Владимир Тиссен. Купец и чёрт

Эту притчу рассказывала мне моя бабушка. Такими историями обычно потчуют детей перед сном.Именно при этих обстоятельствах мне и пришлось её услышать.

Хотите верьте, хотите нет, а случилось это в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году. Жил в Костроме купец первой гильдии Иван Лукич Кириллов. Был он ещё не стар, но уже и не молод, волосы реденькие с прямым пробором, борода с проседью, да живот купеческий. Жену имел красы неписанной, высока, стройна, но страдала худосочием, от этого ребёнка всё никак выносить не могла, болела часто, а однажды слегла и померла от Бог весть знает какой хвори. Купец погоревал, но жениться второй раз не стал, так и остался бобылём, а все силы молитве отдал, да делу купеческому.  

Ходили его баржи по матушке Волге аж до самой Астрахани. В одну сторону лён да меха везут, обратно пряностями да солью груженные. В навигацию он сам любил руководить всем своим флотом, прыгая с одной баржи на другую, проверяя товар. Зимой же всё больше дома сидел с учётными книгами, лишь изредка в ремонтные мастерские захаживая, да в склады и амбары заглядывая.

Нравилось купцу, когда к нему большое уважение проявляли, когда мужики спину гнули аж до пола, а попы сами благословить норовили и было ведь за что. Не жалел он денег на содержание прихода и на строительство нового храма не малые суммы жертвовал, а за месяц до Крещения Господня выделял лес и рубили мужики баню с раздевальней, ступеньками деревянными прямо к Волге и аккурат в канун праздника вырубали прорубь. Так было и в этот год, морозы стояли лютые, крещенские.

Он уже лет десять ни одного купания на Крещение не пропускал. Считал это занятие важным и для души, и для тела, а также любил проверить себя на выносливость и другим показать на что способен. Народу под вечер собиралось много у проруби, да всё больше ротозеи. Банщики Фрол да Егор ждали его, зажгли факела от бани до купели и грели самовар. Уже начинало смеркаться, когда подъехали сани.

Зайдя в раздевальню, купец осведомился, осветил ли батюшка прорубь, разделся до порток, сунул босы ноги в валенки, накинул на плечи тулуп и в сопровождении Егора пошёл к реке. Народ, увидев чинно шествующего купца, притих. Скинув Егорке тулуп, он разувшись зашёл в воду, три раза окунулся, каждый раз осеняя себя крестным знамением и не спеша вышел на снег. Пар валил от тела белого, как дым от сырых дров. Банщик сразу накинул ему на плечи тулуп и, став на колени подставил валенки. Иван Лукич сунул ноги в валенки, достал из внутреннего кармана серебряный рубль, немного подержал двумя пальцами, чтоб все видели и сунул в руку Егору.

  – Благодарствую барин, – поклонившись сказал Егор.

Своей очереди уже ждал Фрол, он держал поднос, на котором стояла чарка с водкой и миска квашеной капусты.

  – Отец родной, Иван Лукич, отведай и нашей святой водицы,  – услужливо улыбнулся он.

Купец поднёс чарку к губам и исподлобья окинул взглядом толпу. Рты у всех были открыты от удивления, стояла такая тишина, что слышно было как потрескивает мороз. Увиденное ублажило его честолюбие, он даже немного прищурился от удовольствия. Сделав пару глотков и поставил чарку на поднос, купец достал ещё один рубль и протянул Фролу.

  – Будь здоров благодетель,  – покорно сказал Фрол и поцеловал купцу руку.

Совершив ежегодный ритуал, он с важным видом направился к бане. Все движения, все жесты он делал неторопливо и значительно, так, как будто на улице стоял тёплый майский вечер, хотя это стоило ему немалых усилий. Это был человек не дюжей силы воли и неукротимого тщеславия. Знал купец, что грех это большой, но ничего с собой поделать не мог. Отмаливал в одиночестве, по долгу стоя на коленях, у Матушки Заступницы прощения, но как только появлялся на людях, всё сызнова начиналось.

В раздевальне было людно, кто–то пил чай, кто–то отходил от жару банного, укутавшись в льняную тряпицу, а кто–то уже и собирался уходить. Купец снял свой золотой крест и передал банщику на хранение. Егор вытащил из запарника дубовый веник и протянул купцу, сам занёс в парилку шайку воды, а на сидящих прикрикнул: «А ну выходите охламоны, дайте Ивану Лукичу попариться». Два мужика покряхтев, разогнули колени и вышли, сидеть остался только один худощавый. Сидел он возле камней, в самом пекле, Егор вопросительно посмотрел на него.

  – Да не мешает,  – сказал купец,  – иди уже.

Банщик удалился и как только дверь закрылась, сосед резко повернул голову, прищурил свои маленькие глазки и с иронией произнёс:

  – Ну что Иван Лукич, попарить тебя?  – и уже собрался встать, чтоб подлить воды, но тот разразился гневом:

  – Ты что, чёрт лысый, порядку не знаешь? Хочешь сварить меня? Я же только с мороза. Дай чуток прогреться. Каждый угодить норовит. Успеешь.

Соседу этот гнев понравился, он даже хихикнул, от удовольствия сморщив лоб. Он на самом деле был лыс, а по бокам кучеряв, уши большие со стрелками к верху и рыжая козлиная бородка.

  – Тебе ли Иван Лукич не нравится, когда перед тобой все на цырлах ходят? Сам пять минут как грехи в купели смывал, в святоши записывался, а как вышел, куда кротость то подевалась? И давай богатство своё наружу выпячивать. Да чтоб на колени пред тобой падали, да чтоб руки целовали. А ты кто такой? Сан какой имеешь или титул? Царьком себя почувствовал? Не видать тебе купец Царствия Небесного, как своих ушей, хоть каждый день в прорубь ныряй.

  – Знаю, грешен. – виновато произнёс купец,  – А ты поп? Звать то как? Что–то я тебя не помню?

Но сосед ни обращал уже никакого внимания на его вопросы.

  – А хочешь я расскажу, что о тебе банщики думают? – и вопросительно взглянул в глаза,  – Вот ты им по рублю дал и думаешь они за тебя молиться будут, ан шиш. Думают они, что ты дурень, каких свет не видывал. За рубль чарку водки купил, а они на этот рубль месяц жить будут и чем больше таких дурней будет, тем легше им житься будет.

 – Да ты кто такой?!  – снова округлил от возмущения глаза купец,  – чтоб мне гадости энтакие отрыгивать!

  – Давай–ка я тебя попарю,  – сосед с улыбкой встал, зачерпнул ковш и не спеша начал разливать воду на каменья.

Купец обомлел, увидев его со спины. Хоть от камней пахнуло жаром, по его телу пробежал лёгкий озноб. Спина как спина, но снизу хвост висел, длинный как у обезьяны, с кисточкой на конце. Ноги как ноги, но вместо пяток копыта, как каблуки на живом теле.

  – А я–то думаю, вроде в бане, а чего так серой воняет,  – как–то неосознанно произнёс купец,  – а рога где твои? – взглянул он на гладкую плешь.

  – Узнал меня? – опять хихикнул худощавый,  – у верблюда тоже горб, то есть, то нет. И мои рога, когда надо отрастут. Нравишься ты мне Иван Кириллов. Слово своё купеческое держишь, делу преданно служишь, богатство приумножаешь. Хочу дружбу тебе предложить, настоящую, на крови заклятую. Буду верно тебе служить, ну и ты если понадобиться, тем же отплатишь.

  – Я человек божий,  – тихо проговорил купец,  – и со всяким отродьем дружбы не вожу.

  – Ты-то божий? – усмехнулся чёрт,  – А в чём твоя вера? В чём покаяние? Думаешь деньги попам даёшь и сразу в рай попадёшь? Взяли моду, сначала грешат безмерно, а потом храмы строят. Думаешь, что через эти храмы прям Боженьке в ручки попадешь. А деньги на эти храмы откуда берёшь? Сколько ты платишь бурлакам, артельщикам? Копейки? – уже повысил голос чёрт,  – У каждого семеро по лавкам, а другой работы  – ищи свищи ветра в поле. Ты думаешь, и они на тебя молятся? Да они тебя проклинают. И чтоб эти проклятия тебе отмолить, не один десяток лет понадобиться. А ты, я вижу, отмаливать-то их не собираешься, божий ты человек.  – Произнёс он с иронией.  – Крест носишь золотой, почти поповских размеров. А знаешь ли ты, что золото – метал благородный. Оно чистые мысли к небу возвышает, а грязные в преисподнюю тянет. Не любит золото грязи. Девке, твоей соседке, Лизаветке, сколько годков отроду? Семнадцать? Знаешь, что у неё жених есть. Сослал ты его лес валить в такие морозы. Думает парень, что деньгу зашибает на свадьбу. А ты Лизаветку зачем к себе взял, прислужничать? Знаю я твои намеренья. Ничего в тебе божьего нет. Гореть тебе в аду, в геенне огненной, а дружбу со мной будешь водить, жить будешь в своё удовольствие и в преисподней для тебя работа чистая найдётся.

Купец задумался.

– Ну а прок то мне какой от дружбы то от твоей?

  – Хочешь, сделаю тебя дворянином, а хочешь сразу графом. Будешь в замке жить, по утрам кофиё распивать. Найду тебе актрису или балерину московскую, а хочешь фрейлину из Парижа выпишу, молодую, красивую. Она тебе ещё деток нарожает. Что ещё нужно для счастья?

  – Нет, не нужно мне уже этого,  – с сожалением вздохнул купец,  – мне моё дело любо и другого не надо.  

  – Ну хорошо,  – прищурился чёрт,  – дам тебе один совет, чтоб прок во мне почуял. По весне все деньги на товар не трать, они тебе понадобятся. Купец Пастухов, который у тебя как кость в горле, заключил в прошлом годе два договор с самарскими заводами на закупку водки, по обоим ещё до конца не расплатился, а уже новый договор требует в обход прежним. Решили самарцы жадную его натуру наказать, приготовили четыре бутыли с лёгкой отравой, хотят попужать. Только пьёт мужик не по чарке, много народу помрёт. Крайним назначат Пастухова и пойдёт он по сибирскому тракту в края далекие, суровые, а ты его компанию за треть цены скупишь, никто больше дать не сможет.

Купец молчал, что было в его голове даже чёрт не разобрал.

  – Ну ты парься Иван Лукич, парься,  – сказал он напоследок,  – смотри только голову не перепарь. Дружба моя дорого стоит. Даю тебе неделю на размышления. Сам найду, когда время придёт, – и вышел, закрыв за собой дверь.

Купец посидел ещё с минуту и тоже вышел. В раздевальне всё было как прежде, как будто и не выходил из парилки чёрт с хвостом, как будто и не видел его никто. Он спокойно подошёл к своим вещам, вытерся и стал одеваться.

  – Иван Лукич отведай чаю,  – сказал Фрол,  – только что заварил, специально для тебя.

Купец посмотрел на банщика отрешёнными глазами и начал раздеваться. Фрол одобрительно улыбнулся. Раздевшись до порток, он пошёл не к столу, а на улицу.

   – Ты куда барин, босиком? Простынешь, мороз-то лютый,  – закричал вслед банщик.

Купец его не слышал, он опять шёл к проруби. Фрол схватил тулуп и валенки, побежал догонять. Три раза окунувшись, тот перекрестился и оттолкнув назойливого Фрола, вернулся в баню. Там его стали растирать, посадили за стол, сунули в руки стакан горячего чая. Просидев так минут пять без движения, он всё –таки сделал один глоток и поставив стакан на стол, не проронив ни слова, стал опять одеваться.  

  – Не спеши Иван Лукич,  – попросил Фрол,  – посиди ещё малёха, праздник же.

Купец как будто очнулся, посмотрел внимательно на банщика и пошёлся по раздевальне, пристально вглядываясь в лица сидящих. Потом подошёл к Фролу, тот протянул ему крест.

  – Это тебе за чай,  – сказал купец хмуро,  – праздник же. – и не взяв крест, вышел вон.

* * *

Домой он добрался, когда начинала завывать вьюга. Дом был пуст, Елизавета уже ушла, горела лампадка над иконой, на которую он перекрестился. Печь была протоплена, на столе ждал ужин, накрытый белым платком. Взяв трезубый подсвечник, он зажёг свечи и прошёл в свой кабинет, в святая святых, в ту комнату, где можно было оставаться самим собой. На диване свернувшись клубком, спал рыжий пушистый кот, единственное живое существо, которое нуждалось в его ласке.

Сев в любимое кресло за дубовый стол, оббитый зелёным сукном, он открыл верхний ящик и достал оттуда серебряный крестик. Его первый крестик, которым крестили в младенчестве, утонул в Волге, и матушка сразу купила ему этот, серебряный. Как он гордился им, выставляя, как бы случайно, на показ за рубаху, ему было тогда лет четырнадцать. Поцеловав крестик, он одел его на шею и время остановилось.

Над окном зависла полная луна, а вьюга, поднимая мелкий порох снежинок, стучалась своим басом в стекло, заставляя его дребезжать от страха. Если бы в комнате был кто–то ещё, кто мог подойти и провести рукой у него перед глазами, то купец вряд ли бы заметил эту руку. Он был сейчас где–то очень далеко от этой холодной ночи, тоскливой вьюги и леденящей взор луны.

Он был там, где звёздным вечером прыгал через костёр на Ивана Купала, там, где получил самый страстный, самый желанный, свой самый первый поцелуй в жизни. Он был там, где встречал рассветы у кипящей туманом Волги, там, где его любили просто за то, что он есть и не просили взамен ничего. Так он просидел до поздней ночи.

* * *

Утром вьюга стихла. Первым делом, прыгнув в сани, отправился Иван Лукич к купцу Пастухову. На пороге обтряс шапкой валенки от снега и зашёл в дом. Всё семейство завтракало за большим столом. Ефрем Игнатьевич Пастухов, глава семьи, сначала немного смутился визиту нежданного гостя, но быстро совладал со своим смущение и пригласил гостя за стол.

  – Присаживайся Иван Лукич,  – улыбнулся он приветливо,  – позавтракай с нами, отведай с нашего стола чем Бог послал.

Они минут пять пили чай с мягкими бубликами, сёрбая из блюдца, ни проронив при этом ни слова. Тишину нарушил гость.

  – Есть у меня к тебе Ефрем Игнатыч разговор сурёзный, как сейчас модно говорить – конфиденциальный.

  – Ну раз,  – Пастухов осёкся, слово «конфиденциальный» было слишком сложное для него,  – ну раз такое дело,  – развёл он руками,  – прошу ко мне в кабинет.

И они удалились. По истечении получаса, оба, в хорошем расположении духа, снова появились в столовой.

  – Ну что ж Иван Лукич, не ожидал, век за тебя буду Бога молить.

Гость раскрыл кулак, на ладони у него лежал серебряный рубль.

  – Вот же парадокс,  – перевёл он взгляд на Пастухова,  – вчера, за такой же рубль я купил чарку водки, а сегодня дело своё продал.

Они оба рассмеялись. Пастухов помог одеть ему тулуп. Иван Лукич взял в руку шапку.

  – Приезжай завтра с нотариусом часам к десяти, и ещё,  – решил всё–таки он добавить,  – ты с самарскими договора на водку заключал, да не за всё рассчитался. Они такого не прощают. Наказание тебе готовят. Не бери у них ничего. Рассчитайся и больше таких дифирамбов не выделывай. Второй раз никто не предупредит и не поможет. В Сибирь пойдешь, это я точно знаю.

  – Откуда знаешь?  – испуганно спросил Пастухов.

  – Сорока на хвосте принесла, а может чёрт лысый, кто ж тебе скажет,  – гость улыбнулся,  – ну бывай Ефрем Игнатыч, до завтра, не опаздывай.

Договорились купцы о следующем. Так как Кириллов от дел отойти решил, передал он всю свою артель с баржами, складами и амбарами новому владельцу Пастухову за символическую сумму в один рубль, а взамен попросил, чтоб рабочим его, выплачивалось с этого дня двойное жалование. Ефрем Игнатьевич слово своё дал купеческое, но Иван Лукич всё же решил заверить сей договор нотариально.

* * *

От Пастухова отправился купец к соседке своей, вдове Екатерине Головиной. Муж её уж лет восемь как на сплаве погиб, бревном привалило, вот и перебивалась она с тех пор с хлеба на воду. Когда купец зашёл в избу, Екатерина у окна сидела, гречку перебирала.

  – О какой гость к нам пожаловал,  – как–то нерадостно произнесла она,  – с самих похорон мужних ты к нам не захаживал Иван Лукич.

  – Как живёшь Катерина? – осматривая избу спросил купец.

  – Живу, как видишь. Было и лучше. Старею. Только память и осталась. А помнишь, как на сеновале целовались? Сколько мне тогда годков то было?

– Наверно, как моей Лизавете нынче. Говорил, что ни дня прожить без меня не можешь. А сейчас дочь мою в прислужницы позвал. На молодое потянуло?

  – Ты это брось Катерина, – взяв табурет он сел посреди избы,  – Я к ней с благими намереньями. Знаю, что по весне замуж собралась за сына кузнеца. Хотел проверить насколько крепка любовь эта. Хорошая партия будет. Парень работящий, толк из него будет. Да и она хозяюшка добрая. Хочу на свадьбе её посаженным отцом быть. Да вот одна незадача, весной я уже далеко буду от этих мест и поэтому подарок мой свадебный не требует отлагательств. Решил я подарить им дом свой со всем имуществом. Хочу, чтобы в дом этот счастье снова вернулось, чтоб смех детский зазвучал. Да денег немного дам, на кузню хватит.

  – А чем мы обязаны такой щедрости? Уезжаешь куда? – недоверчиво спросила Екатерина.

  – В писании сказано: «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит. Да воздастся каждому по делам его»,  – и как–то грустно добавил,  – что–то не так мы с тобой сделали Катерина, не ту жизнь прожили, да что уж теперь, жалеть уже поздно. Вы только кота моего не обижайте, старый он, недолго ему осталось.

* * *

Спустя пять дней после Крещения Господня, уладив все свои дела, ехал купец по заснеженной Волге, не спеша ехал, берега разглядывал, красотой наслаждался, а путь держал в Свято–Троицкий Ипатьевский монастырь. Перед вратами спешился, низко поклонился обители и завёл сани во двор. Попросил поговорить с наставником

Через некоторое время на двор вышел худощавый старец в высоком клобуке и с длинной седой бородой. Сзади плёлся молоденький инок. Купец, увидев наставника, поклонился до самой земли и стоял так до тех пор, пока тот не подошёл.

  – Чего ищешь у нас, сын Божий? – спросил старец.

  – Ваше преосвященство, Владыка,  – покорно говорил купец, положив правую руку на сердце,  – пришёл я проситься на постой вечный в твою обитель. В санях у меня пуда два золота червонного, этого металла хватит чтоб все купола да образа монастырские украсить. Взамен прошу постриг и чтоб до скончания веку не выпускали меня за стены обители, даже если сам проситься буду.

  – Здесь чай не лавка,  – отвечал архимандрит,  – здесь за золото веру не купишь, и я чай – не купец, чтоб обещаниями торговать. Здесь, мил человек, дом Божий. Сюда люд за истинной верой тянется, за покаянием. Поглядим сначала, от чего ты бежишь, и какой веры ищешь. Поживи пока с братьями, а после видно – буде быть тебе иноком или нет.

* * *

А ровно через неделю появился у стен обители чёрт. Стал он в окна заглядывать, но во двор зайти побоялся, имел уже опыт горький. Однажды, по неопытности, сунулся он, было, за монастырские стены и как только пересёк врата, стал чесаться нещадно, зуд этот в щекотку перерос и начал он блеять по козлиному и смехом сатанинским заливаться. Увидели его монахи, схватили дубины да колья и давай лупить, куда попало, кто по рёбрам, а кто и по рогам, обломив их под самый корень. В тот раз, он еле унёс ноги. Рёбра-то поджили, а рога всё так и не выросли.

Долго ходил чёрт вокруг обители, да так ничего и не выходил, убравшись восвояси. Где он сейчас? Нашёл какую заблудшую душу или по сей день ищет, это никому не ведомо. А купец постриг принял и богатство своё снова накопил, но только духовное. Позже часто выходил он на берег Волги красотами любоваться, приговаривал: «Страх у того, в ком вера слаба».

Только этих финальных слов я уже не слышал, глубокий сон взял верх над детским сознанием. Позже, вспомнив эту притчу, я позволил себе дописать её конец, но был уверен, что моя бабушка завершила бы её именно так.

                                                                                                                 Октябрь 2018

Реклама
Рубрика: Uncategorized | Оставить комментарий

Владимир Рудов. Осенний наркоз

Где лес шумел и радовал,
Гоня тоску-печаль,
Сегодня неоглядная
Просвечивает даль.
То под наркозом осени
(Ведь без него больней)
Деревья листья сбросили
С густых своих ветвей.
И мне явился с ливнями
Осенних лет черед.
И, как дубы с осинами,
Веду потерям счет.
Дней, лиц ушедших видео
Пронзает аж до слез…
Но не придуман, видимо,
Душе моей наркоз.

Рубрика: поэзия | 4 комментария

Саир Зайнеддин. Твой лик


Перевод:
Светлана Савицкая

Твой лик
– дождливый день и сердца крик,
загадка старых окон, песни яркой,
и майская гроза, и снов ледник,
и ветра проводник —
твой лик…
Твой лик
среди походов и интриг —
Исход народов из пустыни жаркой
И чаек над волной в полете миг,
И наслаждения тупик —
твой лик.

Твой лик – судов за океаном пик,
Языческое таинство гадалки,
И вечность концентрирующий сдвиг,
Луны язык –
Твой лик.

Твой лик,
к могуществу богов приник.
Он сделает меня царем вселенной!
Благодаря ему и я достиг
Блаженства напрямик…
Твой лик —
Прозрачный дух
Младенцев и старух —
Луну и солнце соберет в ладонях.
Надменность в сердце бедном похоронит,
Не разрывая круг,
Где наслажденье двух!

Твой неземной волшебный чудный лик —
В любви чарующей, суровой, зримой, вечной!
Божественно-прекрасной, человечной,
он неожиданно воздвиг
сонета штрих.

Как я люблю его, твой лик!
Пусть он уйдет и возвратясь свободным,
Заставит снова трепетать тростник,
И молодости стих.
Твой лик.
06/21/1994

سيعودُ ثانيةً


وإذا صحوتِ مع الصباحِ كما أفاقَ الفلُّ من حُلمٍ —
وغطت وجهكِ النعسانَ
بسمتكِ الأحبُّ إلى الفؤادْ ,
فنظرتِ حولكِ
وانطلقتِ ترددين اسمي
كألفاظ الصلاةْ ,
وتنقِّلينَ الطرفَ عصفوراً
يرفرفُ بين مخدعنا ,


وشرفتنا التي أودى الصقيعُ بزهرها ,
وإذا حملتِ إلى الفراشِ
كما عهدتُكِ –
قهوة الصُبحِ الشذيّةْ
ووضعت فنجانينِ فوق الطاولةْ ,
ومضيتِ تنتظرينَ ,
فامتلأتْ بأعقاب الأماني الخضرِ
منفضةُ الرمادْ ,
وإذا تنكّرَ صاحبٌ للعهدِ ,
خانتْ ذكرياتِ الأمسِ خلتُكِ الوحيدةْ ,
وإذا استمرّتْ في العقوق ,
وزينتْ خديكِ بالدمعاتِ طفلتكِ العنيدة ْ!


وإذا استفزَّتكِ العمادَةُ ,
وانتضى وجه الوكيلِ قناعهُ الأبهى
وبسمتهُ المقيتةْ ,
فأعاد توزيع الدروسِِ على هواه !
وإذا تركتِ المعهدَ الخاوي ,
وقد بدأتْ تحطُّ على غصونِ الحورِ
أطيارُ السوادْ ,
الريحُ تنزَعُ عنكِ معطفكِ الأنيقْ ,
والثلجُ يسقطُ فوقَ جسمكِ
مثل حُزنٍ يابسٍ ,
ويطولُ – كالخطبِ البليدةِ – تحتَ رجليكِ
الطريقْ ؛
فلتعلمي أني قريبٌ منكِ ,
أني قابَ أمنيتينِ عنكِ ,
وأنَ أنفاسي تُحيطُكِ مثلما كانتْ
وأني ما هجرتكِ طائعاً …..
قولي لهم : «سيعودُ ثانيةً ؛
كما عادتْ سفينةُ سيدِ الإغريقْ ,
قبلَ انتهاءِ الثوبِ بينَ يديَّ «.
قولي :» سوفَ تحملُهُُ البلادُ
إلى بلادْ
هو سندبادْ
أبداً يطوّفُ في جهاتِ الأرضِ
ثُمَّ يعودُ مسكوناً بنخلٍ سامِقٍ
وبشرفةٍ تغفو على كتفِ الفراتْ «.
حلب 31 / 7 / 1994
شكراً لها

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Александр Никонов. Волки

ПРЕДИСЛОВИЕ

Рассказы мои посвящены волку, зверю, живущему с человеком со дня мироздания, постоянно борющемуся за свое существование. Преследуемый человеком, он ведет свой волчий род, несмотря на все более технически оснащенные методы борьбы с ним. Волк выживает, казалось бы, в самых ограниченных для него пространствах, каковым является европейская, относительно густонаселенная территория России.
Еще с детских лет, уважаемый читатель, нам преподносят волка в сказочных эпосах как дурачка и простофилю, которого обманывает и хитрая лиса, и мужик, и даже заяц.
Но в природе все совсем по-другому. Волк — сильное, выносливое и умное животное, способное анализировать сложившуюся ситуацию.
Живя рядом с человеком, он постоянно совершенствует свой волчий быт, и когда происходит всплеск его численности, он становится дерзок и смел, и как много веков назад человек может стать для него объектом охоты. И поэтому, когда оторванный от природы горожанин, даже по телевизору услышав волчий первобытный вой, ощущает страх души своего далекого пращура, который частенько становился жертвой последнего, борясь с коварным, ведущим стайный образ жизни врагом.
Волки моногамны, и однажды образованная супружеская пара живет на своем участке всю жизнь или по причине смерти одного из них… Когда пара распадается, то даже один уцелевший из матерых обязательно приведет себе пару на свою территорию.
Волк может путешествовать в поисках пищи по свободным территориям, но никогда не забывает своего родового места и при случае возвращается к месту, где родился и вырос.
Волк истреблен во многих странах Европы, но на огромных территориях России ему это не грозит. И еще много веков постоянно враждующие человек и волк будут жить рядом друг с другом, конфликтуя и досаждая друг другу.

Александр НИКОНОВ.

С вечера мело. Снежные змейки быстро скользили мимо торчащих из-под снега колышков от занесенных плетней через огород и дальше, наметая без того огромные сугробы. А к ночи метель успокоилась, лишь редкие порывы ветра, завывая в трубе и гремя заслонкой в русской печи, занимающей почти треть избы, напоминали о зиме и стуже за окном.
В комнате над столом в розовом абажуре горит подкрученная фитилем семилинейная лампа. Мама, неуловимо сверкая спицами, вяжет платок из козьего пуха, изредка покачивая зыбку с братом. Рядом за столом сидит соседка Еня, без конца зевает, прикрывая рот ладошкой, они о чем-то тихо беседуют.
Я лежу на кровати и со страхом смотрю на мечущуюся огромную тень от зыбки и, когда она долетает до потолка, мне кажется, что она перевернется и задавит братишку. И тогда я смотрю в угол на иконостас, где в глубине его светятся суровые лики святых. Мне становится еще страшней, и тогда я отвожу глаза на ковер, где добрые кролики держат в лапах по морковке. Но помимо моей воли глаза вновь возвращаются к лику святых, и я начинаю жалобно ныть. «Ну ладно, Нюра, я пойду, укладывай Сашку».
Это Еня. Она встает, долго ищет у порога свои катанки. Наконец дверь открывается, и в хату влетает облако пара, заставляя жалко трепетать в лампе огонек фитилька. За стеной раздается скрип снега под ее шагами и стук калитки. Заходит в комнату провожавшая ее мать, качает зыбку с заплакавшим было братом.
Вдруг раздается стук в окно, мать выходит, заходит уже с Еней. «Нюра, пойдем послушаем, как волки за Ягодным воют». Мать одевается, я быстро соскакиваю с постели, прошусь с ними. Меня тут же одевают, и вот мы уже на улице.
Огромная поляна под горой залита сказочным лунным светом, а дальше заиндевевший промерзший лес. Мороз забирается под одежду. «Ну а где же волки?» — спрашиваю я у Ени. И тут за поляной в лесу вырывается, будто из земли, первобытный, леденящий душу вой. Он все нарастает и внезапно обрывается на высо¬кой ноте, и тут же со страха жалко тявкают хуторские шавки. Но вдруг в стороне раздается вой немыслимой тоски и отчаяния, а когда он прекращается, заводит первый.
— Нет, это не у Ягодного, а в Марчаках, — тихо говорит мать, что придает происходящему еще больше загадочности и таинственности. У Ягодного я был, а вот Марчаки были для меня белой точкой на карте, окутанной тайной загадок места. Наконец мама говорит: «Пошли, сынок, холодно». А я вглядывался до слез в глазах в это белое безмолвие, надеясь еще увидеть загадочного зверя. Все это: и вой, и забитая луной поляна, и синие тени от сугробов, осталось в памяти на всю жизнь.
Впервые волка я увидел совсем не так, как себе это представлял. Произошло это вполне прозаично. Где-то в конце сентября, когда уже осень вступила в свои права и вся утка перед отлетом, сбившись в огромные стаи, держалась большой воды. И я их скрадывал по реке Медведице, где они имели отдых на песчаных косах или в затонах. Было мне лет двенадцать. Дело было в «Сундуке», так называли остров между старой рекой и Медведицей. Дереза непролазная, лишь только об самый берег Медведицы шла рыбацкая тропа, по которой я и крался к отдыхающей на косе огромной стае. Вот уже отчетливо слышны громкое кряканье и хлопки крыльев. Шел я осторожно, внимательно глядя под ноги, чтобы ненароком не наступить на греющуюся на тропе гадюку или не хрустнуть сухой веткой. И когда я поднял глаза на тропу, то увидел волка. Видимо, мы увидели друг друга одновременно. Ветер был боковой, а расстояние между нами было не больше пяти метров. Он стоял с поднятой передней лапой, как по стойке. Может, он приготовился сделать очередной шаг, а может, от неожиданности, мы смотрели друг другу в глаза. Я потом не раз встречался глазами с волками, и всегда в них было что-то написано: ужас или ненавистная злоба. А здесь было полное безразличие. Видимо, он знал, что перед ним детеныш, но и явно видел в моих руках оружие, про которое я уже забыл.
Зверь был матерый, лобастая голова, маленькие уши, белесая грудь, такие же белесые толстые ноги и темный ремень по широкой спине. Все его мощное тело внушало уважение. На короткой толстой шее несколько, видимо, недавно прилипших арепьев. Все длилось несколько секунд, но перед глазами быстро пролетела вся моя коротенькая жизнь. Странно, но я не успел даже испугаться, просто в горле пересохло, и все. Я стоял, не шелохнувшись, под взглядом его раскосых желтых глаз. Наконец, видимо, оценив степень исходящей от меня опасности, он, коротко рявкнув, тяжелым скоком побежал с тропы. Толстый, пушистый хвост был поджат между ногами. Он даже не удостоил меня поворотом головы, а я стоял с прилипшими к тропе ногами, слушал треск удаляющегося зверя. С такой дистанции из ружья, обладающего очень резким кучным боем, я его завалил бы даже тройкой. Да и ему, видимо, бы не составило труда в один прыжок сомкнуть челюсти на моей хлипкой шее. Но все кончилось миром по неопытности одного и мудрости другого.
…А уток я этих скрал, и три матерые кряквы приятно оттягивали руку по дороге домой. И долго еще вечерами, засыпая, я видел по-человечески осмысленный взгляд матерого.

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Ника Черкашина. Мастерская по ремонту крыльев

Нино Чакветадзе. Сюжет №8

Третий день я была в глубокой печали. Но это еще мягко сказано. Я была в глубочайшей депрессии. Был повод пролистать свою жизнь, И я вдруг почувствовала себя самой никчемной на свете. И это еще мягко сказано. Я чувствовала себя полным ничтожеством, зря потратившим треть, а, может, уже и половину жизни. Не находя себе места, безо всякой цели я слонялась по городу. И поневоле вспоминала книгу замечательного поэта и товарища по писательскому союзу Юры Полисского. Он назвал ее «Ищу вчерашний день». Подумалось:быть может, и он испытывал нечто подобное, когда ходил по улицам своего детства и вспоминал навсегда ушедшую жизнь, оставшуюся только в его памяти. Я же ничего не искала – ни вчерашний, ни завтрашний день. Просто бездумно бродила, чтобы не сидеть в четырех стенах.
В витрине книжного магазина, который еще чудом уцелел на нашем главном проспекте, бросилось в глаза объявление «Мастерская по ремонту…» Прошла мимо, так и не дочитав, по ремонту чего же будет еще и мастерская работать в главном нашем книжном магазине города. Он и так уже с кем только не делил свои некогда просторные помещения. Тут уже сидели как хозяева, какие-то консультанты по развитию успешного бизнеса, юристы-правоведы, какие-то клерки всевозможных кампаний. Вместо открытых стеллажей с книгами – теперь прилавки со всякой галантерейной дребеденью – от приколок, кнопок и браслетов из поддельного шунгита до носков, купальников и шиньонов из натуральных волос.
Это объявление о какой-то мастерской по ремонту чего-то в любимом книжном магазине ничуть не удивило. Ничего уже не удивляло. Но еще больше вогнало меня в депрессию.
Не знаю, как в других областных городах, а в нашем городе центральный проспект и ближайшие к нему улицы давно стали провинциальной копией лондонского Сити. Только бизнес и ничего кроме бизнеса. Закрыли центральную городскую библиотеку, Дворец пионеров, Клуб ветеранов-афганцев, Общество «Знание», магазин «Техническая книга», кинотеатр «Украина» и даже еврейский культурный центр, где кучковались поэты, музыканты, фотографы, борцы за экологию ХХ1 века. Теперь в этих зданиях — шикарный ресторан, отделение «Приватбанка», магазин «Швейцарские часы», кампания «Киевстар» и различные бизнес центры. Культуру «закрыли» или вытеснили на второстепенные улицы и дальние жилмассивы, чтобы не путалась у бизнеса под ногами.
Чудом сохранился пока только этот главный книжный магазин города. Да что говорить о нем, если не только он, но и три выживших в огромном городе кинотеатра, и даже областной исторический музей и наш любимый Театр оперы и балета постоянно сдают свои фойе под различного рода выставки – промышленных товаров, камней, цветов, меда, продукцию пчеловодства, обувь местной обувной фабрики, экологически чистой продукции далекого Мертвого моря…Зато теперь на каждом шагу «Дом обуви», «Дом мебели», «Дом моды» и даже «Персидские ковры».

