Мы б рады для цели благой послужить без остатка,

но мы — старики и не можем разжиться детьми!»

Должно быть, оракулы точных решений не знают,

иль просто ведут свою речь на другом языке.

Да только, когда бедняки их ответ получают,

то тонут во смыслах совета, как в бурной реке.

Буквально провидица им повелела сурово:

— «Услышав совет, поступайте в согласии с словом:

накиньте большие платки и под этим покровом

кидайте за плечи вы косточки матери ловко!»

О, как же понять старикам тот туманный совет?

Ведь род человеческий сгинул в пучине морской.

Не только мамаш и костей их в помине уж нет!

И в думах тяжёлых глядят на округу с тоской.

С досады, как делали раньше не раз и не два,

кидают с обрыва в болото дорожные камни.

И тут понемногу, шагами ступая едва,

к ним Истина вышла, чтоб видели сами:

что есть в целом свете одна лишь всеобщая мать —

Земля, что имеет прозвание гордое — Гея.

И поняли сразу — как следует им поступать —

каменья, как кости  Земли по Земле и рассеять!

Набрали в подолы побольше некрупных каменьев,

И в страхе пошли безоглядно навстречу заре.

Когда же исполнили чётко своё намеренье,

то видят себя на высокой скалистой горе.

А ниже, в долине, предстала их взору картина:

где камни упали, там люди по парам бредут.

Их завтра морская пучина иль болота трясина

не смогут собой поглотить ни там, и ни тут.

А всё потому, что никто не посмеет идти

открыто в решеньях своих против матери Геи.

Она их, созданья, питает на долгом пути.

Пред ней всё — земное ль, небесное — благоговеет.

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий