Александр Вайц. Затерянный мир

Сказка

В одном царстве-государстве жил-был бедный крестьянин с женой. И была у них дочка Красна, которую все звали Красна Душа. И росла она не по дням, а по часам — красивой, пригожей, приветливой, ласковой, обходительной и работящей. С трёх лет девочка помогала матери — то пол подметёт, то кур накормит. Когда подросла, стала помогать на кухне. И каждый раз пела колыбельные песни, которым научила её мать.

Кошка Мурка на печи и мыши в норках лежали, слушали. Наконец, засыпала и Мурка, и мыши. Подросла девочка и стала помогать отцу в поле. На старой, тощей лошади отец нанимался каждый день в работники. Работал с раннего утра допоздна, но за труд получал мало. Когда отец пахал, 7-летняя дочка вытирала ему со льба пот. А когда садился отдыхать, рвала для лошади травы. Потом садилась и пела:

“ В родной степи стоит берёза – и вся она бела, вокруг неё — ковыль-трава. А зорька с красными боками — предвестник близости утра. Когда упала свежая роса, проснулась и берёзонька моя“.

Чтобы слышать эти песни, птицы начинали низко летать. Однажды отец нанялся в работники к богатому помещику Натану. Отец от зари до зари пахал, а Красна Душа шла возле и утешала отца и лошадь.

И увидели они посреди поля одинокое дерево. Откуда ни возьмись, к ним, порхая, подошла женщина. И не простая, а волшебница Миг. Подошла и говорит:

— Не угостите меня хлебом? Уж очень я проголодалась.

У них был только один кусок, но они поделились.

— Когда вам будет очень плохо и нечего будет есть и пить, — сказала она, — придите сюда, постучите по дереву три раза, и я вам помогу.

Взмахнула волшебной палочкой и исчезла, а дерево осталось. Прошло два года, крестьянин пожил и помер, за ним померла и жена. Девочка осталась одна, и не было у неё ни кусочка хлеба. И пошла она к помещику Натану в работницы — на кухне подметала, мыла посуду и убирала со стола. Богатый Натан заставлял работать с утра допоздна — поручал непосильную работу, но плохо кормил и говорил, что лишних ртов ему не нужно. Если не нравилось, как работают слуги, стегал их плёткой, а сам жил в своё удовольствие. Однажды он сказал Красной Душе:

— Твоя порция – это крошки и обглоданные кости.

А сам устраивал пышные гулянки, гордился богатством и бахвалялся перед гостями. Собакам у него жилось лучше, чем слугам: слуги – на соломе, собаки – на подушках, отделанных кружевом. Натан был недоволен, что владение его – не самое богатое.

Вспомнила Красна Душа добрую волшебницу и направилась в поле, к тому дереву. Постучала три раза по пустотелому дереву, вышла волшебница Миг и спросила, что привело её сюда. Красна Душа ответила, что у помещика тяжело живётся. Волшебница взмахнула палочкой, и девушка оказалась в Затерянном мире, в царстве Красоты и Добра.

Она вошла в него и больше из него не вышла – уж очень хорошо там жилось. В нём и растения, и животные считались на земле давным-давно вымершими. Хищные звери, драконы и динозавры питались там не мясом, а травой. В этом вечно красивом и цветущем мире все жили в согласии, мире и любви – ходили, куда им вздумается, спали друг возле друга без всякого страха. И было в нём много хороших людей, которых из земного мира забрала к себе волшебница Миг.

Богатый Натан в очередной раз обошёл свои владения, дошёл до середины поля, где росло одинокое дерево, и в это время вышла к нему волшебница Миг и спросила, куда он путь держит. Он ответил:

— Осматриваю свои владения, своё богатство.

— Значит, ты в государстве самый богатый помещик?

— Да нет, есть ещё богаче меня.

— А хочешь приумножить свои богатства?

Загорелись глаза у помещика, и он с радостью ответил:

— Да!

Волшебница Миг взмахнула палочкой, и перед ним оказалось оптическое зеркало — мир с очень богатой жизнью. Волшебница указала на вход. Он вошёл в тот оптический мир, но выйти уже не смог — выхода не нашёл.

— В земном мире у тебя было всё — у других ничего. Алчность и жестокость – это грех, поэтому будешь жить здесь в нужде, страхе и постоянной опасности, — сказала Волшебница, – будешь мучиться, пока не умрёшь. Труд и добро на земле — сила, которая вдохновляет на хорошее. Если человек дарит доброту и ласку, доброта и ласка возвращаются бумерангом. Таким же бумерангом возвращается и зло.

И удалилась.

Вот такая сказка.

Реклама
Рубрика: проза | 2 комментария

Альбина Зарипова. Притяжение

1

У богов Олимпийских

суровые лица.

Ветви оливы

покрывают изгибы

царственного чела.

На краю стола

возлежит

яблоком раздора

прекраснейшая из живых,

ныне мертвых,

погубившая через века

мои мысли о долге

2

Благодаря притяжению

спелое яблоко – озимь;

благодаря плоду

троянские стены –

в копоть.

Из малого рожденное

пепелище:

из притяжения

и мании величия

3

Остроумие, выкованное на острие насмешки,

на губах ухмылкою запечатленное,

иглою сердце запечатывающее.

Оно не так прямолинейно,

как копье Аякса,

оброненное после атаки Гектора,

но разит прямо в душу

4

Равноправие?

Чушь и нашептывание сатаны.

Спартанские мужи

отвоевали право превосходства

кровью на стене из трупов.

Доблесть, въевшаяся в мольбы

женские о мире.

5

Вышел из дома и зашагал

вдоль, поперёк и кругами,

и получился чёрный портал

на мостовой у пивбара:

арки старинные, храм, Аполлон,

жрицы склонились над трапезой

и, заглянув под один капюшон,

в страхе отпрянул – я, кажется.

6

Закусив удила, как троянцы,

на морозе при минус пятнадцати

звезды вспышкою фотоприборов.

Ты услышал, как над тобою

пронеслась комета Галлея.

«Это духи», — шепчет мальчик, бледнея;

«Как красиво!» — старушка в берете.

7

Титаном, восставшим из пепла

троянского буйного ветра,

иссохшей травинкою серой

в садах смуглокожей Венеры

вгоняемая в гроб и восставшая

вера в то, что еще будем счастливы.

8

Так Олимпиада над царевичем,

как солнце над озером:

«Ты будешь велик и царем

всей Азии!

Долг и труден поход,

солнцем иссушенный;

будь, как Аполлон – велик,

как Ахиллес – мужественен,

лучи славы над лучшими

воинами Греции.

Солнце взошло над сыном,

также взойдешь ты над миром.

Долог и труден поход,

солнцем иссушенный;

будь, как Аполлон – велик,

Как Ахиллес – мужественен,

лучи славы над лучшими

воинами Греции.

будь крепок и мудр,

мужественен и храбр,

мой мальчик,

будь как Геракл.

Лучи славы над лучшими

воинами Греции.

9

Ничего не растеряв,

не слукавив, не солгав,

подытожив и забыв

бесконечный глупый миф,

ариадновою нитью

в сумрак канув,

я проникнусь

бесконечностью.

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Сергей Бедусенко. Прикосновение к Элладе

Гелиос с моря прекрасного встал и явился на медном своде небес, чтоб сиять для бессмертных богов и для смертных, року подвластных людей на земле плодоносной живущих.

                            Гомер /Одиссея/.

Как вы думаете, друзья, когда началась моя «элла­домания»? Представьте, еще с «подстольного пешком­хождения». По воле Ананки, то есть рока, моим буква­рем (в отличие от нормальных детей) стала преинтерес­ная книга Н. Куна: «Мифы и легенды древней Гре­ции».

Почему же именно она? – спросите вы.

Уверен, что это не что иное, как голос крови. Ведь тогда крохотный читатель еще не знал, что имеет к земле великого Гомера самое прямое отношение. Дело в том, что моя прабабушка, по материнской ли­нии, была самой что ни на есть заправской гречанкой и носила фамилию Харлампиди. С этим любопытным фактом, я был ознакомлен уже в относительно зрелом возрасте. Из этого следует, что на мои детские инте­ресы такое положение вещей никакого влияния ока­зать не могло.

Как бы там ни было, а к пяти годам, я уже бойко пересказывал любой миф и знал наизусть весь древне­греческий пантеон богов – от самого Громовержца Зевса, царя всего сущего – до, скажем, Пана, по тепереш­ним понятиям, бога сельского хозяйства, который родился – даже подумать страшно – длиннобородым, козлоногим и рогатым. По прошествии известного времени, эти нежные ростки античности выросли в вечнозеленые лавры, плодородные маслины и стройные кипарисы, оказавшие весьма существенное влияние на формирование мое, как личности.

Мысленно и в сновидениях, бесчисленное коли­чество раз переносился я на добрых четыре тысячи лет в страну своих грез, где вместе с древнегреческим героем Тесеем покорял грозного Минотавра и весь минойский Лабиринт, с царем Эдипом превосходил в мудрости самого Сфинкса, с могучим Персеем добывал голову Горгоны Медузы, а с хитроумным Одиссеем – стремился к берегам далекой Итаки… Очнувшись же, испытывал ни с чем не сравнимое чувство гордости за своих леген­дарных предков. И неспроста – ведь если рассудить, ни одна из древнейших цивилизаций не оказала такого влияния на мировую литературу и искусство, как античная. Ею буквально пронизано все и вся.

Такова предыстория.

Теперь же, много лет спустя, уже будучи дипло­мированным сочинителем музыки, я в составе коллек­тива Киевского академического театра им. Ивана Фран­ка, неожиданно получил возможность впервые побы­вать на своей второй родине, и ликованию моему, по­верьте, не было предела.

Поводом для поездки послужил международный Античный фестиваль, в который очень даже вписыва­лось мое музыкальное детище – рок-опера «Энеида», по одно­именной поэме Ивана Котляревского (вдохновлен­ного вергилиевским первоисточником). Следует ска­зать, что этот живописный спектакль, в постановке за­мечатель­ного режиссера Сер­гея Данченко, вот уже во­семнадцать лет при аншлагах не сходит с франковской сцены.

Подготовка к поездке прошла как во сне.

Неужели?!

И вот сборы закончены. Бессонная ночь, подъем в пять утра, автобус, аэропорт, «Боинг», свеженький как огурчик – все в соответствии с графиком. Но только после того, как мощный авиалайнер оторвал свой обте­каемый корпус от малороссийской почвы, реальность по-настоящему вступила в свои права.

Время в полете тянулось невыносимо медленно… Наконец, далеко внизу показалось голубое марево – море. Водная стихия разливалась все шире и шире, пока не составила с небом единое целое.

Самолет поднялся выше. Теперь подо мною проплывали величественные, невообразимых очертаний  облака – словно светящиеся изнутри, белоснежные чертоги – родные братья Шамбалы, Яшмового Дворца, Валгаллы, наконец, Олимпа. А надо мной – раскинулся бескрайний, истинно свободный, ослепительно синий мир, древний как само мирозданье!

По мере приближенья к цели нашего путешес­твия, самолет постепенно снижался, и сквозь облачную пелену – то здесь, то там – начали проступать бесчис­ленные острова – гористые, первозданно дикие. Сверху, они напоминали неких фантастических существ, всплывших с таинственных глубин Средиземного моря погреться на сол­нышке.

Сами собой, будто из воздуха, соткались гекза­метрические строки:

                 Некогда чудо Эллады открылось мне

                                                             в жаждущем сердце –

                 Нынче же землю Гомера слепого

                                                               воочию вижу!..

А тем временем, наш крылатый гигант, согласно расписанию, плавно «приэлладился». И вот уже автобус вовсю катит по Афинам.

Весьма любопытный город! Большинство улиц настолько узки, что допускают только одностороннее движение. Великое множество белых опрятных домов с характерно плоскими крышами и открытыми балкона­ми, выдающимися на три, а то и на четыре метра, бесчисленные уличные ответвления, круто уходящие куда-то вверх, оживленная, пестрая толпа добродушных афинян… Здесь не знают слова «зима» – ноль градусов по Цельсию с мокрым снежком в придачу – просто пик мерзлоты.

Город-порт, город-базар, город-муравейник… И все же, этот двенадцатимиллионный мега-полис, от­нюдь не утомляет, скорее, заряжает энергией и опти­мизмом. При одном лишь взгляде на него, тревожная доселе душа, странным образом успокаивается, словно хочет выдохнуть сакраментальное: «Ну, слава Богу, наконец-то дома!..»

Наш (даром, что не крылатый) «Икарус» проезжает в каких-нибудь трехстах метрах от святая святых Греции – Акрополя; вполне отчетливо видны его божественные, красно-охровые руины – кажется стоит лишь протянуть руку, чтоб дотронуться до них, но… Оказывается, что мы не укла­дываемся в какой-то там график и, к великому моему сожалению, должны следовать прямиком в Патру – наш конечный пункт.

Абсурд, трижды абсурд! Вся эта ситуация живо напоминает некое утонченное издевательство, и никак не иначе.

В Патре, кстати, третьем по величине (после Афин и Солоник) городе, я уже вполне серьезно, как некий биолокатор, настроился на эту благословенную страну. В первый же день, вдоль и поперек излазил все окрестности – от знаменитого собора Андрея Перво­званного – и до последнего мастерового магазинчика. Напоследок – с наслаждением искупался в ночном Ионическом море, хотя до чистой воды пришлось то­пать вдоль сплошных портовых сооружений километра полтора.

Наутро, когда стало совершенно очевидным, что никакой экскурсии к Акрополю не предвидится, чуть было не пал духом. Находиться в Греции и не побывать в самом ее сердце! Но часы тикали, и я принял волевое решение: добраться до Афин в одиночку. Если бы в тот момент мне сказали, что придется идти пешком, то я бы, наверняка, согласился и на такой вариант. Поду­маешь, какие-нибудь 300 км. Ведь по-гречески это – 1800 стадий! И, вдохновленный таким соображением, я не поддался никаким отговорам и предостережениям со стороны приятелей.

И вот, «собрав в кулак» свои, более чем скромные познания английского, начал с нуля – с поисков авто­бусной остановки, расписания и цены на билет. Да, это был поступок, ведь в незнакомой стране с такими вот самовольщиками могло произойти все что угодно, не говоря уже о риске подвести коллектив.

Добрых три с половиной часа я в упоении мчался по извилистым дорогам Греции – навстречу своей меч­те – мимо древнего Коринфа с его головокружительным каналом, мимо характерных, почти красных гор, изред­ка увенчанных замшелыми твердынями, мимо двух легендарных морей: Ионического и Эгейского.

По приезде в столицу я, как ни странно, довольно быстро отыскал остановку такси. Каких-нибудь десять минут – и вот уже предо мной под­ступы к Верхнему Городу – именно так в переводе с греческого звучит слово «Акрополь». Первые построй­ки на этом месте появились ранее 2500 года до н.э. Именно этой датой и обозначается начало первого периода греческой куль­туры.

Никакие слова не могут передать моего состо­яния. Что может чувствовать человек, находящийся в самом центре Земли?! Когда же поднялся на смотровую площадку, где неистовый северный ветер (Борей), бук­вально срывал голову с плеч, чувства мои достигли предела. Далеко внизу, весь залитый солнечным светом, величественно раскинулся один из древнейших городов планеты – Город Моих Грез. В эту минуту я все отдал бы за возможность раскинуть руки и подобно мифи­ческому Икару взлететь в безудержный простор эллин­ских небес!

И с благоговением снова и снова касался акро­польских колонн – выщербленных, потемневших от времени и помнивших, кажется, саму Вечность. Про­пилеи, Храм Афины, Эрехтейон, Портик Кариатид, наконец, театры Ирода и Дионоса – после созерцания всех этих шедевров архитектуры, воды я выпил, навер­ное, целый кувшин, емкостью три с лишним литра! Благо, колодец располагался тут же, поблизости.

При встрече и при расставании, древние греки говорили «хэре», что означает «возрадуйся». Безусловно, ничего совершеннее и не придумаешь. Именно так я и попрощался с Акрополем, этим поистине рукотворным чудом. Попрощался на его родном языке.

Приехав к автобусной остановке на такси, я, что называется, попал в переплет, здорово шарахнувший по моему бюджету. Таксист, вместо обычной для такого расстояния цены в 3 евро, заломил целых 30! Малень­кий, тощий, со сросшимися бровями над крючковатым носом – ну просто вылитый сицилийский мафиози – он, к тому же еще все время выкрикивал: «Ес итальяно –ноу американо!» Все объяснилось очень просто: опаздывая на вечерний рейс, я в спешке прыгнул не в нормальное такси, а в машину для туристов – местную «евровыжималку»…

Уже на пути в Патру вдруг заново осознал всю непреодолимость пропасти, разделявшей ценности выс­шего порядка и ту тривиальную «мышиную возню», которую по большому счету представляет наша, в част­ности, массовая культура. Но, не будем о грустном.

Если бы я только мог, то не спал бы вовсе – на­столько жаль было драгоценного времени… В послед­ний из всего лишь трех отведенных нам дней давали «Энеиду».

Спектакль, подобно всем прочим фестивальным представлениям, состоялся в одном из древнейших театров Греции, возведенном в 8 веке до н. э. и отличав­шемся, как и должно, совершенной акустикой. Ну, скажите на милость, чего еще можно желать автору!? Несмотря на досадное отсутствие рекламы, народу собралось более чем достаточно.

Надо сказать, что славянская актерская школа, известная своим мастерством во всем мире, дала себя знать и незримые для наших глаз, музы трагедии и комедии, соответственно – Мельпомена и Талия – вни­мали происходящему.

Да уж, давненько тут такого не видывали! Да еще в исполнении франковских корифеев: Богдана Ступки, Анатолия Хостикоева, Натальи Сумской, Богдана Бе­нюка и прочих. Греки, некогда открывшие миру фено­мен театра, были в полном восторге, а представители украинской диаспоры – те и вовсе не скрывали носталь­гических слез…

На прощальном банкете, продолжавшемся чуть ли не до утра, я пополнил свой греческий лексикон фра­зами: «эфхаристо поли» (большое спасибо), «каллио» (классно) и еще одним вариантом прощания: «кэ ту хрону».

В отличие от оптимистичного «ясас», которым  современные ахейцы встречают и провожают друг друга, данная фраза звучит гораздо более трогательно: «с надеждой на встречу»…

Не обошлось и без сюрприза. На самом нашем выезде из Патры, а надо сказать, что времени до само­лета было в обрез, я вдруг спохватился, что оставил свой пиджак в гостиничном отеле. И все бы ничего, но во внутреннем кармане злополучного предмета одежды лежал мой загранпаспорт, а это уже серьезно. Ведь, как говориться: «Нет документа, нет и человека».

Так что, волей-неволей пришлось разворачивать (увы, не крылатый) «Икарус» и возвращаться всем личным составом за моим «серпастым-молоткастым». Ну да ничего – своим и горы помогают. Помогли и на сей раз.

Успели.

Изволите ли видеть – не только я, но и мое удо­стоверение личности, и даже одежда – все обнаружили самое горячее желание: не покидать этого гостепри­имного края – края где, как известно, «все есть».

В числе прочих сувениров – головой Зевса, статуэткой Афродиты, бронзовым античным шлемом – я увозил с собой маленькую амфору – не подлинную, но зато наполненную самой настоящей греческой зем­лей – глинистой, красноватого оттенка землей, излучав­шей, казалось, все тепло античного мира…

Ясу, милая сердцу Эллада, эфхаристо поли, и …. кэ ту хрону.

Рубрика: эссе | 3 комментария

Илья Боровский. По глазам Пресвятой Богородицы

Отыщи в бесконечной степи
Двух коней, без узды, да без стремени,
Дай овса им и дольку любви,
Чтоб они не терялись во времени. 

Посмотри, как сгорает восход 
В небесах, вырастая из семени,   
Облака, провожая в поход, 
Чтоб они не терялись во времени. 

Завтра с ними на юг уплыву, 
Позабыв, из какого я племени, 
Незабудок на память сорву, 
Чтоб они не терялись во времени. 

Навсегда увлечённый судьбой,
Я покину свой дом у околицы, 
И узнаю, что будет со мной, 
По глазам Пресвятой Богородицы. 

Я взойду на великий Афон, 
Скину груз непосильного бремени, 
К старикам опущусь на поклон, 
Чтоб они не терялись во времени. 

Там в толпе одиноких людей, 
Окунувшись в озёра из зелени,
Обниму, всех родных и друзей, 
Чтоб они не терялись во времени. 

Похожу под хрустальной луной, 
И у райского сада, как водится,
Я узнаю, что будет со мной, 
По слезам Пресвятой Богородицы. 

Все преграды с молитвой пройду, 
Города возрождая из темени, 
И святыни свои обрету, 
Чтоб они не терялись во времени. 

Я устроюсь на вечный покой, 
В том краю, горевать не приходится, 
И узнаю, что стало со мной, 
По словам Пресвятой Богородицы. 

                Прости!

Простое и понятное, прости,

В коротком слове видится спасенье,

И если даже день не воскресенье,

Оно о многом может возвестить.

Такое необъятное, прости,

Неважно всё, что думалось вначале,

Прощенье сгладит беды и печали,

Сумев сердца разбитые спасти. 

Так дорого бесплатное: «- Прости!»,

Родным, друзьям, влюблённым и поэтам.

Оно боится пролетать над светом,

Как сложно вслух его произнести!

Пусть эхо многократного: « — Прости!»,

Гремит над миром голосом победным

Назло огню, воде и трубам медным,

Прольётся шёпот встречного…..про-сти!

   Умение ждать

Нет цветка! Есть цветение.
Нет реки! Есть течение,
Резкий взлёт и падение,
На холодную гладь.

Пролетают мгновения

Словно стаи осенние,

В них спасет не рвение,

А умение ждать!

         Собор

Из холодной больничной палаты,
Я смотрю на великий собор,
В нём дворяне  венчались когда-то,
Там был лучший по волости хор.

Расписные громоздкие стены,
Смазал тонкою кистью елей,
В сводах древних пульсируют вены,
Как предсердия русских полей.

Даже годы тяжёлых событий,
Не свалили с горы исполин,
Стали крепче истории нити,
Семьи новые едут с крестин.
Я срываю с души занавески
И вхожу в этот солнечный дом,
Золотые иконы и фрески
Согревают особым теплом.

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Эльвира Еникеева. Венец Ариадны

Порой — слуга; порою — милый;

И вечно — раб.

Александр Блок «Servus – reginae»

Τώρα έφαγες το βόδι, θαφήσεις την ουρά;
ελληνική παροιμία

Теперь, когда ты съел быка, неужели оставишь хвост?

Греческая пословица

ПРОЛОГ

1.11.20**.

Запись в микроблоге Сапфо.

Good gods don’t go

Ничего не происходит без причины.

Аристотель, греческий философ (384 г. до н.э. – 322 г. н.э.)

Сегодня юбилей со смерти одного близкого мне человека.  Он всегда был со мной, когда не было никого. Он не всегда был добр ко мне, но всегда заботился о моем будущем. Он, может, и сам не понимал, что именно мне нужно, но я и сама не понимала.

Он был богом. И пал, как бог.

Раньше я думала, что хорошие боги не уходят. Но я ошибалась. На самом деле хороших богов не бывает. Во всяком случае, на Олимпе их нет.

Настоящие боги – в Лабиринтах людских жизней. Каждый человек – Лабиринт. Однажды я чуть не погибла, заплутав в Лабиринте, который предназначался даже не мне. Там меня поджидало чудовище.   То чудовище было красиво, но у него были острые рога и черная душа… Жаль, я увидела рога не на той голове…

И, когда я еще не поняла, как страшно ошиблась, тот  самый бог вложил в мои руки руку того, кому принадлежал другой Лабиринт. Лабиринт затейливый, большой и запутанный, но усыпанный цветами. Цветы… Цветы, цветы… Ненавижу цветы. Но я поливаю один цветок каждый день. Он растет у меня на окне, любит солнце и песни.

Он тоже бог, но он человечен. Самое страшное в богах – то, что они не люди.

А самое прекрасное в людях – то, что они не боги.

И хвала Олимпу, что это так!

~~~~~

о. Крит, 13 век до н. э., 8 пианепсиона

На фоне алого диска восходящего солнца  различались четкие силуэты кривых деревьев. Они росли  по склону скалистого берега, тянулись темными грядами сверху вниз.  Их  черные сухие ветки без единого листика  пугали зловещими изгибами, походящими не то на огромные когти какого-то мифического чудовища, не то на рога Минотавра. Казалось, монстр из Лабиринта   спрятался  в кустах и вот-вот выскочит, желая разорвать  случайно заблудшую сюда  живую душу  на части.

С моря дул  легкий  бриз. По синеватой поверхности, окрашенной рассветом в сиреневый  и пурпурный, шла едва заметная рябь. Постепенно  крошечные бледные барашки стали  волнами, с каждым мгновением  становящимися все больше и больше…

Волны  сложились в воронку,  и из нее высунулся ряд острых, как кинжалы, зубов. Мгновение – и воду стало затягивать в круглую пасть.  Ненасытную, бездонную глотку самой Смерти…

Это чудовище звалось Харибдой.

Рядом с ней из глубин моря восстал еще один монстр – гигантский кальмар со страшными желтыми глазами. Его имя было Кракен.

Вместе они   совершили много злодеяний: сгубили сотни тысяч жизней,  засосали море морское    кораблей. Они одни жили под водой, не подчиняясь Посейдону, не слушай никого и ничего. Но все эти годы они лишь  ждали    хозяина, который…

— Хозяйку, — громогласно объявил Кракен.

Харибда от удивления еще шире распахнула рот, чуть не проглотив  кальмара.

— Да-да, хозяйку, — повторил Кракен. – Так велит   нечто более могущественное, чем сам Зевс…

— И кто же она? – спросила Харибда раз в сто громче Кракен.  Ее голос был булькающим, возможно, из-за того, что рот ее по-прежнему оставался под водой.

—   Думаю, кто-то посильнее Посейдона, — ответил Кракен. – Она должна захватить власть под водой. Ее уже готовят к этому…

— Готовят? – переспросила Харибда.

— Да, — подтвердил Кракен. – Те, кто еще помнит времена жизни сирен отдельно от богов… Времена, когда все мы были свободны. Наша хозяйка все изменит…

— Но никто не застрахован от  случайностей, — заметила  какая-то сирена, высовывая хорошенькую златокудрую головку из воды. В пряди ей были вплетены зеленоватые водоросли.

— Ты просто завидуешь  избранной, — презрительно фыркнул Кракен,  легонько стукая по поверхности воды  своими огромными щупальцами. Сирену отбросило к самому берегу, но  красавица не пострадала. Может, кальмар, в самом деле, не хотел ей навредить. А, может,  и не мог.

— Было бы чему завидовать, — пробурчала сирена,  ныряя обратно, под воду.

—  Ах, эти сирены так глупы… — устало пробасила Харибда.

— В отличие от нее, — добавил Кракен.

— Время покажет… — протянула Харибда, медленно погружаясь в пучину. – Время покажет…

Кракен поспешил за ней, бормоча себе под нос:

— Время… Ни черта оно нам не покажет,  потому что само не знает наверняка, что там будет дальше… Может, и вовсе ничего не будет? Может, вся вода исчезнет? Или, наоборот, суша? Вот откуда времени это знать?

Харибда не ответила. Но ее посетили те же мысли.

Глава первая

ЭЛЛА

о. Крит, пляж Фаласарны. 20** год, конец октября

— Сядь сюда, — весело пропела Сапфо и кивнула на сиденье напротив. Столик находился не в самом удобном месте – навес здесь почти не давал тени, но вид на море был особенно пленительным. Да и, начистоту: остальные столики уже заняты. Не стоит привередничать. Так что Зен сел напротив, откинулся на спинку и тоже подставил лицо жаркому солнцу.

Солнце слепило глаза, то и дело заставляя жмуриться.  Шумело море – такое прекрасное, такое глубокое, но, если не умеешь плавать – смертоносное.  

Сапфо, вопреки своим привычкам, ни слова не произносила. Просто неспешно лизала свое  подтаявшее клубничное мороженое. Розовые  глянцевые капли стекали по гладкой бронзоватой коже ее тонкой руки, по хрупким пальцам с ярко-красными ногтями.

Мимо них проходили люди – по большей части, туристы с детьми,  решившие провести полдень на пляже. Непредусмотрительно: в этот час солнце палит нещадно. Потом будут ходить красные, как раки… Ну, да Зену что до этого?

— О чем ты хотела поговорить?

Сапфо слизнула розовую каплю со смуглой ладони и рассмеялась:

— Я? Нет, это ты хотел. Сам попросил о встрече, сказал, мол, завершили «дела» – и что, на этом все?

Зену не понравился ее откровенно издевательский тон. Он  надеялся, что Сапфо стала хоть на чуточку серьезней – но она сделалась еще более неусидчивой и наглой, чем раньше.

— Дела, да? Дела, дела… Ты, действительно, считаешь, что ничего и не было, кроме дел?

Сапфо вскочила и потянула Зена прочь из душного кафе, из-под ужасного навеса, на пляж.

— Ах, царевич, царевич… Я же вижу, как ты запутался… Сидишь посреди Лабиринта, боишься шагнуть в темноту… Все ждешь,  что выйдет к тебе царевна, принесет клубочек…

Она уже тащила его к самому морю, на ходу скидывая туфли и, кажется, даже не замечая, насколько песок горячий. Зен снял сандалии, бросил по дороге и постарался не отстать от спутницы.

— Дела, дела! – заливисто смеялась Сапфо, бросаясь, как была, в одежде, в теплые волны. Хрустальные брызги осыпали и Зена, и он тоже расхохотался.

На какой-то краткий миг все стало, как прежде: он, она и море.

Но улыбка вдруг сошла с ее карминовых губ, и он тоже помрачнел… Потому что нет его и нет ее. Есть наследник, не добравшийся до престола. Есть сирена, которая никогда никого не любила. Есть долг и мечты, есть чувства и долг, и еще долг, много долга…

И море. Оно всегда было, есть, будет.

~~~~~

о. Крит, 13 век до н. э., 8 пианепсиона

— Сядь сюда, — шепнула Сапфо, похлопав ладонью по сваленному полому дереву рядом с собой. Отблески костра играли на ее золотых волосах, бросая причудливые рыжие блики на вплетенные в косу ракушки.

Зен покосился на остальных двух спутников – Софрон протирал чем-то свой меч, так и сверкающий в отсветах пламени, а Агейп сидела неподвижно, уставившись на искорки и слушая тихое потрескивание.

Костры… Ничего подобного во дворце они не видели. Но по дворцу Зен все равно скучал. Хотя  отсюда им путь заказан. Они сейчас скрываются в горных лесах,  откуда им никто не даст выйти. Осень, по счастью, выдалась даже жаркой, почти знойной, воздух казался особенно душным из-за огня, но по коже то и дело пробегал холодок страха от неприятных воспоминаний.

Они встретились лицом к лицу с безысходностью – вернее, друг с другом. Но это одно и то же.

— Зен, — снова позвала Сапфо, и юноша опять повернулся к ней.

— Что?

— Ты хотел услышать от меня что-то, — припомнила Сапфо. – Сядь рядом. Я клянусь ответить на все вопросы… Клянусь бородой Протея, верного слуги морского царя…

Это звучало слишком заманчиво. Зен со вздохом повиновался, и девчонка тут же повисла у него на плече.

— Прекрати, — процедил сквозь зубы Зен, стараясь не вдыхать запах волос Сапфо – соль и еще что-то, чем пахло только море. Сапфо отвратительно себя вела для девушки своего происхождения: ей надлежало быть скромной и нежной, но она делала все, чтобы быть полной противоположностью созданного веками идеала.

— Спрашивай, Зен, — пропела ему в ухо Сапфо. – Спрашивай, а я отвечу…

Зен пристально смотрелся в ее лицо. Гладкая кожа цвета каленой бронзы в обрамлении золотых локонов, гладкие плечи, лоснящиеся не то от воды, не то от пота.  Гладкая тонкая шея с медальоном на ней и пара глаз, сияющих, как сапфиры.

Сапфо – живая драгоценность, как статуэтка, дорогая, красивая и пропитанная ядом.

— У меня только один вопрос, — медленно произнес Зен. – И ты прекрасно его знаешь.

Сапфо сверкнула рядом жемчужных зубов.

— Жаль, что знаю, — качнула головой она. – По мне, лучше бы ты спросил иное. Но, если хочешь, я расскажу…

Зен вздрогнул – Сапфо отстранилась от него и села, выпрямившись по струнке. Меж резко очерченных бровей пролегла горькая складка.

— В общем, все началось, когда нас еще не было, — осторожно начала она, нервно крутя в тонких пальцах белую раковину. – Это… Нет. Я начну иначе. У истории, которую я поведаю, есть всего одна мораль из всего одного слова – жизнь.

1

Έχει ο καιρός γυρίσματα, να πληρωθούν τα πείσματα.

ελληνική παροιμία

(Придет время, он пожалеет об этом.

 Греческая пословица)

— Жизнь сирен под водой кончилась, когда какой-то рыбак выловил любопытную морскую принцессу Айол и забрал ее  себе, не желая упускать столь прелестную   рыбку. Он посчитал свой улов даром богов и через пару дней женился на Айол. Нельзя сказать, что между ними была любовь – рыбак мечтал лишь похвастаться перед другими бедняками. Таких красавиц в их скромном убогом городке  никогда не водилось.

Настоящим сокровищем Айол были ее золотые волосы – они передались, как драгоценный медальон, по наследству и ее дочери. Но Айол принадлежала морю и не прожила на суше даже года, оставив Фоиб на попечение ее бедняка-отца.

Фоиб уже родилась наследницей морского престола, сама того не ведая.  Она выросла необыкновенной красавицей и восхитительно пела. Но ее считали чудной. Ни одна девица не стала бы сидеть на скале и петь в одиночестве вместо того, чтобы танцевать в таверне с молодыми людьми, показывая свою красоту.  И, чем старше становилась Фоиб, тем больше ее сторонились. Она не отсюда. Она чужая. Она странная.

Рыбак ничего не отвечал, когда ему об этом говорили, но и сам начал отдаляться от дочери. Он лишь жалел, что не бросил когда-то эту чертову златокудрую красавицу в море, едва поймав. Женитьба на ней не принесла ему счастья, только прибавила забот.

Или все же нет? Когда Фоиб сама провожала лодку отца, стоя на берегу, и тихо молилась, чтобы волны вернули его невредимым, рыбак возвращался с полными сетями. Но и это не делало девушку хоть немного милее в глазах соседей – наоборот, на нее смотрели враждебно, как на ведьму.

А глубоко под водой сирены приняли непростое решение: тоже выйти на берег, чтобы втайне от людей и отца принцессы дать Фоиб все, что положено иметь будущей королеве. С первых же дней знакомства с красавицами в легких одеждах, которые называли ее «госпожа», Фоиб перестала чувствовать себя чужачкой среди людей. Из нерешительной девочки она превратилась в жестокую девицу с гордой осанкой.

— Мсти, — говорили сирены, и Фоиб впитывала каждое слово, как губка впитывает воду. – Мсти всем и не жалей никого. Они не пожалели бы тебя – зачем же тебе прощать их?

— Но мне не за что мстить, к примеру, отцу, — бормотала Фоиб, но сирены ей возражали:

— Не возьми он твою бедную мать в жены, ты бы всегда жила, как принцесса, и не была бы сиротой. Отомсти и ему тоже – не сегодня, но позже. Месть должна подаваться холодной, как ледник.

Фоиб в женихи отец подыскал мальчишку по имени Гордиан из довольно приличной семьи, хоть и не слишком богатой. Родители Гордиана грезили о красивых внуках, поскольку их сын лицом не вышел. Ко всему прочему, мальчишка был очень избалованным и частенько дразнил «невесту», кидая в нее круглые камни и крича:

— Рыба на суше! Рыба на суше!

Он уже считал девушку своей собственностью, как собачку – несчастного зверя с побитыми облезлыми боками. Или как кошку, которая и вовсе умерла от жизни с таким хозяином.

В тот день, как раз после первой беседы с сиренами, Фоиб привычно сидела на скале и пела. Ее голос был дивным, струящимся и тонким, как струйка воды –  таких голосов просто не бывает у обычных людей. Гордиан ринулся к ней, уже держа наготове камни. И в этот миг Фоиб ловко соскользнула со скалы в воду. Мальчишка удивленно поглядел на пустую скалу, подумав – «показалось», но вдруг снова услышал голос. На этот раз словно бы из воды. Мальчишка   подошел к   холодным волнам и крикнул:

— Эй! Ты здесь?

И ему нежно ответили:

— Здесь… Я нашла красивую ракушку… Посмотри, Гордиан! Посмотри! Она закручивается спиралью внутрь, как воронка в море… А потом, если хочешь, забей меня камнями! Забей! Забей!

Такое предложение Гордиану понравилось и он, не думая ни о чем, пошел вперед, в самое море. На мгновение он остановился, когда ледяная волна окатила его с головой, но Фоиб воскликнула:

— Ну, иди же, Гордиан! Я жду тебя…

…Тело Гордиана нашли лишь через три дня. Он, весь в крови и искалеченный, попался в сети отца Фоиб.

Когда девушке сообщили об этом, она лишь повела хрупкими бледными плечами и продолжила расчесывать густые роскошные волосы.

С той поры отношение к ней изменилось.

Никто не потянулся к ней, но презрение в глазах окружающих сменилось благоговением и даже страхом.  Ни у кого больше не осталось сомнений, что она ведьма. Но жечь ее было страшно: слишком тесно Фоиб связана с водой, еще затушит и утопит весь город…

Шло время. Рыбак, отец девушки, все чаще стал болеть, задыхался и мучился. Будь его дочь обычным человеком, она бы рыдала и пыталась отыскать лекарство – но Фоиб таковой не была и прекрасно понимала, что, даже если лекарство и существует, им его не купить и за сотню лет. А столько отец не протянул бы.

Он мучился, и то была небесная кара за покойницу Айол.

Фоиб однажды подошла к нему среди ночи и спросила:

— Ты устал?

И тот прохрипел:

— Да…

— Тогда спи. Скоро все кончится.

И Фоиб запела. Ее голос унес старика по волнам Стикса, укачивая и лаская.

…Когда Фоиб исполнилось шестнадцать, сирены позвали ее к себе, и она, не раздумывая, согласилась уйти. Но ее мечтам о жизни в роли королевы было не суждено сбыться: что бы ни делали сирены, дышать под водой она не могла.

И Фоиб осталась на земле, дав подданным слово подарить им наследницу. Она влюбила в себя нескольких юношей – красавцев из  красавцев, которые умирали через пару суток после первого поцелуя. Люди, не скрывая, звали ее ведьмой, но ведьмой – чего греха таить, — красивой. Благодаря своей красоте Фоиб и стала матерью пяти девочек, и каждой подобрала имя, связанное с морем, но все они принадлежали суше и не могли ни дышать под водой, ни управлять ею, ни даже петь. Фоиб поняла, что, если ей хочется дать своему королевству истинную наследницу, недостаточно завлекать песнями земных моряков. Ей был нужен кто-то из воды, или хотя бы не с земли.

И она родила дочь от пирата. Но не простого, а от самого капитана пиратов. Он не отличался красотой – одна жесткая черная борода чего стоит.

Чудо произошло. Девочка дышала и на воздухе, и под водой, и была красивее не только сестер, но даже матери. Впервые Фоиб  не убила отца своего ребенка, а спросила «Как мы с  тобой назовем ее?».

Пират усмехнулся, цыкнул почти черными зубами и произнес:

— Элла, черт возьми! Ведь она родилась на заре!

— Пусть так, — не спорила Фоиб. – Но не видать ей больше зари… Под водой нет ничего, кроме воды. Она не должна знать земли.

— Так пусть ходит по волнам! Я воспитаю из нее настоящую пиратку! Ее все будут бояться и станут платить ей дань, как мне! Девчонка ни в чем не будет нуждаться.

— Она не пират, — грациозно качнула головой Фоиб. – Она принцесса. И воспитают ее сирены.

И дитя забрали под воду ее подданные. Наследница морского престола отныне и впредь должна была стеречься, как не стерегутся сокровища самого жадного капитана. И никогда не видеть суши.

А Фоиб… Она держала свою младшую дочь в руках меньше суток, но уже по ней тосковала. Она почти не занималась остальными детьми и проводила дни, сидя на камне и качая волны своим дивным голосом. То была колыбельная матери – трогательная, нежная и  на удивление прохладная, как  морской бриз. Потому что мать не была человеком.

Ее дочерей все избегали почище матери. Девочки порою жаловались Фоиб, что никто с ними не общается и не играет, и Фоиб   решилась на безумный шаг.  

Она подумала: раз ни она, ни ее дети не принадлежат воде, то пусть они всецело отдадутся воздуху.

С той поры сирены и обратились птицами с головами прекрасных женщин и стали летать над морем, завлекая моряком своим пением и медленно убивая.

А под водой жили их сестры – сирены морские. Надо сказать, старики еще помнили времена, когда океаны принадлежали им одним. Но потом власть вложили в руки Посейдона. И сиренам  не стало житья… Потому они так и нуждались в повелительнице, которая будет говорить устами подданных и сумеет свергнуть бога… Море должно принадлежать сиренам. Так было, есть и будет.

Но не только в подводном царстве шла борьба за трон…

***********************

— Жизнь справедливого и мудрого царя Астериона, что правил Критом, подошла к концу. Харон переправил его душу на берег, недоступный пока трем сыновьям царя. Сапедон и Радамант долго горевали по отцу, Миноса же куда больше интересовал трон. Тюхе улыбалась ему: он был старшим наследником Астериона, ему покровительствовали боги… Ах, да. Астерион не был их отцом – царевичи родились у Европы от самого Зевса. Критский царь растил их, как своих, но Минос помнил родного отца лучше братьев, а Зевс, должно быть, помнил его. С детства Миноса обходили стороной все несчастия, ему необыкновенно везло всегда и во всем. Начиная от побед в «Чет или нечет» и кончая самой красивой невестой. Пасифая была пленительно хороша – это признавали все.

Минос не сомневался в том, что станет новым царем. И, едва это свершилось, он первым делом отправил куда подальше нерадивых братцев. Чтоб не мешали.

А вторым указом он переставил вон ту некрасивую серую  колонну, которая мозолит взгляд, в другой конец за…

— Ты ни о чем это не забыл?! – прогрохотал Посейдон, и зал вместе со злополучной колонной залило водой.

Минос изобразил милейшую из улыбок. Нет, он не забыл. Ведь это не абы чья заслуга, а именно Посейдонова… Все дело в быке. Посейдон подослал на Крит волшебного быка необыкновенной силы и жестокости, он принялся рушить и убивать, а Минос всех спас. Миноса народ   признал мудрейшим, храбрейшим и достойнейшим. Увы, в наше время вообще сложно пробиться к власти без воли народа. А досадно…

Быка поселили на царском дворе, и любой желающий мог прийти и полюбоваться на этого удивительного белого гиганта, бормоча при этом: «Слава царю Миносу! Сла-а-ава!».  Собственно, потому  Миноса и считали таким замечательным: он превратил монстра в предмет забавы. Детский зоопарк с монстром.

Миносу надлежало принести Посейдону в жертву как раз этого быка, залог его победы. Но ведь какой же он великий и могучий, если будет делать прилюдно жертву богам? Он выше богов! Он победитель, герой! Знаменитей Геракла, неуязвимей Ахиллеса!

…Кончилась эта самодеятельность печально. Гнев Посейдона страшен – все же он бог. С богами не стоит шутить.

Пасифая влюбилась в быка.

Слуги и подданные начали о чем-то догадываться, и это здорово портило репутацию Миноса. Напрасно он молил всех богов, даже собственного отца, избавить жену от этой страшной неестественной любви. Зевс справедливо заметил, что молить надо Посейдона. А с Посейдоном договориться вообще нереально (поверьте словам своей покорной слуги, Аид и тот более контактный!).

И то было только полбеды.

У быка-то с головой все было нормально. Он-то Пасифаю не любил. И плевать ему было, что по людским меркам она красавица. А на то, что она его обожает, дважды плевать.

Тогда Пасифая упросила Дедала и его ученика Икара, лучших мастеров, ей помочь. Царица спряталась внутри деревянного каркаса, обтянутого кожей коровы, и добилась от быка взаимности…

Так и родился Минотавр. Мальчик с бычьей головой, рогами, хвостом и нечеловеческой жаждой крови. Сводный брат царевны Ариадны.

…Изгой среди людей…  

А теперь сами подумайте: нужен ли был Миносу этот уродец при дворе? Сперва его прятали от людей, чтобы – не дай Зевс! – о нем не узнал кто за пределами дворца. Все, что было известно простым людям: у царя пропадают слуги…

Ну, извините. Надо ж Минотавра чем-то кормить.

Но человек-бык рос, с тем росли и слухи, что с Миносом что-то не так. Он победил чудовище, но вдруг он и сам монстр?   И царь приказал построить новое пристанище для Минотавра.

Им стал  таинственный Лабиринт.

Уже много позже будут считать, что жилищем чудища был Кносский Лабиринт, огромный роскошный дворец с сотнями и сотнями разных ходов, откуда нельзя выбраться. На самом деле это был безумный комплекс пещер, вырытый каким-то одному Гефесту известным способом. Туда присылали обеды и ужины для чудовища – людей из порабощенных все тем же Миносом Афин.

А сейчас вспомним легенды… Чудесные истории, которые нам рассказывали в детстве. Что был Тесей, сын царя Эгея, который решил остановить Минотавра. Он принес жертву самой Афродите, и она вызвала в сердце Ариадны любовь к герою (любовь искусственную, не питайте ложных надежд… Афродита недалеко ушла от Посейдона).  Ариадна передала Тесею клубок ниток, чтобы он смог выбраться из Лабиринта, победив монстра.

Так вот, представьте, это все выдумки. Вернее, правда, но лишь вполовину.

Тесей, действительно, добровольно присоединился к афинским рабам. Но их корабль попал в шторм, жесточайший шторм, после которого не выжил никто. И Посейдон ничего не мог сделать, чтобы хоть кого-то  спасти.

Это устроили сирены. Вернее, сирена, которой нужна была поддержка чудовища из Лабиринта.

Так вот, та сирена – это я.

***********************

…Слушатели    притихли. Элла изящно повела рукой, и в воде заплясали хрустальные пузырьки. Грации и красоты ей было не занимать. Ее белоснежный хитон, расшитый золотом, отличался какой-то смелостью, сразу и незаметной. Густые черные локоны поддерживала сзади золотая сфендона. В ушах плавно покачивались крупные дорогие серьги – лишь очень присмотревшись, можно было узнать в них пару крупных жемчужин. Шею украшало тяжелое ожерелье из морских раковин. Лицо поражало совершенством, какое казалось удивительным даже среди сирен – а они спорили красой разве что с Афродитой.

— Я надеюсь, вы понимаете, к чему я веду, — громко и решительно произнесла Элла. – Настала пора свергнуть Посейдона и вернуть моря сиренам.

— Но зачем нам какой-то бык? – встряла какая-то не умная сирена с зеленой водорослью в золотых волосах.

Элла смерила ее презрительным взглядом:

— Он обречен мучиться из-за жестокости Посейдона. И, возможно, его глупости… Минос – лишь полукровка. Не помоги ему Посейдон захватить власть, Минотавр мог родиться обычным мальчишкой и сыном царя.

— Видно, Тюхе улыбалась ему, — усмехнулась сирена. Глаза Эллы недобро сверкнули.

— А ты бы хотела, чтобы она улыбалась и тебе, дитя? – прошелестела она.

— Этого все хотят, королева, — пожала плечиками сирена. – Вот вашей бабушке и матери так не везло…

Закончить ей было не суждено. Элла проткнула ее золотым копьем. Сирена откинула головку назад,  раскрыв от изумления глаза: она и не успела понять, что произошло. Вода над ней окрасилась в красный.

Элла резко повернулась к остальным подданным:

— Кто-то еще хочет здесь покровительства Тюхе?!

Никто   не шелохнулся. Все молчали. Элла опустила копье и чуть мягче проговорила:

— Мы – сирены. Посейдон – бог. Если мы идем против него, то мы идем против всех богов. Минос туп, как пробка, а ему покровительствует весь Олимп. Мы же докажем миру, что мы сильны. Нам не нужны боги… Что море? Мы можем заполучить и сушу! И весь мир преклонит колена перед  сиренами. Перед вашей королевой!

Фанатичный азарт Эллы никого не удивлял, хотя и пугал немного.  Но все привыкли к тому, как порою заносит госпожу: давала о себе знать пиратская кровь.

Ее было видно невооруженным глазом. У сирен были светлые волосы – от бледно-голубых до золотых. И только Элла обладала черными жесткими кудрями, которые, впрочем, умело заплетали подводные мастерицы. К тому же, королеву старательно рядили в белый цвет, среди черных локонов ее мелькали нити жемчуга и серебряные шпильки. Но и это не усмиряло ее дикий нрав…

Элла была целеустремленной. Поэтому никто не сомневался: если королеве вздумалось поставить на колени сушу, ей это удастся.

2

Απ’ έξω κούκλα κι από μέσα πανούκλα.э

ελληνική παροιμία


(С лица — кукла, а внутри — чума.

Греческая пословица)

— Жизнь все отвратительней, — процедил сквозь зубы какой-то старик в грязном хитоне. Он нес в свой убогий дом дырявую корзину – он как раз распродал ее содержимое на рынке. Денег толком ни у кого не водилось; старик невольно понимал, что работает уже себе в убыток. – Вон, кончились уже и афиняне, скоро и мы все отправимся в желудок этой твари…

— А мы-то еще восхваляли Миноса, — вторил ему какой-то паренек, тоже шедший с рынка.  – Что ж, боги отвернулись от нашего царя… Молюсь всему Олимпу, чтоб только  его забрали от нас…

— Он так плох?

Мужчины удивленно воззрились на миловидную тоненькую девушку. Девушка была редкостной красоты, но скромная одежда говорила, что она служанка.  Видно, ее послали с каким-то поручением.   Но ведет она себя неподобающе – разговаривать с мужчинами! 

— Ты, небось, недавно здесь, — заметил старик. – Так вот, Минос ужасен. Раньше мы считали его героем. Теперь же…

— Я понимаю, — кивнула красавица. – А что это за… тварь, так вы ее назвали, господин?

— А кто ж его знает, — вздохнул тот. – Я бы не хотел с ней встречаться… Надеюсь, умру раньше, чем всех начнут отправлять к ней без разбора.

— Неужто не нашлось героя, что убил бы монстра и сверг бы царя? – спросила девушка, и ее глаза как-то странно сверкнули.

— Если бы… Герои! Ха! Их не было никогда. Их придумали, чтобы детям было, о чем помечтать на голодный желудок!

— А что, есть кто страшнее этого чудовища? – не отставала красавица.

— Есть, — тут же отреагировал паренек. – Я рыбак с севера острова. У нас не первый год в пучине моря пропадают лодки. Их будто втягивает в воду… Это Харибда. Вот уж кому точно страшно в глотку попасть.

Взгляд девушки вспыхнул, как спичка.

— Харибда, говорите? Как… любопытно. Праматерь всего морского и воплощение гнева океанов еще жива?

Старик подозрительно сощурился:

— А что знаешь об этом?

— О, ничего… — поморгала девушка. – Я просто из далеких краев родом. У нас рассказывают много подобных историй… Мне интересно узнать ваши.

— Расскажите свои, — попросил паренек, совершенно очарованный красавицей. Девушка очаровательно ему улыбнулась:

— Расскажу, если возьмете меня с собой сегодня. Я не бывала на севере Крита… А тут у вас вообще красиво. Вы поведаете мне ваши истории, а я вам – свои. Вам понравится, добрый господин…

И паренек согласился.

Уже когда и он, и она скрылись в толпе, старик покачал головой: он ясно чувствовал, что красавица – далеко не человек. Она очень страшное создание, хоть и прелестное на вид… Как бы парень не сгубил себя.

***********************

— …Кроме Харибды, тут живет еще Сцилла, — вещал паренек, идя по берегу. Красавица медленно шагала рядом, ловя каждое его слово. –  Ну, не тут – вон там,  куда корабли ходить всегда боялись. Отговоркой называют   слишком высокое дно, якобы там можно сесть на мель… Но издревле обходили это местечко и люди, говоря, что здесь  очень каменистый берег. Но это, конечно, не правда. На самом деле  здесь даже у самого берега  дно уходит на огромную глубину. И где-то там, под водой, в темноте живет странное создание и самый большой ужас  всех океанов – Сцилла.

— Сцилла? – повторила девушка, широко раскрыв большие глаза. – Что же это такое?

— Это такое жуткое чудовище, похожее на дракона с шестью змеиными  головами. Страшный и омерзительный монстр пожирает все на своем пути, не ведая жалости. Но ходят слухи, что Сцилла не всегда была такой… Когда-то давно она была девушкой прекрасной, как солнце. Ее полюбил  один  принц, и вскоре они поженились. Но красота  и счастье всегда рождает зависть – юную принцессу отравили. И не простым ядом, а волшебным. Сциллу поили им каждый день по чайной ложке, и она  все сильнее становилась похожа на  чудовище…

— Какой ужас!

— Да… Увы, кончилась эта история печально – Сцилла  обернулась монстром окончательно и перебралась  в воду, где  и поселилась.  С тех пор она   иногда выплывает из моря и  топит корабли, глотая людей… И нет от нее спасения.

— Эта Сцилла опаснее Харибды?

— Нет. Сцилла хоть помнит, как была человеком. А Харибда… Никто даже примерно не представляет, что она такое, есть ли у нее разум или сердце. К тому же, Харибда живет там, далеко, на глубине. Корабли она топит чаще, чем лодки, сама понимаешь. Мы не плаваем далеко, чтоб с ней не встретиться. А Сцилла обитает на этом пятачке, и только. Сюда нельзя хо…

— Нет, давай сходим! Пожалуйста! Ничего не будет! Ничего-ничего!

Паренек не мог отказать такой красавице. Да и что случится? Ведь сам он не видел Сциллу! Может, просто сказки? Да, конечно, сказки! А красавица не должна считать его трусом…

Они сошли к самой воде как раз там, где нельзя. Девушка босиком ступила на влажную гальку и засмеялась, когда ее окатила синяя волна.

— Ну же, подойди ко мне! Ты ведь не боишься? Ты рыбак, а это море… Ответь, кто из вас кому господин? К тому же, я ведь обещала тебе истории! Их куда лучше рассказывать, перекрикивая прибой…

И парень буквально кинулся к ней. Девушка одарила его новой улыбкой:

— Моя история о принцессе сирен. Она лишилась дома по вине такого рыбака, как ты, разве что не с Крита… Пока ее не было в королевстве, ее мать, королева, умерла, и без наследницы власть захватил Посейдон. Принцесса родила дочь, и по вине рыбака бедняжка не могла жить ни в воде, ни на суше. А вот ее дочь могла. И она ненавидела людей и богов. Она мечтала вернуть власть и отомстить…

Девушка встала на носочки и неожиданно прильнула к груди парнишки. От нее словно пахло солью… Но это было невозможно. То был запах моря, разумеется. Или?..

— Какая грустная история! Но сирена…

— Благодаря тебе, она осуществит все, к чему стремится! – восторженно прошептала красавица, и он нахмурился.

— Я не понимаю… Я ведь не…

— Подойти ближе, я скажу тебе что-то… Я не знаю твоего имени, ну – ты тоже не узнаешь моего. Но мне известно, что ты рыбак, и что ты почти мертвец. А я… Я благодарна тебе.

Парень уже ничего не понимал, но это было и неважно. Он прожил недолго; его тело попало в рыбацкие сети на следующее утро. На его волосах красовалась женская золотая сфендона, и старики заявили, что ему почти наверняка посчастливилось стать жертвой сирены. Это и прекрасней, и страшнее, чем смерть от Сциллы или Харибды.

Но то было назавтра; а пока девушка стала медленно заходить  в море, туда где поглубже, и крикнула:

— Сцилла! Если ты слышишь, отзовись!

***********************

Под яркими лучами солнца  волны красиво серебрились, разбиваясь о скалы. Гладкие прибрежные камни влажно блестели на солнце.  В  лицо пахнуло свежестью.  Где-то  в синеве неба кричали на все лады чайки.

Вазилис  шел по тропке  меж скал, весело насвистывая.  Он знал   всю округу как свои пять пальцев.  Юноша  помнил, как еще босоногим мальчишкой бегал рано утром к морю, чтобы полюбоваться рассветом. Розоватые блики причудливо играли с серебристой гладью, окрашивая волны то в сиреневый, то в малиновый, то в перламутровый.

Вазилису была знакома каждая чайка, каждой деревце, что  так  смело и  стойко тянется к солнцу через твердую каменистую почву.

Он порою тоже напоминал себе такое деревцо.

Вазилис был из бедной семьи. Мать свою паренек не помнил,  а за смерть отца  Вазилис до сих пор чувствовал свою вину.

Он тогда был еще маленьким и глупым. Отец говорил: не  ходи никогда  к местечку меж скалами, к югу от гавани. Не то будет беда.

Но Вазилис не послушался и однажды  сбежал туда. И сделал удивительное открытие: здесь у берега необыкновенно красивые ракушки. Такие нежно-розовые, как закатное небо.  И блестящие.

А потом из воды восстало страшное  чудище и набросилось на мальчугана. Вазилис помнил, как неподалёку раздался хриплый крик отца.  Вскоре  его испуганный  голос  слился с ревом монстра… Вазилис в ужасе закрыл глаза и  спрятался за ближайшей скалой.

Когда все стихло, мальчик вышел из своего укрытия.

Море было тихим и спокойным. Чудовище исчезло. Как и отец…

Позже Вазилис узнал, что монстра звали Сциллой.

На воспитание мальчика  и его младшего  брата взял бездетный старик-рыбак. Он умер год назад, оставив Вазилису свое скудное хозяйство – перекошенный домишко да рыболовные снасти.  

С тех пор Вазилис обходил  это место  по высокому скалистому склону. Оттуда он  еще видел пару раз, как тот же монстр пожирает других невинных людей. Но сделать ничего не мог…

Юноша бросил тоскливый взгляд вниз и  вздрогнул. Скоро у чудища появится новая жертва.

Какая-то красавица пошла навстречу волнам, подобрав  полу простого серого хитона. Вазилис  вел дружбу со всеми, кто жил рядом с морем, но она была ему незнакома. Должно быть, это была служанка  какого-то богача с юга острова.  

Через минуту  с моря подул ветер. Сперва легкий бриз, но  вскоре  он усилился,  стал трепать ее длинные черные волосы. Девушка улыбнулась, словно не боясь… Как такое возможно? Все люди боялись. Не потому, что страшно. А потому, что никто не рассказывал, как оно на самом деле…

Море ахнуло и вскинуло  огромную волну, заслонившую полнеба. Из  мутной синевы высунулись шесть жутких голов.  Из гигантских драконьих  пастей торчали  острые зубы. В желтых глазах не  было и  тени жалости.

Сцилле плевать, кто ты. Если она голодна, это твой конец.

А она голодна всегда.

Шесть голов  издали оглушительный рев, и чудовище накинулось на беззащитную хрупкую красавицу. Она продолжала идти вперед со спокойной улыбкой на точеном лице.

Вазилис вдруг понял, что не сможет  смотреть, как  съедят и ее. Что-то манило юношу к ней, к этой  прекрасной черноволосой девушке со смелыми   глазами. И ему впервые пришла в голову мысль, что можно попробовать  спасти  от Сциллы   хоть одного человека. Тем более,  раз девица богата, за ее спасение могут дать неплохую награду. А если   не получится, Вазилис  сразу убежит. 

Одна из пастей уже  подобралась к  красавице, занося острые зубы. Девушка не шелохнулась. Юноша понял, что надо действовать немедленно. Подобрав первый попавшийся под руку камень, он   со всей силы запустил его в чудовище.

Камень попал  одной из голов прямо между глаз.

Сцилла охнула и заревела от боли,  зато  девушка перестала улыбаться. Она резко обернулась на то место, откуда был брошен камень, и увидела Вазилиса:

— Что ты творишь?! Трэлос! Безумец!  

Она не молила и не просила, она приказывала. Что же это за служанка, которая приказывает?!

Юноша удивленно моргнул:

— Тебя спасаю… Беги! Скорее!

Сцилла, кажется, немного очухалась и вспомнила о  не начатом обеде. Только  она протянула к девушке другую пасть, как   получила  еще один камень в голову.

— Ну, беги же! – в отчаянии крикнул Вазилис, кидая в чудище целую дробь камней.

—  Прочь! – прошипела девица, уперев руки в бока. – Только спасителей мне сейчас и не хватает!

— Но Сцилла тебя съест! – потрясенно  объяснил Вазилис. Красавица уже кипела:

—  Не съест, если ты мне не будешь мешать… Поди прочь!

Юноша уходить не собирался. Девушка, наверное, не понимает всей серьезности ситуации. Небось   чудовищ отродясь  не видела. Или хочет набить цену… Ну, ну, пускай набивает! Вазилис будет упрямым и храбрым!  

— Я не уйду! – решительно крикнул юноша, в два прыжка оказываясь рядом с красавицей.

У девушки на лице отразилась такая ярость, словно она готова была  придушить  «героя» на месте.

Сцилла между тем протянула  к ним  все пока целые пасти, надеясь, наконец, перекусить. Вазилис уже приготовил новые камешки для обороны.

Красавица, бормоча под нос проклятия,  украдкой сняла  золотой перстень, который — удивительное дело! – он даже не заметил на ее тонкой руке, и, бросив в воду,  ахнула:

— О, нет, это же амулет моей бабушки! Горе мне, горе! Если дома поймут, что я его потеряла, не будет мне спасения…

Юноша  посмотрел на чудовище, которое потирало  ушибленные места и какое-то время не должно было причинять вреда. Что ж, у него есть  минутка-другая, чтобы сплавать за перстнем.

Вазилис встал в героическую позу:

—  Я достану его скорее, чем…

— Да-да, не сомневаюсь! – закатила глаза девушка. – Можешь особенно не торопиться!

Юноша быстро  нырнул в море. В темной синеве было трудно что-то разглядеть. Но вот совсем рядом что-то блеснуло… Перстень! Вазилис подплыл поближе,  подхватил украшение и вынырнул на поверхность.

— Вот и все, прекрасная дева! – победоносно объявил он. – Твой перстень спасен! А чудов…

Он замер, не успев закончить фразу.  Нет, Сцилла не съела красавицу. Наоборот,  она приникла к девушке всеми шестью головами и смирно  на нее смотрела.  

— О, мой перстень, — равнодушно отозвалась девушка, похлопывая Сциллу по  носу. – Как мило, что ты его достал.

—  А как же… Сцилла и… — пробормотала изумленный Вазилис.

— Я, кажется, уже говорила, что не нуждалась в спасении, — процедила красавица, выхватывая  украшение из рук юноши.

Вазилис окончательно запутался. Сцилла пожирала людей – всех, без разбору. Она никогда никому не подчинялась. Никогда никого не щадила. А эта девушка казалась такой хрупкой и беззащитной…

— А как тебя зовут? – поинтересовался юноша,  выходя на сушу и путаясь в мокрой одежде.

— Элла, — коротко представилась красавица и  повернулась спиной, давая понять, что разговор окончен.

Но Вазилис был настырным.

—   Ты нездешняя?

Элла бросила на него раздраженный взгляд:

— Какое тебе дело?!

— Я знаю всех людей в округе, — пояснил Вазилис. – И здесь не живут   сивиллы…

Сивиллы… Людские ведьмы-знахарки. Да как смеет этот мальчишка равнять Эллу с ними?!

—  С чего ты взял, что я сивилла?  

— Сциллу не подчинить простому человеку. А  такой красотой могут обладать лишь  волшебницы.

Взгляд Эллы смягчился:

—  Ты считаешь меня красивой?

— Я не встречал никого прекрасней, — честно ответила юноша.

— Как имя твое?

— Вазилис.

Он был вне себя от радости, что смог хоть чем-то ее заинтересовать. А если нет, то зачем ей узнавать его имя?

—  Где именно ты живешь? – продолжала Элла.

— Вон за той скалой, в третьей доме справа, — сказал Вазилис. – Если что, заходи в любое время. Покажу  все наши красоты… Я тут каждую травинку знаю. Каждый камешек мне как брат.

— О, неужели? – усмехнулась Элла. – Если  так – не бросался бы братьями в  каждого встречного-поперечного.

Вазилис пристыженно покраснел.

— Сцилла могла тебя съесть… Я лишь хотел помочь…

— Прежде чем лезть, куда не просят,  разберись, — хмыкнула Элла. – Ну да ладно, ты же не знал… Поди прочь.

Вазилис побрел  домой. Одно он понял точно – девица не так проста.   Но почему-то  при одной мысли о ней у юноши сердце выпрыгивало из груди. Элла… Прекрасное имя… Элла… Элла… Элла…

***********************

— Что вы задумали? – недоуменно подняла бровки молоденькая сирена, приподнимаясь из  воды. Элла коварно ухмыльнулась и оглядела остальных своих подданных – полных и слепой преданности госпоже, и любопытства.

— Мы не захватим сушу так просто, милые мои… Люди не доверят себя сиренам. Нам нужен этот мальчишка, понимаете? Мы избавимся от Миноса, а Вазилиса посадим на трон. Я буду править его руками, и вот тогда смогу добраться на Минотавра…

— А Сцилла?

— Она не подчиняется Посейдону. Она, Харибда и еще кое-кто, кого зовут Кракеном… Им нужен кто-то могущественнее, чем боги. Например, я…

На землю опустилась ночь.

3

Тьма наступила. Во внутренность грота они удалившись,
Там насладились любовью, всю ночь проведя неразлучно

(Одиссея, Песнь V, 226-227)

— Жизнь еще одного славного малого подошла к концу, — вздохнула Фия. Она жила по соседству с Вазилисом и Амоном, двумя братьями-сиротами. Из них сейчас жив только один – Амона как раз хоронят. На его могиле много цветов: паренек был молод, но красив, на него положили глаз сразу несколько девушек. Он еще – добрая душа! – метался, переживал, кого выбрать. Судьба сыграла злую шутку – Амон не достался никому.

— Но он не мог утопиться! – качал головой Вазилис.  

— Разумеется! – подтвердил Ксенон, лепивший горшки. – Иначе откуда взяться на его голове сфендоне?  

— Он мог ее украсть!

— Нет, он слишком честен… К тому же, у кого красть? Такое нашлось бы разве у царевны! А к ней ему и вовек не пробраться…

—  Готов спорить, его утопил кое-кто другой, — усмехнулся какой-то старик. – Я видел его в последний раз на рынке, воркующего с какой-то девицей. Я сразу подумал, что она не человек…

Керон  прикрыл рот ладонью:

— Сирена! На нашем острове!

— Мало нам напастей! – проворчала Фиява дочь, пастушка Пэн. – Монстры морские, тварь из Лабиринта, а теперь еще и это!

Вазилис больше не вслушивался в разговор. Он сразу понял, кем была красавица, приручившая Сциллу. Элла… Вот, откуда у нее такие речи и дорогой перстень! Вот, почему она не желала, чтобы Вазилис видел ее! А он в нее, кажется, почти влюбился! В убийцу родного брата…

После похорон юноша пошел прогуляться вдоль берега, но не заходить больше, куда нельзя. Он не мог смотреть людям в  глаза: казалось, все уже знают о его страшном грехе. Но что было самое ужасное – он все равно хотел бы встретить Эллу. Безумие, но…

Нет. Она его околдовала. Он просто запутался. С сиренами опасно водиться.

Так он проблуждал, мучаясь и мечась, до ночи. Солнце скрылось за морем, вспыхнув, как последний уголек радости, и небо взглянуло на него – беззвездное и холодное, — и словно осуждающе что-то прошептало. Но этот шепот разрезал веселый оклик:

— Эй, Вазилис!

Юноша и сам не заметил, как ринулся на знакомый нежный голос. Все тревоги, сомнения и страхи забылись, и он, не задумываясь, крикнул:

— Я здесь, Элла!

Она стояла у самой кромки воды, еще прекраснее, чем  вчера. Ах, да – она же была в простой одежде служанки… Сейчас Эллу окутывал морской  синевой тонкий хлопок. Он сливался и с небом, и с набегающими блестящими волнами, и казалось, что бледная кожа девушки тает в ночи. Бледная… Вот и еще отличие. Она до этого была смуглой, а сейчас стала  почти белая, как морская пена.

Вазилис уже не сомневался, что перед ним сирена. Но   не мог ее бояться… Обида за смерть брата тоже ушла. Юноша окончательно запутался в волшебных путах Эллы.

— Я знаю, что обо мне говорят, — словно прочтя его мысли, шепнула она. – Так вот, это все правда… Дай мне волю, и я утоплю Крит одной мыслью.

— Что же не утопишь? – усмехнулся Вазилис. Элла снисходительно покачала головой:

—  А он мне нужен. И ты мне тоже нужен… живой. – Она подошла к нему вплотную и обвила его шею ледяными руками. – Послушай, Вазилис… Ты знаешь, что значит твое имя? «Король», мой мальчик. Кто дал тебе его?

— Боги, — машинально ответил Вазилис. – Боги с Олимпа сами называют имена. Люди лишь слышат их и повторяют за ними…

Элла заливисто засмеялась – будто дробь холодных капель  забила по камням.

— Боги… Как ты наивен, Король, но как мне это нравится! Если так, значит, боги с Олимпа нарекли свой конец твоим именем… Хочешь стать настоящим правителем?

У Вазилиса перед глазами заплясали разноцветные круги. Хочет ли он? Конечно! Разве не устал он от бедности, от вечно затвердевшей пропитанной солью одежды и сетей? Он с детства мечтал стать царем Крита!

— Но разве сирены исполняют желания?

— Нет, дурачок… — улыбнулась Элла. – Считай, что это моя тебе благодарность, что пытался меня спасти. К тому же, мне очень не нравится ваш Минос… Но, говорят, у него есть дочь?

— Ариадна… — выдохнул Вазилис. – Красавица из красавиц.

— Ну, так готовься: она скоро будет твоей женой!

Вазилис ушам своим не поверил.

— Женой? Да ты хоть представляешь, как много на свете принцев и царевичей, которые хотят ее руки? К тому же, мудрые сивиллы предсказали, что она выйдет за героя из-за моря, что победит тварь из Лабиринта…

— Сивиллы ошиблись, — сухо отрезала Элла. – Тот герой погиб в шторме. Ты – ее герой, если не упустишь своего шанса. Только ты не убьешь тварь из Лабиринта, ты проведешь меня к ней!

— Зачем? – испугался Вазилис. Сирена невольно хихикнула:

— Подумай сам… Это милое кровожадное создание поможет нам покончить с Миносом, а после – получить царевну. Видишь ли… Минос захватил трон обманом, заручившись поддержкой Посейдона. А у нашего подводного народа особые счеты с этой морской каракатицей.

— Выходит, сирены сильнее богов? – изумился Вазилис.

— Сирены сильнее людей. А люди сами делают сильными богов.

Они оба замолчали. Шум прибоя нежно перебивал мысли, шелестя  волнами, как деревья листвой. Вазилис пытался обдумывать только что услышанное… Ему всегда говорили, что боги – сильнейшие существа на свете, но он не мог не поверить Элле. Он видел, как она подчинила себе Сциллу, в то время как люди подносили огромные жертвы Посейдону, чтобы он избавил Крит хоть от одного чудовища. Да и царем Вазилис станет отличным. Его-то смерти народ не станет желать: Вазилис знает, каково живется простому люду. Да и отправлять на съедение монстру он никого не будет – ведь не будет и монстра!

— Что мне нужно будет делать? – с готовностью осведомился юноша. Элла пальцами коснулась его щеки:

— Вот и правильный вопрос, раковинка моя. Давай так: завтра ты под покровом ночи проведешь меня ко входу в таинственный Лабиринт. Дальше предоставь все мне… Только не рассказывай никому, и не пройдет и трех суток, как ты будешь царем.

Вазилис тоже ей улыбнулся. Память о брате и страшные истории о жестокости сирен смыла с песка его разума набежавшая волна.

…Губы Эллы были холодные и соленые. Точно воздух  на берегу Критского моря.

4

Τα παθήματα των πρώτων, γεφύρι των δεύτερων.

ελληνική παροιμία


(Неудачи первых – мост для вторых.

Греческая пословица)

— Вход в Лабиринт охраняется, — прошептал Вазилис, высовываясь из-за оливковых деревьев. – Вон, видишь? Они не дадут пройти так просто…

— А разве не все равно, кто пойдет чудищу на корм? – невольно удивилась Элла, наоборот, пригибаясь, чтоб ее не заметили. – Пусть бы и обычный прохожий…

— Много таких «прохожих» выискивалось, — пробормотал юноша. – Герои… После десятка таких вот смельчаков люди стали бунтовать.  Одно дело – рабы из Афин. И другое — жители Крита, с которыми мы жили бок о бок… Понимаешь?

— Угу, — рассеянно отозвалась Элла. – Понимаю… Слушай, а давай тебя нарядим.

— Что?

— Оденем тебя каким-нибудь стражником или воином, ты приведешь меня ко входу и скажешь, что я разгневала  царя.

— Нет. Я… не могу. Придумай еще что-нибудь.

Элле уже надоело придумывать. Идеи у нее кончились, не терпелось произнести отрепетированные фразы перед монстром, да и вообще королева не привыкла подстраиваться под окружающих.

Стражники – помеха. А помехи нужно устранять.

— Вазилис, заткни уши, будь любезен.

Юноша едва успел это сделать прежде, чем Элла запела. У нее был нежный, мелодичный голосок – какой положено иметь любой сирене.

Ее песня была последним, что стражники услышали в своей жизни. Они и сами не поняли, как оказались в ладье Харона. А Элла беспрепятственно проникла в Лабиринт, едва кивнув ошеломленному Вазилису на прощание.

***********************

Лабиринт был поистине удивительным сооружением. Казалось, эта система пещер с самыми невероятными ходами и выходами – не больше, чем творение природы. Природа в руках богов, и, если за каждым листиком винограда стоит очередной безумец с Олимпа, несложно догадаться, почему мир так далек от совершенства.

Так вот, Лабиринт…  Это чуть ли не самое значимое во всей истории. Древние говорили, что вся наша жизнь – один большой Лабиринт. Ты блуждаешь по своим пещерам, как слепой котенок, заходишь в тупики, теряешься и находишь выход… или не находишь. Второе  более вероятно.

В Лабиринте было холодно. Где-то вдалеке капала вода, нарушая мертвенную тишину. Вода… Хорошо. Тут вообще довольно влажно. Значит, Элла не пропадет.

Она – сирена. Сирены водой дышат, водой живут и в воде ориентируются. Их можно вытащить из воды, но, стоит им хоть случайно заметить рядом лужу – и они почувствуют себя, как дома.

Ну, почти.

На каждом шагу попадались какие-то тяжелые ветки – их словно специально клали под ноги. Элла не сразу сообразила, что это кости ее предшественников.

— Минотавр! – громко позвала Элла, медленно идя вперед. Стройные ноги осторожно ступали по влажному камню. – Минотавр, я пришла поговорить с тобой!

Где-то невдалеке раздалось пофыркивание. Элла затаила дыхание – вот и тварь из Лабиринта. Остается надеяться, что в нем есть хоть что-то человеческое… Ну, или она обойдется без этого быка. Коровой больше, коровой меньше… Хотя – кого она обманывает? – Минотавр нужен ей. А вот добровольно теленочек пойдет к ней в руки или нет – Элле все равно.

Но пусть сначала будет попытка наладить контакт… как это?.. Ах, да. По-че-ло-ве-чес-ки.

…Минотавр свалил ее наземь.

Элла увидела перед самым своим носом огромную морду свирепого рыжеватого быка. Из ноздрей чудовища выходил пар. Громадные глаза горели огнем.

— Ты сама пришла? – прошипел Минотавр, не двигаясь. – Поговорить? Говори. У тебя немного времени.

— Сколько? – тихо спросила девушка, сама не зная зачем.

— Столько, насколько хватит моего терпения! – рявкнул тот. Она невольно вздрогнула:

— Мое имя Элла. Я – королева сирен всея морей. Посейдон отнял у моего народа власть, но мы вернем ее. И нам нужна твоя помощь… Помощь самого сильного, самого могучего и удивительного человека на суше…

Минотавр фыркнул и встал. Элла замерла.

— Может, ты и не заметила, королева всея морей, но я не человек.

— И в том вина лишь Посейдона! – надломленным голосом прибавила Элла. – Из-за него ты родился монстром! Из-за него ты не живешь, а существуешь!  

Минотавр заметно напрягся. Девушка поняла, что вот-вот заступит за границу дозволенного, но отступать было уже поздно. Элла нащупала нужную струну, но, кажется, даже не боялась ее порвать.

— Отомсти Посейдону! Встань с нами на одну сторону, и мы победим! Ты… Ты должен быть царем! Царем Крита! Ты не сын Миноса, но и он был покойному правителю лишь пасынком! А ты меж тем старше Ариадны…

— Мне не дадут престол, даже если я захочу, — мрачно проговорил Минотавр. – Но мне и не надо. Я бы голыми руками убил Миноса, я бы пошел против Посейдона, но… — Он сощурился. – Где гарантия, что ты не солжешь? Ты сирена. Вы все скользкие, как рыбы.

И Элла выпалила самое безумное, на что была способна:

— Я стану твоей рабыней, и, если обману, сможешь съесть меня!

В глазах Минотавра зажегся интерес и недоверие. Элла тут же напомнила себе, что делает это для своего народа – и, выхватив из-за пояса кинжал, резанула по длинной косе. И потом – еще раз, по прядям на лбу.

Чудовище из Лабиринта с изумлением глядело на нее – с короткой челкой и волосами до плеч, как у рабыни. Она и была отныне рабыней. Она добровольно подписала себе приговор…

Только не похоже, чтоб она об этом жалела.

— Пойдем со мной, мой господин, — вкрадчиво прошелестела Элла, протягивая Минотавру тонкую руку. Он шагнул к ней, и они медленно направились к выходу – монстр знал свой дом, как собственные копыта, а сирене сама вода шептала, куда идти.  – Сперва мы разделаемся с Миносом и представим тебя твоей сестре… Имей в виду, тебя укротил юнец с  севера острова, и ты стал податлив, как теленок. Этот юнец будет царем, тебе же предстоит быть его правой рукой.

— Я не подчинюсь мальчишке! – презрительно скривился Минотавр. Элла обезоруживающе улыбнулась:

— Пойми, так нужно. Он – лишь мой инструмент, править от его имени стану я. Я уже подчинила себе Сциллу, а, когда Харибда тоже склонится предо мной, мы восстанем все вместе против Посейдона и даже – кто знает? – всех богов Олимпа. Мы непобедимы, господин мой…

Они уже почти вышли из Лабиринта и разговаривали непринужденно, как старые знакомые. И даже не заметили, что в кустах спрятались два охранника – те, что пришли сменить убитых Эллой. Парочка услышала достаточно, чтобы незаметно сбежать к царю и поведать о страшном заговоре.

5

Ο θεός δε γκρεμίζει τα σπίτια των ανθρώπων, παρά χαλάει τα μυαλά τους και τα γκρεμίζουν μονάχοι τους.

 ελληνική παροιμία


(Не боги разрушают жилища людей, они вносят смуту в их головы, и люди сами разрушают свои дома.

Греческая пословица)

— …Жизнь очень непредсказуема, — задумчиво протянул Посейдон, выслушав рассказ Миноса. – Молодец, что поведал мне об этом… Я покажу   несносным рыбкам, где их место.

Царь Крита согласно закивал:

— Конечно,  повелитель всея морей, конечно. Нельзя давать спуску подданным, не то все кончится бунтом… Надеюсь, — добавил  он заискивающе, — я  прощен, о владыка? За то, что не сдержал слова когда-то? Ведь я предотвратил такой…

— Такой пустяк, — закончил за него Посейдон. – Пустяк, не больше. Но, впрочем, ты почти искупил свою вину… Достаточно ли ты намучился с тварью?

— Минотавра я одолел, — сухо ответил Минос. – Причем без твоей помощи.

— Неужели? – усмехнулся Посейдон. – Ну, в таком случае, ты обойдешься и без моего покровительства.

Минос сглотнул.

— Нет! Нет, владыка, нет…

— Да! – повысил голос Посейдон, и море за окном потемнело, как перед штормом. – Да, ты ведь справишься и без меня! Прощай!

В небе громыхнуло. Минос весь сжался в кресле с высокой спинкой, и Посейдон пропал с третьим или четвертым раскатом. Посейдон… Его дядя его бросил. Уже во второй раз. Да ладно… Оттает.

Впрочем, вряд ли он думал бы также, если б знал, что его ждет. Забегая вперед, стоит сказать: Минос не увидел следующего рассвета.

Но забегать вперед не надо. Минос был пока живой.

А Посейдон как раз узнал о плане сирен и отправился в морские глубины наводить порядок. Элла добровольно сделалась рабыней Минотавра – а ее подданных тем временем постригли в рабы богу всех вод. Они больше не имели права перечить ему. У них был теперь хозяин.

Так сирены лишились своей королевы.

***********************

— Постой минутку, — шепнула Элла и, отпустив руку Минотавра, двинулась к морю. Бык еле заметно кивнул; он уже заметил в волнах пару хорошеньких девичьих головок.

Но… их волосы были острижены.

— У нас больше нет королевы, — мрачно сообщила сирена с голубовато-серебристыми волосами, враждебно глядя на Эллу. – Мы – рабыни Посейдона… Вы просчитались. Ему все известно.

— Но что с вами? – ахнула вторая, с белыми локонами. – Вас он тоже…

— Нет, — качнула головой Элла, сморгнув слезы. – Я – рабыня Минотавра. Одно хорошо – Посейдон не имеет надо мной власти… Но я ваша королева. Была, есть, буду. Я все равно подчиню сиренам мир. Я все равно…

— Хватит! – вскрикнула первая, стукнув кулачком по воде. – Вы – ничто. Мы хотя бы служим морскому богу, а вы продались корове!..

Она нырнула, силой уводя за собой беловолосую. Элла протянула к ним руки, но замерла. Она принадлежит Минотавру. Да к тому ж не строит лезть в воду – теперь ей туда путь заказан.

— Меняем план действий, — прошелестела Элла, услышав за спиной стук копыт. – Сирен больше нет. Моря больше нет. Но есть Крит и Олимп. И уж трон мы получим.

***********************

Ариадна вышла на балкон и вдохнула сладковатый запах цветущего миндаля. Мрамор бортика приятно холодил ладони. Ароматы цветов мешались с солоноватым бризом, дувшим с моря. Нежно-розовые воздушные рукава туники льнули к плечам. Золотистые волосы трепал ветер.

Царевна была особенно прекрасна сегодня, потому что была особенно счастлива. Старые сивиллы предсказали, что сегодня к ней придет герой. Тот, что избавит Крит от Минотавра и вернет мир.

Он должен прибыть из-за моря. Прекрасный, как Аполлон. И сильный. Могучий. Такой прямо…

— Кирия! – взволнованно пискнула служанка, влетая в комнату. Ариадна удивленно к ней обернулась. На лице девицы застыло выражение искреннего ужаса. Царевна  нахмурилась:

— Что слу…

— Ваш отец! – только и выдохнула служанка. Ариадна судорожно сглотнула, сцепив пальцы.

— Что?..

— Мертв!

У Ариадны земля ушла из-под ног.

Она медленно осела а пол, хватаясь за стену.

— Мертв? Но…

— В бане, — еле слышно проронила девица.

— К-как это?

—  Никто толком не понял… — словно оправдываясь, принялась бормотать служанка. – Кто-то по ошибке пустил в ванне горячую воду и… Его обварили насмерть.  

Ариадна схватилась за горло – ей не хватало воздуха.

— А… мама?

Служанка прижала ладонь ко рту, всхлипнула и бросилась к дверям. Аридна сипло позвала:

— Постой! Кто-нибудь! Что с мамой?..

Ей ответили вошедшие стражники с мрачными лицами. Даже не ответили – она все поняла по их взглядам.

Пасифая не любила супруга, но считала долгом быть ему верной, особенно после истории с быком. И по дворцу ходили слухи, будто она дала себе клятву выпить яд, если с Миносом что-то случится… Но было нечто более жуткое и более реальное: Пасифая однажды устала от измен Миноса и прокляла его, так что, стоило ему почувствовать малейшую влюбленность к очередной девице, он начинал плеваться змеями. Измены прекратились, однако любое проклятие имеет цену. А цена была такова: умрет он – умрет и она.

Похоже, Ариадна осталась сиротой. И на ее хрупкие девичьи плечи уже упала ответственность за Крит. На ее и ничьи больше: отец не успел найти единственной наследнице мужа.

Ариадна положила подбородок на колени и тихонько застонала. Она одна, одна, одна… Од…

— Кирия!

Царевна вскинула голову. Стражник был какой-то подозрительно веселый, с мутноватыми глазами, точно пьяный.

— Кирия, герой! Он пришел! Он здесь!

Ариадна вскочила и понеслась к дверям, навстречу пророчеству, как единственному лучу солнца. О, боги, боги, неужели?..

Царевна стрелой влетела в просторный зал и встала, как вкопанная.

Перед ней предстал высокий и худощавый юнец с курчавыми волосами, девушка-рабыня и…  

— Кирия, просим любить и жаловать, Вазилис, юноша, подчинивший Минотавра. И…

— И сам Минотавр, — как-то слишком гордо для рабыни прибавила девица.

…И сам Минотавр.

— Он теперь совершенно неопасен для вас, — ослепительно улыбнулась рабыня. – И все благодаря Вазилису…

— Полагаю, он ваш хозяин? – сухо осведомилась Ариадна, стараясь унять дрожь в голосе. Девица сверкнула на нее глазами, но ответила совершенно спокойно, и даже с большим достоинством, чем сама царевна:

— Что вы, кирия. Я не так проста, как вы думаете. Но и ваш брат – не корова, не правда ли?

Ариадна даже опешить не сумела от такой наглости. Но намек она уловила – рабыня ей угрожала. И, увы, царевна не могла с ней спорить: Минотавр, видимо, подчинялся далеко не Вазилису. Да и не похожа она на рабыню… Слишком образованная и наглая. Гетера?..

Минуточку. Что там за шум?

Ариадна повернулась к окну и в ужасе отпрянула. К ней тянулось сразу несколько зубастых безобразных голов.

— А Сцилла, — продолжила Элла, — не змейка. Ведь правда же?

Ариадна хотела позвать слуг, но только тут поняла, что все двери заперты, что в зале она один на один с этими сомнительными посетителями, и что смерть ее отца почти наверняка не обошлась без них.   

— Чего вы хотите?

Элла снова сверкнула рядом жемчужно-белых зубов.

— Ничего особенного. Просто, кажется, Крит остался без царя. А ведь нельзя взваливать такую непосильную ношу, как целое государство, на хрупкие женские плечи… Это очень сложно, поверьте, я знаю. Вам нужен муж, такой   храбрый и отважный, как Вазилис. Что вы думаете об этом?

Элла скользнула к Ариадне, и на царевну дохнуло соленым морским воздухом. Она похолодела – да никакая это не рабыня, а сирена! Но от этого открытия не становилось легче. Наоборот, девушку обуял ужас: она слышала много историй о жестокости морских красавиц.

Все они сходились на одном: спорить с сиренами не рекомендуется. Если, конечно, не  хочешь расстаться с жизнью… Как отец. Она и не сомневалась, что Минос умер оттого, что отказал этой компании в руке дочери.  

— Ладно, — выдавила Ариадна, сглотнув. – Я… уверена,  что Вазилис станет прекрасным мужем и… царем.

Элла ухмыльнулась и издала легкий мелодичный смешок:

— Ну, разумеется. А помогать ему… буду я.

Ариадна обреченно кивнула.

— Хорошо… госпожа. Как к вам обращаться?

Элла молча протянула руки, сняла с обомлевшей Ариадны роскошный золотой венец и, надев на свою голову, ответила:

— Царица.

            6

Αγάλι-αγάλι γίνεται η αγουρίδα μέλι.

ελληνική παροιμία


(Мало-помалу и незрелый виноград станет медом на вкус.

Греческая пословица)

Жизнь сильно изменилась с приходом новой власти. Трон принадлежал Ариадне и Вазилису, но позади этого трона стояли двое – Минотавр, объявленный братом царицы, и таинственная незнакомка. Никто точно не знал, кто она, но ее представляли главной советницей. Правда, всех смущали ее волосы – коротко стриженные и с челкой, как у рабыни.  

Минотавру больше не приносили жертв. Элла нашла этой проблеме мудрое решение – скармливать монстру заключенных и  приговоренных к казни. Людей легко было купить на простую фразу: «Не выжил в тюрьме» или «Сердце в камере остановилось». А Минотавр между тем был сыт и податлив, почти как теленок. Ариадна же боялась роптать,  что же до Вазилиса, то он был счастлив. Из простого бедного рыбака он стал  царем, жил в роскоши, имел в женах красавицу, а другая красавица, — куда более привлекательная и прекрасная, — была его любовью. Элла и Вазилис встречались, и весь двор знал об этом.

А Ариадне было плевать. У нее был Дионис.

Она постепенно смирилась и с тем, что Крит не принадлежит больше ей, и с тем, что у нее нет больше родителей, и с тем, что муж ее – паренек того еще происхождения, — ее не любит. Ариадна смирилась со всем и решила заняться личной жизнью. На горизонте маячил Дионис – бог плодородия, который в ней души не чаял. Бог… Много цариц встречаются с богами?

Элла не подходила больше к морю и старалась даже не глядеть на него, но без дела не сидела. Лишившись собственного королевства, она с яростью взялась за царство, попавшее в ее руки.   Она припоминала разговор с горожанами на рынке — поэтому точно знала, что нужно изменить в Крите и почему. Сцилла больше не нападала (благо закон позволял производить смертные казни путем утопления), Лабиринт опустел; Элла разобралась с налогами и добилась от подданных полного повиновения. Крит буквально восстал из пепла, и никто не ведал, что все благодаря сирене.

Но потом о любви Ариадны и Диониса стало известно всем, и это родило новые слухи. Элле пришлось прямо заявить Вазилису, что трону нужен наследник, притом не бог-полукровка, а настоящий сын царя.

Ариадна вскоре родила сына и нарекла Фоантом… Элла убила мальчика на следующее утро после его рождения.

— Это ребенок Диониса, — сказала она.

Та же участь постигла Стафила, Энопиона и Пепарефа – Элла просто знала, что это не сыновья Вазилиса. Ариадна смирилась еще кое-с-чем: Эллу невозможно обмануть. И вскоре она родила сына, которому было суждено выжить.  Но  в тот же год появился на свет еще один мальчик.  

Это был первенец Эллы…

…И Минотавра.

У него не было ни рогов, ни копыт, и он выглядел самым обычным ребенком. Но сирена уже тогда поняла, сколько велика будет сила ее сына, когда он подрастет. О, он будет свиреп и беспощаден, как отец, но хитер и властолюбив, как мать! Нужно лишь ждать.

…Минул еще год, и снова родились двое – дочь царя с царицей  и дочь Эллы с Минотавром. Первая унесла  жизнь Ариадны. Царицу похоронили в роще Ариадны-Афродиты. Вазилис же, едва сняв траурный хитон с неподшитым низом, женился на Элле, и давние слова сирены сбылись: она стала настоящей царицей. Минотавр остался при дворе и считал мать своих детей уже не рабыней своей, но кем-то большим.

Сделавшись царицей, Элла позабыла про все людские правила. Она свободно посещала театры и сама присутствовала на важных переговорах и собраниях. Она не жила в гинекеях, но имела внушительных размеров покои в основной части дворца. Она пила вино, хотя женщинам это было запрещено, и никогда не слушалась мужа. В народе ее называли «возвысившейся гетерой», и она ничего не отрицала. Пусть гетера, но  не рабыня.

Мальчиков растили, как братьев, и обучали всему, что положено знать царевичам. Сын Эллы, впрочем, превосходил сына Ариадны и в ловкости, и в жестокости, и в хитрости. Он был шире в плечах, решительнее и холоднее названного брата и, кажется, не любил никого, кроме матери и родной сестры.

Сестра эта, к слову, превзошла красотой даже мать. Она была девочкой, потому ей передался и волшебный чарующий голос, и стать, и – Элла особенно была рада за это, — золотые волосы. Да, первенец сирены был чем-то схож с черноволосым пиратом, своим дедом, но вот дочка пошла в бабушку и других прародительниц.

Она вместе с девочкой покойной царицы жила в гинекеях – части дома, где надлежало жить всем незамужним девушкам, — в окружении гармонии и покоя. Именно так проводили время все молодые девы – включая и Ариадну до ее брака, — и именно это делало их добросердечными, нежными и покорными. Но Элла уделяла достаточно времени и сил на то, чтобы поведать единственной дочери об истинном мире, не таком радужном и прелестном.  Так что девочка была осведомлена о многом – и точно знала, чем займется в будущем. Не как дочь царицы. Как сирена. Также она, вопреки некоторым устоям, часто и подолгу общалась с братом, а в складках хитона скрывала короткий меч – скифос. С названной сестрой девочка, наоборот, почти не виделась. Делалось все, чтобы их пути не пересекались, и встречались они разве что на танцах.

Дети царя не ведали о происхождении мачехи, не знали почти ничего и росли в неведении. Дети царицы же знали обо всем – от них во дворце не было секретов.

Дочь царицы прочили в мужья сыну Вазилиса. А сын Эллы уже был подготовлен к браку с юной царевной – бывшая королева сирен продумала все.

Не продумала она только одного. То была крохотная проблема, повлекшая за собой много бед…

Имя ей – Посейдон.

Он не забыл об Элле, нет. Он лишь выжидал, пока рабыня потеряет своего хозяина… Минотавра не стало, когда сыну сирены было десять. Вот тогда Посейдон и свершил свою месть.

Он спустился на землю и заточил царицу Крита в тот самый Лабиринт, где когда-то жил Минотавр. Но с одним отличием: вход в него бог морей запечатал, так что Элла уже не смогла выбраться. В пещерах было достаточно воды, чтобы сирена не умерла, но ей не суждено было больше увидеть ни солнце, ни своих детей.

О ее детях Посейдон тоже позаботился.  Не только о ее – о детях Вазилиса тоже. Мальчишка прогневал его, связавшись с сиреной; покойница Ариадна же была дочерью Миноса, которого Посейдон так и не простил.

Сперва новых бед ничего не предвещало. Вазилиса, впрочем, перестали так уважать в народе: царь он был из рук вон плохой, и без Эллы его правление пошло под откос. К тому же, все считали, что муж нового чудовища из Лабиринта не должен занимать престол.

А дети меж тем подрастали. Когда мальчикам минуло шестнадцать, море неожиданно стало подступать к берегам слишком сильно, затапливая остров. Люди приносили богам жертвы, и вскоре им пришел ответ с небес – всему причиной царь.

И Вазилиса свергли. Это повело междоусобные войны, Крит поглотили смуты…

Но что же сталось с  наследниками?

Дети Эллы были готовы к такому исходу событий. Они ушли в леса прежде, чем бунтовщики собрались убить и их, как убили царя. Что касается детей Вазилиса, то… Мне неизвестно, как они спаслись. Известно лишь, что с приходом к власти другого человека – между прочим, тоже простолюдина, — жизнь на Крите не сделалась лучше.

Если жизнь – это Лабиринт, то народ Крита уже скоро наткнется на Минотавра.  

Глава вторая

ВРАЧЕВАТЕЛЬ

— Это вся история, — пожала плечами Сапфо. – У тебя еще остались вопросы,  Зен?  

Зен хмуро поглядел в ее точеное лицо, совершенное и холодное.  Он не мог поверить ни единому ее слову, но два сапфира – восхитительные очи девушки, — были слишком серьезны.

— Выходит, наша с Агейп мачеха – злая сирена? – негромко проронил он. Сапфо усмехнулась:

— Злая? Выбирай выражения. Она наша мать.

Зен шумно выдохнул:

— Ну, хорошо.  Вы бежали в леса. Но как? И где вы были все это время?

— А  сколько времени прошло? – неожиданно спросил Софрон, отрывая спокойный  взгляд своих голубых глаз от   меча. Он тоже казался бронзовой фигурой, но только еще менее живой, чем сестра. Безупречный и холодный. И от него тоже пахло морем.

— Много, — неуверенно проговорил Зен. – Вы, правда, не знаете?..

— Мы были заняты, — невозмутимо хмыкнул Софрон. – Слишком заняты, чтобы следить за временем.

— Какой сейчас год? – вяло поинтересовалась Сапфо. – А месяц? Число?

— Восьмое число месяца пианепсиона, — еле слышно ответила Агейп, зябко кутаясь в свой гиматий. Сапфо посмотрела на нее с неприкрытым любопытством:

— А ты хорошенькая.  У меня не было возможности разглядеть тебя, как следует… Я только знаю, что ты хорошо танцуешь. И любишь арфу. Да?

Агейп вся сжалась.

— Да… А к чему это?

— Да просто странно: как такая нежная хрупкая голубка выжила в такой истории? — ухмыльнулась Сапфо. – А ты, Зен? Думаешь, много я знаю о тебе? Разве только, что ты вечно носишь с собой авлос, как Орфей семиструнную лиру… 

— Это… подарок отца, — выдавил Зен, не желая вдаваться в подробности. Одному небу известно, как девчонка узнала про авлос – он всегда его прятал и играл только в одиночестве. На самом деле это был авлос матери.

— Видите ли… Нам была известна правда о прошлом нашей семьи. А что вы расскажете? Где вы были все это время – так ты, кажется, выразился?

Зен устало потер глаза. Его так и подмывало как-нибудь огрызнуться и лечь спать –  плевать, хоть на голую землю. Но, что есть, то есть: Сапфо и Софрон их спасли. Потому Зен с Агейп и были до сих пор живы и сейчас сидели у костра – сын царицы подстрелил почти всех несшихся за ними стражников из лука, а дочь царицы, что для девы вообще не подобает, зарубила оставшихся мечом. К слову, это ее меч Софрон сейчас с такой  тщательностью протирал. Дети сирены взяли их с собой, но Зен подозревал, что их с легкостью бросят, стоит лишь ответить невпопад. Царевич еще мог рисковать собой, но не сестрой.

— Ну, нас… Нас хотели казнить публично, а не просто отравить, как отца, — осторожно начал Зен. Софрон снова на него воззрился, но с чуть большим интересом. — Вас заточили в тюрьму? – прошептала Сапфо, склоняя на бок

головку. Золотая коса упала на спину.

Зен кивнул.

— Да, нас… Неважно. Казнь должна была состояться как раз сегодня.

— Какой был смысл так тянуть? – осведомился Софрон. Агейп покосилась на него с неприкрытым ужасом. Зен закусил губу.

— Дело в том… Когда вы сбежали, все бросились на ваши поиски. Но либо возвращались ни с чем, либо их находили мертвыми и… обезображенными.

Сапфо чуть слышно хихикнула в ладошку. Зен успел заметить у нее на запястье браслет из раковин.

— Это отвлекало внимание, поэтому нам тоже удалось скрыться. Мы спрятались в одном из монастырей. Так что, пока вы… м-м-м… изучали леса и горы Крита, мы носу не казали из монастыря. Но потом нас… в общем, выдали. Это было как раз вчера. Нас заточили в тюрьму, но мы подкупили стражника. К счастью, у нас остались кой-какие украшения, особенно у Агейп…

— А потом за вами потянулся хвост, отбиваться вы даже не пытались, а решили найти убежище в лесах, — закончила за него Сапфо. – Однако не будь здесь нас, вас бы убили или водворили обратно и убили бы позже.

— Мы вам очень благодарны, — выдавила Агейп, сцепив пальцы.

—  Ах, так это из-за вашей казни объявили праздник, — пробормотал Софрон, оставляя, наконец, уже блестящий, как звезда, меч. – Жаль, жаль, что вы ушли… Люди останутся без зрелища.

Зен вперил взгляд в землю, чтобы сын сирены не заметил в его глазах злости. Какой же он все-таки… Но доля правды в словах его и сестры была: им спасли жизнь.

— И как, весело было в монастыре? – сощурилась Сапфо, снова прильнув к Зенову плечу, будто кошечка.

—  А в лесу? – вопросом на вопрос ответил ей Зен. Сапфо оскалила зубки:

— Мы здесь свободны. Никто нам не указывает и не угрожает. Мы есть друг у друга и совершенно счастливы. И уж точно не нуждаемся в чужой крыше над головой…

— Как будто у вас есть своя! – не удержался Зен.

Софрон встал и пошел прочь, бросив через плечо:

— Представь себе. Но ты, если хочешь, можешь спать тут… Открытое небо так много обещает, да?

Зен недоуменно смотрел, как заливается Сапфо.

***********************

— Куда вы нас ведете? – поморщился Зен, помогая Агейп перешагнуть через очередное сухое дерево.

Сапфо, гибкая и ловкая, как горная козочка, таинственно ему подмигнула. Софрон отогнул густые ветви на пути и торжественно махнул рукой на открывшийся вид.

Они вышли из леса на открытое пространство ниже по склону, пустынному, лишь с парой мелких кустов да пучками сухой травы и без единого деревца, что было довольно небезопасно, но того стоило: в пыли, среди камней и песка, стояло невысокое заброшенное здание. Плоская крыша заросла травой. За полукруглой аркой открывалась почти целая дверь. Узкие черные окошки выделялись на посеревших камнях кладки. Вокруг высились кучи гравия, которые, очевидно, раньше был пристройками к зданию, ныне разрушенными. Не похоже, чтобы внутри было много места, но зато отсюда было особенно прекрасно видно его…

…Море.

От одного взгляда на бескрайнюю черную воду под бескрайним черным небом там, далеко, за холмами и склонами, поросшими деревьями, становилось как-то спокойно.  

— Море лечит, — словно прочитав его мысли, прошептала Сапфо тихо и  певуче, как прибой.

— Море лечит… — беззвучно повторил Зен.

Софрон тем временем гостеприимно распахнул дверь, приглашая гостей внутрь их убежища. Агейп скользнула за ним, но Зен стоял, как прикованный, не отрывая взгляда от моря. Он словно видел его впервые… И правда. Из дворца море казалось другим, монастырь от него далеко, а уж из тюрьмы его не видно подавно.

— Хочешь, я покажу тебе что-то? – спросила Сапфо. Зен дернул плечом:

— Я не дам себя сбить сирене.

—  А, не знай ты, что я сирена – согласился бы?

Зен пристально всмотрелся в ее глаза – уже не сапфиры, а кусочки моря. В них даже будто отражались звезды.

— Нет. Ты и без того… чудная.

Сапфо взяла его руку своей холодной рукой и прежде, чем Зен опомнился, потащила его еще ниже по склону.

— Куда мы идем?

— Лечить тебя.

Зен попробовал вырвать руку, но у хрупкой Сапфо была мертвая хватка.

— Но… я здоров. Совершенно.

— Нет, Зен, нет… — грациозно покачала головой Сапфо. – Ты болен. Ты очень, очень болен. Ты растерян. Ты царевич и привык твердо знать, что делать и кому верить… Ты не знаешь, как сейчас поступать. Растерянность… Это болезнь, Зен.  Но тебе уже известен врачеватель, который тебя исцелит. Он смоет все сомнения, Зен. Он даст все ответы.

Зен и сам не понял, как оказался у кромки воды. Ноги ступили на мокрый песок вперемешку с   галькой; прохладные волны ласково касались лодыжек и лизали пятки. Юноша повернулся к Сапфо и сам сжал ее пальцы. Она оказалась права, ему уже становилось легче. Усталость постепенно отступила, дав место покою.

— Спроси его, — подсказала Сапфо, склоняясь к воде и зачерпывая ее пригоршней. – Спроси, оно ответит.

— Это глупо, — проговорил Зен, но как-то не слишком уверенно. – Море… Оно не умеет говорить.

— Умеет! – неожиданно резко возразила Сапфо и отдернула руку. – Просто тебе не хватает ума его понять! Если ты не разбираешь мяуканья кошки, она по-твоему глупее тебя?!

— Даже если так, на что мне ответ, который я не понимаю? – отмахнулся Зен. Лицо Сапфо смягчилось:

— А я  подскажу. Я понимаю море. Я много чего умею… Мама успела меня научить.

Зен вдохнул поглубже и решительно шагнул навстречу волнам. Они окатили его льдом, мгновенно намочив и волосы, и одежду.

Он мысленно задал вопрос. И море, должно быть, дало ответ, потому что Сапфо пропела:

— Разгадай тайну Лабиринта. Распутай клубок белых ниток и черных. Трон – просто камень. Посейдон – просто вода. Люди – просто камни. Птицы – просто песни. Когда бог моря склонит голову, когда чудовища отвесят поклоны, все станет на свои места.

Зен непонимающе  моргнул. Сапфо облизнула пересохшие губы.

— Я… не знаю, что это значит, — проронила она. – Но… может, мы придем к чему-то вместе? Пойдем, расскажем… Софрону и… Агейп…

Зен согласно кивнул и уже сам машинально взял Сапфо за руку, заметив, что дочь сирены тоже чувствует себя странно.

Они оба знали, что это только начало.

~~~~~

о. Крит, пляж Фаласарны. 20** год, конец октября

— Как ты тут живешь? – спросил Зен просто потому, что молчание явно затянулось.

Они с Сапфо лежали на остывающем песке, мокрые, но по-своему почти счастливые – почти. Ее золотые волосы облепили смуглое лицо и шею. Из-за полуоткрытого рубинового ротика были видны жемчужины зубов. Розовеющее небо делало каждую капельку воды на ее коже крохотным бриллиантом.  Она все та же статуэтка… Такая прелестная и неживая. И никогда не была.

Пляж уже опустел; никто не мог помешать им поговорить по душам.

Только вот Сапфо молчала.

Зен коснулся ее плеча.

— Что? – вздрогнула статуэтка и на секунду ожила, резко дернувшись.

— А сказал: как ты тут?

— Да… Нормально. Не лучше, конечно, чем на престоле, но шоппинг – это вещь…

— А… — кивнул Зен. Сапфо шумно выдохнула.

— Девочкам нравится. И мне… Да, наверно, и мне.

Пауза. Только море шумит… Море-море-море…

— И что… Сложно с ними справиться?

— Ну… Нет. Они – обычные сирены, Зен. В меру прилежные… В меру жестокие. Им не хватает отца…

Теперь уже у Зена отпало желание продолжать разговор. Но Сапфо продолжала.

— Пирена вообще совсем взрослая… У нее волосы, как у мамы. Такие черные-черные…

Зен думал, что сейчас голос Сапфо сорвется, на глазах заблестят слезы – но ее точеное лицо не выражало ничего.

— Ты… похорошела, — выдавил Зен. Сапфо усмехнулась.

— Да, царевич…  С лица-то я кукла…

А внутри чума.

Зен сглотнул.

— Сапфо, слушай…

— Я сейчас кручусь в гостиничном бизнесе. Иметь свой отель, даже маленький, жутко весело. Даже веселее, чем быть царицей… А ты чем занят?

— Ну, я… Оказалось, из меня тот еще технарь. Видеоигры придумываю. Недавно одну начал делать – это вещь. Я…

— Да ты дурак, Зен… — досадливо перебила Сапфо. – Видеоигры у него…  Как твоя блондинка?

Теперь уже Зен вздрогнул.

— Ч-что?

— Ну, эта… Не помню имя. Еще со мной разделаться хотела, помнишь? Дура… Но красивая. Такие глазки… эм… карие?

— Голубые.

— А, ну да. Я так и сказала… Как она?

— А… Нормально. У нас все… отлично.

— А я так и думала. Я видела его с ее этим… Новым. Таким высоким, красивым…  Я сразу поняла, что у нее все отлично. Потому что она с кем-то, кто не ты.

Еще одна пауза.

— А как твой… брюнет?

Сапфо вскинула голову.

— Блондин! И… О, прекрасно! У нас все именно так, как и должно быть…

— Неужели?

— Да. И, знаешь… Он все-таки замечательный.

Зен с деланым равнодушием хмыкнул.

— А… И что в нем такого особенного?

Сапфо сверкнула глазами.

— По брачному договору я не перешла к нему в собственность, как это было в старые времена. Я абсолютно независима, могу делать, что хочу, пить вино, сколько хочу, гулять, с кем хочу… Я свободна, Зен. Я вечно молода и красива… Я счастлива.

— Ты рассуждаешь, как сирена.

— Возможно, ты не заметил, но я и есть сирена.

Зен поднялся, спешно отряхивая с себя песок.

— А ведь на какой-то миг мне показалось, что в тебе есть что-то человеческое…

Сапфо издала короткий мелодичный смешок:

— Тогда ты дважды дурак! Потому что я скорее умру, чем стану человеком… Я поставила на колени бога с Олимпа, я подчинила себе все моря мира – думаешь, я свыкнусь после всего этого со статусом обычной смертной? Добросердечность, верность, любовь… Любовь…

Сапфо задумчиво потеребила  мокрую золотую прядь. Зен почему-то не уходил, ожидая ее последних слов.

—  Музы, нимфы и сирены, — наконец, негромко произнесла Сапфо, — никогда не считались кем-то важным. Музам строили храмы – мусейноны, но все равно никогда не ставили выше богов, даже выше самовлюбленного дурачка Нарцисса…

Зен невольно поперхнулся.

— Ты сказала…

— Я знаю, что сказала, — холодно отрезала Сапфо. – Не беру слов назад и не исправляюсь… Так вот. Нимфы… Хранительницы природы, выполнявшие черную работу, пока Деметра, Дионис, Приап и другие «настоящие боги природы» отдыхали на облаках. Все молились им, приносили жертвы им, а нимфы были в глазах людей лишь прислугой. А сирены для них – это монстры, сладкоголосые монстры… Музы Ада.  Мы ниже богов, мы лишь препятствие для людей.

— Вот как… — прошептал Зен. Сапфо грациозно встала и неспешно пошла прочь, в наступившую темноту.

— Да… Да, да, да. Я – сирена, Зен. Этим все сказано… — и, уже скрывшись из виду, крикнула: — Желаю найти выход из Лабиринта… или погибнуть быстрее, чем тебя убьют!

Зен не шелохнулся. Он продолжал буравить взглядом пустоту и готов был поспорить, что уже успел просверлить в ней глазами дыру.

Глава третья

ЛЕГЕНДА О НАРЦИССЕ

о. Крит, 13 век до н. э., 9 пианепсиона

Это, и правда, было только начало. Что бы ни значило послание, ясно было одно:  им всем пора в путь. Но куда? Ответ пришел оттуда же, откуда вопрос: из моря.

На рассвете к берегу прибило кожаный мешочек. Внутри лежала аккуратно сложенная карта.

Карта Лабиринта. 

— Нам все равно некуда идти, — справедливо рассудил Софрон. – Мы сейчас в тупике, а это… Это знак. Нам надо попасть в Лабиринт.

— Вход туда запечатан, — заметила Сапфо. – Но все, что закрыто, можно и открыть.

— Знать бы, как… — усмехнулся Зен. Сапфо и Софрон как-то странно переглянулись. Царевич сощурился.

— Что?

— Ну, положим, мы знаем, — пропела Сапфо. – Положим, мы знаем даже больше, чем нужно, но…

— Какая нам-то выгода, если мы вам поможем? – хмыкнул Софрон.

Зен оторопел. Уж такого ответа он от них точно не ожидал – но вовремя напомнил себе, что перед ним дети сирены. От них всего можно ожидать…

— А какая вам выгода была от того, что спасли нас?!

—  Мы узнали, где пропадали наследники Крита, — пропела Сапфо.

— И даже, возможно, будем иметь возможность… — Софрон кинул сестре многозначительный взгляд. – От них избавиться.

Агейп тихо вскрикнула у Зена за спиной. Сапфо оскалила жемчужные зубки:

— Хорошенькая… Все-таки очень хорошенькая. Наверно, такой и должна быть настоящая царевна. А я   не такая…

«Но царицей стану…» — мысленно прибавила она.

— И чего вы хотите? – мрачно уточнил Зен. Софрон чуть повел плечом:

— Отправиться с вами. Сами подумайте: ведь в Лабиринте наша мать.

— Что же вы сами не пойдете ее спасать?

Сапфо непонимающе моргнула и спросила с искренним удивлением:

— А… зачем спасать?

Теперь удивился Зен.

— Она же… Она ведь ваша мать. Разве вы не затем хотите с нами, чтобы ее освободить?

— Что бы она ни говорила, а против силы Посейдона мы не попрем, — хмыкнул Софрон. – Мы не сумеем ее оттуда вытащить.

— Причина кроется в другом… — прошептала Сапфо, но брат незаметно толкнул ее в бок. Она запнулась, прикусила язык, однако быстро нашлась. – Нам бы хотелось увидеть ее… Хоть разок. Разве вы сами не скучаете по своей матери?

Агейп всхлипнула. Зен мысленно выругался на чувствительную сестру, но и сам был вынужден признать, что матери ему не хватало. Пусть он не помнил ее, но все же… Элла даже не пыталась заменить пасынку и падчерице мать. У нее были свои дети и свои мечты. Интересно, какой бы матерью была Ариадна?

—  Хорошо, — сдался Зен. – Что нужно сделать?

— Чтобы попасть в Лабиринт, надо добыть две вещи, — неторопливо начала Сапфо. – Первая вещь – рог Амалфеи. Вторая – трезубец Посейдона.

— Посейдона?! – ужаснулся Зен. – Каким образом мы его добудем?!

— А вот это, царевич, ты нам и скажешь… — промурлыкала Сапфо.

—  Он тебе это скажет, — сухо поправил Софрон. Сапфо вскинула бровки:

— Что?

— Нам лучше разделиться, — заявил Софрон, украдкой подмигивая сестре. – Ты пойдешь за трезубцем с Зеном, а мы  отправимся за рогом.

Сапфо ответила ему ослепительной улыбкой:

— Отлично. Отправляемся на закате.

— Почему именно на закате? – совсем помрачнел Зен. Сапфо хрипло рассмеялась:

— Потому что… Ну, сам подумай… Нам ведь надо уплывать отсюда. Или ты думаешь, Посейдон и Амалфея будут ждать нас в паре шагов?

С этим трудно было спорить.

— И  как мы будем добираться до… Посейдона  и… Амал… Ам…

— Амалфеи.

— Да.

— По морю, — просто ответила Сапфо. Зен подозрительно сощурился:

— Что?

— По морю, — вкрадчиво повторила Сапфо.

— У нас нет кораблей.

— Путешествовать можно и на плоте.

— Он утонет – дня не пройдет.

— Лодка?

— Откуда ее взять?  

— Пойдем   к морю и поглядим, что можно придумать…  — решила Сапфо.

– Придумать? – повторила Агейп, неожиданно набравшись смелости. – Но… что мы можем?

Софрон фыркнул:

— К примеру, примоститься на подходящий корабль, добраться до нужного острова и – все! – дело за малым. Или отыскать ненужную никому лодку…

— Можно было бы отправить вас вдвоем, — прибавила Сапфо, протягивая Зену руки. – Но мы – дети сирены. Если мы оба будем далеко от вас, море может… взбунтоваться.

И Зен понял, что спорить больше не имеет смысла.

Он предложил принести богам хоть крошечную жертву, чтобы путь был удачным; Сапфо и Софрон сразу отказались, сославшись на то, что дичи здесь не слишком много, и лучше захватить больше припасов. С тяжелым сердцем царевич согласился.

***********************

Когда солнце скрылось за горизонтом, к морю пришли четыре фигурки. В порт они не сунулись, ограничившись бухточкой, где оставляли снасти рыбаки – подальше от дворца, от ищущей их стражи и ненужных глаз. Впереди всех шагал Софрон, за ним скользила тенью Сапфо; ее золотые волосы закрывал темный гиматий. Зен шефствовал за ней, а Агейп плелась в хвосте. Ей было сложно понять поведение юной сирены – Агейп воспитывали, как любую достойную девушку, прививая покорность и беспрекословное подчинение мужчине. Отцу, брату, а позже – мужу. А Сапфо была какая-то… странная? Она была по-настоящему отчаянной, заставляла всех плясать под свою дудку. И Софрон словно бы и не имел над сестрой власти. Но разве такое возможно?

Море чернело на фоне синеватого звездного неба. Привязанные к берегу лодки покачивались на волнах – белогривых конях Амфитриты. Из них выглядывали холмики брезента, кое-где были видны рыбацкие сети.

— Выбора нет, придется плыть на них, — шепнул Софрон, не дожидаясь ответа спутников, неслышно скользнул в ближайшую лодку, и кивнул на ту, что ждала часа чуть подальше.

— Но это воровство! – возмутился Зен.

Софрон тяжко вздохнул, и Сапфо тихонько рассмеялась:

— Неправда, царевич, ведь ты – законный наследник. Здесь все твое.

— Нет, — отрезал Зен, снова закипая. – Это принадлежит бедным людям.

— Бедным людям… — эхом отозвалась Сапфо, и ее руки сами потянулись к  массивным золотым серьгам. Девушка сняла их, следом избавилась от великолепного жемчужного колье и пары особенно красивых перламутровых раковин, украшавших   волосы.  

Все это Сапфо зацепила или завернула в лежавшие в лодках сети. И под конец  легко отрезала своим скифосом кончик косы и вплела в края сетей.

— Зачем это? – удивился  Зен. Сапфо сверкнула глазами:

— Как это? Это им дар от сирен. Пусть купят себе новые лодки. Пусть знают, что мы не воры.

Зена изумило то, как она это сказала. Спокойно, но с вызовом. И при этом – как что-то, само собой разумеющееся.

Без украшений Сапфо стала и выглядеть иначе. Уже не как безупречная статуэтка — волосы растрепались на морском ветру, кожа в свете луны казалась серебристо-белой, а точеная шея и плечи выглядели необыкновенно хрупкими и живыми. И еще она иначе смотрела… По-человечески.

Сапфо грациозно уселась во вторую лодку. Софрон Агейп не помогал, но проследил, чтобы она села напротив него, как полагается.

Зен осторожно занял свое место в лодке Сапфо и взялся, было, за весла, но девушка ему не дала.

— Я поведу.

— Что? – проронил Зен.

— Я поведу, — повторила Сапфо, нежными пальцами отвязывая лодку и умело ведя ее по волнам. Ее примеру последовал и Софрон.

Постепенно берег остался далеко позади, слившись с черными пятнами – горами. Зен впервые покидал родной Крит и от дурного предчувствия, что уже никогда сюда не воротится.

Когда и горы скрылись из виду, лодки поплыли в разные стороны. Сапфо в последний раз махнула брату рукой, воркуя что-то про добрый путь, а Зен на сестру даже не взглянул. Он надеялся получше следить за сиреной. Меж тем Агейп бросила ему долгий, полный мольбы взгляд. 

— А куда нам нужно? – уточнил у Сапфо  Зен.

—    Обитель Посейдона – дворец в самом сердце Атлантиды, — благоговейно прошептала Сапфо. – Это на западе от Геркулесовых столбов, напротив гор Атласа…

— А разве Атлантида не затонула? – нахмурился Зен.

— Да! – восторженно подтвердила Сапфо. – И мы опустимся глубоко-глубоко,  чтобы достичь цели…

— Ты вздумала меня утопить?! – ужаснулся Зен. Сапфо достала из  сумки тяжелый камень и сама повязала себе на шею.

— Что ты, царевич. Фисба пошла за Пирамом, зарезав себя мечом, еще влажным от крови возлюбленного.

Зен так и задохнулся.

— Возлюбленного?!

— Да, Зен. Моя мать хотела, чтобы мы были вместе. Не будешь же ты идти против воли царицы… или своего покойника-отца?

Зен молчал. Выражение спокойствия и смирения на лице Сапфо сменилось улыбкой победы. Она добилась своего – Зен вынужден ей подчиниться хотя бы потому, что бежать некуда и звать некого. Она строила ему глазки,  делала намеки – и вот теперь решила сыграть жестоко.

— Значит, будем топиться? – храбро спросил Зен.

Сапфо посмотрела на него с неприкрытым любопытством и отпустила весла.

— А ты хочешь?

— А разве не на это ты меня вынуждаешь? – окончательно запутался Зен.

—  Я лишь сказала то, что сказала… — Сапфо встала в полный рост, поспешно скинула сандалии и шагнула за борт лодки. К изумлению царевича, босая ножка девушки ступила на волну и не провалилась под воду. Сапфо сделала еще шаг, еще – она шла по воде еще грациозней, чем по суше.

Тончайший шлейф голубого невесомого хитона лизал темные волны. Мокрое пятно растекалось по светлой ткани, но стопы Сапфо оставались сухими. Казалось, юная сирена идет по лунной дорожке, плывя по черной воде…

— Смелее, царевич… За мной… Я покажу тебе Атлантиду…

Голос опутывал, как тончайшая нить, и заставлял следовать и повиноваться. Зен и сам не помнил, как покорно последовал по фигуркой  Сапфо, белеющей в непроглядной темноте, сияющей, кажется, ярче самой луны…

…И сомкнулись над ними волны.

***********************

— Амалфея  жила на Олимпе, — нарушил молчание Софрон.  – Говорят, она своим молоком выкормила самого Зевса.

Агейп с ужасом поняла, что обращаются к ней, потому что больше не к кому. Ей итак было жутко от того, что она осталась один на один с незнакомым мужчиной – вообще с мужчиной, который не приходится ей мужем. Это приравнивалось чуть ли не к смертному греху, Агейп буквально сгорала со стыда и страха.

А Софрон вел себя так, словно это естественно.

— Ты так и будешь молчать, му фос?

Агейп невольно ахнула – «мой свет» звучит, как обращение к возлюбленной. А у Софрона такой невозмутимо-хладнокровный вид…

— Наверно, невежливо заявиться к такой почитаемой женщине, — наконец, смущенно выдавила Агейп. Софрон еле слышно хихикнул:

— Не беспокойся, Зевс сам убил ее и спустил шкуру.

Агейп еле заметно прикрыла рот рукой: ее затошнило, — но через силу ей все же удалось перебороть себя. Софрон будто и не заметил этого и насмешливо уточнил:

— Амалфея – это козочка, и золотое ее руно Зевс вероломно захапал себе. А нам нужен ее рог, ее прелестный золотой рог…

— Нам на Олимп?

— Нет, рог хранится у лесных нимф… Вернее, раньше его хранила Тихе, но она богиня случая – и даже от таких, как она удача отворачивается. Нимфы хитры… Я думаю, мы договоримся. Во всяком случае, надеюсь на это. Лесные нимфы – они почти что сирены. Только живут в лесах, а не в море. Они тоже не бессмертны. Но, в отличие от сирен, тратят свою короткую жизнь на песни и пляски…

— Разве сирены не поют? – не скрыла удивления Агейп. Софрон покачал головой.

— Поют, но не ради веселья. Нимфы, как собаки, любят игры, выходят по первому зову и к богам, и к людям. Люди часто путают сирен и с океанидами… Глупо. Океаниды – лишь рабыни богов, как и Амфитрита, кинувшаяся в объятия Посейдона по первому зову!

Он наткнулся на полный непонимания взгляд Агейп и вздохнул.

— Хорошо. Я уже вижу, что ты немного знаешь.

— Кто такие океаниды? – тихо спросила Агейп. Софрон посмотрел куда-то вдаль, не отпуская ни на миг весел.

— Ну, это… Это нимфы морей. Есть еще речные нимфы – наяды…

— И их отличие от сирен в любви к веселью?

— Что? Нет. Конечно, нет. Понимаешь, нимфы вроде как привязаны к  месту, где родились. Да, они могут покидать родной лес или реку, но зачахнут, если  не будут дома долго. Они – Хранительницы, они часто помогают людям и благосклонны к богам. А сирены, хоть и любят  моря и океаны, где родились, способны жить и вдали от них. Им нужна лишь вода – неважно, морская или колодезная. И они не нуждаются  ни в смертных, ни в бессмертных. Никогда не нуждались!

Агейп с тревогой отметила резкость и решимость в его голосе. Софрон был таким же фанатично помешанным, как его мать и сестра.

И Агейп с ним один на один посреди моря в крошечной лодке.

— Вон, тот самый лес, — после долгого молчания кивнул Софрон на берег невдалеке.

Золотистые лучи восходящего солнца выхватывали из черной кляксы какие-то детали – стволы вековых деревьев, каменистый бережок и…

Восходящего?!

— Представляешь, мы плыли всю ночь, — усмехнулся Софрон, подгребая к берегу. – И эта ночь заняла у нас не больше пары часов.

Окончательно сбитая с толку Агейп не отвечала. Лодка ткнулась носом в высокое каменистое дно, и Софрон ловко перешагнул борт. На секунду девушке показалось, что его нога осталась на глади, но тут же опустилась. Вода доставала юноше до колена.

— Идем. Дальше пойдем вброд.

— Разве лодку не надо привязать?

— Зачем? Море не отпустит.

Софрон подал ей   руку, и она протянула свою, другой стараясь удержать подол длинной туники. Ее кончик все же попал в воду – ледяную, обжигающе холодную. Агейп подумалось, что она никогда еще не ступала ни во что более холодное.

Наконец, они добрались до берега и еще долго блуждали среди деревьев и другой зелени. Создавалось ощущение, что Софрон точно знает, куда именно следует идти. Агейп за ним едва поспевала; он безжалостно рубил встававшие на пути ветви, раздвигал листву. В глубине этого странного леса оказалась круглая поляна, обрамленная  молодыми кипарисами и миртовыми кустами.  Неподалеку тихо журчала голубая река.

— Донакон… Вот и обиталище нимф… — произнес Софрон, оглядываясь. У Агейп зуб на зуб не попадал, но она была вынуждена признать:  здесь очень красиво. Деревья тянут вверх ветви, усыпанные зеленой листвой. Всюду – цветы, цветы и…

— Что это? – вскрикнула Агейп, позабыв о холоде. Софрон проследил за ее взглядом и увидел белый цветок – с крупными лепестками и изящной желтоватой серединкой. Тонкая зеленая ножка-стебелек в обрамлении гладковатых листьев чуть клонилась в сторону.

Агейп нежно дотронулась до него рукой.

— О, неужели он увядает?  Но как он прекрасен! Софрон, разве он не кажется совершенством?

Софрон невольно поморщился.

— Ты влюбилась в цветок?

— О, это не просто цветок…   

Софрон обернулся на незнакомый голос и увидел группку прелестных девушек в роскошных венках. Нимфы смотрели на него с нескрываемым интересом.

— Этот цветок был человеком когда-то… — осторожно начала одна из нимф, в маковом венке, но другая, в венке гиацинта, ее перебила:

— Неважно, неважно! Наш милый незнакомец так хорош собой… Кто ты?

— Мое имя Софрон, — с достоинством представился он, отлично зная, к чему те клонят. – Я сын сирены и ищу золотой рог Амалфеи.

— А откуда тебе известно, что он у нас? – лукаво улыбнулась первая нимфа.

—  Оттуда же, откуда вам известно о том, что я хорош собой.

— Умен… — шепнула нимфа с венком из анемонов другой, в венке из глициний. – Не чета Нарциссу…

— Нарцисс тоже был умный, — возразила та. – Просто несколько… самовлюбленный. Но красивый… Эхо знала, кого выбрать!

— Нарцисс? – заинтересованно повторил Софрон, который будто случайно расслышал ее шепот. Нимфа залилась краской и звонко рассмеялась:

— О, это увлекательнейшая история!

— Нарцисс – сын бога реки Кириос и нимфы, красавицы Лириопы, — охотно поделилась  та, что была в гиацинтовом венке. – Сам Тиресий ему предсказал…

— Тиресий? – уточнил Сопфон. – Сам слепой прорицатель Тиресий?

— Да, сам Тиресий, — таинственно улыбнулась нимфа с анемонами. – Он предсказал, что Нарцисс будет жить до той поры, пока не увидит себя самого…

— Его оградили ото всех зеркал и озер, чтобы он не увидел вдруг свое отражение… — продолжила нимфа с глициниями. – Но он рос столь пленительно бесподобным… О, все девушки влюблялись в него – от смертных до нимф…

— Но именно Эхо, наша сестра-болтушка, полюбила его больше всех, — вторила нимфа в венке из орхидей, до этого момента молчавшая. – Ее наказали за  длинный язычок, она не умела сказать ничего сама, только повторять  за другими…

— Она не могла признаться Нарциссу…

— Да, но он итак узнал о ее чувствах. И он отверг ее, отверг…

— …Как отвергал всех, даже самых красивых…

— Нарцисс был прекрасен на вид, но душа его была холодна, черства, жестока…

— Нарцисс был эгоист…

— Нарцисс не знал сострадания…

— Но ходили легенды, что Нарцисс обретет сердце, если сам признается в любви к какой-нибудь девушке…

— Эхо так надеялась стать той счастливицей!

— Но, увы…

— Эхо зачахла, от тоски стала одинокой скалой, от нее остался лишь чарующий голос…

— И Немезида, как истинная богиня Возмездия, сжалилась над несчастными, что не могли устоять перед губительной красотой Нарцисса. Она прокляла его, и вот однажды…

— Однажды Нарцисс возвращался с охоты и узрел в реке чей-то образ…

—  О, да, столь великолепный, чудный образ…

— Как он был красив!

— Нарцисс влюбился в свое отражение, даже не зная, кто это там, вон в той реке, там нежно глядит на него холодным бездонным взором.

— Он протягивал к нему руки, но зачерпывал только воду…

—  Нарцисс не отходил от берега реки, он умирал там, на берегу, от голода и муки…

—   Однажды наяды вышли из реки, увидев его бездыханным, но, когда захотели взять к себе его тело, то не смогли…

— Нарцисс не умер, он сделался цветком…

— Разве он не прекрасен даже сейчас, когда является лишь символом смерти с белыми лепестками?

— Все нимфы плачут по Нарциссу…

— Почему? – искренне удивился Софрон. – Он ведь никому не дал взаимности.

— Да, но любовь не всегда взаимна… — качнула головой нимфа в гиацинтах. – Мы были счастливы, целуя его следы на песке и видя каждый день его чудное лицо…

— Но сегодня мы узрели тебя! – радостно воскликнула нимфа с глициниями. – Ты, кажется, намного красивей самого Нарцисса…

— Ты же дитя сирены! – прошелестела нимфа-Орхидея. – Сирены безупречны…

— И ты безупречен… — вторила нимфа-Анемон. – Ты – совершенство, Софрон!

— Ты не останешься с нами?

— Прошу, останься! Мы будем тебя восхвалять…

— Мы подарим тебе любовь…

— А ты будешь отвергать нас, и мы будем счастливы…

—  Я уже отвергаю ваши просьбы, — отрезал Софрон. – Но прошу сам, чтобы вы дали мне золотой рог Амалфеи. Любой… Ведь, кажется, вы украли у Тихе оба.

— Осторожно, сын сирены, — грозно прошипела нимфа-Гиацинт. – Мы убивали и не за такие дерзкие слова.

— Вы не убьете меня. Ведь вы сами признались, что уже практически в меня влюблены…

Нимфы сощурились. Софрон им нравился все больше – он был хитрее Нарцисса, изворотливей и коварнее, как и любой наследник сирены. Нимфы любили коварных – глупо полагать, что они сами были наивны.  

—  Что ж, нужен рог Амалфеи – ты его получишь, — улыбнулась нимфа-Мак. – Но тогда от него тебе вовек не избавиться…

— Твоя отец – Минотавр, не так ли? – прожурчала Глициния.

—   Ты красотой в мать, но норов у тебя почище отцовского… — пела Анемон.

— Так стань, как отец, рогатым и страшным! – громогласно провозгласила Орхидея.

Софрон и ахнуть не успел, как его огрели чем-то по голове.

Зазвучал нестройный хор певучих голосов, нимфы залились, захихикали, и у Софрона все поплыло  перед глазами. Вокруг него закружились лепестки цветов. Глицинии, анемоны, орхидеи, маки, гиацинты… А потом все стихло.

Софрон потянул вверх руки и нащупал у себя  на голове что-то твердое, наощупь – как нагретое солнцем золото.

Но Софрон… Нет, он не удивился. Лишь криво усмехнулся и подошел к берегу реки, текшей в нескольких шагах оттуда. Из воды на него смотрел восхитительной красоты юноша с черными шелковистыми  волосами, из-за которых  выходила пара  витых золотых рогов.

На самом деле, не столь важно, в руках ли был рог Амалфеи или на голове. Для осуществления их с Сапфо плана и этого было достаточно.

К тому же, рога не безобразили сына сирены, а украшали. Вот только с ними это был уж и не совсем Софрон – а он не привык думать о себе, как о сыне сына грязного быка, подаренного никчемным Посейдоном. Вот бы придумать новое, торжественное имя, достойное этого золотого венца…

— Ахелой!

Софрон вздрогнул и уставился на небывалой красоты речную нимфу. Та ему дружелюбно улыбалась:

— Назовись Ахелойем! Тебе пойдет это имя.

— А тебя как звать? – полюбопытствовал Софрон, все подмечая в красавице грацию и стать.

— Метопа, Ахелой! И, если хочешь, то я буду твоей Метопой. 

— Ахелой, Ахелой… — задумчиво протянул Софрон.

Он когда-то слышал о реке под названием Ахелой. А-хе-лой… Звучит.

Он согласно кивнул нимфе, и Метопа, разразившись звонким, журчащим смехом, повисла у него на шее.

— Мне нравятся твои рога, Ахелой!

…Часа через три их отвлек девичий оклик:

— Софрон! Софрон, где ты?

Юноша оторвался с губ красавицы Метопы, и она спешно нырнула в реку, шепнув напоследок:

— Еще свидимся…

Юноша сделал вид, что   склонился к отражению так же, как склонялся когда-то Нарцисс,   и крикнул Агейп:

— Я здесь! Иди сюда…

Агейп пошла на его голос и тут же с ужасом отпрянула.

— Что?

— Твой… Твои… У тебя…

— Рога? Да. Я заполучил оба рога! А что делала ты?

— О, ну… — смущенно потупилась Агейп. – Я любовалась… Любовалась цветком! Он такой прелестный, такой… Это удивительно! Я с трудом оторвала взгляд от него, а, когда оторвала, не увидела тебя и… Я испугалась.

Софрон издал короткий смешок.

— Ну, идем к твоему цветку…

— Зачем?

—  Да так… Возьмем его. Ну, знаешь, на память.

Агейп нахмурилась.

— Разве… можно? Он ведь не просто какой-то цветок, он…

— Именно потому, что он особенный, мы и должны его взять! – поддержал Софрон. – Видишь ли… Я уж давно ищу для своей сестры поистине роскошный подарок. Ты женщина, и я доверяю твоему вкусу. Если ты так влюбилась в этот цветок, значит, он стоит всех драгоценностей мира. Думаешь, Сапфо достойна такой красоты?

— Конечно! – кротко подтвердила Агейп. – Но все же…

Софрон подошел к самому цветку и безжалостно-легко сорвал его. Агейп тихонько ахнула: с лепестка скатилась капля росы, похожая на слезинку. Юноша же понюхал бутон и  отправился в сторону моря, назад.

— И, кстати, — обернувшись, добавил он, — я не Софрон больше. Зови меня Ахелойем.

— Как? Почему? Это… из-за рогов? Или, может…

Он кинул на нее такой жгучий взгляд, что Агейп замолкла.

У нее больше не было выбора. Она повиновалась ему, как жена – мужу.

Глава четвертая

АИД

о. Крит, 13 век до н. э., 10 пианепсиона

Зен очнулся. Ему казалось, он медленно выбирается из какого-то водянистого, глубокого сна. Соленые волны смыкались над головой. Но царевич заставил себя подняться на поверхность и все же открыть глаза.

Он лежал на бронзовой кровати и чувствовал себя так, словно наглотался соленой воды. Кто-то тормошил его за плечи.

Он думал, это была Сапфо. Но на Зена обеспокоенно смотрела тонкая молоденькая девица с золотыми волосами и белой кожей. Пара глаз сверкала, как начищенное золото.

— Кто вы? – еле произнес Зен – язык не слушался. Незнакомка звонко рассмеялась – такой смех он слышал только от Сапфо и, пожалуй, от Эллы. Как стук капель о колокольчик.

— Я  Айол, — отсмеявшись, представилась она.

Зен припомнил это имя. Он где-то слышал его… У незнакомки жемчуга и ракушки в волосах. Точно! Принцесса Айол из истории Сапфо. Но разве… Разве она не умерла?

— Наш милый гость уже пришел в себя? – осведомились откуда-то сбоку.

Зен вскинул голову.

— Сапфо?! Сапфо, что…

—  Я же говорила, что он болтун, — проворковала Сапфо, усаживаясь рядом с той, что представилась Айол. Они были похожи, как две капли воды из моря. Лица казались лицами сестер-близнецов, невероятно прекрасных и нежных. С их красотой спорила сама Афродита.

— Знакомься, Зен… Это мать матери моей матери, принцесса Айол. А это, — она кивнула куда-то в сторону, — мать моей матери и ее дочери.

Зен повернулся, куда ему указали, и замер. Комната была небольшая и вся в черном мраморе; стены заросли синими цветами аконита, как плющом. Прямо из пола прорастали бледно-серые тюльпаны, усыпая все, как ковром. Ложе самого Зена было усыпано гиацинтами.

Но не это его испугало.

За ним следило не меньше дюжины пар восхитительной прелести глаз. Всех цветов – от золотого до синего. И принадлежали они сиренам – но не морским девам, а женщинам-птицам. Их лица поражали своим совершенством, но тела были птичьими, как у золотых орлов.

Впрочем, и это можно назвать красивым.

— Но ты сказала, что они … – воскликнул Зен и осекся. Теперь уже залились все красавицы, закидывая прелестные головки и скаля жемчужные зубки.

— Разумеется, дурачок! – повела плечом Сапфо. – Они жили на Острове Сирен, убивали пением моряков, но, когда мимо них проплыл корабль «Арго» славной поганой твари Язона, его команда заклеила себе уши. Люди выжили, а сирены бросились в море и утопились.

Зен непонимающе моргнул. Сапфо придвинулась к нему ближе и обхватила ледяными ладонями лицо:

— Это подземное царство… Они мертвы, царевич. Мы мертвы.

Зен уже собрался вскочить и схватить ее за чертовы тонкие запястья, но Сапфо запела. Мелодию подхватили все сирены – и воздушные, и Айол, — и царевич, не в силах сопротивляться, рухнул обратно, в объятия гиацинтов.

— Ты славно потрудилась, моя жемчужинка, — улыбнулась Айол, осторожно расплетая косу Сапфо. – Говоришь, хочешь доделать то, что Элла не успела?

— Да, — кивнула Сапфо. – Мама оставила все нужные указания… С помощью рога и трезубца мы вскроем вход в Лабиринт и  заберем единственную вещь, еще способную сломить Олимп.

— Как Дионис мог подарить его кому-то? – покачала головой Фоиб. – Безответственность… Боги все такие, запомни.

— Да, я знаю… Мы с братом оба знаем. И мы не отступимся! Вы еще услышите обо мне от мертвых царей и императоров. О повелительнице морей и океанов… О вашей наследнице.

— Элле удалось взрастить достойную рода сирену, — торжественно провозгласила Айол.

—  Вот ключ от Атлантиды, — Фоиб протянула Сапфо золотую раковину. – Обратись к Аиду, чтобы он отпустил тебя…

— Аид? Но он бог…

— Он не любит своих братьев и сестер. Они  отправили его в самый низ, пока себе забирали верха.  Он… Да, он хороший бог, дитя. Он отпустит, отпустит тебя…

— Нас.

— Что? – вкинула брови Фоиб. Сапфо провела пальцем по спирали раковины.

— Ну, я… Я  подумала, Зен мне еще пригодится.

Сапфо бросила тоскливый взгляд на спящего царевича. Какой же он красивый, будто неживой… Точеное лицо, такие мужественные плечи… А это глупое благородство? Какой смешной… Ну, как ребенок!

Фоиб подозрительно сощурилась:

— Ты, что же, влюбилась? Сиренам нельзя влюбляться.  Можно только влюблять.

—  Он – законный наследник Крита! – огрызнулась Сапфо. – Он нужен мне. Нужен – еще не значит, что я влюблена… Лучше посоветуйте, как добыть трезубец. Я бы не обрывала себе жизнь, если бы знала, как усыпить бдительность Посейдона…

— Усыпить, говоришь? – ухмыльнулась Фоиб. – Я, кажется,  знаю,  кто поможет. 

И вот, Сапфо уже стоит перед Аидом. Зал поражает своей простотой – все в мраморе, от пола до трона повелителя, но нет ни единой лишней детали. Все такое холодное и гладкое… Как же Сапфо это нравится!

Аид сам казался частью этого идеального, но холодного места. Его лицо сорокалетнего мужчины и черная борода, казалось, были выточены из камня. Персефоне – юной, изящной красавице, занимавшей трон справа от супруга, — по-настоящему повезло! Сапфо бы тоже хотела  такой любви – да, сиренам это не дано, но все же… Аид украл Персефону, свою племянницу, у ее матери Деметры. Какие у них были чувства, как они любили! Но Деметра… Она добилась того, чтобы все же видеться с дочерью – в сезоны, называемые смертными Весной и Летом. В холодное же время Персефона живет с мужем, вдали от Деметры, и Зимы – это боль разлуки покровительницы Земледелия с единственной наследницей. Сапфо отчасти понимала горе богини-матери, хоть и не до конца: она знала, что, выбирая между властью и детьми, Элла пожертвовала бы Софроном и Сапфо, не раздумывая. В этом природа сирен…

Впервые Сапфо стало тоскливо от мысли, что сирены не знают счастья в понимании смертных или богов. Но она ни за что не отказалась бы от своей природы. Даже ради такого, как Аид.

У ног Аида сидел на низкой мраморной скамейке юный Гипнос, сжимая в руках заветный рог. Рог, способный усыпить даже Зевса…

— Владыка, — дрогнувшим голосом начала Сапфо, — я прошу у вас милости вернуться в мир живых.

— С чего я должен позволять тебе это? – медленно вопросил Аид. Сапфо склонилась в поклоне:

— Я знаю, вы дали когда-то шанс Орфею и Эвридике, а они были просто люди… Я же сирена. И я бы… Я бы хотела закончить на земле дела матерей моих матерей. У каждой из них там оставалась дочь, а у меня еще не было детей. Потому я прошу…

— Орфей не справился, — отрезал Аид. – А о делах вашего рода я наслышан…

Сапфо сглотнула.

— Поверьте, я вовсе не…

— …И это единственная причина, по которой я… даю свое согласие.

Сапфо вскинула голову. Персефона одарила ее нежной улыбкой:

—  Тебе суждено многое изменить, дитя. Так решили свыше.

— Я не понимаю… — призналась Сапфо. Ей чуть ли не впервые в жизни было нечего больше сказать.

— Ты хочешь о чем-то еще попросить, дитя, — нежно прошелестела Персефона. Сапфо бросила быстрый взгляд на Гипноса:

— Да, кирия… Не может ли любезный Гипнос одолжить мне свой рог?

Гипнос одарил ее широкой улыбкой и без колебаний протянул волшебный рожок.

— А сейчас идем со мной, — велел Аид, вставая и идя к роскошным двойным дверям. Слуги в серых тогах распахнули створки перед повелителем. Сапфо поспешила за ним следом.

Коридор поражал своей особой торжественностью и все той же строгой, лаконичной простотой. В царском дворце не было слишком много вычурностей, но в сравнении с домом владыки преисподней он был чересчур помпезным, почти нелепым.

По дороге они увидали трех белокурых красавиц в белом. У одной в руках была потертая, гниловатая веревка, пропитанная солью и илом. Другая держала в руках табличку, на каких записывали, сколько амфор масла осталось в погребах. Она негромко шепнула что-то третьей красавице, и та, ловко орудуя ножницами, легко перерезала веревку.

— Это Клото, Лахелис и Атропос, — подсказал Аид. – Одна прядет нити людских судеб, вторая вершит суд над ними, а третья…

Он многозначительно замолчал. Сапфо понимающе кивнула.

— Мойры…

— Боишься их?

— Нет, конечно… Они не злые. Каждую ниточку однажды перережут… Всему свой срок. И мой день еще не настал.

Аид удовлетворенно хмыкнул и повел ее дальше. Наконец, они остановились.

— Это здесь.

Аид кивнул на массивную черную дверь с тяжелым замком. Сапфо недоуменно моргнула.

— Это? Что – это?

Аид усмехнулся краешком губ:

— Скажи мне, девочка, что сталось с Атлантидой?

— Она затонула, — уверенно произнесла Сапфо. – Это место когда-то взял под свое покровительство  Посейдон… Однажды люди там враз стали грешными, и он наказал их, затопив Атлантиду, похоронив в морской пучине навсегда…

Аид продолжал смотреть на нее долгим, многозначительным взглядом мудрых темных глаз – пожалуй, такого бога и недостает Олимпу. Там все взбалмошные и любят наказывать людей и друг друга, не разобравшись ни в чем. Ясно, почему Аид никогда не является туда и не принимает участие в увеселениях наравне с братьями и сестрами.

— Это и есть Атлантида, да? – осенило Сапфо. – За этой дверью? Ну да, ведь там все умерли… Все до единого! Целое государство погибло! И Посейдон больше не благоволит Атлантиде, а живет в этом затонувшем мире… А мир находится здесь, у вас!

— Ты удивлена? – спросил Аид.

— Нет. Я поражена лишь вашим… расчетом. Вас сперва убил родной отец, а потом собственные братья загнали в самый низ,  втоптали в чужие могилы – а вы все равно возымели власть над богом морей. Но так и должно быть… Ведь вы старший.

— Мне кажется, ты тоже неплохо будешь с ним управляться. Такие, как мы с тобой, умеют мстить…

— Мы… с вами?

— Ты имеешь что-то против?

Сапфо оскорбленно сверкнула глазами:

— Для меня это огромная честь!

—  Ну, разумеется… — самодовольно пожал широкими плечами Аид. – Главное не это. Я хочу помочь тебе, потому что… Нет, это неважно. Войди и поймешь сама.

Сапфо потянулась к железной ручке, но замок, зарычав почище Цербера, чуть не укусил ее за палец. Сирена охнула.

— Простите, владыка, но… тут заперто.

— О, я знаю. Но у тебя есть то, что откроет любые двери.

Сапфо протянула ему золотую ракушку:

— Вы про это?

Аид мельком глянул на вещицу и рассмеялся:

— Эта безделица поможет обуздать трезубец. Он, как и сам Посейдон… с характером.

— Лошадки тоже бывают с характером, — грозно проговорила Сапфо. – Но и самых диких усмиряют.

— Не боишься, что и тебя однажды усмирят?

— Нет. Нет, владыка, меня нельзя усмирить. Я – вода. Ее можно налить в кувшин, но она не поменяет природу. Она несет жизнь, но может и лишить дыхания… Воде не указ Посейдон и его дети. Воде и огню ничто не указ.

Аид еле заметно улыбнулся.

— Пусть так… Пой.

— Простите?

— Пой. Ключ  к Атлантиде – твой голос.

Сапфо окончательно перестала что-либо понимать, но задавать лишние вопросы не решилась.

Замок сам собой расплавился и растекся серебристой лужицей. Под звуками чарующего голоса дверь сама собой распахнулась. Для Сапфо это   было сюрпризом.

За дверью дрожала синеватая темная вода. Дрожала, как подтаивающий лед, как   мозг внутри черепа – блюдо, которое так обожали собаки. И не выходила за порог, в коридор, оставаясь строго за дверью.

— Ты можешь войти внутрь, — подсказал ей Аид. – Ты ведь… сирена.

Он еле заметно запнулся на последнем слове, но Сапфо не обратила внимания на такую мелочь. Она вдруг растеряла всю решимость и зашла робко, как девочка, только покинувшая гинекеи.

Сапфо окутал ледяной холод. Она вздохнула – от носа и рта вверх потянулись ожерелья прозрачных стеклянных бусин-пузырьков.

Вокруг высились роскошные, поражающие великолепием здания. Дома, театры, а в центре потрясающе грандиозный дворец… Но все они были словно мертвы. Пустые окна, сломанные башни, рухнувшие так давно, что уже успели зарасти тиной. Груды деревяшек – когда-то телеги и колесницы. Неужели Посейдон не мог отстроить все это?

— Почему здесь ни одного скелета? – подозрительно сощурилась Сапфо. – Сколько бы лет ни прошло… Уж что-то должно было остаться?

Аид не отвечал. А, может, ответил, но Сапфо не услышала из-за воды, заглушавшей все внешние звуки. Девушка ринулась ко дворцу, но ее взгляд зацепился за что-то, белевшее среди обломков…

Женский портрет. Погребальный портрет золотоволосой красавицы с бледной кожей и светлыми глазами. Поодаль лежали другие изображение, наполовину истершиеся, но на них было несложно узнать таких же, как та красавица, людей: бледных и златокудрых. У них всех были орлиные носы, горделивые недоверчивые взгляды и какая-то особая, неземная красота. Мужчины отличались крепких телосложением, женщины тоже не выглядели хлипкими и беспомощными. Кого-то напоми…

— Сирены! – сдавленно прошептала Сапфо. – Атланты не погибли! Они стали сиренами…

Сапфо поняла, почему ее голос – голос сирены! – отпер дверь в Атлантиду. Сапфо была живой наследницей… народа Посейдона. Нет! Посейдон поселился здесь, когда атланты уже не были собой. Но сирены… Сирены и есть истинные наследники  Атлантиды. И, если Посейдон вероломно разрушил их мир, с чего бы сиренам не разрушить его?

Вход во дворец был закрыт, но Сапфо он и не понадобился – она просто подплыла к ближайшему открытому окну, а оттуда вышла в пустой коридор. Дворец казался таким же заброшенным, как и все в Атлантиде. Ей попалась на пути лишь парочка служанок-океанид, от которых Сапфо с легкостью укрылась от них за белой  статуей высокой голой сирены, и нимфы ее даже не заметили.  

Сапфо нашла Посейдона в тронном зале. Бог морей и океанов восседал на троне, отделанном раковинами, и думал о своем, крутя в руках свой трезубец, тускло отливающий золотом.

Охраны нет.  Ни-ко-го. Видно, Посейдон наивно полагает, что сможет отбиться ото всех сам. Старший сын Кроноса – столь наивный и самонадеянный… Ясно, почему Олимп захапал именно Зевс.

Сапфо поспешно приложила к губам рожок Гипноса. Она могла бы и спеть Посейдону – но песнь сирен несет смерть, а не сон… А боги бессмертны.

Мелодия, протяжная и убаюкивающая, растворялась в воде, как пролитое вино. Посейдон вдруг зевнул и уронил на грудь голову. Все слуги во дворце повалились там же, где стояли, и устремились в объятия Морфея…

Сапфо беспрепятственно вошла в залу, забрала трезубец из ослабевших рук и даже невольно вздохнула, что все как-то уж очень просто – правда, об этом сирена еще не ведала…

…А потом трезубец вырвался из ее рук и стрелой вылетел в окно, разорвав шторы.

— Сноровистая попалась лошадка… — пробормотала себе под нос Сапфо, ринувшись следом. Плавала она быстро, но трезубец был быстрее. Он ловко лавировала среди руин мертвого города, то врываясь в узкие  щели и коридоры, то ныряя под обломки колесниц. Но Сапфо всюду догоняла его, и, будь у этой погони сторонний наблюдатель, он бы отметил необычайную грацию юной сирены. Ее золотые волосы струились позади, там же оставался и голубой шлейф, похожий на хвост дельфина.

Когда непокорная держава морского царя ринулась обратно во дворец, в распахнутое окошко, бронзоватая тонкая рука, наконец,  ухватила рукоять упирающегося трезубца, а другая рука с силой ударила крохотной закрученной ракушкой центральный зубец. Трезубец безвольно дернулся и затих. Сапфо устало улыбнулась.

Ей это удалось! Ей уда…

Она огляделась и увидела, что прямо посреди коридора лежит несколько нимф. Сапфо  подошла поближе и убедилась, что океаниды спят. Ей живо вспомнилась история о спящей красавице Талии, из-за которой в сон погрузилось целое царство…

Сапфо сжала посильнее трезубец, ракушку припрятала, а рожок Гипноса взяла другой рукой. И поплыла к Аиду. Больше ее здесь ничего не держало.

Когда она возвратилась в таинственные коридоры Аидова дворца и вернула рожок Гипносу, Персефона собственной рукой вручила ей золотую ветвь.

— Она поможет выйти отсюда, — шепнула Персефона. – Только вот… Дитя. Когда ты скажешь своему спутнику, что вы не умерли?

— Мы пересекли реку Океан и нашли вход сюда, — качнула головой Сапфо. – Это приравнивается к смерти, кирия.  Но, когда  другие боги падут, я не забуду вашего поступка. И, если я смогу что-то сделать…

Аид и Персефона молча кивнули. Да, у них было одно желание… Аид был бесплоден. Пока у всех богов Олимпа было много детей, владыка подземного царства не имел ни одного наследника. И, может быть… Только может быть, что эта девочка однажды сможет помочь им. Но только не сейчас…

Не сейчас.

Глава пятая

ЦВЕТОК

Стоит лишь взглянуть на тебя,— такую
Кто же станет сравнивать с Гермионой!
Нет, тебя с Еленой сравнить не стыдно
Золотокудрой,

Если можно смертных равнять с богиней…

Сапфо,  греческая поэтесса (625 – 570 гг. до н.э.), перевод В. Вересаева

о. Крит, 13 век до н. э., 10 пианепсиона

— Какая прелесть… — ахнула Сапфо, касаясь пальцами белыми лепестков. – Где ты нашел этот цветок?

Софрон одарил сестру торжествующей улыбкой.

— Там же, где валялись эти чудные рога!

Сапфо тихонько хихикнула и, встав на цыпочки, потрогала один рог рукой:

— Ну, надо же! Тебе идет… Ахелой! Ахелой-Ахелой… Звучит, как имя бога!

Неподалеку, за густыми зарослями оливковых деревьев, шуршащих зеленой листвой, была видна цельная скала – когда-то вход в Лабиринт.  Теперь скала. Скала. Просто скала.

Было решено заниматься открытием входа завтра на рассвете.  Сегодня все устали, так что оказались к месту и припасы, и костер, и мягкая трава. Солнце опускалось за горизонт – дневная жара спадала, оставляя и мягкий покой, и отголоски грядущей удушливой ночи.

—  Между прочим, цветочек непростой… — Ахелой наклонился к самому ее уху и шепнул: — Внутри него заключена душа прекраснейшего юноши в мире…

Пальцы Сапфо нервно дернулись.

— Пре… краснейшего?

— Да. Может, и не тот, кого ты заслужила, но тот, кто хоть на толику достоин тебя.

Сапфо распахнула шире свои сапфировые глаза. В них блеснули звезды.

— Достоин? Как мама говорила?

Ахелой только кивнул, и это было красноречивей слов. Сапфо прикусила губу.

— Ладно… Я поняла тебя.

Цветок словно смотрел на нее. Такой красивый, такой свежий, но уже разделенный со своими корнями. Прямо как она сама…

Сапфо оглянулась – Зен и Агейп о чем-то негромко беседовали в тени деревьев.

Почувствовав ее взгляд, Зен вскинул голову, но Сапфо поспешно отвела глаза. Ее сердце больно кольнуло крошечной острой иголкой.

Нет. Нет-нет, она должна была только очаровать Зена, ведь это ее природа… Но она, кажется, влюбилась. Фоиб была права… Влюбиться в критского царевича! О, небо, так не должно было быть…

Но вот почему ей суждено было родиться сиреной? Сирены и амазонки – единственные женщины, которым нельзя любить.   

Однако Элла с детства повторяла дочери, что та однажды выйдет замуж – но это должен быть не простой смертный, но и не бог; кто-то поистине ее достойный и достаточно гордый. Сапфо была живой статуэткой, и ей был нужен достаточно хороший и дорогой футляр.

— Я потому и принес тебе цветок, — словно прочел ее мысли Ахелой. – Он тебя с самого начала зацепил, сестренка. А так нельзя…

— А что за существо этот цветок? – полюбопытствовала Сапфо.

— Он сын речного бога Кефиса и какой-то нимфы… Не суть. Главное – он  не человек, но и не бог… почти. Ты должна добиться от него слова признания… Тебе ведь это – раз плюнуть.

— Но зачем? Стоит захотеть – и мне признаются тысячи…

— Да, но именно этот тебя удивит.

— Как его зовут?

— Нарцисс. И не заставляй меня прижимать к стенке Афродиту, чтобы вызвать любовь хоть к камню,  только не к Зену, ладно?

Сапфо его уже не слушала. Поглаживая белые лепестки, она все повторяла:

—  Нарцисс… Нарцисс… Нарцисс, значит…

Она подняла взгляд на брата и негромко прибавила:

— Будь любезен, оставь меня и мой цветочек наедине.

Ахелой криво усмехнулся, пробормотал что-то вроде «Ха! «Мой цветочек«…», но ушел, решив занять себя болтовней с Зеном. Видимо, решил выяснить, как много царевич помнит из их с Сапфо необыкновенного приключения.

Сапфо босиком пошла по сероватой каменистой земле мимо одиноких зеленых кустиков и сухостоев. Босиком… Да, она оставила сандалии в той лодке посреди моря… Потом эту лодку отыщет случайно какой-нибудь бедняк и изумится изяществу сандалий из чистейшего золота.  

Сапфо отошла достаточно далеко, встала лицом к ветру, чтобы он уносил подальше ее слова,  и подняла цветок над головой.

— Легенды говорят о горгонах, которые одним взглядом обращают в камень… Я сирена. Я убиваю голосом… Но, может, не только смерть несут мои песни?

Сапфо  постаралась впервые спеть не так, как ее учили – плавно и сладко,  а нежно и… с душой? Ее голос срывался и дрожал, как у маленькой девочки.

Пела-то она для цветка. Но сердцем обращалась к Зену.

Сапфо еще не знала о силе истинной любви.

А меж тем, только благодаря этой любви, Нарцисс на глазах обратился в юношу. Потому что, как предрекали слова предсказателя, сгубила его любовь к себе. А спасла любовь, обращенная к кому-то еще.

И все же Сапфо вынуждена была признать, что этот высокий, статный, мужественный, стройный белокурый юноша – совершенство.

— Ты ничего не скажешь? – прошептала Сапфо, склоняя набок голову и поигрывая своей тугой косой. – Я вернула тебя к жизни…

Нарцисс смерил ее долгим, изучающим взглядом и не увидел в холодных синих глазах любви. Открытие ошеломило его. Нарциссу буквально поклонялись толпы девиц. А эта скорее тоже его изучала – с чисто отстраненным интересом ценителя, увидевшего очередную статую. Мол, красиво, да, но не лучшее, что мне доводилось видеть.

—  Я не нравлюсь тебе? – надменно вскинул подбородок Нарцисс. Сапфо моргнула, моргнула – и засмеялась. Смех походил на перестук дождевых капель.

Нарцисс уставился на нее, как на сумасшедшую. Сапфо, утирая слезы смеха, с трудом произнесла:

— Я могу очаровать хоть самого Аполлона! Никто не может мне нравиться!

Ну, кроме Зена. Наверное.  

Ее хохот стал еще громче.

Нарцисс невольно сделал шажок назад.

— Ты… чудная, — наконец, выдавил он.

Сапфо тут же прервалась и сжала кулаки. Гнев непривычно тугим комом подступил к ее горлу. Она привыкла играть изящную и будто эфемерную, но слова наглеца просто вывели ее из себя.

— Я?! Чудная?! Да как… Как ты смеешь?! Я – сирена! Я… убью тебя!

Нарцисс невольно покривил губы в усмешке.

— Ты смешная. Я таких не встречал.

Сапфо вспыхнула, но вовремя вернула себе самообладание, посмотрела на него так же свысока, как он – на нее, и самодовольно процедила:

— Посмотри на свое отражение – оно посмешнее будет.

Нарцисс так и задохнулся от гнева. Сапфо же, нацепив на лицо манящую ухмылку, грациозно пошла – нет, поплыла! – к остальным, негласно оставляя самовлюбленный  цветочек в одиночестве. Уж она-то знала: это тактика безупречная.

Так, замедляем шаг… Раз, два, три… Три…

О, во имя Аида и Танатоса! Он издева…

— Эй! Постой, ты… Как там тебя?..

Сапфо вдохнула поглубже, чтоб не наброситься на него с кулаками, и  нежно проворковала:

— Сапфо. Это значит «Сапфир».

Нарцисс в два шага догнал ее и полюбопытствовал:

— Откуда же у сирен сапфиры?

—  Да, видно, капитаны у людских кораблей не умнее тебя, вот все камни в ручки сиренам и падают…

Сапфо не пела, но ее голос был сладким, как хороший лукумадес в сиропе. Она просто следовала своей природе,  запутывая Нарцисса в своей особой нити – нить Ариадна должна была стать спасительной, но нить Сапфо была опаснее паутины.  

Даже Нарцисс не устоит перед сиреной.

— А я? Я нравлюсь тебе, цветочек?

И с губ Нарцисса само собой сошло слово:

— Да…

Он и сам не мог сказать наверняка, была ли это его мысль, или Сапфо заставила его так ответить, что-то тихо шепча.

Сапфо поняла – рыбка на крючке. Главное теперь – тянуть медленно и аккуратно, чтоб не сорвалась.

— Значит, я красива?

— Да…

—  Красивей тебя?

— Да…

Осталось чуть-чуть.

— Ты любишь кого-то?

— Да…

— Кого?

Глаза Нарцисса уже подернулись плотной дымкой, и он с трудом проронил заплетающимся языком:

— Те… Тебя…

Последний штрих.

— Скажи полностью… Повтори…

— Я… люб… лю… те…

Да-да-да!

— …Тебя.

Сапфо позволила себе выдохнуть.

Все. Свершилось.

Нарцисс помотал головой и поморгал. Сапфо вытянулась по струнке: Элла рассказывала, что после снятия  такого рода проклятий и чар  юноша влюбляется по-настоящему в первую девушку, которую увидит. Жаль,  Зен никем не заколдован… Жаль, он видит в ней лишь сирену… Жаль, жаль…

— Сапфо…

Сирена подняла на Нарцисса потухший взор. Она не чувствовала никакого удовлетворения от того, что сделала.  

— Сапфо… — повторил Нарцисс, не отрывая от нее полных любви глаз. Сапфо решила, что так, должно быть, даже лучше.

— Да, Нарцисс, — ровным тоном сказала она. – Да, я тебя тоже… лю… люблю.

Сапфо позволила Нарциссу взять ее руки в свои и даже поцеловать в губы, но все равно внутри было как-то пусто. Появилось даже разочарование… Она может добиться любви самого Нарцисса.

Но околдовывать единственного человека, чьих чувств так желает, просто не в силах.

Глава шестая

ЛАБИРИНТ

Между дев, что на свет
солнца глядят,
вряд ли, я думаю,
Будет в мире когда
хоть бы одна
дева столь мудрая.


Сапфо,  греческая поэтесса (625 – 570 гг. до н.э.), перевод В. Вересаева

о. Крит, 13 век до н. э., 11 пианепсиона

— Ты разве умеешь им управлять? – засомневался Зен. Сапфо погладила гладкую блестящую ручку  трезубца и издала короткий смешок:

— Да он податливее кошки! Ну, царапался поначалу…  Зато отныне даже хвостиком без меня не поведет…

— Какая ты у меня жестокая… — промурлыкал Нарцисс, касаясь ее волос. Сапфо, покосившись на Зена, блеснула жемчугом зубов.

— Вся в тебя, мой цветочек…

Вышло слащаво. Но – что ж делать? – она старалась, как могла.

— Откуда, говоришь, ты взялся? – подозрительно прищурился  Зен. Нарцисс надменно тряхнул густыми короткими кудрями.

— Из утробы нимфы, если тебе это так важно, нахал!

— Нас познакомил Ахелой, — хмыкнула Сапфо, неожиданно почувствовав радость от вида такой прелести, называемой людьми «ревность». Прежде ей это чувство было незнакомо, как, впрочем, и любовь. – А что, завидно?

Зен фыркнул. Агейп что-то шепнула ему, но он досадливо отмахнулся от нее. Ахелой с Сапфо обменялись кривыми ухмылками. То же выражение замерло и на губах Нарцисса. Сапфо мысленно признала, что жениха ей брат подобрал стоящего.

— Что мне делать теперь? – с необычайной покорностью в тоне спросила она.

— Направь луч от трезубца через мои рога на камень, — произнес Ахелой каким-то слишком низким голосом. Сапфо вздрогнула.

— Софр… То есть… Ахелой? Ты… здоров?

Он сверкнул на сестру холодными глазами, и Сапфо замолкла, хотя заткнуть ее обычно было делом нелегким.

В нем изменилось что-то. И не в лучшую сторону.

Сапфо сделала, как брат велел, и иссиня-изумрудный  луч, сверкающий, как струя морской воды, пролетев под золотыми рогами, как под аркой, ударил в камень. По скале пошли золотые трещины, похожие на прожилки. Становясь все больше и шире, трещины создавали форму контура диковинного цветка.

А потом камень взорвался.

В воздух полетели камушки, пыль и золотые волны, так напоминавшие волосы сирены или белую пену волн – гривы коней Амфитриты, — под лучами восходящего солнца.

— Идем, — выдохнула Сапфо, не отрывая восхищенного и испуганного взора от входа. Входа в Лабиринт… Проход зиял черной дырой. Никто не двигался – даже Ахелой, который, кажется, ничего и не боялся.

Кажется? Он итак не боялся. Он лишь прошипел сестре на ухо:

— Вперед… Первой должна быть ты.

Ах, да. Она и забыла.

Сапфо прижала трезубец к груди, вдохнула глубже и шагнула в неизвестность. Краем уха она услышала, что за ней потянулись и остальные.

В Лабиринте было холодно. Холод казался осязаемым, настолько плотно обволакивал кожу. У Сапфо по спине пробежали мурашки. Камни под босыми ногами обжигали холодом, холодом дышали стены, сталактиты – все…

Позади раздался глухой громкий стук – разлетевшийся на кусочки камень собрался обратно и встал на прежнее место, отгораживая пятерых путников от мира и от света. Никто не захватил факела; он бы все равно погас как раз в эту секунду.

Затхлый, сырой воздух пах морем. Сапфо чувствовала, как с каждым шагом  запах моря усиливается… Но это пока. А что потом? Когда появятся коридоры и ответвления? Сапфо понимала, что все идут за ней, и ей делалось по-настоящему страшно.

А потом в темноте что-то сверкнуло. И Сапфо, вздрогнув, нащупала рукой жемчужную нить. Она тянулась оттуда, из черноты впереди, и светилась. Сапфо ахнула.

— Смотрите! Мы спасены!

— Смотреть? – нахмурился Зен. Агейп вскинула бровки:

— Но… на что?

Сапфо моргнула.

— Как это? Это же жемчужная нить… Нить Эллы! Вот! Я держу ее в пальцах…

—  Что за странные фантазии! – раздраженно  поморщился Зен. – Тут темно, и, даже будь здесь нить, мы бы ее не увидели!

— Но она светится! – в отчаянии возразила Сапфо, и ей на плечо легла рука Ахелойя.

—  Не надо. Никто ее не видит, Сапфо, но это не значит, что ее нет. Не забывай, зачем мы здесь.  

— Помню, — буркнула Сапфо и пошла, не отрывая пальцев от нити. Жемчужины были гладкие и влажные, но не выскальзывали из рук, а, наоборот, падали в них, как капли.

Они шли, шли… Потолок пещеры постепенно стал высоким, как в зале Аидова дворца, а коридор сделался просторным. Никто все еще не видел ни зги, и лишь для дочери сирены светила во тьме жемчужная нить.

А потом земля за Сапфо разверзлась. И она осталась впереди, а там, позади, за темной пропастью, остались ее спутники. Включая и Ахелойя.

— Ты специально это затеяла! – воскликнул Зен. – Если ты бросишь нас здесь, если…

—  Не клевещи на нее! – прошипел Нарцисс.

— Иди вперед! – крикнул сестре Ахелой. – Вперед! А мы тут переждем! И, если что, — прибавил он, — не возвращайся за нами!

Зен резко повернулся к нему:

— Что?! Да она… Да вы все подстроили! Вы двое! Если она не вернется за нами, то…

— То станет царицей!

Зен замер. Гневный выкрик Сапфо отскочил эхом от стен пещерного коридора. Это бедняжка Эхо-невидимка рыдала, стоя на коленях перед Нарциссом.

Ее слезы бились об пол, дрожала вся пещера, и от звуков эхо  на них посыпались камни.

Ахелой удовлетворенно и даже с улыбкой взглянул на сестру – это выражение тоже видела лишь она. Остальные и друг друга с трудом наощупь находили.

Все потому, что этот Лабиринт – только Ее Путь. И  Софрон… Ах, Ахелой! Он Ахелой! Ахелой… Он прав. И, к тому же, больше у Сапфо нет балласта в виде нелепой «влюбленности» в царевича. Он ей не помешает. Никто не помешает.

Сапфо развернулась и пошла вперед, вперед – по нити.

Вскоре свечение сделалось ослепительным. Казалось, в каждой жемчужинке горел неугасимый огонек – такой голубовато-золотистый, волшебный…

— Сапфо.

Сапфо оторвала взгляд от нити и остановилась. Здесь жемчужная нить обрывалась, повисая концом в воздухе. Из темноты напротив на девушку смотрела пара синих глаз, сияющих, как звезды. А чуть выше синих звезд сияло что-то еще – ярко-алая точка, похожая на каплю свежей крови.

Вот и достигнута цель ее пути.

Сапфо протянула вперед руки и почувствовала, как их коснулись две ледяные, как мрамор, руки.

— Здравствуй, мама.

Элла выступила из темноты, и ее лицо и стан выхватил свет нити. Она излучала собой неприступную, холодную красоту. Бледная кожа, точеные губы и нос,  высокие ровные скулы, какая-то юношеская гибкость – Элла не изменилась и не постарела. У нее были все те же роскошные черные волосы, только челка давно отросла – и ей не нужно было опять ее отстригать. Минотавра давно не было, а, значит, Элла не принадлежала никому.

Ее дорогие одежды давно стали лохмотьями. Украшения потеряли свой блеск от вечной сырости и времени.

И лишь одно украшение не потускнело ничуть. Оно венчало голову падшей королевы сирен.

Венец Ариадны.   Дар Диониса покойнице-царице Крита.

Золотистые нити-кружева винограда, обвивающие широкий гладкий обруч, усыпанный агатами и сардониксами. В центре этого великолепия переливался ярко-красный рубин, похожий на маленькое солнце.

Ни у кого не повернулся бы язык называть эту корону обычной сфендоной.

Дионис подарил эту удивительную вещицу Ариадне еще до появления во дворце Эллы и Вазилиса. Он восхищался красотой  царевны и надеялся, что дар его будет достоин прелести Ариадны. Это не могла быть обычная корона из золота и серебра… Нет, это был венец из звезд с неба. Дионис молил свою возлюбленную не расставаться с его подарком, таинственно и туманно добавляя, что, попади он не в те руки, случится беда. Ариадна носила его, не снимая, до самой смерти…

Только один раз Элла сама стянула венец с ее головы и надела на себя. Потом вернула – но для того лишь, чтобы  годы спустя завладеть им, едва Ариадна ушла тенью во владения Аида. Но воспользоваться всей силой венца не успела…

Силой? Да, силой. Венец Ариадны принадлежал Дионису, а Дионис – сын Зевса. Поначалу его создал именно Зевс, а после передал Дионису. А Дионис – своей избраннице.

Венец был великим амулетом. Волшебным артефактом посильней сандалий с крыльями и золотого руна. Венец был  единственной вещью,  способной победить богов. Убить бога нельзя – боги бессмертны. Но победить, поставив на колени и связав по рукам – да.

У Эллы было много дел на Крите, да и четкий план требовал времени. К тому же, Элла не до конца знала, как правильно пользоваться венцом. Зато знала кое-что, что было необходимо для этого: любовь. Глупо, но, чтобы владелица венца – а это должна была быть именно женщина! – могла воспользоваться всей магией артефакта, в нее кто-то должен был быть влюблен. Беззаветно и слепо.

Вот, чего Элле не достало. Она могла окрутить кого-то, охмурить – но это не та любовь, которая была необходима.

А Сапфо удалось получить любовь Нарцисса. Не взаимную, но взаимность и не нужна. Хватит того, что кто-то любит ее.

— У меня получилось, — объявила Сапфо. Элла с улыбкой кивнула:

— Я и не сомневалась.

С этими словами она медленно и торжественно вознесла восхитительной работы венец дочери на голову. От таинственного свечения алого камня-солнца даже золотые волосы юной сирены заблестели в темноте пещеры.

— Отныне ты – обладательница Короны Севера, — хрипловато произнесла Элла. – Отомсти за всех сирен, Сапфо. За крылатых нимф смерти и за морских рабынь Посейдона.

— Да, мама, — ответила, не колеблясь, Сапфо. И прозвучало это, как клятва… Клятвой и было. – Меня к этому готовили…

— Не одну тебя, — вздохнула Элла и покачала головой. – Увы, мне было не дано править по-настоящему… Я жива, но  уже, по сути, мертва. Зато я дала жизнь сильнейшей сирене в истории.

— И Ахелойю, — машинально добавила Сапфо.

Резко очерченные темные брови Эллы поползли вверх.

— Прости, золотце… Кому?

— Софрон получил в подарок рога Амалфеи, — усмехнулась Сапфо. – Посмотрел в речку и решил, что будет зваться Ахелойем…

— Не к добру, — нахмурилась Элла. – Ахелой – древнее божество реки, Сапфо. Он наверняка вселился в твоего брата… Не к добру…

— И что же?.. – проронила Сапфо.

— Надеюсь, он не завладеет им целиком… Ну, если завладеет – один лишь способ его изгнать. Убить.

— А… Софрон?

— Умрет. Но это необязательно… Просто он обезумеет. И навредит…

— Себе или мне?

— Миру. А тебя он не тронет, моя жемчужинка. 

Сапфо кивнула, стараясь при этом, чтобы венец – не дай море! – не соскользнул с ее головы. Но Корона Севера словно была выкована для нее и почти не давала тяжести.

—  Ты еще услышишь обо мне, мама, — произнесла Сапфо то, что уже говорила тетушкам, бабушке и прабабушке. – Я поднимусь выше богов. Я…

— А ты не думала, как будешь побеждать этих богов? – вдруг фыркнула Элла.

— С помощью венца, — растерялась Сапфо. – А разве…

— Издревле люди воздвигали храмы во имя богов и делали их статуи… В особенно искусных живет частичка самого бога.  Начни с кого-то попроще, кого-то слабее Зевса или Посейдона, но… Ах, будь у тебя на стороне хоть один бог!

— И он есть! – улыбнулась Сапфо. – Аид и Персефона согласны мне помочь. Я обещала им оказать в будущем услугу за покровительство, но не больше.

— Тогда обратись к нему! – расцвела Элла. – Он скажет, где найти каждую из статуй. Нужно отколоть от них хотя бы по кусочку, но сделать это силой венца и трезубца… Тогда ты автоматически займешь место этого бога на Олимпе. Как бы… Получишь его магию.

— Так просто? Что же раньше никто…

— Я и наши с тобой праматери не успевали. А люди благоговеют перед кусками мрамора и гибнут, принося жертвы…

— Глупо!

— Да… Но ты выше этого. Стань выше богов, Сапфо, стань властительницей моря и суши. Выйди за того, кто полюбил тебя так беззаветно, ведь он будь верен тебе… И присмотри за братом.

— Почему ты не дала и ему прийти?

— Потому что править суждено тебе, но я с самого начала готовила его к этому… Софрон не в обиде, будь уверена. А, женись он на Агейп, сможет сделаться царем Крита. Ему и этого хватит…

— Да, но есть… Зен.

Элла подозрительно прищурилась:

— Зен, да? Ты влюбилась в него? Отвечай!

—  А ты любила Вазилиса?

Элла замерла. Быстро облизнув губы, она неловко повела гладкими бледными плечами.

— Я… Нет, не думаю. Я любила трон и власть. А Вазилис был не больше, чем инструментом в моих руках.

— А Минотавра?

— И его. Цели не достигнешь, не пройдя по костям и рогам, наступая на измятые поломанные короны…

— Но ты ее так и не достигла. Тебе не хватило сил или терпения, а, может, ты просто распалялась  не на то, что важно… И, быть может, ты ошибаешься. Быть может, Зен для меня будет не обычным инструментом… Это мой путь, а не твой!

— Будь осторожней с такими, как он… Царевич не так прост. Ему важнее честь и судьбы сотен тысяч, чем жизнь одной тебя. Помни об этом…

— Я все равно не оставлю его здесь! – упрямо тряхнула волосами Сапфо. Элла насмешливо пожала плечами:

— Ладно, но не мне потом объяснять Зену, откуда у тебя этот венец… и зачем он тебе.

Сапфо вздохнула. Зен посчитает ее обманщицей… И, в общем, будет прав.

— У тебя уже есть все, что нужно, — пропела Элла. – Еще чуть-чуть – и ты обзаведешься безграничной властью… У тебя есть союзники и достойное оружие… И жених. Кстати, кто он? Надеюсь, не какой-то смертный мальчишка?

— Его зовут Нарцисс, — самодовольно ухмыльнулась Сапфо. – Сын  Кефиса и какой-то нимфы… Хорош, холоден, неприступен.  Порою жесток…

— Прекрасно! – восторженно отозвалась Элла. – То, что нужно!

— Но его отыскал Софрон…

— Не имеет ни малейшего значения! Главное: любовь, которой он воспылал. О, любовь-любовь… Ее так легко получить искусственно, лишь принеся жертву Афродите! Даже смерть устроена сложнее… Танатоса нельзя умаслить зарезанной козочкой.

—  Да, ты права… — задумчиво протянула Сапфо. – Но все же…

— Я права, и на этом закончим.

Сапфо  поняла, что спорить бесполезно и решила попрощаться с матерью, как подобает послушной дочери. При этом девушка тихо радовалась про себя, что Элла уж вряд ли узнает наверняка, как Сапфо поступит: отныне юная сирена принадлежала только себе, и больше никому. Даже брат не сможет проболтаться матери о ее истинных намерениях. Нет, Сапфо займет статус всемогущей владычицы моря и суши, но своим способом.

Элла поцеловала дочь в лоб и велела идти по нити так же, как пришла, не оглядываясь. Камни под ее ногами встанут на прежние места, так что последствия обвала скроются, как морское чудище в пучине.

И Сапфо ушла.

Глава седьмая

ФЕДРА

ФЕДРА

Няня, я ему жена.

И оставь свои речи глупые!

М. Цветаева «Федра»

о. Крит, 20** год. Начало ноября.

— Ты вроде не желала со мной знаться? – усмехнулась Сапфо, поправляя широкополую шляпу на голове. Теплый ветер трепал золото ее волос, небрежно собранные красной лентой.

— Многое изменилось, — вздохнула Федра.

По иронии судьбы они договорились встретиться в том же кафе, что и с Зеном. Но народу на улице было меньше, а в кафе заняли всего два или три столика… Тем лучше.

Федра сама попросила о встрече и явилась, несмотря на палящее солнце, вся в трауре и с темным платком на голове.  Из-под платка выбивались крашеные светлые пряди. Черные очки не давали увидеть ее глаза, на Сапфо как-то поняла, что та плачет.

— Ох, жемчужинка…

— Нет, я… Наверное, я все заслужила. Просто…

— Я знаю, — сочувственно кивнула Сапфо. – Твои братья.

—  Девкалион утонул в круизе. Андрогей связался с дурной компанией, и его убили в темном переулке… Катрея застрелил собственный сын… 

— Ерунда, — махнула рукой Сапфо. – О чужих смертях  надо уметь забывать. Не то мертвые утянут за собой… Так мама говорила.

— А как же Аид?

— А что Аид? Он не всесилен. Даже мойры имеют большую власть, чем он… Они режут жизни, а Аид лишь принимает новых подданных в свое царство.

— Режут жизни? – повторила Федра. – Ты видела это?

— Да… Да, однажды. Я пришла к Аиду и случайно увидела, как они перерезали нить… Грязную и потрепанную, как те, из которых плетут рыбацкие сети. Но в другой раз я чувствовала, как резали  широкую золотую тесьму. Каждая человеческая жизни, дорогая Федра, это нитка… Вот ты по ней идешь, идешь в  Лабиринте… Если ты бедный, голодный и никому не нужный – ниточка обрывается, и ты падаешь. Нитка, значит, ветхая была…  

Сапфо замолчала. Волны остервенело забились о берег, разбиваясь, но все равно пытаясь разбить его. Белая пена – уже не гривы коней, а венцы на головах волн, — оседала, шипела; сероватые тучи затягивали небо.

— А чья была та тесьма? – тихо спросила Федра.

—  Его… — шепнула Сапфо и проглотила ком в горле. – Моя нитка лежала рядом, но ее было рано резать. Она у меня такая серебряная… Кажется, это даже не нитка, а ленточка. Широкая и длинная… У мамы была жемчужная нить. Но и она не бесконечная…

Сапфо встала и мотнула головой в сторону выхода:

— Пройдемся? Мне душно. Хочу к морю.

~~~~~

о. Крит, 13 век до н. э., 11 пианепсиона. Закат, местечко недалеко от входа в Лабиринт.

Зен молчал. Сидел, глядя в одну точку, и изредка бросал в сторону Сапфо полные злобы взгляды. Он понял, что ее целью была корона его матери; о причине этого каприза ему и не хотелось узнавать. Сапфо наверняка лишний раз напоминала, что вот она – дочь царицы, а он никто. Теперь она окончательно ему разонравилась.

Агейп молчала. Сидела подле брата и испуганно косилась на Сапфо. Ей что-то говорило, что не к добру венец Эллы, принадлежавший раньше Ариадне, оказался на голове юной сирены.

Сапфо тоже молчала. Но, в отличие от детей Ариадны, она улыбалась. Улыбалась не потому, что была счастлива, а потому, что Нарцисс пел ей сладкие и длинные речи: какая она красавица в этом венце –  хотя ее украсит о простая сфендона, какие у нее чудные ножки – босиком они еще прелестней, и как блестят ее глаза, и как сияют в лучах заходящего солнца волосы…

А с другой стороны, в другое ухо, шипел Ахелой. Что она, конечно, молодец, но не стоило Зена и Агейп выводить. Коли брата и жениха спасала – могла б в темноте за собой тихо увести, нечего всех с собою тащить…

А Сапфо не жалела. Пусть Зен никогда сам не полюбит ее. Пусть… Пусть придется выйти за Нарцисса. Но она все равн…

— Мы уходим.

Сапфо вскинула голову. Зен стоял перед ней, загораживая солнце.

—  Что?! Куда вы уходите?

— Подальше, — отмахнулся Зен. – Ты же мечтала не со своей матерью встретиться, а показать, что превосходишь мою.

Ахелой криво усмехнулся.

— Наивный, глупый царский сын… Если б все было так просто и нелепо! Но, — добавил он, — тебе, и правда, пора.

— Вы нас бросаете? – пискнула Агейп из-за спины брата.

Эта девчонка уже порядком надоела Сапфо. Зен казался ей настоящим идеалом, а эта хрупкая пугливая неженка была ну просто костью в горле! И это дочь царицы! Ха! Сапфо лучше нее в сотни раз… Лишь бы Зен это понял.

— Нет, — процедила Сапфо. – Мы вас отпускаем… — И задумчиво произнесла, обращаясь скорее к себе самой: — Хорошенькая… Очень-очень хорошенькая… Я смогу стать такой же хорошенькой, когда буду царицей, а, Ахелой?

— Ты уже самая хорошенькая, — надменно заявил Нарцисс. – Только поэтому ты достойна меня!

Сапфо не удержалась и фыркнула.

— И все же… куда вы пойдете?

— Подальше от вас, предатели! – выплюнул ей в лицо Зен и исчез среди деревьев, уводя за собой сестру.

Ахелой дернул подбородком.

— Неважно… Пусть идут.

Сапфо заставила себя оторвать от удаляющихся фигурок взгляд.

— Да… Да, конечно. Кому они нужны?

Брат взял ее за плечи.

— А теперь: говори.

— Что?

— Что сказала мама?  

Сапфо вздохнула.

— Она… Она подробно описала, как победить богов, что нужно делать…

О словах «присмотри за братом» она умолчала.

— Ты все запомнила?

— Да.

— Тогда идем.

— Идем. Но только… У меня есть еще условие.

Глаза-сапфиры холодно сверкнули и встретились с такими же сапфирами.

— Какое?

— Крит.

— Что?

— Крит. Хочу быть царицей Крита, не только моря и суши…

— Зачем тебе один крошечный островок? – поморщился Ахелой.

— Ее желание – закон! – вступился Нарцисс. Сапфо весело рассмеялась.

—  Закон, закон… О, как много законов я придумаю! Сколько дел натворю! Ну, братец, ведь это крошечной островок, ты сам сказал… Тебе жаль исполнять такой маленький каприз?

Нарцисс игриво затеребил золотой локон. Смех Сапфо стал звонче и требовательней. Ахелой поморщился. Он, как старший брат, как мужчина, должен был контролировать некоторые ее поступки и осаждать… Но отказать ей – выше его сил.

— Ладно… Как хочешь.

Сапфо  лукаво ему подмигнула и поцеловала в щеку.

— Благодарю тебя, Ахелой… За эту милость я дарую тебе все реки, все ручьи и пресные воды – в обмен на один лишь ничтожный Крит!

— Как ты можешь даровать то, чего у тебя еще нет?

— Но будет, Ахелой, будет… Всему свой срок.

Сапфо позволила Нарциссу взять ее руки в свои и даже поцеловать в губы, но все равно внутри было как-то пусто. Появилось даже разочарование… Она может добиться любви самого Нарцисса.

***********************

о. Крит, примерно год спустя. 15 пианепсиона. Ночь. Лес на севере острова.

— Зен, прошу тебя, давай передохнем!

Они шли по лесу уже не первый день и месяц. Они потеряли счет времени. Их одежда истрепалась и стала не опрятнее лохмотий. Щедрая Деметра дарила их своей щедростью, и Зен с Агейп не голодали, питаясь дарами природы.  Они бесцельно брели вперед, вперед и оба ловили себя на мысли, что казнь, быть может, была бы не так страшна, чем эта  неизвестность в одинаковых ветвях и стволах и ночевки то в пещерах, то на кучах листьев и мха…

Зен стиснул зубы, обломал ветви очередного куста на пути и обернулся:

— Скорее, Агейп!

— Зен, я устала! – взмолилась Агейп. – Куда мы вообще идем?

Зен фыркнул. Не мог же он прямо сказать, что бежит от Сапфо, Ахелойя, от лишних воспоминаний…  

—  Куда?! Куда?! Да… подальше! Я… Мы…

— Эй!

Зен и Агейп удивленно воззрились на незнакомого немолодого охотника. Тот с не меньшим удивлением глядел на них. Должно быть, подумал, что они какие-нибудь заблудившиеся супруги, поссорившиеся, гуляя по лесу… Но не в такой же час!

— Вы заблудились? – участливо спросил охотник. – Вы с севера острова, не так ли?

— Мы с сестрой просто запутали, — соврал Зен. Ложь звучала неправдоподобно: по одному их виду можно было сказать, что «плутали» они долго.

— Но вы с севера острова? – повторил тот.

— Нет, — вздохнул царевич. – Мы лишь бедные путники и ищем себе дом… Но с радостью поселимся там, если кто-то согласится дать нам кров.

Охотник, ни о чем больше не спрашивая, отвел их к себе домой. У него все было просто, но по-своему уютно. Он предложил им свежеприготовленную дичь и разбавленную воду с шалфеем – «травой долголетия». Постепенно мужчины разговорились – оказалось, охотника звали Агазоном, он всю жизнь провел здесь, на севере Крита, и слыл лучшим охотником в округе, как и его отец когда-то.

— Видно, Артемида снизошла с Олимпа, чтобы наградить вас таким даром! – улыбнулся Зен. Агазон криво усмехнулся:

— А вы, я погляжу, давно из лесу носа не казали.

Зен промолчал.

Весь разговор Агейп не привлекала к себе лишнего внимания – сказывались годы прилежания, ведь женщине нельзя соваться в беседы мужчин. Зен, желая сделать доброму человеку приятное, заметил, что он потрясающе справляется с хозяйством, но тот лишь рассмеялся.

— Это все моя дочь! Она к вам сейчас выйдет, только закончит работу…

— Выйдет? – нахмурился Зен. – Сколько же ей?

— Да скоро уж двадцать пять будет… — как-то виновато ответил Агазон. – Знаю, давно была пора жениха подыскивать. Сейчас ее, небось, и не возьмут – старую деву-то…  Но ведь без хозяйки дом останется…   

— Но как можно ей  покидать гинекеи? – осторожно уточнил Зен. Охотник даже засмеялся:

—  Я угадал, вы давно не бывали среди людей! А ну, кайтесь: насколько давно?

— Мы уж и сами не помним, — уклончиво ответил Зен. Агазон помотал головой:

—  Да не так и давно, в общем… Небось, год уже на Крите другая власть.

— Другая? – повторил Зен. – Но разве не было уже смены власти? Разве царя не убили?

— Убили, убили… Ну, так когда это было! Та власть ничем не лучше была кровопийцы Вазилиса… Приносили мы жертвы богам, молили небо, чтобы дали нам вздохнуть, наконец… Глух был Олимп. А ныне пришла к власти сама богиня.

— Богиня?

— Да, богиня… Больше, чем богиня! Уж такая красавица! Прекрасней, чем Афродита! А умница! Правит еще мудрей и жестче, чем та гетера, вторая жена Вазилиса… Она не только бунтовщикам их место указала, но и  подчинила себе богов! Это ж надо же!

— Как это – подчинила богов? – похолодел Зен.

— Да вот так! – улыбнулся Агазон. – Мы тоже сперва удивились… Все боялись, что засуха стукнет, море вздуется… А ничего! Оказалось, и не в богах вся власть! И девчонка эта управляется со всем не хуже, чем управляли тысячи лет  эти подлецы…

— Подлецы? – невольно вырвалось Агейп. Зен гневно шикнул на нее, но Агазон лишь махнул рукой:

— Подлецы, подлецы… Мы так в них верили, так им молились… А они насылали засухи, проклинали тех, кто хоть на толику был лучше них. Наша новая царица поднимает Крит из пепла – что Крит! Она поднимает весь мир! Она управляет погодой, она исцеляет тех, кого уже готовили класть в фамильные склепы… Мы все на нее молимся…

— Неужели богов больше не осталось?

—  Остался Аид с Персефоной и еще речной бог – брат нашей красавицы… Ну, и дочка Аида, конечно! Говорили, что он бесплоден, а царица наша поколдовала что-то – и родилась у них девочка! Жаль, нам, простым смертным, ее не увидать…

Зен отметил, что имя Аида так просто слетело с губ человека. Раньше произносить вслух  имя владыки подземного царства боялись, заменяли другими словами или придумывали другие уловки.

— Что же ты гостей мучаешь? – легонько толкнула его в бок вошедшая в комнату девушка и лучезарно улыбнулась гостям.

Она была красива – чудная гибкая фигура, длинные темные волосы и хитрые карие глаза. Но при виде нее Зен стал мрачнее тучи.

— Почтенный Агазон, скажи своей дочери, пусть не забывает, кто она в этом доме!

— Я в этом доме – хозяйка! – строптиво объявила девица, со стуком ставя на стол чашу с фруктами. – А вот вы не забывайтесь!

—  Успокойся, дочь моя, — утихомирил ее Агазон. – Они   из дальних краев, не знают о новых законах…

— О каких законах?

— Да знамо дело… Царица наша мир пока не меняет, конечно, но на Крите перемены к добру! Отныне женщины – такие же свободные и полноправные, как мужчины!

Зен поперхнулся.

— Что?!

— Да, мы тоже поначалу негодовали, но… Все же царица-то наша – женщина, а правит лучше мужчин! К тому ж, такая юная…

—   Как люди могли допустить такое? – прошипел Зен. – Как же традиции? Как же законы?

— Законы можно и переписать! – ухмыльнулась девица. – А вы откуда? Из Фив? Или из самих Афин?

Агазон похлопал ее по руке.

— Ну, все, все… Не стоит смущать гостей…

— Нет, стоит! Мне интересно, папа!

— Может, ты и получила возможность говорить, но нормы приличий существуют и у мужчин! – с мягким упреком заметил охотник. Дочурка шумно выдохнула, капризно повела плечиком и убежала куда-то.

— А нельзя увидеть эту царицу? – поинтересовался Зен. Агазон замахал руками:

— Что вы, что вы! Нет, конечно, можно ее узреть по праздникам, но… Нет-нет, мы довольствуемся и этим. Кстати, тех чудовищ из глубин – Кракена там, Сциллу, — царица приручила. Отныне ни одна лодка, ни один корабль в море не тонет. Монстры их не только не топят, но и следят, чтоб ничего с ними не стряслось…

Зен отпил чай, раздумывая.

— И как зовут эту красавицу-царицу?

— Сапфир! – восторженно пискнула девица,  опять появляясь в комнате. – Сапфир, как зовут синий камушек! А какие у нее наряды! На празднике Антестерии на ней был роскошный голубой экзомис и сапфировая брошь… Но как ярко блестел ее золотой венец!

— Венец? – переспросил Зен.

— Да, венец! Она никогда его не снимает! Но он почти сливается с золотом ее волос… Как бы я хотела хоть одну такую же прядь!

— Как не стыдно! – опешил Агазон. – Как можно желать красоты самой Сапфир?! Ты бы еще пожелала стать Афродитой год назад…

— И желала! Но Афродита не делала меня красивой, хотя я так ее просила! А Сапфир сделает, если услышит…

— Услышит? – уточнил Зен. – Так увидеть ее все-таки можно?

— Можно, — замялся Агазон. – Я же сказал: на празднике. Но не попадет же туда любой желающий…

— Все праздники во имя богов  отменили, — просветила девица. – Кроме Истмийских игр. Отныне они посвящены не  Посейдону, а Сапфир. Она сама возлагает пальмовую ветвь на голову победителя и лично наблюдает за ходом соревнований.  И нам, женщинам, тоже не воспрещается смотреть! Участвовать же ныне может любой мужчина, хоть даже самый низкородный! А на первый день нет никаких жертвоприношений, зато, если посчастливится, можно войти в особую залу, поклониться, изложить ей свою просьбу и даже – если удача улыбнется! – поцеловать кончик ее туфли! Я уже говорила, что ее туфли-бавкис сделаны из чистого золота? Как бы я хо…

— И часто ей излагают свои просьбы? – хмыкнул Зен. Девица пожала плечами:

— Истмийские игры за ее правление были только однажды. Но в этом году тоже будут! К ней пришли не все, но те, кто пришел, не пожалели! Вон, Фия свалилась с лихорадкой – а дочка царице  поцеловала туфельку, и Фия сразу выздоровела! Жалко,  что людей много, а царица одна – разве ж всех примешь?

Чем больше она говорила, тем мрачнее становился Зен.

— Но разве Истмийским играм не место на Истмийском же перешейке?

— Э, ерунда! – отмахнулась девица. – На Крите теперь свои Истмийские игры! Да надо их переиначить в Сапфировы Дни, чтоб уж по-людски…

Зен ее уже и не слушал. Негоже было давать свободу полную таким вот болтуньям. Разве из женщины выйдет что толковое?

— Ты, верно, тоже  страдаешь? – заметил Агазон. – Знаешь, что? Живите с сестрой у нас! А к следующему празднику сходишь к царице на поклон, может, что и выйдет…

— Так вы сами говорите: всех она не принимает…

—  А она победителю состязаний в качестве награды на все вопросы ответит, — ухмыльнулась девица. – Победишь – и, почитай, все мечты явью стали! Жаль только, женщинам пока нельзя участвовать – все же резкие перемены тоже не к добру… Видно, не стать мне златокудрой! Но ты-то можешь поучаствовать. Ты, вон, как силен да молод! Все шансы у тебя. А, как свои желания исполнишь – ты и про меня вспомни…

Зен промолчал. Агазон прищурился, не сводя с него глаз.

— Я так и не спросил, как твое имя?

Зен сглотнул.

— Я… Меня зовут Тесей.

Агейп кашлянула. Зен и сам не понял, как это имя сорвалось с его губ.

Агазон вздрогнул.

— Тесей? Какое… необычное имя.

А его дочь, ахнув, выронила амфору, которую держала в руках. Черепки со стуком упали на пол.

— Великие сивиллы говорили, что Тесеем будут звать великого героя-избавителя! Неужели это ты?..

Она сорвалась с места, прильнула к Зенову плечу так же, как это делала когда-то Сапфо, и зашептала:

— Ты знаешь, кто я, мой герой? Нет? Я подскажу…

Ее губы уже касались уха Зена.

— Я Федра, о Тесей… И я не охотникова дочка, он меня просто скрывает… Я младшая сестра покойницы Ариадны.

Эти слова резанули слух Зена сильней, чем самое острое копье. А Федра продолжала:

—  Много дел натворила моя семейка… Папочка получал все, лишь попросив у собственного папочки-Зевса… Мамочка была ревнивая, но стыдилась своего первенца-быка… Братик мой – Андрогей связался с сыновьями Палланта… Ну, Эгей и убил его. А что оставалось, если они осмеивали его власть во всеуслышание? Правда, все привыкли говорить, мол, Андрогей – герой, убит на поле боя… Отец в отместку  стал отправлять афинян в Лабиринт… Другого братика – Катрея – убил родной сын… Девкалион – папочкин первенец – утонул… Но ходят слухи, что его утопили сирены. И, знаешь, что странно, Тесей? Сапфир вечно увешана ракушками  и жемчугом… Вот если представить, что сирены всегда мечтали получить Крит, то в это можно поверить! И Эвримедон погиб в плавании… Корабль затонул. Вот так вот неожиданно! И подозрительно…

— А ты что же тут потеряла? – проронил Зен. Федра оскалила зубки… Тоже совсем как Сапфо.

— Да, видишь, какое дело, Тесей… Обо мне привыкли не болтать лишнее. Ариадна у нас – красавица, умница, после смерти всех братьев наследница… А я – так… Но, царевич, Ариадны нет, а я… Я есть! Я делаю вид, что почитаю царицу, я играю роль обычной девушки из простого дома… Помоги мне, Тесей! Помоги – и мы будем править… Ты и я! Я буду послушной тебе женой, Тесей, клянусь…

Она задумалась, не находя слов. И Зен машинально подсказал:

— Бородой Протея…

И лишь потом прикусил язык. Он слышал эту фразу всего раз. Из уст сирены… Он, что же, соскучился по ней? Нет. Быть не может…

Или?..

— Ладно, — сдался Зен. – Федра, я принимаю твое предложение. Дождемся Истмийских игр и посмотрим, что к чему.

Глава восьмая

ИСТМИЙСКИЕ ИГРЫ

Не призывай. И без призыва

Приду во храм.

Склонюсь главою молчаливо

К твоим ногам.

Александр Блок «Servus – reginae»

о. Крит, 13 век до н. э., утро за два дня до Истмийских игр. Царский дворец.

— Дворец очень преобразился, очень… Я рада, что наша перестройка заняла так мало времени… Да в вас умирает непревзойденный архитектор! – рассмеялась царица, неспешно шагая по мраморному коридору.  Лучи солнца причудливо преломлялись в камнях на ее венце.

Дедал – немолодой уже сухонький мастер, на ходу склонился перед ней в поклоне:

— О, благодарю, кирия… Большая честь!

— Ну, что вы… — ослепительно улыбнулась та. – Ваши чертежи и планы сделали свое дело. Наконец-то это место стало таким, как я хотела! И работы окончены точно в срок.

— Чертежи – это пустое, — возразил старик. – Вы в одиночку  одолели бунтовщиков и проделали такую… не женскую, я бы сказал, работу…

— Полно, Дедал, — устало поморщилась царица. – Не люблю вспоминать об этом… Да и не одна я была… Если б не жених и брат, мои планы были бы просто как… сизифов труд? Ведь и  о том, чтобы вылечивать людей, даря им надежды, я бы и не подумала, если б не Нарцисс. Нет-нет, я хочу помочь людям, но исцелять их – такая выдумка не пришла бы мне в голову! А мой брат…

— Кстати, об этом…

— О чем? – усмехнулась царица. – О моих милых чудовищах из морских глубин? Что же вы такой пугливый, мастер? Да, они опасны, но я их кормлю и люблю, они чувствуют это. И пусть говорят, что такие гиганты не могут жить спокойно близ острова – глупо верить такому бреду! Зато ведь корабли и рыбацкие лодки больше некому топить, правда?

— Да… Но…

— А рыбы и мяса на Крите достаточно. Если же что-то пойдет не так, я скормлю моим крошкам тех, кто эту еду не сумел добыть! Справедливо?

— Да, только…

— Или вас смущают нимфы во дворце? Что же делать, если моего брата не устраивают  обычные смертные девушки? Его радует   присутствие рядом нимф, да и дети от них получаются красивые…

— Я как раз и   говорил о вашем брате… Вам не кажется, что он… Прошу простить…

Царица изменилась в лице.

— Что?

—  Он все больше походит на Минотавра, кирия. Я не о рогах, он… Простите, но Ахелой словно дичает. Не к добру это, кирия…

— Я… понимаю, — медленно кивнула царица. – Да, Дедал, да… Но нельзя ли его излечить?

— Как? – развел руками Дедал. – Я не врачеватель. Да и лекарь вам скажет, что бессилен! Ваш брат… Он разносит селения. Пока мы делаем все, чтобы об этом знало поменьше народу. Ваше правление – новый рассвет  для Крита и мира, но Ахелой его  омрачает…

— Я поговорю с ним.

— Но помогут ли слова?

— А по-вашему слово не острее меча?

Она и сама не верила своим словам. Царица с радостью бы вернула себе брата с помощью трезубца и силы богов – но, увы, боги не всесильны. Значит, и она тоже.

— Нет-нет, кирия, но… Может быть, ради безопасности стоит ограничить связи  Ахелойя с миром?

Царица остановилась и резко повернулась к Дедалу. Золотые серьги в ее ушах угрожающе закачались.  

— Предлагаешь мне запереть  родного брата в тюрьме?

— Нет, не в тюрьме… Если позволите, я заранее предусмотрел такой поворот и… Под дворцом предусмотрена сеть туннелей и коридоров…

— Еще один Лабиринт? – вспыхнула царица. Дедал вздрогнул: сапфировые глаза девушки ярко сверкнули.

— Кирия, так… Так будет лучше.

—  Кто сказал?

— Кирия…

— Молчать!

Однако в душе у нее поселились сомнения. А с сомнениями пришла и мысль, как  спасти брата – лишь бы план выгорел!

…Дедала заперли в созданных им же   путаных коридорах под дворцом. Он умер дня через три от голода. Во всяком случае, так всем объявили. На самом же деле  Дедал знал собственное строение и сбежал через потайной ход, а вместо себя хитростью заманил охранника. А царица послушалась старого мастера: в   Новом Лабиринте отныне поселился Ахелой. И тело мертвого Дедала было так изуродовано, что его бы и не узнали, кабы он не был единственным человеком в подземелье… Где ж им было догадаться, что Дедал спасся? Люди же, доставлявшие Ахелойю свежее мясо, говорили, будто ноги царицева брата стали копытами.

…Дедал и его ученик по имени Икар решили бежать, пока не поздно, взяли изобретенные недавно крылья и  улетели прочь от Крита. Но Икар… Что?  Нет, конечно, он не подлетал близко к солнцу! Они с учителем улетели вместе далеко-далеко, и годы спустя Икар еще превзошел старого мастера.

***********************

о. Крит. День начала Истмийских игр

— Да начнется праздник! – провозгласила царица, взмахивая тонкой смуглой рукой.

Истмийские игры длились несколько дней. По традиции они начинались с жертвоприношения, но с прошлого  года люди просто приходили к Сапфир, как к статуе богини, и молили помочь. Все критяне не могли попасть к ней. Выбирали самых достойных от селений – попросить урожай, — дозволяли подойти потерявшим надежду на исцеление…

Но победить мечтали все, чтобы получить все, что только вздумается.

Прошлогодний победитель был из бедняков, а попросил царицу – и проснулся богачом, да еще и с красавицей-невестой! Недурно, а?

Зен стоял в толпе соревнующихся – их было невероятно много, мужчины всех возрастов, со всего острова. Царица сидела на троне на высоком возвышении перед дворцом. К трону вели каменные ступени.

Слева от трона стоял на том же подиуме другой трон, чуть менее вычурный. На нем восседал небывалой красоты юноша, одетый дорого, но куда более скромно, чем царица. На его густых волосах тускло поблескивал золотой обруч.

То был жених царицы. Никто не знал, почему они так долго не женились – больше года, почитай. Но всем было точно известно, что, даже когда свадьба состоится, красавцу-Нарциссу власти не получить. Титул царя – да, но власть… Эллада еще не видела такой властолюбивой правительницы! Кажется, она не дала бы трона даже собственным детям… Если б они у нее были.

Зен с тоской и злостью заметил, как изменился дворец – его дом детства! Тут все перестроили от и до, строгие простые линии заменили изящными, вычурными лепнинами. Узоров прибавилось на колоннах; все так и дышало безупречной, неестественной белизной. Даже цветы в саду были другие – белые и желтые, с рыжеватыми серединками и острыми на конце, чуть округлыми лепестками. Таким цветком когда-то был Нарцисс.

Такими цветами был украшен наряд царицы.

Пояс был искусно сплетен из этих цветов. На золотых серьгах виднелось изображение этих цветов, даже на высокой гладкой спинке трона.

Темно-синий пеплос,  расшитый золотой «волной» оттенял бронзоватую кожу царицы. Золотые локоны, рукою мастера убранные вверх и переплетенные с нитями жемчуга, спорили с солнцем… Но было что-то ярче.

Венец.

Венец Ариадны.

Алый камень будто горел изнутри нездешним прохладным огнем.

Зен отметил, что Сапфо, конечно, выросла, а по взгляду – очень повзрослела, но как она была снова похожа на статуэтку!

Сверкали глаза-сапфиры… Золотые нити-волосы не трепал ветер. Гибкие пальцы, унизанные перстнями, сжимали рукоять трезубца.

Глаза-сапфиры… Они смотрели прямо на Зена, ни секунды не скользя по толпе.

Она узнала его. Царица Сапфир… Нет, Сапфо! Дочь сирены. Она узнала его…

Руки Зена сами собой сжались в кулаки. Он обязан победить, чтобы просто поговорить с ней. Он только сейчас понял, к чему так стремился, так неистово мчался все это время…

К ней.

***********************

Да, она узнала его. Ее красные, как свежая кровь, губы улыбались. То была искренняя улыбка – да она еле сдерживал хохот! Узнала, узнала… Вот все и случилось, как она хотела. Она оказалась даже расчетливей и предусмотрительней матери!

Она посадила рыбку на крючок. И неважно, что эта рыбка надеялась улизнуть, уплывала, металась – Сапфо всегда была хитрее и не выпускала удочки, не забирала сети. Рыбка потеряла и ориентиры, и подозрения.

А сейчас ее выход.

— Пусть борьба будет честной! И да победит в соревнованиях сильнейший! И я сама возложу на голову счастливца пальмовую ветвь…

А вот тут царица явно кривила душой. Нет, она не хочет честности – она хочет, чтобы Зен победил. Она ждала этого, откладывала свадьбу, делая при этом все, чтобы люди поклонялись ей, как поклонялись прежде богам.

А все ради Зена.

День первый. Кулачный бой

…Уже наступил вечер, когда они приступили к кулачному бою; и вот они при свидетелях уговорились наносить удары друг другу поочерёдно. Кулачные бойцы в то время ещё не носили на запястьях жёстких ремней, но сражались в мягких ремнях, прикрепляя их под выгибом руки так, чтобы пальцы у них оставались свободными. Эти мягкие ремни делались из тонких полос сырой воловьей кожи и переплетались между собой по какому-то старинному способу…

Павсаний

— Итак, напоминаю правила: вам запрещается захват соперника, подножки и удары ногами. Кисти рук обвязываются кожаными ремнями во избежание лишних травм. В случае если оба бойца устанут, разрешается взять краткий перерыв…

Зен вполуха слушал, как тараторил кругленький низенький человечек. Правила, конечно важны, но  царевич не мог сосредоточиться: он не сводил глаз с царицы. Она с любопытством и какой-то насмешкой наблюдала за ним с высоты своей власти и красоты…

Но вскоре Зен пожалел, что был так невнимателен…

В соперники ему достался ростом раза в два больше него, широкий в плечах громила. Бросив лишь взгляд на его кулачищи, Зен понял, что это конец.

Смерти во время кулачных боев – дело житейское. Зен тоже будет «одним из».

Громила размахнулся, со всей силы приложил Зена по щеке, и тот услышал мерзкий хруст. Царевич упал  на пыльную землю и понял, что не чувствует челюсти. Лицо горело. А громила наступал, наступал и…

Зен почему-то опять захотел посмотреть на Сапфо. Хоть перед смертью… Кажется, он сказал ей что-то ужасное перед расставанием. Почему он не помнит? Какая она красивая… Краси…

Толпа взревела. Зен расслышал в криках критян восторженный  визг  Федры.

Он, что, уже умер? Тогда почему так больно?

Коротышка, оглашавший правила, подскочил к нему и поднял его руку:

— Победа! А победил… Эм… Как твое имя, сынок?

— Зе… Тесей.

— Тесей! Победил Тесей!

Рев толпы сделался почти оглушительным. Зен заметил, как горели глаза Сапфо – она не удивилась, наоборот, восприняла это, как должное. Зен понял, что победил, ничего не сделав – но вон он, этот громила, лежит без сознания… Видно, не обошлось без сирены.

Но зачем ей помогать ему?

…Каждый следующий соперник был еще сильней и страшней, но Зену даже касаться его не нужно было, чтобы он упал. Зрители ликовали. Ликовала и красавица-царица.

Кроме него дальше прошло еще много людей – но их лица блестели от пота, они уже выдохлись, в то время как Зен выглядел совершенно свежим и не утомился.

Но впереди были еще соревнования… Впрочем, у Зена не было сомнений, что у него появилась покровительница.  

День второй. Бег

— Бежать будут только те, кто прошел первое состязание. Из всех участников осталось лишь двадцать крепких юношей. Сначала будет бег на дистанцию, затем долгий бег – на семь дистанций, и, наконец, гоплитодром.  Завтра вас ждут конные соревнования, а через два дня – борьба культурная,  музыкальная. Ее особенно любит царица, — прибавил коротышка, многозначительно подмигивая участникам.

Короткую дистанцию Зен одолел без труда и пришел к финишу в числе первых –  сказались долгие скитания на большие расстояния и вечные бега от стражников. На семи дистанциях Зен тоже преуспел и обогнал всех. Но вот гоплитодром…

Это был тот же бег, но только со щитами-гоплонами, в шлеме и в поножах. Зена обучали военному искусству, но все тонкости он уже позабыл – сколько воды утекло!

А вообще, гоплидромом любые игры завершались. Но критская царица и тут навела свои порядки.

Уже на середине пути Зен  начал выдыхаться. Но вот загвоздка: чем сильней замедлялся он, тем сильней замедлялись и его противники. Выходило так, что Зен оказывался впереди всех. Буквально.

И первым же пришел к финишу.

Кроме него, в финал вышло всего шестеро. Некоторые участники – много крепче и выносливей Зена, — свалились по дороге, так что их пришлось поднимать.

…А царица просто молчала. Молчала и улыбалась.

День второй. Конные соревнования

День третий. Музыкальные соревнования

Песня и струнные звоны наполнили сладостно остров,

И музыкальней с тех пор в мире не стало страны.

 Фанокл

Зен лошадей любил, но где было взять коня? Он  запросто вылетел бы с соревнований, если бы… их не отменили.

— К сожалению, все лошади Крита вдруг захворали. Царица обещает исцелить их, но, пока ни один конь даже не встает, о состязании и речи быть не может!  Поэтому сегодня участники отдыхают, а уже завтра нас ждет заключительный этап…

— Это твой шанс, — усмехнулась Федра. – Не подведи, Тесей…

Пары для соревнований отбирались по жеребьевке. Но вот что странно: каждому нашелся соперник, а последний, седьмой участник – Зен, — остался один. Кто-то  даже добровольно отказался участвовать дальше, потому что не умел ни петь, ни играть, ни сочинять – так что соперников осталось всего трое, но и тут Зен был один.

— Видно, ты, сынок, вылетаешь из соревнований! – развел руками круглый человечек.

— Но это нечестно! – перекрикивая рев толпы, воскликнула Федра и даже вскочила со своего места.

— Девушка права, это нечестно… — совсем тихо прошелестел сказочно манящий голосок. 

Людское море перестало бушевать.  Царица встала с трона и объявила с вершины своего подиума:

— Я буду соревноваться с юношей.

Зрители тихо ахнули. А царица невозмутимо спросила:

— Как зовут тебя, о счастливец?

Зен сглотнул.

— С чего бы мне быть счастливцем?

Теперь толпа возроптала. Как можно с царицею так разговаривать?

— Ну, как же… — протянула Сапфир. – Ты пришел первым дважды, ты победил в бою тех, кто побеждал всех… Счастливец, еще какой! А счастливцам надо давать шанс…

— Я еще помню времена, когда игры проводились  не поэтапно! Были поэты, были бегуны – и у каждого был шанс получить венок. А сейчас?

— Что ж… Хорошо. Раз без одного шага победитель просит, то… Ладно. Пусть поэты сражаются с поэтами. А я сражусь с тобой.

Толпа молчала. Зен молчал. И царица молчала, ожидая слова юноши.

— Хорошо, — выдохнул он. – Я согласен.

— Прекрасно… — царица протянула руку, и слуги вложили в нее золотую кифару. – А на чем ты играешь?

Зен даже растерялся, но Сапфир сама подсказала ответ:

— Достань свой авлос, счастливец. И сыграй так, чтоб я сдалась без боя.

Ах, авлос… Зен все еще не понимал, как Сапфо узнала про этот чертов авлос! Но – делать нечего, — он достал заветный инструмент, приложил к губам и заиграл.

Мелодия была протяжная и переливчатая и напоминала шум прибоя. Зен никогда еще не касался авлоса в присутствии даже сестры – а тут он играл при стольких зрителях, но играл для нее одной – для жестокой, бессердечной и прекрасной сирены,  занявшей его трон и разбившей о прибрежные камни все его надежды и мечты.

Наконец, мелодия оборвалась. Зен поднял глаза и увидел на точеном лице Нарцисса слезы. Но глаза Сапфир не выражали ничего.

Когда-то она так страстно желала, чтобы Зен полюбил ее без песен. А теперь он сам подарил ее песню, но она была слепа и глуха.

Если Нарцисс здесь – земная Персефона, то как беспощаден Аид!

Тонкие пальцы коснулись семи струн и замерли.

— Ты победил, счастливец, — отчеканила Сапфир. – Пойдем, если желаешь получить награду…

Ее глаза сияли привычным Зену блеском.

Но глаза Федры сияли ярче. Ярче и яростнее.

Рубрика: проза | 2 комментария

Кира Османова. Здесь всё вокруг — обманчиво, неточно

Переплетенье длинных коридоров

И как бы ни искал разгадку тайны —

У настоящей тайны нет разгадки,

Как нет от лабиринта избавленья.

А сколько лет ты в нём — не сосчитаешь.

Уж сам себе и чуден был, и гадок,

А всё течёт безжалостное время.

К утру — печёт, а ночь настанет — зябко.

Так устаёшь от явственных повторов,

Такая неизбывная оскома!

Как лабиринт опишешь непредвзято?

Переплетенье длинных коридоров.

Огромная, как море, безысходность.

Всесильное, как ураган, смятенье.

Не встретится тебе ни зверь, ни путник —

И ходишь бесконечными кругами.

Шершавые, всё видевшие стены

С внушительными вмятинами, будто

Сердитый бык царапал их рогами.

Здесь всё вокруг — обманчиво, неточно.

Здесь ты как будто испытуем всеми,

Кто знает толк в тяжёлых испытаньях.

Но остановишься в какой-то точке:

Ведь сколько можно в поисках спасенья

Туда-сюда бродить — безрезультатно?

Стоишь наипечальнейшим из пугал,

Сам для себя — безмерная утрата…

Как вдруг осознаёшь: отсюда видно

Два поворота. И знакомый угол.

Два поворота. Неужели, правда?

Два поворота. А за ними — выход.

Просвет, который жизнь иную прочит.

Возможность распрощаться с этим местом —

Закономерность или просто случай?

Вопрос, больнее и важнее прочих:

Как из себя, дурного, наконец-то

Извлечь искомый лабиринт, что мучит,

А не себя из лабиринта вынуть?

И горло тотчас делается уже,

Пересыхает, ноги — словно вата.

И страшно: если я отсюда выйду,

То… кем тогда я стану — там, снаружи,

В безлабиринтье незамысловатом?

Там шаг любой несносно предсказуем;

Там всякую фигуру, птицу, ветку,

До горизонта — каждую подробность

Спокойно разглядишь. Ты не безумен,

Не заперт, и свободным человеком

Способен взять такой простор на пробу.

Не будет больше изощрённых пыток

Причудливо расколотым пространством,

Блужданий, наваждений и просчётов.

Ты станешь весел, оборотист, прыток.

Ты не захочешь показаться странным.

О чём ты будешь жить тогда? О чём ты

В неотвратимую минуту вспомнишь?

Чем будешь полон, чем потом — оправдан?

Чем сам себе окажешься ты дорог?

Сейчас не время. Может статься — позже.

И, повернувшись, ты спешишь обратно —

В переплетенье длинных коридоров.

Придумать бы решающую фразу —

О том, что каждый делает свой выбор —

Но так внутри беззвучно всё и гладко.

И если больше я за жизнь ни разу

Не отыщу из лабиринта выход,

То так тому и быть. Пусть — без разгадки.

Чёрная курица

Если бы я догадалась вовремя: слишком шаткой

Выйдет конструкция (та, которую я построила),

И оказалась бы вдруг собой настоящей — если бы,

Я бы тогда изучала норы, колодцы, шахты,

Тропы подземные, все ходы потайные, строгие,

Именно там, в непроглядных недрах, и стоит действовать.

Я бы, конечно, была внимательной и бесшумной;

Я бы не портила: может, даже помочь случилось бы;

Я бы смотрела в восторге: «Где же такое видано?»

Пусть на поверхности люди: бегают, плачут, шутят,

Ветер у них неуёмный, солнце у них лучистое —

Разве в моих подземельях этому позавидуешь?

Жизнь наверху правомерна, только когда уверен —

Твой засекреченный город неуязвим: на площади

Жители выстроят церковь, вымостят камнем улицы.

И ничего не позволишь выпытать, исковеркать,

Намертво будешь стоять: ни слова теперь оплошного.

Не говори никому, Алёша, о чёрной курице.

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Алексей Гессе. Сумрачные лабиринты и свет Небесного Царства

Скептики и путники

            Что такое — душа человеческая? Почему её зовут странником Вселенной? Где находятся миры, описанные в сказаниях и мифах? И кто они — наши провожатые из мира теней в Царство Вечного Света?

            Говорят, что одни из самых больших скептиков по природе иного мира — среди врачей, особенно, среди психиатров. Врач постоянно сталкивается с необычными, странными явлениями, и старается объяснить их, прежде всего, рационально, базируясь на знаниях по нейрофизиологии, по психологии и по другим биологическим наукам.

            Когда я в советское время поступал в институт, то и сам был изрядным скептиком, и, пытаясь понять аномалии психики, оперировал привычными категориями, исходя из того, что есть только мозг, а душа, как синоним психики — проявление информационных процессов в центральной нервной системе.

            Однако, мир сложнее банальной версии, и практика подтверждает — нельзя игнорировать то, что реально сказывается на всей нашей жизни, а логика грубого материализма создаёт искусственные ограничения познанию, с которыми следует расстаться, как с детскими болезнями, чтобы распахнуть разум и сердце для познания и восприятия удивительного мира!

            Когда то скептики сказали, что материальность бытия доказывается всей историей человечества, но над ними рассмеялись бы даже древние греки, которые отлично знали — вся история человечества подтверждает, что в мире существует то, что принято называть «чудесами»; что «иная реальность» существует как бы параллельно привычной и, в то же время, нераздельно с ней, подтверждая свою актуальность; существует какое-то высшее (необязательно, божественное) руководство, и что-то словно, выталкивает нас — принимать путь, который может привести к безумию и способен вывести к вершинам истины и любви.

            История человечества, и, вправду, примечательная. Так, если внимательно посмотреть,  то среди лидеров, среди гениев не сыщешь, так называемых, «нормальных» людей. Они или безумны до невменяемости, или почти безумны, но удивительным образом они сбалансированы, и в гармоничности своей превосходят тех «нормальных», которые не водятся с «большими демонами», но в головах своих плодятся во множестве «тараканы», которые поедают светимость их души, и которым люди служат, постоянно забывая и отвлекаясь от высших духовных устремлений.

            Поэтому, статический вариант психической нормы, который обычно используется в психолого-психиатрической практике — не есть характеристика здоровья, но может рассматриваться, как одержимость болезнями суеты: микрообсессиями, фобиями, патологическими пристрастиями — целым букетом «милых слабостей», которыми мы даже гордимся, принимая эти деформированные личины за свою индивидуальность, и защищаем их, упорно не желая очиститься, чтобы принять в себя то, что безбрежный космос предлагает для души человеческой.

            Впрочем, опасения грешной человеческой души не безосновательны. Казалось бы, взял «духовный дуст», изгнал всех «тараканов», принял Святой Дух, и более нет забот о духовном выборе: всё прошлое — позади, и ангелы — в дорогу!

            Практика показывает, что те мотивации, которые исходят из нашего животного бессознательного, достаточно сильные и имеют повторяющийся обсессивный характер, а увлечённость, даже в мыслях, сбивают настройки путника, устремлённого к небесным целям, и многие так и не выходят из этого порочного круга, оставаясь моралистами, «белыми и пушистыми», но внутри раздираемые страстями. В стрессовых же ситуациях эти страсти лезут наружу, проявляясь во всём поведении человека агрессиво и деструктивно.

            Праведность не вменяется за святость, она — только условие, только шанс для путника, идущего к небесным целям. Постигая тайны иного, путник встречается с силой, и сила тестирует путника на безупречность, то — насколько он стоек и непреклонен в следовании высоким идеалам.

            Что значит познакомиться с силой? Представьте, что вы со старой колымаги пересели на гоночный болид, и теперь нельзя допускать даже малейшей оплошности, сохраняя концентрацию внимания и проявляя бдительность и предельную аккуратность.

            Так и с силами духовного мира. Вольготная жизнь заканчивается. Начинается служение. Больше благ и даров, но возрастает ответственность, так что крест может показаться непосильным; но иного выбора не существует, и катарсис очищения приходит через страдание и сострадание.

            Вспомните, что говорил Христос: «Любите врагов ваших и благословляйте проклинающих вас». Это — начала этики. Уже в этом мире, чтобы достичь очищения души своей, требуется научиться жить не по животным рефлексам, когда на угрозу — естественная реакция: или ответная агрессия, или бегство. Всё это… слишком «правильно», и, поэтому, не привлекает силу, зато создаёт устойчивые контуры в нашей психике (в том числе, нейрональные контуры в нервной системе), как нужные, так и паразитические, стравливающие наши душевные силы на страх и агрессию.

            В христианстве недаром указано, что первым делом надо стараться успокоить волны агрессии волнами любви, а это возможно, когда обращаешься к вечному покою, и этот покой пропускаешь через себя, чтобы волны любви гармонизировали пространство. (Даже в плане нейрональной активности, доброжелательность выражается большей сбалансированностью в нервной системе и большей её продуктивностью).

            Нам привычно жаловаться на разные стрессовые факторы, что они «мешают нам жить», но мудрость состоит в том, чтобы научиться благодарности, тогда стрессы будут учить нас, как мобилизовать свои жизненные силы, как успешно реагировать в разных ситуациях, нейтрализуя  всевозможные угрозы, как обращаться к высшим силам за помощью, и как делиться их дарами для восстановления мировой гармонии?

            Следует быть благодарным нашим врагам, ибо без них мы не выявили бы то, что дисгармонично в нашей душе. Ведь, как только стресс, это дисгармоничное встаёт, словно камень на потоке — при ускоренном течении возникают буруны, турбулентности; а, применительно к психике, это означает, что импульсирует какой-то устойчивый нейрональный контур, который связан с определённой психической доминантой, которая проявляет экспансивные качества, и у нас, к примеру, возникают «внезапные» мысли, желания, намерения, и не такие, которые должны быть у «белых и пушистых», а такие, как у злобных тварей.

            Это значит, что их образы где-то засели в бессознательном, и любой хаос в ментальности для них — знак, чтобы пробудиться, атакуя психику.

            Вот, этих скрытых врагов, что прячутся в недрах нашего бессознательного, позволяют вычислить и выявить стрессовые реакции и их источники. За это им следует быть благодарными — за то, что они помогают нам распозновать слабости и очистить наши души для принятие чистых истин и чистых энергий.

            Постигая уроки праведности, можно достичь немалых успехов в очищении своей души, но в этом мире возможности для радикального очищения весьма ограничены. Человек подобен уборщику, который пытается прибраться в неком помещении под названием «Мой внутренний мир», при этом, пользуясь лишь тусклым освещением, да и то с различными искажениями.

            В психике, однако, не так, как в технике: включил свет, выключил свет; там осветил, здесь осветил; где убавил, где прибавил; где другую лампу или новый абажур подвесил. Когда осваиваются новые режимы — включаются прежде незадействованные программы, и сложно предсказать последствия наших действий, ибо результаты склонны закрепляться, и то, что раньше было с большой инерцией, впоследствии выходит без особых усилий, а, порой, спонтанно — мгновение, и ты уже в иной реальности, а она может очень сильно отличаться от привычного нам мира.

            Вообще, в психологии вариации на тему «свет осознания» довольно распространены. Говорится о ясном и затуманенном сознании, о выключенном сознании, о «трубчатом» сознании, о вспышках осознания — инсайтах и т. д. В этих символах изменённые состояния сознания — тоже варианты освещения, которые отличны от обычного: своей яркостью, сфокусированностью светового пучка, источником освещения, его цветом, его затенённостью, и даже возможностью наблюдать мир при нескольких источниках освещения.

Иные состояния сознания

            У исследователя психики возникает вопрос: «Иные состояния сознания как-то связанны с видением иного мира (иных миров), и что, вообще, представляет из себя этот иной мир — является ли он объективной или субъективной реальностью, существующей только в нашем воображении?»

            Мы, к примеру, хорошо знаем, что человеческий глаз способен улавливать и различать частоты лишь в узком спектре электромагнитных излучений. Все остальные излучения мы фиксируем специальными приборами, и знаем, что то, что происходит в видимом нам мире, отражает множественные процессы, и невидимое прямо или косвенно отражается в видимом.

            Что мы можем подчерпнуть из опыта человечества? То, что в нашем мире постоянно происходит что-то такое, что никак не объяснишь законами привычного мира. У нас нет эффективных приборов для наблюдения за иным миром, но уже есть передовые разработки, которые постоянно регистрируют нечто странное; и даже обычная техника, например фото и видео аппаратура, иногда фиксирует нечто, неподдающееся рациональному объяснению.

            Главное доказательство, конечно, от свидетелей иного мира, от тех кто в него заглядывает, посещает и даже что-то выносит, например, нестандартные идеи, образы и звуки. Это те, кого называют духовно продвинутыми людьми, мистиками, экстрасенсами и т. д. Это, в том числе, — разного рода безумцы: те, кто беспомощны в связи с катастрофическим распадом психики; и те, выдают нечто гениальное, и, порой, трудно разобраться — или это они — безумные, или это я «не дотягиваю» до их озарений?

            Более того, каждый из нас в большей или меньшей степени знаком с «иным миром». Кто-то удивлялся странностям своей психики. Кто-то встречался с проявлением «иного» в реальном физическом мире. У кого-то есть опыт клинической смерти и других особых состояний. Кто-то имел опыт приёма психотропных препаратов или иных воздействий на психику. И каждый заглядывал в иной мир посредством сновидений, иногда, настолько удивительных и реальных, что верится — в этом нечто есть сила, а, значит, и какая-то особая субстанция, которая каким-то образом влияет и на наш физический мир, может, более явно как раз в этих особенных состояниях; и потому сила сия, действительно, важна для нас, и мир иной обучает каждого индивидуума чему-то очень важному для всей его жизни.

            Что можно ответить скептикам? Когда-то было много хороших и удобных теорий, особенно для тех, кто предпочитал жить по собственному произволу.  Да, только куда денешься против фактов и доказательств? Где-то для объяснения достаточно привычных научных знаний, но в мире столько «чудесного», что проще признать иной мир и наличие некой универсальной силы и субстанции, чем изощряться, доказывая, что ничего этого не существует!

            Хотя, конечно, до сих пор не перевелись чудаки, которые готовы доказывать, что чёрное это — белое, а белое это — чёрное, что Земля плоская, а мир возник всего несколько тысячелетий назад, и многое в том же роде.

            Если бы такие высказывания исходили только от шизофреников с распадающейся психикой — куда ни шло! Аномальных скептиков хватает среди людей, которые по всем тестам проходят, как «нормальные», и даже «учёные», но эта учёность выводит их почему-то не к интеллектуальному и духовному прозрению, а к зауми и к упорному отрицанию не только иного мира, но и самых очевидных фактов и явлений.

            С точки зрения психиатрии это — вид параноидного расстройства психики, правда, не такого тотального и деструктивного, как при шизофреническом бреде, но, всё же, свидетельствующего об аномалии мышления, о том, что такому человеку пора лечиться, хотя по привычке он отрицает болезнь и желает учить других (а люди, обычно, смеются, хотя впору сострадать несчастному и заблудшему).

            Для верующих людей такие упорные заблуждения — признак одержимости, связи человека с духом нечистым. Одержимый не только выдаёт ложные суждения, он защищает что-то в себе (а это что-то и не от нас, а от «бесов», которые в нас), и всячески противится святому, и если даже морализирует, то для того, чтобы отвлечь идущих от среднего пути, предлагая им что-то демотивирующее и второстепенное.

            Поскольку познание святого — в познании духовного мира, безбожие носит эпидемический характер, поражая прежде всего «сытых» и «довольных». Для них отрицание сродни позволению — жить в своё удовольствие, не заботясь о том, что однажды за всё придётся отвечать, в не зависимости от того — как и во что мы веровали или не веровали.

            Однако, не стоит слишком долго задерживаться на описании больных людей. Здоровым следует уяснить, что иная реальность существует, и знания динамик духовного мира жизненно важны для каждого человека, поскольку они самым непосредственным образом проявляются в реальном мире.

            Тогда возникает следующий резонный вопрос — где сущестует иная реальность: вне нас или внутри нас?

            Что-бы там не утверждали разные философские школы, иная реальность объективна и существует вне нас, и даже современная физика допускает существование иной реальности в нашей Вселенной.

            Вот, так называемая «тёмная материя», которая используется в физических теориях. А насколько она тёмная, и насколько она — материя?

            А если это и есть — та самая духовная субстанция, пронизывающая всю Вселенную, о существовании которой было известно в философии и духовной практике с древнейших времён, и которая существует также объективно, как и привычная материя в нашей Вселенной?

            Ведь, если следовать исторической традиции, той же древнегреческой философии, категории духа и материи, по сути — физические категории нашей Вселенной; и мир материальный, как вложенный в иной мир (или иные миры), энергии которого пронизывают весь материальный мир, и только благодаря этим силам он не рассыпается в прах, а развивается во всём своём космическом многообразии. (Это уже значительно позже был сформулирован «Основной вопрос философии», появились разнообразные определения духа и материи, созданы различные заумные теории — тогда, как с древних времён было очевидно, что существуют привычный (физический) и иной (духовный) мир, и знание о том и другом мире жизненно необходимо для человека и для его прогрессивной эволюции.)

            Так что, «тёмная материя» — ни какая не материя, а духовная субстанция, да и не тёмная она, ибо дух видится, прежде всего, как свет (другое дело, что можно различить разные фракции духовной субстанции, в том числе, очень тусклые, которые видящие зовут «тьмой»).

            Поэтому, тёмной материей более верно назвать… привычный нам мир, в отличии от духовного мира, природа которого подобна свету; и высшие фракции духа — чистый яркий свет, изгоняющий тьму.

            Есть ли «атомы» духовной субстанции? По всей видимости — да! Только они не намного больше, чем квантовые ячейки Вселенной (для сравнения, атомы материального мира примерно на 20 порядков крупнее квантовых ячеек).

            Практически важно, что сугубо материальным мир воспринимается в очень узком диапазоне настроек психического, а во всех остальных диапазонах — восприятие духовного мира (вместе с материальным или совершенно отдельно); и эти настройки осуществляются каждым человеком; и чтобы убедиться в реальности этих настроек, следует вспомнить, что мы видим и чувствуем: в сновидениях, в различных стрессовых, медитативных состояниях, при приёме психотропных препаратов и при воздействии некоторых физических полей.

            Реально, диапазон восприятия каждого человека не ограничивается узким спектром настроек на мир материи, задействуются и другие настройки, поскольку мир иной воспринимается постоянно. Другое дело, что наша система интерпретаций настроена на то, чтобы не допускать до сознания образов иного мира, и жить в иллюзии единственно существующей реальности — мира материи.

            Тем ни менее, бессознательное постоянно обрабатывает информацию как из этого, так и из иного мира, и плодом этой обработки являются интуитивные прозрения (инсайты), персессии (предвидения) и предчувствия.

            Есть некоторые люди у которых фильтр системы интерпретации пропускает в сознание информацию о мире ином, и такие, люди, например, легко видят сияние ауры, сущностей из иного мира и много чего «необычного». Подобные феномены восприятия наблюдаются у душевнобольных людей, и такие видения «несуществующей» реальности называются «галлюцинации». Однако есть и те, которые видят духовную реальность такой, как она есть. И такое восприятие уже нельзя назвать галлюцинаторным, ибо оно есть — чистое видение!

            Обретение чистого видения — является одной из ключевых задач для духовной эволюции, ибо только оно позволяет в верном свете увидеть себя и весь мир, всё прошлое и будущее, как развёртываются личные и космические программы, и какие есть варианты и направления развития?

            Правда, в духовной реальности, цель и средства, как одно, ибо, чтобы увидеть неискажённым мир света, и око видящего должно быть светлым, и всё психическое должно быть очищено от тёмных пятен и открыто свету, и это означает такую трансформацию личности, что приближает нас к истинной святости.

            Следует отметить, что в духовном развитии трансформируется не только восприятие, но и деятельность (творчество) индивидуума — то, что называется дарами силы. Здесь — сила исцеления, сила управлять своим телом и переносить экстремальные нагрузки, сила воздействовать на живое и неживое и другие способности.

            Человек осознаёт себя, как духовное существо, а для духовного существа его намерения непосредственным образом воплощается в деяния (не так, как в физиологии: сначала мозг формулирует управляющие команды — затем, импульсы по нервной системе достигают исполнительных органов (мышц) — и уже эти исполнительные органы осуществляют деяния).

            Чем больше человек преуспевает в духовном развитии, тем, казалось бы, проще. Сильно пожелал, искренне помолился — и всё исполнилось «непостижимым» образом. Мудрый духовидец, однако, отличается от обычных людей тем, что у него… практически не остаётся желаний, и он «не искушает Бога напрасно», и так, благодаря своей чистоте помыслов, он способен на «чудеса» в мотивациях сострадания и милосердия.

            Однако, прежде, чем обрести чистоту и мудрость, требуется немало постараться, начиная с нравственного очищения, «прибираясь» в своём внутреннем мире, подготавливая себя к принятию силы, к режиму безупречности бытия для решения задач более высокого порядка, когда задействованы  более мощные энергии.

            Путь задуман так, что прежде, чем получить могущество недеяния, следует узнать могущество деяния, как бы воплотить сокровенные мечты, исходящие из мотиваций этого мира, чтобы в полной мере пресытится этим миром, и стать истинно «не от мира сего», без привязок к его ценностям; однако  окончательно не отказываясь от него из сострадания и милосердия к тем живым душам, которые только пытаются одолеть претыкания на пути, для тех, кто ещё не осознал свободу, как естественность узкого пути, что выводит к вершинам духа.

Начало пути

            Исходное состояние для подвижника в начале великого пути духовного восхождения, когда он воскорбел о духе и принял для себя путь, как высшую потребность всей своей жизни, как безусловную цель, ради которой можно отказаться от всего суетного и ненужного. Это решение — не преходящее желание, как реакция на жизненные неудачи, но подобие преданной любви к Тому, что он узрел лишь в мимолётных образах и осознал, как самое ценное сокровище, без которого вся его жизнь пустая и никчемная.

            Обычно, к принятию решения человека подталкивают непростые жизненные обстоятельства; ведь, в таких стрессовых, а, подчас, и терминальных состояниях, в психике осуществляются яркие настройки на иное, и его образы проявляются, как знаковые видения и как знаки судьбы, показывающие — где смерть, и где жизнь, где распад души, и где подлинное счастье?!

            Следуя пути добродетели и нравственной чистоты, намеривая духовные цели, подвижник «притягивает судьбу» — те силы, которые позволят ему освоить мир иной и те психические, энергетические настройки, что позволяют видеть и путешествовать по различным мирам и творить «чудесное» силой слова, силой намерения.

            Тогда уже появляются предвестники, что готовится великий переход психических модальностей к тому, чтобы открыть дверь из тесной каморки привычного мирка, чтобы узнать другие комнаты дворца нашей души.

            Одними из первых признаков, что нечто иное к нам приблизилось, являются сновидения.

            С позиции классической психоневрологии, сновидения есть — специфический вариант психопродукции, образы, исходящие из субъективной реальности, которые отражают прошлый психический опыт и, в определённой степени, могут отражать физическое состояние нашего тела (тепло, холод, компрессию и т. д.).

            Интерпретация большего количества из обычных сновидений укладывается в эту концепцию, однако, есть сновидения достаточно странные, которые не объяснишь обычным ментальным анализом; и тогда исследователю впору вооружиться гипотезой, что сновидения могут отражать объективную реальность иного мира. Более того, может, основная функция сновидений как раз и состоит в том, чтобы путешествовать и познавать иные миры, чтобы приблизить эти миры в нашу реальность и чтобы подготовить себя к реальным странствиям в неизведанном?

            Если исходить из этой гипотезы, то многое из того, что мы называем безумием, например, те «голоса», которые слышат душевнобольные люди, те «чудеса», которые они видят, те непонятные ощущения, которые они испытывают — являются… реальными, но они принадлежат к иной реальности, что доступна при иных психических настройках. Вот, только эта реальность воспринимается, душевнобольными людьми, как галлюцинации, ибо эта иная реальность воспринимается не такой, как она есть в духовном космосе (как потоки «энергии»), а сильно искажённо (обычно, в более привычных образах для обитателя материального мира, например, как различные фантастические существа, как ангелы или черти, как миры, подобные земному и т. д.)

            Однако, вернёмся к сновидениям.

            Обычные сновидения, которые видят люди, похожи на проживания земной жизни: мысли, чувства, события. В них много суеты, и нет того, что чувствуется, как присутствие силы. Нет ярких сочных красок, нет величественных панорам. Эти сны удивительно быстро и легко забываются, иногда настолько, что человеку кажется, что он видит только мимолётные сны или вовсе спит без сновидений.

            Физиологи, исследуя фазы сна, доказали, что, так называемый, быстрый сон со сновидениями регистрируется у каждого подопытного, даже у тех, кто не помнит своих сновидений. Просто, такие люди не могут полноценно восстанавливать свои жизненные силы посредством здорового сна; и, как следствие, в бодрствующем состоянии они пребывают в хроническом стрессе и астении — в состоянии психоэмоционального, энергетического истощения.

            Реально, люди жалуются на нарушения сна, когда их беспокоит «бессонница», однако, обычно «бессоннице» предшествует утомление с картинами серых скучных снов, которые уже сигнализирует о нездоровье, о разряженности наших аккумуляторов, которые не могут полноценно подзаряжаться в суете этого мира, ибо истинное духовное насыщение — только от вечного источника, что не от мира сего, знания и энергия которого неисчерпаемые и открыты для чистой души человека.

            Верные знаки о жизненном пути и о приближении «мира иного» приходят, как раз через сновидения. Сны духовного подвижника реально обретают силу. Они становятся яркими и сочными. В них больше деталей и величественных панорам. Сновидящий видит себя и чувствует энергетику своего тела. Он чувствует энергетику пространства. Он чувствует в себе особые дары силы. Он учится летать и управлять своими полётами в сновидениях, целенаправленно трансформировать свой сон. Сновидящий видит удивительно реальные картины и чувственно переживает различные приключения, как почти в обычном, так и в фантастических мирах. В некоторых сновидениях он даже осознанно действует, как не наяву, а в сновидениях, управляя своим телом сновидения и энергиями пространства.

            Пробуждение после таких снов, реально, как после фантастического  путешествия, эпизоды которого запоминаются значительно лучше, чем обычные сновидения, а в теле остаётся послеследие задействованных энергий; и приходят осознания (инсайты), и ключи к дарам силы, которые хочется закрепить уже в бодрствующем состоянии.

            Несмотря на то, что такие сновидения по содержанию могут быть самыми фантастическими, в их фабулах часто замечается определённое сходство, связанное с тем, что освоение иного мира разными путниками происходит по сходным сценариям; и расставлены определённые вехи, созданы универсальные квесты, по прохождению которых — next level, с новыми программами бытия и новыми задачи для «продвинутых» путников, устремлённых к вершинам духовного развития.

            Эти квесты, уровни, ключевые персонажи прописаны в мифах самых разных народов земли. Это, можно сказать, и есть — коллективное бессознательное, по определению Карла Густава Юнга. Он, правда, и сам был мистиком, и несколько слукавил в определении, ибо коллективное бессознательное это — универсальное отражение в нашем сознании объективной реальности иного мира. Именно поэтому оно и является коллективным, поскольку отражает то, что реально вне нас и то, что жизненно важно для нас, как существ духовного мира, который является для всех людей источником подлинного счастья, любви, исцеления.

            Трансформации души и тела начинаются со знаковых событий в судьбе, со встреч с необычными людьми, с «чудесных» видений, с необычных ощущений в своём теле (и, прежде всего, в энергетическом теле, которое, как воспринимается, больше, чем физическое тело, иже с ним связанное, и которое обычно называют «энергетическим коконом», в котором и содержится «истинное Я» — «ядро» человеческой души).

            Верные маркеры, что происходит нечто необычное — наши сновидения, которые, с точки зрения материалистической науки, фантастически отражают только ход психических процессов; а, с точки зрения «физики духа», точно или искажённо отражают то, что происходит в духовном мире, как трансформации «мыслеформ», так и внешний мир с позиции наблюдателя, который пребывает в «теле сновидения», как особом состоянии сознания и духовного бытия.

            Чем более актуальным мир иной становится для человека, тем более необычными становятся его сновидения. Они приобретают яркий, сочный характер, становятся более чувственными, и в них проявляется сила: внешняя, и внутренняя, связанная с намерениями сновидящего.

            В сновидениях показывается земной мир, как мир силы, показываются небесные и звёздные миры, а также «нижние» миры, или то, что мы воспринимаем, как миры, находящиеся в земной тверди. (Фактически, мы лишь предполагаем — где какой мир находится, ибо духовный космос устроен не так, как обычный; но иногда процесс воспарения или погружения настолько реален, что не возникает сомнения, будто в сновидении путешествуешь в нижнем или в верхнем мире, и это — путешествие разумного существа, обладающего силой в том мире, где особый разум и своя сила).

            Нижний мир более доступен, чем верхний, и, обычно, освоение иных миров начинается именно с нижнего мира.

            Иногда сновидящий (или путешествующий в иной мир каким другим способом: посредством погружения в трансовое состояние, принимая психотропные препараты, подвергаясь действию физических полей, при тяжёлой травме или заболевании) словно реально спускается в подземные миры, иногда он не замечает момента перехода в иные декорации, но каким то образом осознаёт то, что он уже где-то в нижнем мире, и пытается в нём сориентироваться.

            Кажется, что миры сновидений могут быть самыми разнообразными, однако в них есть «типовые декорации», своего рода архетипы по Юнгу, однако конструкции этих декораций не произвольны, они отражают особенности строения психики и иных миров, в которых путешествуют души сновидящих.

Лабиринты сновидений

            Примером типовой декорации нижнего мира являются конструкции лабиринта, которые индивиды могут воспринимать различным образом.

            Можно бродить (типа, ходить или, типа, летать) по лабиринту, как по комнатам и коридорам какого-то, чаще, подвального помещения. Можно бродить по некой пещере с узкими лазами и большими помещениями. Можно бродить в какой-либо ещё 2-D или 3-D структуре — но это всё равно — лабиринт, из которого душа ищет выхода, попутно с любопытством изучая его коридоры и помещения.

            Лабиринт предполагает, что странник постоянно натыкается на какие-то стены, встречает какие-то препятствия своему движению. Даже если путешественник способен проходить сквозь стены, просачиваться сквозь самые узкие лазы, лабиринт, как декорация остаётся; и кажется, что вот он — свет в конце тоннеля, но это оказывается очередное помещение умопомрачительного лабиринта.

            Нейрофизиологи объясняют подобные видения тем, что свет осознания как бы меркнет, но при этом становится, как более узкий луч, и субъективно это воспринимается, как некоторые искусственные препятствия для постижения открывающегося мира. Нечто подобное наблюдается при сумеречных помрачениях сознания, когда человек также странствует по миру, словно по лабиринту.

            Сумеречные состояния могут продолжатся в течение нескольких секунд, и могут длиться много дней, пока однажды свет осознания не вспыхивает достаточно ярко, и человек, словно выходит из этого лабиринта бытия, практически ничего не помня о своих сомнамбулических странствиях.

            Также и лабиринты сновидений. Можно долго блуждать, не находя выхода, но когда ярко воссияет свет осознания — возникает панорамное видение большого мира, и… можно взлетать, ибо душа создана парящей, словно сгусток света — странник космоса.

            Другой вариант изменения модальности странствия в лабиринте нижнего мира, когда открываются новые комнаты, и в некоторых комнатах встречаются сущности иного мира.

            Некоторые сущности вызывают любопытство, но некоторые проявляют к пришельцу агрессивность, и с ними требуется сразиться.

            Сражение, в данном случае, не обязательно означает драку. Проявление бесстрашия уже — победа в сражении. Вспомнить о силах света и воззвать к ним — тоже обретение силы, и этого может быть достаточно для бескровной победы.

            Победа может быть достигнута одним обретением уверенности в себя и генерациями бесстрашия. Победа может быть достигнута словом, в котором сила и непреклонное намерение воина свободы, ибо слово доброй силы для силы тёмной, как меч поражающий. В некоторых случаях возможна и битва между человеком и сущностью, как реальная драка, но, опять таки, победа воином духа одерживается не ловкостью, не применением каких то ударов и оружия, а, прежде всего, верой, вложенной в отражение агрессии, и эта вера — от единения с высшей силой, от её благого покровительства.

            Битва, конечно, подразумевает расход энергии, но тот, кто побеждает с благой силой, быстро восстанавливает силы, и даже с избытком, чтобы перейти на новый уровень, и, возможно, даже перейти из нижнего мира в верхние миры, принимая новые задачи и новые испытания для воина духа.

            Лабиринт, как полигон подвижника в неизведанное, это — своеобразный квест для постижения иного мира в его различных проявлениях и постепенное самообучение в этом мире для управления настройками самоосознания в этой реальности.

            За много лет паки бытия в мире материи наши настройки, наше восприятие — творчество «затёсывалось» на непрерывность и целостность осознания бытия, именно как этого материального мира и самоосознания в этом мире. Иной мир встречает путника враждебно, и поэтому — первая задача  в этих блужданиях, в повторяющихся квестах — научиться справляться со своими страхами; и, заходя в разные комнаты «ужаса», очищать их чистотой светлых устремлений, в памятовании о том высшем, что даёт нам силы любви, создающим волны покоя в океане хаоса.

Лабиринты физического мира

            С древних времён лабиринт это — квест для очищения ума и сердца. Лабиринты, созданные в физическом мире, лабиринты, как 2 — D и 3 — D модели, в том числе, нарисованные, использовались для созерцательного погружения вглубь самих себя, в тёмные глубины своего бессознательного для туннелирования сознания в иные миры — для продолжения путешествия уже в лабиринтах таинственного зазеркалья.

            С древнейших времён людьми создавались сложные картины в виде концентрических окружностей или спиралей (лабиринтов), которые символизировали мироустройство и странствия человеческой души по обычному и иным мирам в поисках некого выхода, желанного приза — постижения, просветления, обретения силы.

            Подобные замысловатые фигуры можно увидеть уже в петрографах — в рисунках человека каменного века, которые сохранились до наших дней, как наскальные изображения, как изображения на различных камнях и плитах, что  находятся на всех континентах нашей земли, и это подтверждает единство устройства человеческого разума, то, как он отражает окружающую действительность: материальный мир и духовную реальность, которая актуальна для его восприятия и творческой деятельности.

            Графические структуры в виде концентрических окружностей, спиралей, лабиринтов характерны для, так называемой, шаманской культуры — для древних верованиях, что на всех континентах земли предшествовали языческим  религиям, и даже в более «продвинутых» мифологиях возможно отследить корни древних шаманских верований народов земли.

            Сразу следует разъяснить, что шаманизм — ни есть, то, что под этим обычно подразумевается — какие-то камлания и танцы с бубнами. Подобные ритуалы есть у многих народов, но это — лишь часть внешней атрибутики, шоу на публику, а шаманизм, как культурное явление, гораздо глубже и многозначительнее, и он актуален по сей день, не только в антураже, но, прежде всего, в идеях, логических конструкциях и чувственных образах.

            Шаман, в переводе с языков народов Сибири, означает — человек знания, но он — не как учёный в современном понимании, а как человек, сведущий в мире ином, и как этот иной мир связан с нашим материальным миром, и как он на него влияет? При том, что шаманизм глубоко мифологизирован, его методология близка к методологии… современной науки. Ибо в основе методологии «продвинутого» шаманизма — опытно-экспериментальный метод постижения объективной реальности, построение связанных логически конструкций и исследование причинно-следственных связей между явлениями.

            Иначе и не могло быть, ведь шаманизм зародился не для решения каких-либо классовых задач, а как воплощение практики выживания человека в агрессивной внешней среде. Люди понимали то — насколько они слабы перед силами природы, и чтобы противостоять им, а, ещё лучше, чтобы сделать природу своим союзником, человек искал помощи у иной реальности, у неких высших сил, что взаимодействуют с нами в этом обитаемом космосе; и то, что он наработал в этих взаимодействиях — не просто набор ритуалов, имеющих чисто психологическое антистрессовое значение, но арсенал воина — путешественника в иные миры, выполняющего определённую благую миссию для своих соплеменников.

            Не случайно в современном урбанизированном обществе наблюдается ренессанс древних, в том числе, шаманских традиций. То, что было наработано тысячелетиями, эффективно и по сей день; да и джунгли большого города мало чем отличаются от первобытного мира, и конфликты респектабельных джентльменов мало чем отличаются от разборок в каком-либо обезьяннике, только драки идут не за бананы, а за шуршащие бумажки, и обезьянки размахивают не палками и дубинками, а чем-то по увесистее, что способно уничтожить всё человечество.

            Правда, так называемый, неошаманизм, по большей части, это — те же самые танцы с бубнами, экзотические ритуалы и разный мифологический бред. Однако есть и «продвинутые» разработки, интегрирующие древние практики силы и знания ведунов об иных мирах, с наработками современной психологии,  с использованием самых современных научных знаний по физике, химии, биологии, космологии, информатике и другим дисциплинам.

            Так, в частности, многие методы, которые используются современными психологами в так называемом нейро-лингвистическом программировании (НЛП), взяты из очень древних традиций. Они только адаптированы для современного человека. Методы обросли мудрённой научной терминологией. При этом как то стыдливо замалчиваются духовные аспекты явлений — какие силы задействованы, какие пробуждаются, и к чему это может вести, когда практикующие озабочены только прагматическими результатами и не понимают приоритетности очищения духовного?

            Также обстоит дело и с использованием различных интерактивных методов: в обучении, в выявлении и разрешении различных конфликных ситуаций, для раскрытия и развития талантов и способностей, и для многих других практических целей. Отход от интерактивности и переход на чисто вербальный, письменный, да ещё однонаправленный способ передачи информации — совершился достаточно поздно по меркам цивилизационного развития; и теперь снова ставится задача, чтобы как можно более полно вовлечь  целевые группы в определённые процессы усвоения и переработки информации, при этом активно используя методы обхода сознательного контроля, воздействуя на бессознательное, на рефлекторном уровне.

            При использовании всех этих методик, как теоретическая база, применяется конечно, нейрофизиологическая модель с обилием научной терминологии; но, тот, кто понимает, видит, что это мало чем отличается от традиционного шаманизма, и силы иного мира выписывают свои сценарии интерактивных процессов.

Созерцание лабиринтов

            С древнейших времён люди не перестают вырисовывать в разных графических построениях круги, спирали, лабиринты для их созерцания, они же используются, как рабочие модели для различных ритуальных и практических нужд.

            Подобные сложные рисунки отмечаются на тибетских тантрах, на традиционных коврах, в различных национальных узорах и т. д. Созерцая эти узоры, пробегая по ним взглядом, успокаиваешь свой ум, отстраняешься от суеты дня; и когда уже не цепляешься за представления материального мира, начинаешь отслеживать в своём восприятии признаки мира потустороннего: ощущения, видения, другие явления. Подвижник учится перенастраиваться на восприятие мира духовного, и открывает в этих узорах уже нечто иное, как ключи и дороги в неизведанное, что доступно пытливому созерцателю.

            При круговом движении в созерцании (когда взор словно очерчивает круги на предмете созерцания), происходит успокоение разума, и возможно переключение модальности психических настроек на восприятие иного мира, так может происходить просветление ума со вспышками озарений — инсайтов.

            Человек даже спонтанно прибегает к технике созерцания, когда привычная логика и умонастроения заводят его в тупик, и, как говорится, умная мысль в голову не лезет, а только всякий ментальный мусор засоряет человеческое сознание, доводя разум до истощения и исступления.

            В этой ситуации мудрые советуют «не насиловать мозги» — все равно будет не продуктивное мышление. Лучше сделать паузу, отвлечься от темы и на некоторое время предаться созерцанию, воспроизводя ритмы, что подобны нейрональным ритмам, в которых восстанавливается энергетика и баланс в центральной нервной системе. (в электрофизиологии в таким ритмам относят альфа-ритм и некоторые длинные циклы —  дельта-, тета-волны и другие).

            Практически, от сосредоточенности и залогиченного внутреннего диалога человек мыслящий переходит к технике скользящего созерцания и ритмично построенной речи, переходя на иной психоэнергетический режим, который позволяет человеку словно перейти на уровень открытой системы, когда знание — не плод ментальных логических усилий, а как дар из беспредельного хранилища космоса, и его обретение воспринимается практикующим, как интуитивное прозрение, как инсайт, как озарение свыше.

            В этой созерцательной технике задействуются, в первую очередь, зрение и речь, а также может подключаться и кинетика, посредством использования различных ритмичных (ритуальных) движений.

            Созерцание может осуществляться на видимый образ или внутренним взором на образ воображаемый. Как особый вариант — на образ из иной реальности, который имеет четкую экстрапроекцию, но при этом воспринимается, как нечто не материальное (как иллюзорное, галлюцинаторное или истинно духовное).

            Правда, успех созерцательной практики выражается ещё и в том, вернее, прежде всего в том, что модальность восприятия созерцателя меняется от созерцания материального или воображаемого — к созерцанию нематериального, иной реальности; и именно из этой иной реальности к созерцателю приходят откровения и силы, восстанавливающие нашу психику, энергетику, все наши балансы, как во внутреннем, так и в окружающем мире. (Если человек, конечно, обращается к помощи добрых светлых сил, а не к силам зла, которые посылают ложные откровения и разрушают балансы человеческой психики и человеческой судьбы)

            Базовые траектории созерцания это — круги (эллипсы) и спирали (скручивающиеся и раскручивающиеся). Можно обозначить и другие линии: прямые, зигзаги, параболы и гиперболы, синусоиды и другие, но при созерцании доминируют, прежде всего, круги и спирали, как самые ритмичные и экономные в плане энергозатрат — те траектории, которые погружают психику в трансовые состояния, способствующие к качественному переходу на восприятие иного мира, к творчеству с использованием сил из иной духовной реальности.

            Сосредоточенная концентрация внимания «на одной точке» — то же вариант созерцания с использованием циклических и спиральных траекторий. Внутренний взор реально не замирает, не останавливается, но как бы мечется вокруг да около определённого фокуса внимания, и происходят, так называемые, либрации взора, которые графически выглядят, как фигуры Лагранжа, в которых сочетаются круговые и спиральные движения.

            Круговые движения взора способствуют успокоению психики. Когда взор по спирали переходит от внешнего — к внутреннему в объекте созерцания, возникает эффект 3-D. Внутренняя часть объекта словно приближается к созерцателю, или он сам словно перемещается к объекту созерцания, вплоть до того, что он уже оказывается внутри этого объекта, или проходит этот объект, как дверь в иной мир.

            Этот эффект, обычно, как цель при фокусировке взора. Когда кажется, что внимание замирает и останавливается в точке, а внутренний диалог останавливается, тогда точка фокусировки внезапно трансформируется, как Вселенная во время Большого Взрыва, и созерцающий оказывается в ином целостном мире, словно в психике «щелкнул» некий большой селектор, который переключил каналы восприятия, открыв один из иных нематериальных миров.

            В принципе, техника созерцания может использоваться применительно к любым природным и арт-объектам. Однако более всего успех в созерцании, когда взор блуждает по объектам, что определённым образом связаны с феноменами силы. Это — либо природные объекты, которые, как порталы в мир иной; либо искусственные (арт-обьекты), созданные созерцателями, вдохновленными силами и красотами иной реальности.

            При этом, конечно, первостепенное значение имеет источник этой силы — он из мира тьмы или из мира света? Будет ли такое созерцание дисгармоничным и отбирающим силы, или, напротив, исцеляющим, наполняющим доброй силой?

            Там, где есть гармония: и в природе, и в арт-объектах (в произведениях искусства) можно легко отследить траектории для блуждания внимания созерцателя в виде прямых и кривых линий, в виде эллипсов и спиралей.

            Там, где произведения искусства специально создаются для созерцания, для молитвенного погружения в мир иной, для обращения к Высшим Силам, чётко прослеживаются траектории в виде концентрических окружностей и спиралей. Эти траектории прослеживаются в произведениях искусства разных культур и эпох, ибо люди разные, а геометрия мира едина, и принципы гармонии одни, и психика функционирует по одним законам, и познание Вселенной — по одним настройкам.

            Вот, к примеру, статуя Будды. Взор созерцателя скользит по антуражу, что вокруг Просветленного, совершая большой круг. Затем, средний круг — человеческая фигура. Наконец, центр — ладони, которые, как вроде, пустые, но для созерцателя, в них — вся Вселенная, созданная из хаоса, и снова сворачиваемая в хаос.

            Увидим взором созерцателя шедевр христианской иконописи «Троицу» Андрея Рублёва. Все также! Внешний круг — антураж композиции картины. Средний круг — сидящие ангелы. Центр композиции — чаша причастия — кровь и тело Христовы; и через причастие — Дух Святой, пронизывающий и преобразующий всю Вселенную, всех, кто пребывает в истинной вере и искренней молитве.

            Также, и в молитвах, и в речах созерцателя, как и в образах — сходная ритмическая структура, призванная гармонизировать психику, сонастроить её с вибрациями Вселенной, чтобы к нам пришла сила исцеления, ибо только через восстановление целостности истинного Я возможно отделить»своё» от «чужого», что связано с силами тьмы и болезненной психопродукцией.

            Если разбирать ритмическую основу, например, молитв, которые рекомендуется читать при созерцательной практике, то можно выделить специфический ритмический рисунок, который по времени также, как круги и спирали, как некий фонетический лабиринт, выводящий дух к новым модальностям восприятия — творчества.

            Вместе созерцание образа и вербальная ритмики должны усиливать друг друга для благоприятных эффектов для нашей психики, для познания этого и иного мира, для гармонизации нашей души и воспарения творческого гения. Все эти практические методики для душевного развития используются людьми еще с глубокой древности, как только появился человек разумный. Современные психологи — психиатров практически не выдумывают ничего нового, а только используют методики из различных духовных школ, причём, обычно, в редуцированным виде, придавая им наукообразность, и подводя под всем этим научную базу (которая без понимания духовной природы бытия обычно страдает выхолощенностью, отсутствием пониманием того, что «тайна вне нас» — она в этом удивительном мире, что исполнен духом и силой великой!)

            Практика созерцания, если ей как следует заниматься, носит тотальный характер, поэтому для успеха созерцания, для проникновенности и силы, лучше всего — задействовать все чувства, и, в том числе кинетику, проходя реальные квесты, приближаясь к центральным загадкам бытия и сознания. Практически, задаётся некий круговой, спиральный или ещё какой-либо сложный маршрут движения, предполагающий включение чуткости, прежде всего, к знакам из иного мира. Каждый виток этого маршрута, при правильном исполнении, изменяет модальности человеческого восприятия, наполняет его чем-то иным и загадочным; и, если всё будет по плану, в завершении маршрута, как приз путнику, качественные изменения — мир иной становится ближе, или уже полностью актуализированным, как в ярком сновидении, где уже нет сомнения в его реальности и реальности себя иного в этом ином мире.

Физика сложных траекторий

            Многие древние сооружения строились, как кольцевые, спиральные структуры, как лабиринты со знаковыми объектами в начале и в конце маршрута (а также на основных «релейных» станциях). Так, знаменитый критский дворец — лабиринт, в котором когда-то обитал минотавр, не стал исключением, но продолжил традиции древних зодчих, когда и культовые и жилые строения сооружались по одним лекалам и с пониманием единой энергетики человека, земли и окружающего пространства.

            Labrys у древних критян это — ритуальный (боевой) топор с двумя лезвиями, которые, как два противоположенные сектора диска или как составляющие восьмёрки, что, как и окружность является символом бесконечности, вечности. Круг, восьмёрка и спираль это — базовые траектории ритуалов силы, которые можно проследить в танцах и в ритуальных обрядах даже самых «отсталых» народов, и эта типология движения отслеживается в традициях разных народов земли: в их танцах, в их ритуалах, в их рисунках, узорах, в их строениях, и даже в тех предметах быта, которые мы постоянно используем.

            Всё это не случайно. Физик может подтвердить, что потоки вещества и энергии во Вселенной могут быть хаотичными и определённым образом упорядоченными. Хорошо изучена, так называемая, устойчивость Беннара, проявление которой в природе мы можем наблюдать, например, нагревая воду на плите в кастрюле.

            Мы можем заметить, что конвекционные потоки в резервуаре с водой не хаотичны, а упорядоченны, весьма симметричным образом. Наблюдаются восходящие потоки горячей жидкости, и, симметрично им, потоки холодной жидкости — к дну нашей кастрюли, причём, эти потоки более напоминают вихри, спирали, что закручиваются попеременно то по часовой, то против часовой стрелки.

            Между этими упорядоченными потоками наблюдается относительное хаотичное движение молекул воды, и эти молекулы через некоторое время снова вовлекаются в упорядоченное движение: вниз или вверх.

            Если посмотреть на поверхность воды в нашей кастрюле, то можно увидеть типовой симметричный рисунок, напоминающий пчелиные соты. Каждую такую устойчивую структуру означают, как ячейка Беннара.

            Такие ячеистые структуры образуются везде в природе, и не только 2-D, но и 3-D, как объёмные ячейки, вроде пузырьков — многогранников. В нашей Вселенной такие ячейки можно обнаружить практически везде: так выглядят квантовые ячейки пространства, так располагаются галактики в мироздании, и наши живые клетки также образуются согласно всеобщих законов упорядочивания потоков энергии и вещества во времени и в пространстве.

            Упорядоченность во времени проявляется тем, что динамика событий определяется законами цикличности. Это, например, чётко прослеживается в исторических событиях, когда одни исторические коллизии почти что зеркалят драмы прошлых дней, причём, подчиняясь определённым ритмам, что позволяет нам, имея только настоящий опыт, понимать прошлое и предсказывать будущее.

            Устойчивость Беннара и воспроизводство порядка в космосе объясняется физиками тем, что хотя на удержание порядка и требуется дополнительная энергия, в целом, система выигрывает в энергозатратах, поскольку упорядоченные энергопотоки требуют меньших энергозатрат, чем хаотичные процессы. Как следствие, в космосе устанавливается определённый баланс хаоса и порядка на всех уровнях сложности в пространстве и во времени.

            Благодаря такому балансу и воспроизводству порядка в мироздании, повсеместно наблюдаются информационные процессы, когда, образно говоря, порядок позволяет одолевать силой меньшею силу большую. А информационное содержание есть — определённая упорядоченность в пространстве и времени, которая кодируется вплоть до дуальности: «0» — «1», «пустое» — «полное», «Инь» — «Ян» и т. д., ведь, как известно, в двоичном коде можно записать любую информацию, и поэтому категории дуальности можно определить повсеместно во всех явлениях окружающего мира.

            С хаосом и порядком в физике связываются понятия энтропии и негэнтропии, о которых мы помним ещё со школьного курса по термодинамике.  Также мы помним, что энтропия (т. е. то, что характеризует хаотичное состояние вещества) в изолированной системе неуклонно увеличивается, достигая максимума (когда сложное превращается в простое и равномерно хаотичное) — это утверждение 2-го закона термодинамики.

            Однако, реально, хаос порождает порядок, и сложные структуры, используя динамики хаоса, способны становиться ещё сложнее, что подтверждает уже то, как наша Вселенная возникла из обломков Большого Взрыва. Всегда существуют участки пространства, интервалы времени, когда негэнтропия (порядок) воспроизводится и развиваются, так называемые, неравновесные устойчивые системы, физикой которых занимается неравновесная термодинамика, которая не отрицает законов классической термодинамики, но видит их «ограничения» применительно к сложным самоорганизуемым системам, что видно даже на примере нашей кастрюли, нагретая жидкость в которой, в целом, подчиняется 2-му закону термодинамики, а в микрообъёмах, словно всё происходит наоборот, и там, где происходит упорядочивание потоков растёт не энтропия, а негэнтропия.

            Важно отметить, что когда в системе возрастает негэнтропия, когда порядок возобладает над хаосом — тогда, согласно принципу индукционного единства мира, эта негэнтропия воспроизводится в пространстве — времени, причём происходит кодирование по информационному шаблону, проще говоря, те излучения, те наведённые индукции, которые исходят от определённой системы, воспроизводят образ именно этой системы в окружающем пространстве — времени, чтобы система словно клонировалась и преумножалась во времени и пространстве.

            Поскольку, индукциями пронизан весь космос, возникает конкуренция «креативных моделей», и на основе этой конкуренции возникает видимое разнообразие мира, в котором существует простое и сложное, порядок и хаос; и всё это — в диалектическом единстве и мировой гармонии. (Правда, точнее было бы сказать, что диалектика, как раз и основана на том, что в мире есть дуальности, связанные с хаосом и порядком, и благодаря индуктивному единству мира, весь мир воспроизводится в бесконечном разнообразии своих проявлений).

            Мир удивительно многообразен, но это многообразие обеспечивается его дуальностями и достаточно однотипными динамиками. Траектории, которые вычерчивают в мире различные частицы и объекты, тоже универсальны. Есть, конечно прямые и углы, но преобладают разного рода кривые, и часто повторяются окружности и спирали (возникновение которых мы можем наблюдать уже в самых простых опытах по созданию устойчивых неравновесных структур).

            Это — траектории, связанные с действием различных сил, и, следуя этим траекториям можно накапливать силу и дозировано отдавать силу для различных практических целей. Знания о траекториях силы появились ещё в глубокой древности, и были, во многом, обобщением рефлекторного опыта, ибо практики силы подразумевают, прежде всего, естественность — уловить поток, войти в поток, и, действуя в потоке, управлять силой, и силой достигать поставленных целей.

Ритуальные практики и траектории силы

            Опыт и знания о траекториях силы накапливались человечеством веками и тысячилетиями, и воплощением этой мудрости, в том числе, являются различные ритуальные практики, связанные с круговыми, спиральными и другими подобными движениями.

            Так, один из древнейших ритуалов силы — обходы вокруг особых мест (чаще всего, вокруг святых мест, мест силы). Эти ритуалы актуальны и по сей день, например, как крестные ходы. Даже известные хороводы — из тех же традиций привлечения силы, когда происходит собирание её в кольце и в центре этого кольца для различных практических целей, например, для целительства и для осуществления коллективных намерений и т. д.

            Спиральные и другие маршруты более сложные, чем круговые, поэтому для их обозначения используются различные линии, дорожки и указующие предметы. Примером таких древних культовых энергетических сооружений могут служить каменные лабиринты, которых немало на русском севере (да и по всей земле).

            Если предварительно очиститься, настроиться и не спеша передвигаться по такому лабиринту, отстраняясь от суетного, и устремляясь к вечному, то можно прочувствовать, как маршрут преображает нашу душу, как приходит прилив сил и радости; а затем удивиться — как в жизни сбываются наши самые сокровенные желания, ибо те намерения, которые генерируются в особых состояниях сознания, в настройках на иную реальность, особым образом резонируют в пространстве, и оно отвечает нашим намерением в исполнении наших желаний, что есть — достаточно обычное «чудо», которое под силу каждому практикующему.

            Скручивающаяся спираль традиционно использовалась для практики концентрации силы. Задача практикующего, например, при прохождении лабиринта, состояла в том, чтобы войти в резонансы с потоками, и с каждым витком, словно уплотнять энергию, чтобы уже в центре отпустить силу от себя — в пространство с посылом определённого намерения. Когда же всё было сделано правильно, космос отвечает нашим намерениям тем, что исполняются наши заветные желания, как ставшие желаниями космоса. (Другое дело, что нам ещё надо научиться — что желать, понимая, что если наши желания, не по Богу, то они тоже могут исполниться, но затем нам же «расхлёбывать» последствия непродуманных желаний!)

            Древние, как известно, строили различные кольцевые структуры и лабиринты . Они обучали, как правильно пользоваться этими сооружениями для обретения силы и для реализации наших желаний посредством этой силы.

            По лабиринтной, кольцевой схеме были построены многие древние сооружения. Фигуры животных на плато Наска также используются путешественниками за силой. Строились подобные сооружения, размечались лабиринтами особые площадки для ритуальных  танцев и в древней Греции, и на острове Крит во времена царя Миноса. Некоторые учёные считают, что эти ритуалы силы в древних Критских лабиринтах, как раз и были в основе мифа о загадочной постройке Дедала и о приключении Тесея в лабиринте.

            Более того, по чертежам древним, или даже по сходным проектам, чувствуя земные места силы и потоки энергии в пространстве, можно и самому сооружать эффективные «лабиринты силы», проходя которые постигаешь тайны иного мира и забрасываешь намерения в резонирующее пространство.

            Важно только научиться фильтровать — с какими потоками силы ты имеешь дело, чтобы не связаться со злобными «демонами». Ещё следует помнить о том, что наши желания во взаимодействиях с иными мирами, в изменённых состояниях сознания, склонны сбываться, и, часто, незамедлительно. А это значит, что надо предельно ответственно относиться к генерациям всех наших намерений, чтобы что чего не вылезло, о чём в последствии будешь долго жалеть, и практически невозможно будет исправить.

            Поэтому, мудрые не устают повторять — не спешите к тому, чтобы овладеть силой. Сначала научитесь контролировать себя, очиститесь, проработав предыдущий жизненный опыт (что в христианстве называется полным искренним покаянием), обучитесь смирению и дисциплине — и тогда ангелы будут вам в помощь в духовных практиках, и ваша воля будет соорганизована с высшей волей, с теми программами, которые более всего соответствуют истинным стремлениям вашей души.

Сумрачные лабиринты сновидений и их обитатели

            Время — перейти от лабиринтов, которые строятся в физическом мире к  сумрачными лабиринтами, которые проходят путники в сновидениях и в других особых состояниях сознания. По началу они обычно воспринимаются, как пустые. Затем, путешественник обнаруживает в них различных обитателей.

            Коренные обитатели лабиринтов — тенеподобные сущности. Можно увидеть нечто мягкотелое, а можно и злобных монстров. Это зависит, прежде всего, от наших вибраций, от чего мы не избавились перепросматривая свою жизнь, и что является источником наших страхов и наших соблазнов.

            Почему так? С одной стороны, чтобы увидеть мир иной таким, как он есть, наше око должно быть кристально чистым; а если оно замутнено нашими «комплексами» — видится не то, что есть, а то, что ожидается увидеть (а если человек мыслит в канве определённых мифов, то он и увидит мифических существ, соответственно со своими представлениями).

            С другой стороны, сущности воспринимают нас не как существ из плоти и крови, а как духовных прозрачных существ в прозрачных оболочках, и для них видны наши пороки, желания и предрассудки. В соответствии с ними, сущности облекаются в соответствующий камуфляж, чтобы войти к нам в доверие или как следует напугать для стравливания нашей силы.

            Уже само обнаружение сущностей в лабиринтах означает, что между нами и ними есть перекрёстные настройки, как звенья энергообмена. Поскольку, в мире духовном видение уже означает деяние, путешественник в мир иной, воспринимая его обитателей, выдаёт определённые резонансные реакции, с чувством прилива или отлива энергии, и к нему идут потоки информации, в том числе, приглашение к диалогу с этими сущностями зазеркалья.

            Сущности, которых встречает путешественник по сумрачным лабиринтам, могут быть настроены к нему по-разному. Особенно интересно, с точки зрения духовных практик, когда сущность проявляет к страннику или особую симпатию, или особую враждебность.

            Иногда реально путешественник чувствует, что сущность, которая желает встречи с ним, настроена к нему дружелюбно, и с ней можно наладить обоюдовыгодный энергообмен.

            В древности: в шаманских традициях, в языческих традициях, в тайных учениях — считалось, что если сущность иного мира не враждебна, а доброжелательна к страннику, не ведёт себя как бес — искуситель (только, как это ещё понять?), то почему бы и не познакомиться с ней по-ближе, сделать эту сущность, так сказать, своим мистическим союзником?

            В худшем аспекте, соглашение о таком союзе напоминает «договор с дьяволом», который, как известно, предлагает фантастические дары, требуя взамен душу подвижника; и потом несчастному уже не просто слезть с крючка и вырваться из лап лукавого, вернув свою душу к жизни в Господе.

            Сюжет о продаже души дьяволу и последующей её погибели или спасении — один из классических в мировой литературе. Однако, следует разделять правду от художественного вымысла; и так «красиво» выйти из договора с Мефистофелем, как доктору Фаусту из одноимённого произведения Гёте, заблудшим подвижникам на врятли удастся.

            Тот, кто договаривается со злобным демоном, надеясь от него получить власть, страсть, богатство, магические силы — оказывается в духовной кабале, той, что по круче сильных наркотиков.

            Человек, вроде получает желаемое, но доволен ли он этим? Обычно, лукавый одаривает наивного просителя даже не в такой мере, какой бы ему хотелось, ведь демон — обманщик, и норовит подсунуть суррогат, а то и вовсе подменить реальное виртуальным.         Тогда — вместо реальных достижений человек получает иллюзорные, которых нет в объективной реальности, но которые есть в реальности субъективной, обманутого дьяволом человека.

            Со злобным демоном, однозначно, лучше не водиться. Однако есть и другие сущности — не столь агрессивные к человеку, и не требующие от него девиантного деструктивного поведения.

            Такие «союзники» могут быть и у сильных мистиков, причём, разного вероисповедания: шаманы, язычники, христиане и люди, имеющие какую-то свою личную веру — на определённом этапе духовного развития все они приобретают «союзников» из мира иного, только вариации такого союза могут быть различными.

            Так изначально задумана Вселенная, чтобы органические существа находили бы себе сродственных сущностей для энергетического и информационного обмена — и так возникает некий аналог симбиоза, только в духовном мире.

            Сущности заинтересованы в наших душах, поскольку они яркие, энергонасыщенные, склонны отдавать «излишки» энергии, вновь получая её из пространства. Этой энергии, особенно при сильных эмоциях страха и любви, хватает на то, чтобы насытить дружественную сущность, так что теперь уже она предстаёт могущественным ангелом (или демоном) и проявляет активность, свойственную живым существам.

            Люди способны получить посредством такого «контакта» самую разнообразную информацию: об этом мире, и о мире ином, в том числе, по запросу подвижника. (Другое дело, что от сущностей приходит и полезная, и бесполезная, и даже вредная информация и дезинформация; на этом «прокалывались» даже великие пророки, и нам — грешным никогда не следует сбавлять бдительности, понимая, что запущенные программы требуют величайшей ответственности и бодрости духовной).

            Энергии, которые приходят от сущностей, также полезны для нашей души. Главное, что они позволяют достигнуть — обеспечить плавный демпфинг настроек для осуществления всех наших намерений: как в этом, так и в иных мирах.

            Особенность энергизма душ биологических существ, особенно людей, состоит в том, что мы склонны «разбрасываться» своей энергией, и в наших спектрах излучения неустойчивые резонансные пики, отчего нам трудно добиться устойчивости и целостности в восприятии — творчестве в иных мирах, в концентрации сил на достижении определённых целей. При огромном потенциале мы не способны проявить своё могущество. А, используя демпфинг настроек, посредством взаимодействия с нашими «союзниками», способны на самые различные «чудеса», которые, практически незамедлительно, исполняются по нашему желанию.

            Практика духовного подвижничества показывает, что практикующий может годами работать над собой, над своей энергетикой, над чувствами и мыслями, то «привлекая», то «отгоняя» сущностей из иного мира. Неожиданно, словно что-то прорывается, и происходит стремительный переход на иной уровень — более явственных и осознанных отношений с иным миром и его обитателями; и проявления силы становятся практически обыденным явлением (если это, конечно не является безумием, при котором качественный переход не столько в объективном мире, сколько в субъективном, где происходит кристаллизация бреда, что не подтверждается реальной духовной практикой).

«Богоборцы» мифологии

            Что говорится о механизмах и проявлениях заключения союза между душой человеческой и привлечённой к ней сущностью?

            Механизмы связанны с перекрёстными настройками в душевных тканях. Сначала они единичные, узко локальные. Затем происходят лавинообразные процессы с множественными перехлёстами спектров, что проявляется в активном энергетическом и информационном обмене между нами и ними.

            Практически, иногда бывает достаточно мысленного подтверждения о союзе. Иногда подвижник словно открывается силе. Иногда он вступает в особый поединок с сущностью, и, выходя победителем, утверждает союз с силой.

            Как реально происходит этот поединок можно прочитать в мифах различных народов земли. Так, в мифах древней Греции неоднократно описываются поединки между богами и героями, когда герой должен был крепко обнять бога и не отпускать своих объятий, как бы бог не сопротивлялся, и какие бы он не принимал диковинные образы.

            Примером может служить мифологический сюжет, где герой Пелей борется с морской богиней Фетидой. Герой сумел удержать её в своих железных объятий, и только тогда он сыграл с ней свадьбу, и от них родился величайший герой Греции — Ахиллес.

            В Библии описывается поединок борьбы Иакова с ангелом. И, снова, герой, практически выходит победителем из этого поединка, и от его колена будет происходить народ Божий.

            Даже пушкинское, когда: «Через леса, через поля колдун несёт богатыря» — из той же серии борьбы с человека с сущностью из иного мира.

            Есть даже мнение, что русское слово «богатырь» как раз таки и означает того, кто сумел остановить, побороть бога и утвердиться в боге и в силе божьей. Вспомним, хотя бы, про легендарного Илью Муромца, и то — как он обрёл силу богатырскую? Борьбы, правда, не было, но пришли таинственные старцы, которые, понятно, — ангелы; и они напитали Илью силой богатырской и благословили на свершения ратные.

            Всё — практически происходит по единому сценарию мистерии духовной инициации: пришли — сблизились — и нечто случилось неизбежно и необратимо.

            Возникает вопрос: «Это хорошо или плохо?»

            Это — путь, и каждый подвижник проходит нечто подобное и понимает, что случилось нечто необратимое, и уже нельзя быть таким легкомысленным, как при обычном материальном бытии, нельзя допускать тех «малых слабостей», что были в «прошлой жизни». Всё очень серьёзно. Мощности включены, и программа бытия требует безупречности, чтобы не сбиваться со среднего пути, продвигаясь к намеченным благим целям.

            Выход из лабиринта существует, и это — next level — новый уровень для подвижника, обретающего духовные знания и опыт. При этом следует рассматривать лабиринт, как некую точку бифуркации, ибо от выхода — два пути: вверх или вниз.

            Вверх восходят стойкие духом, кто очищает свой разум и разрывает со всеми суетными привязками, кто устремлён к добрым целям, и сам служит добру, кто придерживается дисциплины правды и постигает мудрость космической гармонии, кто развивает свои изначальные дары и таланты, вдохновляясь чистым духом и небесными устремлениями.

            Однако, поскольку, все мы — люди грешные, даже те, кто изначально избраны святым духом, проходят схожие квесты в миру и в иной реальности. Посему, ждёт нас в сумрачных лабиринтах Большой Игры некий страж тайны, некое чудище, своего рода — Минотавр, который однажды встречает путника, тестируя его волю, мудрость и ясность помыслов.

            У каждого путника по тайным лабиринта — свой Минотавр, вобравший и выросший из наших страхов и комплексов; он словно олицетворяет «темную» половину нашего Я, которая заявляет, что путник ещё не готов к прохождению квеста и выступает «адвокатом дьявола», ставящего шлагбаум перед дальнейшим продвижением путника.

Жизнь, как лабиринт с «минотаврами»

            В этом мире, в жизненных лабиринтах бытия мы тоже сталкиваемся с «Минотаврами». Это могут быть люди, которые особо досаждают нам, особенно, если они имеют власть и положение, выступая для нас, как тиранчики, что разрушают наши планы и воздушные замки.

            «Минотаврами» часто являются самые родные люди, которые, как мы считаем, не понимают нас, и которые постоянно доставляют нам массу неприятностей. Даже в Евангелии сказано, что враги для человека — родные и ближние его, и от них так легко не отделаешься, да и путь спасения — не в гордом одиночестве, а в связке с родственными душами!

            Ещё много кого в этой жизни можно назвать минотавриками, ибо от них у нас — море проблем. Хотя, больше всего проблем доставляем самим себе мы сами конфликтами разобранной личности, когда мечты уносят в просторы космоса, а повседневные потребности успешно демотивируют сознание, возвращая к прежнему болоту серой жизни.

            Жизнь, вообще, подобна большому, запутанному, сумеречному лабиринту; и большинство людей блуждают в нем, давно отчаявшись найти выход, постоянно натыкаясь на серые холодные стены, слоняясь от тупика — к тупику, получая суррогатное бонусы и натаптывая колеи на дорогах безысходности. Даже те, кто, вроде как «крутые» и «господа жизни», они — как букашки в этом гигантском лабиринте. Суетные люди ломают стены, и натыкаются на ещё более прочные стены, и затраченные сверхусилия только отделяют их от царства свободы; которая где-то вне этого лабиринта, и о котором знает чувствующее сердце, ибо это и есть — небесная родина нашей души — путника свободы!

            Жизнь это — запутанный квест, это — гигантский лабиринт, в котором есть комнаты с малыми призами, но только прошедшего всю игру ждёт главный приз — обретение истинной просветленности души, и тогда для путника — новая жизнь — по правилам обретенной свободы.

            Сумерки лабиринта, по своему, привлекательны, но душа создана светом, и стремиться к свету; когда же однажды появляется свет в конце тоннеля, возникает надежда, да только для большинства путников по жизни этот свет означает «RIP» и тогда — game over, и времени нет, чтобы что-то ещё исправить!

            Многие бродят по лабиринту жизни, но лишь самые терпеливые и настойчивые способны найти выход из этого лабиринта ещё при этой жизни; и они указывают алгоритмы верного прохождения пути для нас — блуждающих, если мы, конечно, способны оценить эти дары мудрости и силы, чтобы стать успешными путниками — теми, кто последовательно восходят к истинному свету.

            Различные компьютерные игры — «бродилки» определённым образом моделируются, как жизненные лабиринты. В них также — запутанный маршрут, бонусы, ловушки, и за юнитом гоняются и всячески досаждают ему какие-то злобные твари, из-за которых очень легко закончить игру преждевременно. Однако все сложности квестов и аркад для того и предназначены, чтобы игра была более занимательная; и, проходя сложные уровни, геймер оттачивает свои навыки и умения для новых уровней и новых игр.

            Правда, даже игры — симуляторы достаточно далеки от жизни, и геймерство, по большей части, не адаптирует человека к условиям реальной жизни, не развивает у него действительно полезные навыки и способности, а отводит разум от реального, погружая психическое в фантастичные виртуальные миры, и навыки в этих мирах никак не пригодны в мире реальном, так что такое «расщепление психики», в целом, ни к чему хорошему не ведёт, и миллионы, ушедших в виртуальную реальность, можно списать, как безвозвратные потери для человечества.

            Следует сказать, что люди всегда учились посредством игры. Только самые успешные игры строились, как мистерии, которые отличаются от привычных фэнтази тем, что навыки и знания, обретаемые в результате прохождения этих мистерий, реально полезны для большого жизненного квеста, и, прежде всего, для тех аспектов нашей жизни, которые самым непосредственным образом связаны с духовным развитием, с тем, как оперировать в мире иной реальности, в практиках силы достигая удивительных результатов.

            Снова припомним злобных тварей из компьютерных игр. Они, конечно, досаждают геймерам, но благодаря им игра становится гораздо интереснее, и оттачиваются различные навыки геймера. Поэтому, пользователи благодарны авторам игр, за то, что в них присутствуют разные персонажи. Геймеру бесполезно ругать эти персонажи и громить «железо». Желаешь пройти уровень — изучи его персонажей, и научись быть сильнее противников, обыгрывая компьютер.

            Так и в жизни. Те, кто нам мешает и препятствует достижению поставленных целей, становятся для нас источником стресса, но негатив от стресса возрастает многократно, когда мы возмущенно реагируем на стрессовые нагрузки, и, прежде всего, на тех, кого считаем источником наших бед и неприятностей.

            Однако, как уже говорилось, все, кто нам, вроде как препятствует, на деле: во-первых, притянуты нами, как индукторами мыслей, чувств, поступков и намерений; а, во-вторых, наши противники оказывают нам неоценимую помощь, мобилизуя все резервы психики для прохождения уровней. Противники выявляют наши слабости, которые следует исправить. Они тестируют эффективность стратегий нашей жизнедеятельности, не позволяют засиживаться, довольствуясь достигнутым, и побуждают к обучению и развитию, чтобы воспитывать в себе качества воина — героя виртуальных и жизненных квестов!

            Мудрые говорят, что великий воин — не тот, кто всех побеждает, а тот, кто способен утвердить силу, избегая большой драки. Посему, воин духа в полной мере обладает двумя качествами: терпением и смирением. В культивировании этих качеств к воину приходит сила, и уже одно его непреклонное намерение позволяет переломить негативную ситуацию, чтобы соперник отступил, и чтобы мир преобразовался чистыми индукциями сердца — по воле подвижника, что в созвучии и гармонии с некой высшей волей, управляющей космосом.

Смирение подвижника

            В Евангелии сказано: «Любите врагов Ваших, и благословляйте проклинающих Вас». С таким отношением к бытию стресс для подвижника не перерастает в нечто в деструктивное, как для него, так и для окружающих, ибо, что греха таить, люди склонны стравливать все, что накопилось, куда-то вовне, а, конкретно, прежде всего, на своих ближних; и эта волны негатива катится, как в падающих костяшках домино, пока не найдётся стойкий душой и сердцем подвижник, который ответит как истинный христианин (даже если он Бога и называет другим именем), и смирением ангельским укротит волны гнева волнами любви.

            Пока человек не научится одолевать негативные силы силою любви, он будет как Геракл сражаться с гидрою: срубил голову — вырастает две! Зло поражает зло, и крутые меры — лишь последний аргумент, пока ещё человек слишком немощный, чтобы ангельской силой остановить зло только любовью, без насилия и агрессии; а ещё лучше — предотвратить зло ещё в его зарождении, превентивно посылая волны любви для преображения этого испорченного мира.

            Живое существо, которым движет страх, мобилизует силы для одоления этого страха, прежде всего, для бегства или ответной агрессии, что реализуется уже на уровне инстинктов. Страх и стресс могут привести к хаосу и панике, но они же способны стать факторами психической мобилизации и дисциплины целенаправленного развития для более эффективного противодействия этому страху и этому стрессу.

            Такая тренированная особь более жизнестойкая и получает преимущество над «изнеженными» особями, что наглядно проявляется, например, в истории цивилизации, когда грубые варвары сметали великие империи, силой утверждая свои порядки.

            Мы также помним и о том, что падению империй предшествовало то, что у граждан этих империй ослабевала вера и непомерно возрастала гордыня и ложная самоуверенность. Только плоть человеческая немощна, и психика неустойчива; потому, лишь смиренно обращаясь к высшему, обретается гармония, стойкость, и приходят силы, чтобы противостоять любой агрессии, и даже в трудные времена сохранять своё достоинство, привлекать капризную удачу и одолевать невзгоды, как самому, так и тем, кто вместе с подвижником верит и уповает на силы добра и милосердия.

            Использование алгоритмов поведения, которые базируются в реакциях на угрозы, предполагает, что кругом «враги», и чтобы эффективно противодействовать агрессии, лучше всего «бить первым» или уклониться и ударить по-сильнее и по-точнее, скрывать свой страх бравадой и заставлять бояться других, реагируя достаточно однозначно: агрессией или бегством, как обычно и поступают большинство живых существ; да и для человека это достаточно понятно и естественно. Тот, кто эффективен в этих алгоритмах развития, может стать «крутым», преуспевающим, подняться вверх по социальной лестнице, как альфа-самец или самка, причём, сравнительно легко и быстро, не совершая мощную работу по санации своей психики и всего своего бытия, как на узком пути духовного совершенствования.

            Яростная мотивация для развития эффективна, но чем больше «крутизна», тем заметнее ущербность развития в агрессивных устремления личности, ибо при таком «наборе силы» создаются разного рода душевные перекосы, и нет истинной гармонии, которая достижима только при радикальном очищении своей души.

            Более того, оставленные комплексы для такого яростного варианта развития — даже неплохо! С ними психика легко разражается, а такой стресс — ещё один повод для мобилизации сил на различные поведенческие реакции.

            Ущербен этот вариант развития ещё и потому, что агрессия порождает агрессию: во внешнем мире, и против источника агрессии, и обязательно, по закону кармы — справедливого возмездия, на силу находится противосила и на хитрость — антихитрость; и как бы индивидуум не преуспел возвыситься в иерархии тиранов — он все равно будет обманут и созданное им будет разрушено.

            Если даже в этом мире сия божественная справедливость не будет проявлена «в должной мере» (по крайней мере, многие из нас так и считают, утверждая, что мир построен на несправедливости), в мире духовном, где истинная обитель душ наших, закон справедливости действует абсолютно непреложно: за добро воздаётся добром, за зло — злом; и только в милосердии к нам заблудшим в этом мире поддерживается иллюзия несправедливости и возможность «безнаказанности» для недоброго. Обретая же мудрость, нам следует постичь истинную природу космического устройства, чтобы больше не надеяться на халяву, а учиться жить по правде, ибо в только в праведном бытии — приток живой силы и непрерывная радость духовная!

            Так, каких же «минотавров» одолевает подвижник, проходя жизненные квесты и лабиринты?

            В материальном мире, в буднях повседневности мы учимся нейтрализовать агрессию «докучливых» людей, используя для этого великие добродетели терпения и смирения, которые находятся под началом любви. На первых этапах успех практики может выражаться накоплением силы и задействованием сил этого мира, чтобы, в случае чего, нейтрализовать угрозы конкретно физической силой или другими силами этого мира.

            «Продвинутость» в терпении и смирении означает, что задачи подвижника решаются, прежде всего, в посредничестве сил иного мира; и тогда происходит то, что называется — любовью усмирить гнев, агрессию и другие негативы — не убивая Минотавра, разоружить его и превратить в смиренного телёнка. А чаще, и это — ещё эффективнее, чтобы нейтрализовать агрессию загодя — превентивными мерами, дабы избежать встречи с недобрым, быть, когда надо, незаметным, а когда необходимо — «светом горы» — для блага других путников.

«Минотавры» психического

            Эффективность подвижника во вне может быть реализована, только когда он начинает очищение мира со своего внутреннего пространства тела и души. Ведь, наше психическое также подобно запутанному лабиринту, и в нем множество Минотавров, которые нападают ментально, тестируя непреклонность нашей воли, чистоту помыслов и мудрость аналитики. Чтобы одолеть их, нам следует поддерживать устремленность помыслов к высшему, уповая на благие силы, и это упование подтверждается дисциплиной подвижника, что придерживается единственного узкого пути, ведущего к подлинной гармонии и свободе!.

            Смирение состоит в том, что человек немощен по своей природе, и только устремляясь всей душою своею к Высшему, он обретает силы, чтобы противостоять злому и укрепляться в стойкости во всех эпизодах своей жизни, сохраняя истинную чистоту и благоразумие.

            Наша физическая природа, древние инстинкты и, выстроенные на них условные рефлексы, всячески противодействуют дисциплине, посылая в психическое различные демотивации так, чтобы жить легко и беззаботно, как животное, не «заморачиваясь» думами о вечном, мировыми и другими стратегическими проблемами. Однако, человеческий разум превосходит животный не только тем, что он эффективнее в установлении рефлекторных связей, в решении тактических ситуаций; качественный прорыв в сознании и развитии человеческого интеллекта был связан с осознанием бесконечного, вечного, которое вне нас, и внутри нас, и которое связано с некой суперпрограммой человеческого развития, и, именно в реализации целей и задач этой программы, проявлены наши жизненные успехи, и даруется непреходящее осознание счастья, которое не сводится к временным удовольствиям, а есть то, что — главное в жизни и самое прекрасное, выходящее нас к гармонии с вечным.

            Когда человек устремляется к высшим целям и задачам, которые в представлении подвижника, как изначально заданы «Конструктором мира», он, образно говоря, ставит свою цель — вырваться из лабиринта суетного бытия к источнику жизни вечной; а в этом квесте, как правило, в точках бифуркации (там, где можно изменить судьбу, в том числе, совершая качественный скачок в жизненных реализациях) путника встречает некий «страж», подвижнику требуется пройти некий тест — проверку на «вшивость» — на качества воина духа, и тогда: либо — next level, либо — go aut, а, в худшем случае, — game over.

            Этот «Минотавр» игры в фатум на уровне внутреннего мира человека — его психического проявляет себя, как некий психологический комплекс, как какое-то пристрастие — то, что словно «чужое» держит нас, не давая подняться на более высокий уровень, поедая наши силы, время, здоровье, жизненные ресурсы.

            Кто этот «Минотавр» — божий вестник, злобный демон или «таракан» в нашей голове и «червь» в нашем животе, как его зрят духовидцы? Он есть. Можно спорить, что представляет из себя этот «Минотавр» в физической, духовной реальности (устойчивые нейрональные связи, некая полевая структура) — он реально препятствует нашему движению, и, хотя, он, обычно, — порождение наших удовольствий и побуждает нас к воспроизводству этих удовольствий, он — наш тюремщик, чтобы душа живая никогда бы не вырвалась из сумеречных лабиринтов, избирая бы не высшее, не Божье, а низменное человеческое. Поэтому, тот, кто уступает Минотавру из субъективного мира, сам уподобляется этому Минотавру — полу человеку, полу животному, и, желая вечного, такой человек ведёт жизнь скотскую, а это равносильно, что он уже стал жертвой Минотавру, и в смертный час его ждёт обитель минотавров (с цветочками или с выжженной травой, но, все равно, — унылое пастбище, где нет подлинной свободы).

            Дело даже не в том — во что мы верим, хотя, конечно, без пламенной веры не обойтись, и сил личности мало, разве, что душа обратится к источнику сил, и силой вышней укрепиться в добре и правде. Санация психики — актуальна задача для каждого подвижника, ведь «чем гуще лес, тем опаснее партизаны» — тем важнее для подвижника быть не просто воином духа, а как сыном бога, как бесстрашным Тесеем, чтобы разделаться с минотаврами психического мечом дисциплины, отпуская «чужое» и принимая то, что от сотворения мира было предназначено для нашей души, и в чем — счастье человеческое.

            Разделаться с монстрами собственной души, в общем то, проще всего, только большинство индивидуумов, как раз для себя, считают, что это практически невозможно, и уступают своим минотаврам — тюремщикам, и даже оправдывают подобное бытие, что «как у всех». Многие даже гордятся своими комплексами, своими душевными недугами, как особыми личными достижениями и проявлениями «собственной индивидуальности».

            Чем придумывать тысячи оправданий своим безумствам, следует однозначно поступать честно и решительно, не подкрепляя патологические мотивации и «обрезая» даже помышления на опасные темы.

            Это — и просто, и непросто, ведь особенно, по началу, «чужое» будет нас сильно бесить, но здесь ничего не по делаешь — для того, чтобы в жизни хоть что-то успеть — следует от многого отказаться; и уже осознание праведности своего бытия и нравственной чистоты, наполняет душу радостью, что мотивирует к продолжению подвига духовной дисциплины.

            Правда, несмотря на логичность здорового бытия и реалистичность — одолеть всех монстров мотивационной сферы, успешных подвижников немного, и даже святые признаются, что и для них не прекращается внутренняя борьба, и если бы не усердие в служении божьем, — разве смогла бы душа человеческая одолеть всех злобных тварей и обрести дары свободы и истинного исцеления?

            Посему, практика духовного подвижничества предполагает, что если не хватает дисциплины внутренней, требуется дисциплина внешняя, и для большинства душ — достаточно суровая; а те, кто утверждает, что я сам справлюсь или уже справился со всеми минотаврами — обычно лгут и послушны своим монстрам, своим психическим комплексам и деструктивным реакциям.

            Вот, так посмотришь на «человеческий обезьянник» — вроде, всё чинно и благопристойно, но как стресс — вылазят злобные твари. Большинство ведётся, подчиняясь им, как своим хозяевам; и лишь для немногих подвижников стресс становится тем, чем он и должен быть, в соответствии с драматургией катарсиса — преображение и переосмысление своей жизни через трагическое, чтобы сознание смерти и духовного рабства, наконец таки, побудило бы человека разумного — принять духовную дисциплину на уровне убеждений и подкрепить её внешней дисциплиной (возможно, даже суровой аскезой под опекой мудрого наставника).

            Только проходя такую школу внешних и внутренних ограничений, обретается некая толерантность к провоцирующим факторам, к агрессии минотавров. Со временем естественность следовать узкому пути закрепляется даже на рефлекторной уровне, и само следование приносит чистую радость. Тогда непременно обретаются благие плоды: силы, здоровья, добра и любви, которые путник заслуживает своим смирением и подвижничеством — тогда душа переходит на новые уровни служения, и когда свет сияет во тьме, он блуждающих во тьме выводит к свету истинному!

Странствия в «ином мире»

            Итак, были вкратце разобраны два сценарных плана на тему: лабиринт с минотаврами и героем — Тесеем.

            По первому плану — жизнь это — лабиринт, и лишь немногие подвижники при этой жизни выходят к свету, одолев всех минотавров, в качестве которых выступают наши ближние, которые так или иначе раздражают нас, и препятствуют осуществлению наших жизненных планов.

            Второй план аллегорий, когда как лабиринт рассматривается наш внутренний мир, наша психика. Минотавры это — психологические комплексы, патологические пристрастия, которые «похищают» наше сознание, отводя ум от благих устремлений к чему-то недостойному.

            Есть ещё третий сценарный план, более повествующий о странствиях духовного подвижника где-то в мире ином, и о его встречах с монстрами этого мира.

            Иной мир, особенно, так называемые, нижние миры, часто предстаёт для видящего, как гигантский сумрачный лабиринт, который, к тому же ещё и населен некими сущностями, некоторые из которых могут видится, как жуткие монстры, даже как минотавры. Образы видений зависят от того, какими страхами «кормятся» сущности, и с каким культурным багажом странствующий заходит в лабиринты, что он готов воспринять и нафантазировать, пока ещё не обрёл чистого духовного видения единой духовной природы всего сущего в этом безбрежном космосе.

            Когда путешествия по сумеречным лабиринтам осуществляется с завидным постоянством, обычно, в сновидениях или в других измененных состояниях сознания, это значит, что обитатели мира иного стали уже более пристально приглядываться к душе подвижника, испытывают его — кто он есть на самом деле, в чём его сила, и в чём его слабость, подготавливая настройки для духовных контактов.

            Однажды эти сущности из духовного мира реально проявляют себя в видениях и сновидениях подвижника или как доброжелательные проводники по миру иному, или, как пугающие сущности, что ведут себя агрессивно по отношению к людям.

            О том, что творится в мире ином, как развиваются отношения партнерства и противоборства между человеческими душами и теми сущностями, что из иного мира — можно говорить много и обстоятельно. Об этих непростых отношениях повествуют мифы всех народов мира, и, вообще, невозможно разбираться в перипетиях большинства мифологических сюжетов, если не понимать, что в них повествуется о мире ином и о сущностях из мира иного, которые — не бред, не продукт наших фантазий, не загадочное коллективное бессознательное, а то, что есть в объективной реальности, которая много сложнее, чем её привычная грубо материальная версия, и эта реальность актуальна всегда для бытия человека, а в стрессовых ситуациях особенно. Более того, последовательный путь развития человеческой души, предполагает действенное познание как этого мира, так и иной реальности, развивая свои способности, интегрируя духовный опыт во всех мирах, чтобы узнать свет истинный, и самому преобразиться в истине и свете.

            Лабиринты вызывают любопытство, но бесцельные блуждания по нижним мирам, а, тем более, поиски там опасных приключений — могут обернуться негативными явлениями, например тем, что вместо того, чтобы отвязаться от различных пагубных пристрастий, подвижник ещё более «западает» на эти пристрастия, и они забирает наши жизненные силы на вредное и бессмысленное. Как следствие, в лабиринтах путнику всё чаще попадаются злобные твари. С точки зрения драматургии квеста, это, может быть, и интересно, но реально никому не нужно, ибо истинный путь прост, он в свете и любви, и в нём не нужны блуждания, а только следование истине.

            Если при прохождении сумеречного лабиринта подвижника встречает какой-то минотавр, то он — монстр лишь потому, что его сделали таким наши страхи, которые в мире ином как раз и принимают запугивающие образы — такие, которые именно для нас связаны с чем-то жутким и неприятным.

            Страхи одолеваются мужеством, но в этом мужестве нет злобности и агрессивности. Есть то, что называется смиренномудрием, когда просто нет причин для страхов, для защиты каких то комплексов, а только уверенность в доброй силе, что ведёт подвижника через все преграды к истинным ценностям духовного мира.

            Лабиринт это — своеобразный полигон осознания сил этого мир и силы своей души, а минотавры этого странного мира, как наши учителя, которые уходят, когда подвижником усвоены определённые духовные уроки. Их уход сопровождается для странника приливом силы, постижением законов бытия во всех мирах нашей Вселенной.

            Вместе с уходом минотавров, «испаряются» и лабиринты; и великий квест допускает подвижника на более высокие уровни развития, где более сложные задачи, где больше даров и силы, где более явственно проявляется поддержка Высших Сил, но, зато, и более высокий спрос к духовным качествам подвижника и новые ещё неизведанные испытания для души его.

            О том, что ждёт подвижника, выходящего из лабиринта, повествует немало легенд и мифов; и те, кто видели благословенные небеса, а не просто красочные иллюзии, спешат поделиться своим духовным опытом, указывая нам — заблудшим путь истины и света.

            Цель духовного подвижника, словно сияющая вдалеке вершина, и сам путь уже является целью, ибо в правильном следовании пути — непреходящая радость и осознание счастья и внутренней гармонии. Звездное небо, что вечно сияет над нами, как древнейший лабиринт, что выводит нас к дальним мирам затем, чтобы вернуться к своей космической родине с любовью к Земле и всему сущему!

Миф о Тесее и Минотавре

            С лабиринтами связаны различные мифы у разных народов земли. Наверное, самый известный о критском лабиринте, и о победе древнегреческого героя Тесея над чудовищем — Минотавром.

            Вкратце, содержание мифа следующее. Почти три тысячи лет назад на Крите правил царь Минос, и по его велению великий мастер Дедал построил дворец — лабиринт, в запутанных подвалах которого было легко заблудиться и не выбраться.

            В этом лабиринте обитал монстр — Минотавр — получеловек — полубык, которому на заклание периодически приводили жертв. Так каждый год из Афин на Крит отправлялся корабль скорби, отвозящий 7 юношей и 7 девушек на погибель. Однако новый царь Афин — герой Тесей решил, что больше этому не бывать, и сам отправился в плаванье, взамен одного из обреченных юношей.

            Уже на Крите в Тесея влюбляется дочь царя Миноса Ариадна, и отправляя его в лабиринт, подает Тесею клубок ниток, чтобы герой смог легко найти обратный выход из лабиринта. Встретившись в лабиринте с Минотавром, герой убивает его, и возвратившись вместе со своими спутниками и Ариадной поспешно садится на корабль и отплывает в Афины.

            По дороге домой Тесей оставляет Ариадну на острове Диа (Наксос), вроде как по личной просьбе бога Диониса, а сам в расстроенных чувствах плывет на родину, так что забывает сменить чёрный парус скорби на белый радости. Его отец Эгей, ожидая сына, каждый день смотрит на море со скалы, и когда видит чёрный парус от отчаянья бросается вниз, и, впоследствии, море, принявшее его бренное тело назовут Эгейским.

            Таково, вкратце, содержание мифа, который разными античными авторами рассказывается с различными вариациями.

            Мифы, как известно, основаны на реальных фактах, но в них много искажений и художественного вымысла, однако, в большинстве случаев, зная универсальные принципы, как строится миф, как работает человеческое мышление, можно понять — а что же было на самом деле, и как реальные события были приукрашены и трансформировались до сохранившегося мифа?

            В помощь исследователю мифотворчества — альтернативные версии мифа от других авторов, благодаря которым можно уточнить — что же было на самом деле, и что послужило основой для красочных фантазий?

            Так и миф о Тесее, согласно разных античных авторов, излагается значительно иначе, не так, как в привычной версии. Сами критяне были несогласны с распространённым мифом. Они утверждали, что в те времена на Крите ежегодно устраивались соревнования по единоборствам, и побеждал на них некий критский военно начальник — Тавр, который, одолевая соперников, получал афинян в качестве рабов. Тесей в поединке одолел Тавра. Ариадна влюбилась в героя, и Минос, благословив молодых, отправил дочь с Тесеем в Афины.

            Эта версия более прозаичная, но она, по видимому, ближе к действительности, ибо кровожадный Минотавр в лабиринте это, скорее, — символ, нежели реальный персонаж, и нить Ариадны — красивая метафора, а не реальная поддержка для тех, кто блуждает в лабиринте.

            Однако миф базируется на реальных фактах. Была когда-то три тысячи лет назад Крито — Миносская цивилизация. Был величественный царский дворец, и были лабиринты на земле, по линиям которых выполнялись ритуальные обряды.

     Был культ быка, который почитался на Крите, как священное животное, а, учитывая, что в то время боги часто изображались наполовину в зверином обличаи, как, например, у египтян, Минотавр представляется вполне логичным мифологическим персонажем, в который верили на Крите в античные времена.

            Возьмусь предположить, что однажды в критиком дворце, а, скорее всего, в развалинах критского дворца, некоторые люди стали наблюдать привидение в виде человеко-быка. Откуда взялся этот Минотавр? Народная молва приписала его убийство герою Тесею, который, как известно, побывал на Крите. А дальше —  народ пошёл додумывать и дорисовывать миф, а литераторы уже постарались, чтобы он достиг завершенности и был выстроен по законам классической драматургии: чтобы был герой и антигерой; чтобы проявились в полной мере долг, честь и великая любовь; чтобы была смертельная опасность и чудесный путь спасения. Таким миф и дошёл до нас, обогащая мировую литературы, и укрепляя надежду в наших сердцах — у всех, кто проходит лабиринты судьбы и сражается со своими Минотаврами.

    Осталось ещё понять — а что сталось с Ариадной, и почему Тесей, который, вроде, в неё тоже влюбился, так и не довез невесту до дома, оставив её на острове Диа в Средиземном море?

    По этому поводу было высказано несколько гипотез, позволю и я сделать предположение, пусть, не самое романтичное, но зато логичное, поскольку исходит из жизненных наблюдений. Ключом к этой гипотезе является то, что Ариадну избрал не какой-либо бог, а именно Дионис, который в древней Греции отвечал за виноделие и любил хмельные пирушки.

   Итак, по пути с Крита в Афины Тесей с Ариадной и спутниками сделали остановку на острове и решили весело провести время, поднимая кубки во славу бога Диониса, всех олимпийских богов и прочая, прочая. И здесь, да простят меня строгие историки, милый скромный ангелочек — Ариадна «приняла на грудь» и устроила такое, что Тесей благоразумно решил — ему такого сокровища не надо, и поспешил, пока невеста не протрезвела, ретироваться, оставив её, так сказать, богу Дионису.

   Видно, Тесей слишком спешил и был сильно расстроен, что даже забыл поменять паруса. Да, и в дальнейшем, если верить мифам, его жизнь сложилась не лучшим образом. Однако, это уже другие истории, мало связанные с древними лабиринтами: порой ни менее увлекательные в плане распутывания сюжета и «разоблачения» мифа.

    Важно другое. Миф, даже являясь искаженным отражением реальности, живёт своей жизнью где-то в иной реальности, и из этой иной реальности определённым образом как-то влияет на ход реальной истории, на судьбы живых людей, на то, как трансформируются их души в катарсисе переживаний и сочувствия персонажам волшебных историй. Так, где-то существует виртуальный космос, в котором Тесей проходит запутанные лабиринты, чтобы одолеть Минотавра; и влюбленная Ариадна подает ему спасательную нить, чтобы выйти к спасительному свету. Где-то гребцы налегают на весла, и ветер раздувается паруса, приглашая в дальние странствия. Где-то с чудовищами и химерами бьются боги и герои, и им во славу произносят тосты на роскошных пирах. Где-то святые обращаются в бездонные небеса, и грешные души томятся в царстве Аида. Где-то мудрые спорят с людьми и богами, а к тем, кто талантлив, приходят небесные гении, оставляя письмена и картины, что, переживая века, побуждают и нас любить и страдать, распутывать хитроумные интриги и разбираться в блужданиях ищущих душ, и, пусть даже невольно, используя историю, как зеркало, и как увеличительное стекло для своей души, поднимать на свет Божий пласты бессознательного, чтобы и наша душа вдохновилась светом, покидая сумеречные лабиринты заблуждений, устремляясь к истине и гармонии!

Рубрика: научно-популярное | 1 комментарий