Неожиданно грустные мои размышления прервал обогнавший меня молодой человек. Он зацепил своим рюкзаком мою сумку и фактически сорвал ее с моего плеча, и она грохнулась на тротуар. Таки, да, грохнулась. Там я третий день таскала, забывая дома выложить, килограмм яблок, новый гаражный замок к железной двери, бутылку с водой и мало ли еще чего. Оборвался длинный ремешок для ношения через плечо. Порвался у самой сумки – ни связать его, ни в руки взять теперь мою торбу. Тут-то я и вспомнила о том объявлении в витрине Книжного. Вернулась. Объвление вещало, что с 1 сентября тут будет работать «Мастерская по ремонту крыльев», без выходных, с 10.00 до 18.00. Перерыв на обед и завоз товара с 13.30 до 14.30.
По ремонту крыльев? Я, не веря своим глазам, еще и еще раз прочла странное объявление. Да, так и написано; «по ремонту крыльев»! Зашла.
Молоденькая и задорная уборщица в коротком нейлоновом халатике как раз освежала пол. Спросила ее. Она не удивилась. — Идите направо в конец, там раньше был отдел «Букинист», если помните.- А «Букиниста», что, больше нет?- Почему нет, его теперь спустили в подвал, там стол поставили, чтобы можно присесть и полистать книгу, а тут, сами видите, каждый метр в аренде.
Прошла направо в конец магазина, разделенного на перегородки. На одной из них табличка – на синем фоне серебряными буквами тот же текст о ремонте крыльев. И большое объявление красным по белому: «Перерыв». Взглянула на часы. Да, еще только14.05. Значит, на полчаса можно будет спуститься в «Букинист» — давно ищу издание Экзюпери с полной его биографией. Но из любопытства заглянула за перегородку, за которой обнаружилось еще одна перегородка. Красные стрелки указывали дальнейший путь. Налево – мастерская, а направо – какой-то стилист. Интересно, что тут делает стилист. Неужели и мастерская по ремонту крыльев тоже сдает кому-то арендуемое ею помещение?
Из-за перегородки вышел мужчина в светло-сером халате и, как часовщик, с моноклем в правом глазу. Спросил: – Вы ко мне? – Но у вас же перерыв? – У меня — нет. Я уже перекусил. – Это мой сосед- стилист соблюдает строгий режим, а мне целый час в тягость — я люблю работать. Что у Вас? – Да вот, — показываю порванный ремешок своей сумки, — крыло от тяжести жизни порвалось. – Ну, это не проблема, осмотрев, — говорит мужчина, — пойдемте.
Зашли за его перегородку. Стол с какими-то приборами и инструментами, два стула.
Пригласил: «Садитесь!». Села, огляделась – нигде никаких крыльев. Спросила: у вас, что мертвый сезон? – Как везде сейчас в нашей жизни, а летом — во всех театрах. — А вы из какого театра? – Из Оперного. – И почему вы тут? –А там с нового сезона закрывают все пошивочные цеха… Я надумал тут арендовать уголок.
— Решили свой бизнес открыть?
-Не сидеть же без дела!
— А почему именно тут?
— А в данном месте — пересечение всех небесных и земных дорог.
— Это хорошо, – согласилась я отрешенно и спросила, передавая ему сумку: «Мне нужно все выложить, чтобы вам удобнее работать?»
— Не надо, я привычный к перегрузкам, — пошутил он. – Не возражаете, если я обрежу немного оборванный конец ремешка и прикреплю его к сумке железной скобкой?.. Но, увидев по моему лицу несогласие, добавил: «Конечно, потом покрою лаком, чтобы не царапала вам одежду!».
— Делайте, как знаете, я вам, кажется, доверяю.
— Но ремень ваш все равно долго не продержится, его весь уже надо менять. Я бы и сейчас его заменил, но сегодня нет подходящего цвета. Можете прийти завтра.
— Спасибо, постараюсь. Сколько с меня?
— С вас – хотя бы одно стихотворение!
Я растерялась, — Откуда вы знаете, что я пишу стихи? – А из кармана вашей сумки вон торчит сборник стихов с вашей фотографией. – Так вы что, серьезно? – Вполне! Наизусть читаете? – Читаю иногда. – Выступаете? – Иногда, но я больше люблю в узком кругу.
— Так у нас с вами сейчас как раз и есть самый узкий круг.
Я смотрела во все глаза на этого странного человека с моноклем. Видно, до моего прихода он ремонтировал что-то. Второй глаз у него – серый, лучистый и, похоже, смеющийся. Русые, слегка волнистые волосы зачесаны вверх над загорелым широким лбом, переходящим в уже заметную лысину. Нос картошкой, губы полные, подбородок с ямкой. Руки, большие и уверенные. Исходило от него что-то доброе и спокойное. И голос был с какими-то проникающими вибрациями. Если его имя окажется Анатолий, я не удивлюсь. Сколько ни встречала в жизни Анатолиев, все были умницами, добрыми по натуре и возвышенными душой. Наверное, музыка, заложенная в самом имени Анатолий, как-то формирует и личность обладателей такого имени. Это же относила я и к имени Виталий.
— Вы, — говорю, — благодаря своей наблюдательности, уже знаете, как меня зовут, позвольте я попытаюсь угадать, как зовут вас.
— Попробуйте. Наверное, у вас, поэтов, хорошо развита интуиция… Итак?..
— Мне кажется, что вас зовут Виталий, но мне почему-то хочется, чтобы вы оказались Анатолием!
Мужчина вытащил из глаза монокль, потер глаз и взглянул на меня как-то удивленно — весело.
-Вот те на! Поразительно, знаете ли! Меня зовут Витальев Анатолий Витальевич. Слов нет!.. Как вы попали сюда?
— Шла мимо, а какой-то молодой человек, пролетая мимо, сорвал сумку с моего плеча, ремешок порвался. А тут как раз в окне объявление о ремонте крыльев…
Стало интересно – каких крыльев? Вот и зашла… Хотя и не вижу тут никаких крыльев… Но раз, мертвый сезон, то понятно. Согласна с вами: вся наша жизнь сейчас — мертвый сезон Для всего, кроме бизнеса…
— Да летом разве не всегда так? Будет в этом сезоне и новшество — в театрах закрыли все пошивочные цеха. Теперь они будут все костюмы заказывать только в ателье.
— Деньги, видно, и тут надо будет кому-то отмывать? И куда же денутся теперь все мастера-виртуозы по пошиву потрясающих костюмов из ничего?
— А каждый устраивается, где и как может. Я пристроился здесь.
— А почему именно здесь?
— Но надо же как-то поддержать совсем захиревшую нашу культуру, а то скоро ее всю в подвал загонят.
— Значит, будете ремонтировать крылья?
— Это моя специальность. А вас на данный момент что волнует?
— Вам, действительно, это интересно?
— Да, интересно. Вы, надо сказать, совершенно необычны. Сразу видно, что не сумка волнует вас в данный момент.
— Понимаете, я не очень хорошо знаю биографию Экзюпери, но вот фраза его «Не забудьте утешить меня в моей печали» не дает мне покоя. Она три дня назад разбудила меня среди ночи и с тех пор не дает жить. Кого и по какому поводу просил Экзюпери об этом? Он же не какой-то там фан-фарон или кисейная барышня, а мужественный человек, летчик, ежедневно рисковавший жизнью в небесных сражениях с фашистскими асами?! Что за вселенская печаль постигла его душу, раз он не побоялся быть слабым и настоятельно просил кого-то не забыть утешить его?.. Как вы думаете? Это, вероятно, связано с гибелью его друзей?
— Не думаю. На войне и смерть друзей переносишь, как неизбежное. Мужественно… Поверьте, я знаю это не понаслышке. Я прошел Афган. Скорее всего, он сказал это в период творческой депрессии. Творческие люди остро переживают не физические испытания, а периоды остановки в творчестве, свои простои и разочарования…. И особенно угнетает их непонимание близких людей… У вас такой период?
— Да, почти.
— Не хотите рассказать?
— Понимаете, я недавно познакомилась с одним потрясающим человеком. Он просто написал отзыв на мое очередное стихотворение в Интернете. Завязалась переписка. Я каждый день посылала ему свои стихи. Он, читая их, все время хвалил и жаловался мне, что чувствует себя в поэзии по сравнению со мной бездарным и никчемным… А я никак не реагировала на эти его переживания, а упивалась похвалами. И не знала, кто он… И вдруг прочла статью о нем…Господи! Сколько этот человек сделал за свою жизнь! Эта статья о нем, и строчка из его стихотворения «к кандалам я пристроил крылья» вдруг раскрыли мне масштаб его личности, его жизненный и творческий вклад… Я сравнила себя с ним и впала в глубокую депрессию. Кто – Я? Пигмей, карлик… Что я сделала для мира и человечества? Издала три сборника стишков? А Он — ученый, изобретатель. Разработанные им технологии внедряются и работают, облегчая труд людей, по всему миру. Но он еще и поэт, могущий так образно сказать «к кандалам пристроил крылья»…Но, в отличие от меня, не считает себя поэтом.
— Вы, судя по вашим переживаниям, склонны не только к неожиданным прозрениям, но и к преувеличениям?
— Наверное. Но сейчас нисколько не преувеличиваю, как мне плохо…Мне так плохо, что и жить не хочется. Понимаете, я была глуха к его жалобам «на бездарность» и не утешила его в его печали… И вот эта печать постигла меня, но с удесятеренной силой! И никто в целом мире не знает, как мне плохо и как мне хочется, чтобы кто-то утешил меня в моей безграничной тоске. Экзюпери не побоялся просить об этом, а я и просить не могу, потому что не утешила в нужный момент этого большого человека, у которого уже почти вся жизнь позади. Ему много лет… Но Он успел столько сделать в своей жизни для науки и для людей! А я даже ребенка не родила – только стишки …И все… Понимаете? Я осознала полное свое ничтожество, и потому нет сейчас на свете человека, несчастней, чем я… И некому меня утешить… Я не летаю больше. Слоняюсь по городу в поисках неизвестно чего… И вдруг ваше объявление… Если вы и вправду ремонтируете крылья, то снимите с моих эти ужасные кандалы разочарования в себе, это отчаяние от своей ненужности в этом мире…
— Так ведь кризис и дается для того, чтобы что-то осознать и подняться на новый уровень! Неужели вы этого еще не поняли?.. Однако весь секрет в том, что каждый эту работу должен проделать самостоятельно. Экзюпери вам вспомнился не случайно. Он вам, как подсказка на будущее. Любому творческому человеку в период глубочайшего кризиса необходимо утешение. От друзей ли, от случайного ли собеседника, способного понять, выслушать и сказать нужное какое-то Слово. Получи его Хемингуэй, Маяковский, Фадеев или Геннадий Шпаликов — и они бы непременно выстояли. Не только они, но и десятки других… Вы ведь поняли это, не так ли?..
— Кажется, поняла… Самое ужасное — это быть глухой к чужим переживаниям.
-Значит, вы уже выросли над собой. Поверьте, это очень важно… Помню в студенческие годы во время учебы в Ленинградском университете, я тоже однажды остро переживал свою неудачу в доверенном мне научном эксперименте. И в этот момент попалась на глаза статья о том, что Лев Толстой иногда бывал в жестоких кризисах. Я спросил своего профессора Бялого, правда ли это. – Совершеннейшая чушь! – возмутился он.- Толстой, чтобы вы знали, никогда и не выходил из кризисов! Благословляйте свои кризисы – они дают осознание какого-то этапа в жизни и вливают силы для подъема души на новую ступень.
— Но что же делать, что?
— Наверное, просто найти способ похвалить творчество вашего друга. Поддержать в нем уверенность, сказать ему, что он талантлив, что…да мало ли что еще может сказать ему ваше сердце. Теперь-то, зная все уже по себе, вы прочувствовали, как это важно?
— Да, да!.. Вероятно, вы правы… Так какие крылья вы ремонтируете?
— Ангельские.
— И Ангелы к вам залетают?
— Как только начнется сезон — отбоя не будет… Вы что же, уходите? А как же стихи в узком кругу?
— Да, да, конечно! Вот вам мой сборник с автографом. Что может быть уже круга – наедине с собой?! Благодарю за крыло! Я, кажется, полетела!..

иллюстрация: Нино Чакветадзе. Сюжет N8


                              
У вашего блога «9 Муз» посещаемость больше, чем обычно! 

Рубрика: проза | 4 комментария

Ираклий Маруашвили. Признанье

Пушкин, Лермонтов, Есенин
Продолжается жизнь, а значит
Невозможно остановить создание
Сегодня я дышу и вот моё «Признание»

ПРИЗНАНИЕ

Понедельник, 1 августа, Одесса…
Не то чтобы плохо, но тревожно где-то
Нет ни привета, ни ответа… Да что там…
Всего того, что для меня так ценно
Уже как месяц… будто кануло в Лету…

Могло ли так вот взять и произойти?
Представить не мог…
Расстояние тысячи миль или километров,
Связи нет, одна надежда и действия…
Мысли, снова действия,
Чтобы хотя бы понять в каком из мест Ты.

Я обещал себе не сдаваться, до упора жать, но найти!
Мои друзья, бывшая, твоя сестра,
Знакомые, даже незнакомцы
Не знаю скольких опросил, скольких просил помочь
и скольких еще придется,
Но понимаешь…

Столько лет! Столько моментов!
И те вечера, датские прогулки…
Холодно было, даже я дрожал,
Но не подавая виду, сквозь времена,
Сквозь годы и знакомства
Я пронес то ощущение, которое просто так не дается.
Проверил временем, так сказать…
Хотел закрыть глаза,
Старался не помнить,
Обманывал себя
Вот так вот…
И ту песню написав, взял и отдал воспоминаниям,
А ведь почти ничего с тех пор так и не изменилось.

Пишу сейчас и думаю, что продолжать могу бесконечно,
Словом, в нашем стиле…
Этим стихóм хочу сказать как в 19 веке.
Возможно, не так красиво как Великие поэты
Не так литературно,
Но все же донести до Тебя,
Что где бы ты ни была, что бы ни происходило
Какой суровой бы ни казалась реальность,
Любые войны, преграды, барьеры не сравнимы с той силой,
Что течет в моих жилах с того самого дня как я увидел тебя
И делает меня счастливым прямо сейчас.

Высокие Цели, Победы, Совершенствование…
Как ни крути, Я ЛЮБИЛ И Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

Каждая секунда, каждый звонок, гениальная идея, даже спор
А я как любил так и Люблю…

08.01.16
(Ред. 08.05.16)

иллюстрация: Клод Моне. Кувшинки

Рубрика: поэзия | 1 комментарий

Виктор Мостовой. День удивлён и обижен

00-vlad-sokolovsky-autumn-forest-adygea-russia-2015.jpg

Предчувствие

Пощёчины ветров,
Сигнал звезды.
Воробышками съёжились кусты,
И в лужах меркнет
Листьев позолота.
О, путаница чувств!
Тревожит что-то…
Подскажет сердце,
И уловит взгляд:
Жди перемены на земле усталой;
И заморозки лужи застеклят,
И выпорхнут снежинки белой стаей.


Я ворвусь напропалую
В осень, в ее полымя.
Загуляю, запирую
Со своими болями.

На ковер шуршащий рыжий
Брошусь, как подкошенный,
И березы станут ближе,
Нежные, хорошие.


Вот иду по желтизне я,
По шуршащей россыпи —
Тучи сдвинулись теснее,
Виснут над берёзами.

Белка по ветвям вприпрыжку
Юркнет в хвою быстро.
Лес стоит с короткой стрижкой
По колена в листьях.


Рвануть бы завтра по грибы,
Дышать бы лесом…
Братцы, братцы!
Деревьев сморщенные лбы
При встрече заблестят багрянцем.

Но не дают дела, а жаль.
Идём, переступаем лужи,
И ветер уши прожжужал,
И месяц сгорбился от стужи.


В пору листопада
Снег кружился ранний,
В пору листопада
Налипал на лист.
Первые седины
На листве багряной,
Первые седины
В золото вплелись.


С крыши шумно взметнулись голуби.
Час рассвета.
Обнажили деревья головы
Перед светлою памятью лета.

Суетимся…
Вчера ли, сегодня ли –
Мы всегда занятые.
Мимоходом лишь головы подняли,
А деревья седые.


На зелень и багрянец снег валил
И, налипая хлопьями на кронах,
Свисал шарами.
Ветер снег крутил
И завывал в акациях и клёнах.

Он злобно брал деревья за грудки
И тряс их.
И метель не унималась,
И в ночь мерцали окон светляки,
И ветки, снег не выдержав, ломались.

А на рассвете, как отпустит сон,
Я поднимусь и, лишь отдёрну штору,
Увижу блёстки инея на всём,
Почувствую листвы опавшей шорох.


Исходила грусть от яблонь,
Серый день глаза смежил.
Ветер, резкий и расхлябанный,
Сад озябший тормошил.

Дробь дождя студила лбы нам,
Паутин размокла сеть,
И за нашу жизнь рябинам
Приходилось вновь краснеть.


Осень голову стриженную
На плаху зимы кладёт.
Песню, не раз уже слышанную,
Вьюга опять поёт.

Вьюжное это рыдание
Бьётся, как птица в силках.
Помнишь ли наше свидание,
Жаворонка в васильках?


День удивлён и обижен,
Дали обнажены,
Заморозком у вишен
Кроны обожжены.

В небе и луч не проглянет,
Сдвинуты тучи плотней.
Вспыхнет лишь отсвет багряный
Тихих садовых аллей.


Сумрак, сгорбясь, бродит. Дождь в ударе.
Каждый лист распят на тротуаре.

В зябкой полумгле печаль крепчает.
Неудача в нас души не чает.

И в фонарном блеске, как в насмешку,
Дождь скользит со снегом вперемешку.


Туман густел и рос, как на дрожжах,
И дрожь брала; а ветер обессилил,
И в ночь авто сигналами басили,
И месяц виден был, как в миражах.

И люди, словно призраки во мгле,
Шарахались, внезапно появляясь;
И, моросью знобящей распыляясь,
Туман устало припадал к земле.


Туман тяжёл. Трава слежалась.
От сада отступает темень.
И вижу я – какая жалость, –
Что скоро сникнут хризантемы.

Ещё горит живое пламя,
Но зябко им в сырой одежде,
Ещё мою тревожат память
И дарят искорку надежды.


Меркнет блеск луны под утро.
Тучи странной формы, будто
Бицепсы бугрятся.
Под ногами листьев ворох,
Под ногами шорох, шорох
Пряного багрянца.

Дремлет тихий переулок.
Заморозок на траву лёг,
Стекленеют лужи.
Скоро сыпанёт из тучи
Снегом жёстким и колючим,
И зима завьюжит.

Бабье лето
1
Заберусь-ка в лес поглубже –
Станут звуки тише, глуше,
И в обнимку с листопадом
Устремлюсь я в небо взглядом.

И увижу, не на снимке,
А вживую чудо это,
Как повсюду паутинки
Оплетают бабье лето.
2
Пруд в листве и зябкой ряби.
С листопадом я бок о бок.
В эту пору лето бабье
Истоптало много тропок.

Жаль – не слышат горожане
Эти шёпоты шуршанья,
Слух не схватит в сонных спальнях
Эти всплески осыпанья.

Не видать в домах высотных
Этот мир в живых картинах.
День, сияньем полный, соткан
Из прозрачных паутинок.

2 DSC_6991.JPG

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий