Андрей Агарков. Херсонес

Алексей Тюкин. Херсонес

Сумасшедший июль. Ноздреватые белые камни.

Сладковатый дымок от раскрывшихся жареных мидий.

Краски моря и неба пронзительно свежи и давни,

Это ими писал «Письма с Понта» опальный Овидий…

Древний мрамор руин и веселые детские лица,

И полет облаков, не познавших всей косности веса,

Успевают едва на изломах воды отразиться.

Море – вечный фотограф мгновений судьбы Херсонеса.

И легко говорить, и, прищурясь, смотреть в синеву,

И легко понимать, и легко принимать все на веру…

Сумасшедший мой век, где встречаются, вдруг, наяву

Черный дым крейсеров и медлительный парус Гомера.

Павел Осинин. Херсонес
Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Лина Богданова. Неоконченный этюд в полутонах

 Тридцать семь лет своего пребывания на планете она представляла собой сплошное пастельное облако. Ни одной яркой краски. Ни единой резкой линии. В жизни ее тоже все было бесконечно нежным: ощущения, чувства, окружающие вещи. А еще люди, животные, события. И, конечно, цвета, звуки, запахи. Мысли, чувства, эмоции… можно было до бесконечности перечислять компоненты этого безупречно чистого и ровного эпизода в истории человеческой цивилизации.

  В один прекрасный день Мона (а как же еще можно было назвать подобное явление?) остановилась у витрины магазинчика, где продавалась модная одежда. Остановилась просто так, передохнуть. День выдался слишком суетным и жарким. Слишком – это для нее. Для всех остальных горожан это был совершенно обычный среднестатистический июльский день. Двадцать семь в тени. Солнечно. Почти безветренно.

  Все вокруг спешили по своим делам в том же темпе, что и всегда. Проезжавшие мимо машины пылили с тем же усердием, что и обычно. Птицы лениво чирикали, затаясь в тени поникших от духоты деревьев. Пахло горячим асфальтом, отцветающими розами и скошенной травой. Таяли в небе облака…

 И все-таки…  Все-таки было в жизни города нечто неординарное. Выбивающееся из череды буден. Настойчиво требующее перемен. Резкое. Громкое. Действующее на нервы.

  В общем, Мона почувствовала это первой. И присела на нагретую солнцем скамейку у витрины. Попыталась вникнуть в непривычные ощущения. И найти собственное место в грядущих переменах. Понять. Проникнуться. Определиться.

 Сквозь ажур полей ее летней шляпы проскальзывали солнечные зайчики. Ветерок слегка теребил нежный молочный шелк косынки, повязанной под шляпой. Фиолетовые стекла солнцезащитных очков причудливо искажали цвета ее одежды, травы на газоне, тротуарной плитки. Мир по ту сторону был окрашен в спасительные сиреневые оттенки. Казалось, грядущие перемены имели иллюзорный характер. А потом…

  Потом Мона взглянула в стекло витрины и зажмурилась. Да, ей никогда не нравились выставленные в ней образцы. Слишком вычурно. Слишком ярко. Слишком смело. И еще тридцать пять слишком. Но сейчас…

 Вызывающий салатовый спорил в яркости  с голубым и фиолетовым. С ума сойти! Но взгляд женщины удержался на сарафане дольше обычного. Мало того, он и не думал переходить на что-то другое. Пестрая расцветка плотного, проблескивающего на солнце сатина притягивала как магнит. Расплывалась на тысячи оттенков и подоттенков. Завораживала. Интриговала.

  Мона поймала в стекле собственное отражение. Надо же! Ее одежда, тщательно подбираемая по стилю и цвету выглядела бледной пиратской копией чего-то никогда не существовавшего в природе, но  до дрожи ощутимого. Наполненного жизнью. Земного. Радостного. Свежего. И – увы – прошедшего мимо.

  Да и сама она являла собой жалкое зрелище. Белесые волосы. Сливающаяся с ними по цвету шляпа. На тон светлее косынка. Серые глаза. Едва различимая на губах помада… Мягкие линии свободно ниспадающих одежд. Босоножки на плоской подошве…

– Мышь белая, коза старая… – отчего-то всплыло в памяти и продолжилось совсем уж обидно. – Поганка бледная…

  И стало так больно. Так жалко себя, прожившую половину жизни (и лучшую, причем, половину!) в возмутительном бесцветии и бесформии. В полутонах событий и чувств. А ведь могло быть…

– Как же это я? Зачем? Почему? Кто и когда наставил меня на этот путь? Ведь умру (тьфу-тьфу-тьфу), и вспомнить будет нечего. Был человек, и нет человека. А какой он был? Да какая разница! Был какой-то. Да весь вышел.

  Мона горько вздохнула и перевела взгляд на сочные тона сарафана. Вот она жизнь! Яркая. Живая. Притягательная. Настоящая!

  Ей вдруг захотелось надеть на себя этой пестрое великолепие. Накрутить тугими колечками и распустить волосы по плечам. Или наоборот, полностью спрятать их под ярким шелком. Покрасить губы яркой помадой. Нанести тени на глаза. Лак на ногти. Стать иной. Ослепительной. Заметной. Бросающейся в глаза. Будоражащей чьи-то желания. И свободной! От чего? Скорее, в чем! В выборе, в смелости. В безрассудстве, если хотите.

– Я бы хотела примерить… – нет, теперь она не будет обходить свои желания кругами. – Дайте мне вон тот сарафан! – нет, снова не то. – Девушка, принесите в кабинку эту модель!

 Пришлось остановиться на третьем варианте. На большее пока не хватало смелости. Но Мону  уже несло дальше:

– И что-нибудь из аксессуаров в тон. Надеюсь, Вас не надо учить!

 Молоденькая продавщица проглотила недовольную мину за полсекунды до явного проявления. И позволила себе лишь неопределенно сверкнуть в ответ глазами. Обе были удивлены собственным поведением. Одна – практически довольна. Вторая – наоборот.

– Куда это меня несет?  И к чему принесет? А, впрочем, какая разница? Главное, мне это нравится! А потому, несемся дальше! На всех парусах!

 Чувство удивительной легкости наполнило душу. Нет, не той знакомой, эфемерно-туманной. Новая легкость имела иной характер. Слегка резкий. Слегка взрывной. Даже порочный,  самую капельку, но порочный. Стремительный. Интригующий, наконец! И самое главное, действенный!

  Сарафан был доставлен в примерочную кабинку в один момент. Минутой позже здесь же появилось несколько шарфов, шляп, косынок, коробочка с бижутерией, связка ремней и поясов.

– Пока достаточно! – даже голос изменился. Появились глубокие ноты, волнующая бархатистость, чувственность. – И помогите застегнуть молнию!

 Увы! Сарафан был не к лицу. На фоне животрепещущей сочности и смелости расцветки лица и вовсе не стало. Так, не первой свежести след на снегу. Тень на белой стене. Блеклое пятно на яркой ткани. Обидно. А ведь хотелось… Но долго обижаться и жалеть себя Моне не пришлось: проклюнувшееся сквозь многолетнюю защитную оболочку новое я уже действовало автономно.

– Косметика у Вас есть? Вы же видите…

 Молоденькая продавщица, в старой жизни трижды пославшая бы капризную клиентку куда подальше, подобострастно (да-да, именно так!) кивнула и молнией вылетела из кабинки. А через секунду влетела обратно. И принесла набор косметики!

– Очень хорошо (вместо привычного спасибо и прочего  вежливого лепета). А теперь помогите привести компоненты в соответствие! И поторопитесь, милочка, у меня мало времени.

  Прежняя Мона не успевала пугаться и одергивать новорожденную. А та и не думала останавливаться на полпути. Лишь прикинула, что в парикмахерскую сегодня она точно никак не успевает. И продолжила стремительный полет, исходя из имеющихся возможностей:

– Тени поярче. Может, голубые?

 Продавщица уже включилась в игру:

– Лучше сиреневые. А по контуру немного серых. И туши побольше.

– Что будем делать с губами?

– Сейчас! – девушка выскользнула из примерочной и тут же появилась снова. – У Марь Ванны прихватизировала. Лиловая. Подойдет!

 И правда, подошла.

– Что еще? Кажется, чего-то не хватает?

– А вот косынка! Голубая…

– Нет, лучше белая! И все волосы спрятать. Вот так. Узел на спину.  Неплохо. Но…

– Ой, я знаю, знаю! Тут на углу, в киоске продаются клипсы. С висюльками. Как у цыганок.

– Знаешь, а ты права! Обязательно куплю! И еще обувь… – Мона замерла на вираже.

 У нее же почти нет с собой наличных! Выбралась в город по делам. Прикупить какой-никакой мелочи к приезду мужа. А тут… Но смелость била через край:

– У меня кредитка. Сойдет?

– Принимаем, – девушка заговорщицки кивнула. – К этому сарафану лучше выбрать сабо. Белые?

– Тащи!

 Девушка-продавщица выглянула из двери:

– Как клипсы наденете, покажитесь! Так хочется посмотреть на чудо!

– Минутку. А что, – Мона обернулась на полпути, – похоже на чудо?

– Не то слово! Я в отпаде.

Хихикнула в ответ:

– И я.

Куда девалась недавняя усталость? Женщина летела по опаленному солнцем городу на всех парусах. Едва касаясь земли новенькими сабо. Удивляясь ежесекундно: «Ну, лечу и лечу, а  откуда цокот?» Деревянные подошвы звонко выстукивали на тротуарной плитке веселую мелодию. А Мона ловила свое отражение в витринах магазинов, машинных окнах. И продолжала полет. Яркая, изящная, изумительно легкая. Соблазнительная.

  Вечерело. Прохожие торопились по своим делам. Женщины бросали на новую Мону завистливые взгляды. Мужчины оборачивались вслед. Некоторые останавливались. Вздыхали. Провожали взглядом.

– Мне нравится. Я и нравлюсь! Могу еще нравиться! И, кажется, хочу!

 Она забрела в пустынный переулок в поисках заветной кондитерской, где продавались любимые Сережкины эклеры. И остановилась в недоумении. Здесь она никогда не была прежде. Старые дома, закрытые ставнями окна. Забитые досками двери. Сплошная тень от нависающих над верхними этажами крыш. Выщербленные булыжники мостовой.

– Летела, летела и пролетела, – констатировала новая Мона без особого огорчения. – Внимание! Поворот! Даю обратный ход.

– Не торопись, красотка!

 Мона обернулась: рядом стоял симпатичный молодой человек. Да что там симпатичный! Настоящий красавец! Мачо, как теперь говорят. Очень даже мачо!

«Лет тридцать – самый сок, – прикинула новорожденная. – Неплохой возраст для мужчины. И для женщины тоже. А может…» Она не успела довести мысль до конца – прежняя Мона помешала робким «а может, не стоит?» Но в глазах уже промелькнуло то, что ищет в них каждый мужчина. И «мачо» успел не только увидеть. Но и понять.

– А ты горячая штучка, – зашептал он, обдавая щеку женщины горячим дыханием, – заводишь  одним только взглядом. Ну, а какова ты в деле…

 Мона задохнулась от неожиданности и возмущения. И самую капельку от любопытства. На всякий случай отступила на шаг. Но было поздно. Мужчина прижал ее к шершавой кирпичной стене. Навалился всем телом. И приник к губам.

 Она даже не догадывалась, что бывают такие поцелуи. Жадные, грубые, беспощадные. Чужие упругие губы впивались в нежную плоть, терзали, выворачивали наизнанку, высасывали все соки. Требовали. Пугали. Лишали сил. Подчиняли своей воле.

  Никогда в своей жизни Мона не испытывала ничего подобного. Сергей был первым и единственным ее мужчиной. И с самого начала играл по ее правилам. Носил на руках. Сдувал пылинки. Боялся потревожить неловким движением. Причинить боль. Унизить.

 У них даже детей не случилось. Она боялась испытать страдания роженицы. Он предупреждал желания. Не перечил. Принимал как должное. Понял. Простил. И продолжал любить беззаветно. Трепетно и нежно. Очень осторожно. Очень ласково. Очень бережно. Пожалуй, даже слишком…

 А тут…

   Какой-то самовлюбленный подонок… в один момент наплевавший на ее привычки и чувства. Просто захотел. Просто взял и… Взял?! Возмущение проснулось с некоторым опозданием. Но зато как проснулось! И во что вылилось!

 Новая Мона резко подняла ногу и ударила незадачливого ловеласа в пах. Прежде она и думать об этом не смела! А теперь… Удар получился отчаянно сильным. И точным.

 Мужчина охнул, отпрянул. Свернулся улиткой. Зарычал нечленораздельно. Должно быть, ругательства… Ну и пусть! Имеет право!

  Мона выпрямилась, повела плечами, поправила съехавшую косынку, застегнула пойманную на лету клипсу:

– Пока, козлик! Некогда мне тут с тобой заниматься. Ищи себе другую штучку. Чао!

 И не спеша, выплыла на залитую солнцем улицу. Придирчиво рассмотрела свое отражение в ближайшей витрине. Недовольно вздохнула. Вытащила из сумки помаду. Тронула губы. Пожала плечами: «Ходят тут всякие». И пошла по улице, как ни в чем не бывало: « Странно, пару часов назад, я бы бежала прочь сломя голову. А потом прорыдала бы всю ночь. А сейчас даже не возмущаюсь. Ну, было и было. Сама виновата. Позволяю себе… и другим. Мысли крамольные в голове созревают. Желания будоражат. Сама себя не узнаю! Будто заново на свет родилась. Все что было раньше – неудачная репетиция. Так, этюд к будущей картине. Не слишком, причем, удачный. Хорошо, что неоконченный. Учтем ошибки. И попробуем еще раз. Еще не поздно, лишь бы хватило смелости! Дубль два!»

  Деревянные каблучки застучали по асфальту. Громче. Быстрее. Веселее. И вот уже знакомый поворот. Из приоткрытого окна доносится соблазнительный аромат корицы и свежей сдобы. В витрине радуют глаз политые шоколадом эклеры.

– Да нет, пожалуй, сегодня не тот день.

 Мона резко развернулась и вошла в магазин напротив:

– Мне кусочек парной говядины. Килограмма два. Только не говорите, что ее у вас нет!

 На обратном пути она уткнулась в очередную дверь. Подняла глаза: сексшоп.

 – Вот, значит, как! А вообще-то… – и вошла. В первый раз в жизни! И вышла, между прочим, с покупкой. Вот только понравится ли ее сюрприз мужу? А, была – не была!

– Только попробует не понравиться!

 Деревянные каблучки стучали все звонче. Яркие полосы сарафана наполнялись солнечным светом. Фиолетовые стекла очков отчаянно бликовали во все стороны. Клипсы звенели. Новая жизнь обещала так много…

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Алевтина Евсюкова. Изгои

легенда

В прошлом изгнанники в юдоли скорбной края покидали.
Может быть, страх на мгновения сковывал души героев?
Что ж оставалось у тех беглецов в их краях за спиною?
Берег, им ставший чужим из-за бед? А в пути, за кормою,
Хмурились тенью своей бесконечные зыбкие дали –
Там поджидала тяжёлая участь несчастных изгоев.

Здесь же Нептун,  многоликий, блаженно взирая на небо,
В волнах качая суда, забавлялся мерцаньем на гребнях,
Пеной морской перламутровых волн, как цветной чешуёю,
В них отражаясь в извивах на солнце зеркальной змеёю.
Сумрачный вид всех изгоев ему показался нелепым,
И бог морей рассердился, внезапно от гнева темнея.

Вмиг всколыхнул он пучину морскую, трезубцем сверкая –

Громко взревел, исторгая проклятья, тряся бородою.

Рёвом и грохотом волн заглушил стон и крики несчастных –

О, беглецы к милосердью богов призывали напрасно! –

В злобе  Нептун  не щадил, и волну за волной извергая,

Мрачную бездну раскрыл, устрашая несчастных бедою.

Но возмутилась безумьем Нептуна Аврора и грозно

Стала взывать к милосердию ветра и к милости Феба:

«О, помогите страдальцам! Спасите от бедствий несчастных!

Остановите безумца! Ведь к гневу его не причастны

Не причинили злодею они никакого урона!»

И лишь успела промолвить Аврора, прояснилось небо.

Взором, сияющим, Фебу она улыбнулась любезно.

Хлынули солнца лучи, испарив в небе мрачные тучи.
Феб, в окруженьи летящих потоков весёлого бриза,

Рад потакать был богине Авроре в малейших капризах.
А в бирюзово-лиловых волнах море светом чудесным

Вновь заискрилось, играя их рябью и пеной кипучей.


Ошеломлённые вдруг наступившим затишьем и миром,
Вмиг беглецы благодарно в почтенье склонили колени,
Жертвенный дар принося  всем богам, фимиам воскурили,

И за спасенье в восторге они всех богов восхвалили.
День у богов на Олимпе закончился праздничным пиром.
А беглецы свой продолжили путь, вновь полны вдохновеньем.

Долго ли, коротко ль – путь продолжали, надеясь на счастье,
И огибая теченья проливов, угрозу таящих,
Вновь призывали на помощь богов и богинь, умоляя
Жизнь сохранить им, спасенье от шквалов и бурь посылая,
Жертву, суля принести всем богам, когда час тот настанет.

Боги, внимая мольбам беглецов, помогали несчастным.

Полную горечи чашу судьба преподносит нередко –
Вряд ли минует кого-то из смертных с лукавой усмешкой…
И, вот, казалось бы, берег, желанный и девственно чистый,
Близок и радует взгляд красотой и цветеньем душистым…
(О, нелегка была доля, подчас роковая, у предков!) –
Ветер, собрав горы туч, вдруг примчался стремительный, крепкий.

Волны, огромной лавиной, исторг он из бездны зловещей.
Мигом корабль подхватил как щепу и помчал его к скалам.
Видно,  Нептун  оказался коварным и мстительным богом!
Что для него глубина бухт прибрежных у горных отрогов? –
Пусть, ощутив силу власти его, все живые трепещут!

Горд бог морей, приводя в ужас жертвы. – Чужда ему жалость.

В то же мгновенье Гермес увидал все бесчинства злодея,
И закричал: «О, ревнивец, жестокий! Опомнись скорее!
Видно, ослеп ты, Нептун, в дикой злобе  от страсти безумья,
Если посмел на страдальцев обрушить свой нрав!? О, бездушный!»
Замер на миг бог морей, от досады и гнева серея,
И сокрушённо вздохнул, осознав, что пропал след Борея.

Волны, полого сползая с утёсов, стыдливо застыли.
Штиль, наступивший внезапно, привёл в изумленье несчастных.
«О, всемогущие боги! Хвала вам за наше спасенье!
Видно, вмешались в судьбу нашу горькую в миг озаренья…
Может быть, боги, в забвении праздном, Нептуна  простили?

Что ж, ведь взывать их к возмездью нелепо. И труд сей напрасный…»


Люди, приняв милосердия знаки, вмиг бросили якорь.
Скарб подхватив, поднялись по крутому откосу на плато.
Жадному взгляду пришельцев открылись картины природы,
Щедрой дарами своими. – Не зря пережиты невзгоды.
Вспыхнула пламенем радость на сердце так бурно и ярко,
Что на душе всем богам неожиданно стало отрадно.

Дева и гладиатор

легенда

Солнце, любуясь своим отражением в водах, лазурных,
Множилось искрами в гребнях бесчисленных волн, среброликих.
В сонме феерии бликов Нептун, в украшеньях, жемчужных,
Тихо вздыхал в наслажденьи, счастливом, в том царстве, великом.

Бриз, суетливый и ласковый, резво играл парусами
Легкого судна, скользящего, словно летящая чайка.
Кто же так мчался  под парусом, словно паря над волнами,
Вдаль на судёнышке том, разгонявшем прочь рыбные стайки?

Там на скамье одиноко прекрасная дева сидела.
Взгляд ее глаз неотрывно следил за волною морскою,
И, чуть касаясь кифарной струны, что-то грустное пела,
Изредка пряча глаза от палящего солнца рукою.

А, между тем, перед мысленным взором несчастной беглянки
Снова и снова встает образ юноши, милый и светлый.
Стройный красавец – был искренний, нежный: любил безоглядно! – Пленником был, но всегда оставался он гордым и смелым.

Горькая участь снедала духовные силы влюбленных.
Сердце пылало, сжимаясь от страха за милого друга.
Жил он под гнетом неволи и рабства, на смерть обреченный –
Ведь гладиатора жизнь коротка, – их пугала разлука.

Вдруг увидала однажды во сне окровавленных грифов –
Затрепетала, предчувствуя горе, в отчаянье дева.
Мигом проснулась от львиного вопля и жуткого крика,
И в одночасье от боли смертельной она онемела –

Оцепенела от участи грозной душою и телом.
Тенью, скользящей, бродила она лабиринтами сада.
В том ослепленьи от горя мгновенно она поседела.
Кров свой покинула дева на крыльях хмельного пассата.

Что же, она напевала, всё ниже склоняясь к кифаре?
Может,  молила богов о чудесном и мирном забвеньи
Жуткой ночи и внезапного в сердце удара?
Но ее пенье услышал могучий Нептун в то мгновенье.

Брови нахмурив, он грозно глазами окинул владенья,
Гневно трезубцем взмахнул над зловещей пучиной, морскою.
И, громыхнув в поднебесье грозою, одним мановеньем,
Вздыбил валами пучину, свирепо смеясь под водою.

Судно легко подхватил на лету как скорлупку ореха.
Деву безумную спрятал тотчас он в чертогах жемчужных,
И, поперхнувшись на миг от коварного злобного смеха,
Всхлипнул внезапно и тут же затих, лишь вздыхая натужно.

Девы прекрасной исполнив мольбу, подарил ей забвенье,
Жемчугом бережно девичье ложе усыпал он щедро.
И до сих пор царь морей, вновь и вновь трепеща от волненья,
Девы забвение бдит, охраняя глубинные недра.

Помнит историю древнюю лишь Генуэзская крепость,
Но от бессилья, под гнетом веков, в безнадежном безмолвье,
Смотрит тоскливо дряхлеющим взором уж целую вечность,
Всё порицая жестокость сатрапов и царство безумное моря.

Рубрика: Uncategorized | Оставить комментарий

Эльдар Ахадов. Родос

Греция. Родос. Гид и торговые ряды


Перед отправлением на Родос в Мармарисе меня предупредили, что меня будет встречать русскоговорящий гид по имени Георгий. Несколько раз предупредили. В действительности русскоговорящий Георгий оказался Людмилой. Замечательная женщина, влюблённая в Грецию, особенно в Родос, где и проживает. Она подробно рассказала экскурсантам всё, что могла за тот короткий промежуток времени, который был в нашем распоряжении. А напоследок ещё и посоветовала таверну, где можно было недорого и вкусно поесть. Порции были очень приличными по размеру и необыкновенно вкусными. Огромное ей спасибо! На паре фотографий я её запечатлел.
Кстати, пока не забыл: основной строительный материал на острове Родос, из которого здесь построено практически всё — ракушечник, хорошо мне знакомый по родному Баку. Это второе, что сближает остров с моим городом. Первое — это долма, одно, как оказывается, из главных блюд греческой средиземноморской кухни.
Торговые ряды ещё раз подтвердили для меня старую поговорку из кинофильма: «В Греции есть всё!». Не знаю всё ли, но что много чего — это точно. Было бы на что покупать.

Греция. Родос. Улицы старого города

Между прочим, Старый Город — жилой. В нём живут обычные греческие семьи. Единственное, чего им нельзя делать без разрешения государства: менять что-то существенное в стенах домов и в их внешнем облике. Уличная мостовая состоит из гладкой морской гальки, поставленной ребром, чтобы копыта рыцарских лошадей в дождливую погоду не скользили. Улочки узкие. Внутри Старый Город — смесь архитектур. Улица рыцарей — один из наиболее хорошо сохранившихся архитектурных артефактов во всем Додеканеса — греческой префектуре, к которой относится остров Родос. Она служила главной артерией города ещё во времена античности — здесь проходила дорога, связывавшая Большой порт с храмом Гелиоса. Расположенный на вершине холма, Дворец Великих магистров доминирует над старым городом.

Когда-то на этом самом месте стоял храм Гелиоса, затем Византийская крепость и лишь с XIV века то здание, которое высится сейчас. О средневековой истории острова можно многое узнать, присмотревшись к рыцарским гербам на зданиях. Археологический музей расположился в бывшем госпитале рыцарей-иоаннитов. Жемчужиной экспозиции является вырезанная из мрамора скульптура Афродиты Родосской. Помимо нее внимания также заслуживают мраморная голова Гелиоса, знаменитая надгробная стела Крито и Тимаристы, статуя Зевса эллинистической эпохи и многие другие экспонаты. Уникальная особенность Родоса – переформатирование остатков от предыдущих культур последующими и приспособление построенных ранее зданий под новые нужды. Чего стоят, например, византийские церкви, приспособленные иоаннитами под католические, потом перестроенные Османами в мечети и затем вновь вернувшиеся в христианство. Храмы, кстати, действующие. В Городе есть мечеть, синагога, католическая церковь, и, разумеется, православная, поскольку греческая церковь является православной.

По обеим сторонам входа в порт Родоса установлены бронзовые статуи оленя и оленихи. Легенда гласит, что когда-то жителей острова донимали ядовитые змеи. Они обратились к прорицателю, и тот сообщил им, что остров спасут олени. Но на острове не было никаких оленей. Однако, через некоторое время в порт зашёл корабль, на борту которого были два оленя. Вскоре небольшие карликовые олени размножились в таком количестве, что затоптали всех ядовитых змей.

Родос. Средневековый период

Город Родос был основан в 408 году до нашей эры по решению общего собрания трёх островных городов-государств Камироса, Ялисоса и Линдоса с целью создания объединённого города. В качестве местоположения был выбран самый северный район острова, откуда можно было контролировать судоходство между Эгейским и Средиземным морем. Город имел пять портов, обнесённую стеной площадь 15 кв. км и население от 60 до 100 тысяч человек. С 4 века нашей эры по 1309 год длился византийский период истории города Родос. В этот период здесь находилось большое количество древнехристианских православных церквей. Город был резиденцией православного митрополита. 15 мая 1309 года островом завладели рыцари Ордена Иоаннитов.

Паломники в Святую Землю использовали его в качестве места отдыха по дороге к Иерусалиму. Произошло это в результате того, что командующий Родосом генуэзский адмирал Виниоли в 1306 году продал остров Ордену рыцарей Святого Иоанна вместе с островами Кос и Лерос. Однако жители острова и византийский полк в течение трёх лет продолжали отстаивать свой остров. Члены Ордена были семи национальностей и происходили из католических европейских стран. Они подразделялись на семь национальных групп – «глосс», как они их называли: Прованса, Оверни, Франции, Италии, Арагона (куда входили все, кто происходил с Иберийского полуострова), Англии и Германии. Каждая «глосса» имела своего предводителя и свой герб. С 1309 по 1522 годы обязанности Великих Магистров Ордена исполняли 19 рыцарей. Четырнадцать из них по происхождению были французами.

Официальным языком Ордена служил латинский, а для общения использовался французский. Духовным наставником Родоса являлся римский папа. В 1480 году Родос безуспешно осаждал султан Мухаммед II, в 1481 году произошло сильнейшее землетрясение, а в 1522 году Родос штурмовала стотысячная армия султана Сулеймана Великолепного. Войскам препятствовала крепость, окружённая тремя рвами и шестью мощными многометровыми в ширину стенами. После преодоления первой стены воины султана оказывались на голом пространстве рва шириной от 60 до 100 метров осыпаемые лучниками и арбалетчиками гарнизона.

Ворота, ведущие в крепость, были достаточно узкими для того, чтобы через них могла ворваться масса воинов, зато сразу за воротами находился каменный «мешок смерти»: ворвавшиеся оказывались зажатыми в глухой камере, заполняемой сквозь многочисленные узкие щели кипящей смолой и удушливыми дымящимися горючими материалами. Выжить в таком «мешке» ничему живому было невозможно. Далее проход ко второй внутренней крепостной стене и далее – к третьей продолжал оставаться весьма нешироким, простреливаемым сверху и с боков в упор и насквозь. Когда я всё это увидел своими глазами, то понял, что здесь можно было положить без всякого успеха не только стотысячную, но и трёхсоттысячную армию.

Однако, у султана имелась артиллерия и минёры, осуществлявшие подкопы под стены. Но и у рыцарей была своя артиллерия, и были минёры, копавшие навстречу. Короче, нашла коса на камень, и если бы не нашёлся предатель среди рыцарей, то ничего бы у султана не вышло. Но предатель нашёлся и Ордену пришлось уйти, хотя и на хороших условиях – не в плен и со всем имуществом. Зато оставшихся мирных жителей ждала жестокая резня. Крови было пролито столько, что сам султан ужаснулся и приказал прекратить бойню. Через 390 лет турецкого владычества на острове высадились итальянцы. Они восстановили цитадель Великого Магистра для своего вождя — Муссолини. Впрочем, тот так ни разу и не посетил восстановленную цитадель. Затем на короткое время островом завладели немцы. Следом пришли англичане. И только в 1948 году остров и город Родос были возвращены Греции.
Спасибо большое нашему гиду Людмиле за подробный рассказ обо всём этом.

Греческое побережье


Родос находится на границе Эгейского и Средиземного морей. Морская вода изумительного цвета и чистоты. Эгейское — более глубокого синего цвета. Средиземное — более светлое. Все пляжи в основном расположены на восточной стороне острова. Гид Людмила объяснила это тем, что нрав Эгейского моря у берегов Родоса значительно более бурный, ветреный и неистовый, чем нрав Средиземного. Песка нигде нет — всюду галечник. Но красота — неимоверная. В отличие от Мармариса найти на пляже свободные местечки — гораздо проще. Ощущение простора и вечности. Здесь несложно стать поэтом и философом. Побережье к этому располагает.

Греческая таверна

Свой рассказ о Греции начну с греческой кухни. После прогулки по Старому городу аппетит был отличным. Оставалось выбрать место его утоления. Поскольку наш гид Людмила была жительницей Родоса и тоже собиралась поесть после экскурсии, я с частью остальных экскурсантов не стал рассчитывать на свои способности выбирать ресторанчик а последовал за ней. И не прогадал. Кухня мной была намеренно выбрана исключительно местная, греческая. Греческий салат и греческая «долмадакья» или просто — долма. Понравилось всё. И специи. И хлеб с чесноком. И греческий салат. И, конечно, долм

Версия происхождения Константина Великого

Изображение Константина Великого и его матери Элени

Как известно, будущий римский император Константин родился 27 февраля 272 года  в городе Наисс (ныне сербский город Ниш). Его родителями были Констанций I Хлор (Флавий Валерий Констанций Хлор), впоследствии провозглашённый цезарем, а матерью — его сожительница (конкубина) — Елена, происходившая из простой семьи (она была дочерью трактирщика). Елена помогала своему отцу на конной станции, разливала вино путникам, ожидавшим перепряжки и перекладки лошадей, или просто работала служанкой в трактире. Там она и познакомилась с Констанцием Хлором. Итак, дочь трактирщика знакомится с будущим цезарем Римской империи и становится его сожительницей. Официально Елена супругой отца своего ребёнка никогда не была.

Кстати, сам Флавий Валерий Констанций Хлор тоже родился не в Риме, а в Иллирике 31 марта предположительно в 250 году. Его семья была скромного происхождения. Иллирика, в которой родился Констанций Хлор, находится в западной части Балканского  полуострова. По версии учёных рефлексы топонимов сближают иллирийские языки со славянской группой языков. Скончалась Елена на 80-м году жизни. Место её смерти точно неизвестно, называется Трир. Наиболее ранние изображения Елены датируются первой четвертью IV века. К ним относятся её оплечные изображения в профиль на монетах, где Елена имеет крупный с горбинкой нос, большие глаза и изображена в серьгах и в ожерелье. Первые монеты с изображением Елены, где она титулуется Nobilissima Femina (букв. «благороднейшая женщина»), были отчеканены в 318 – 319 гг. в Фессалониках.

 

По сообщению Евсевия Памфила она «окончила свою жизнь в присутствии, в глазах и в объятиях столь великого, служившего ей сына». Кстати Фессалоники, в которых чеканились наиболее ранние из изображений Елены, в последствии долгое время именовались по-славянски  Солунью. Кирилл принял за основу для этого литературного языка говор солунских славян, по-видимому, только потому, что сам был родом из Солуни и владел этим диалектом.

Всё вышеупомянутое даёт мне возможность выдвинуть версию о том, что Константин Великий, его Матушка Елена, как и его отец Констанций по своему происхождению могли иметь отношение к предкам славян.

Рубрика: эссе, Uncategorized | 1 комментарий

Алла Даниленко. Суета-маета привокзальная

Клод Моне. Вокзал Сен-Лазар в Париже. Прибытие поезда

Суета-маета привокзальная
Разноцветный снующий поток.
Растворилась мечта ожидальная 
Под прощальный протяжный гудок.

Чьи-то слезы, тревоги и горести,
Чей-то крик у последней черты.
В недописанной жизненной повести
Все слова и объятья просты.

Вот улыбки, бегущие взглядами – 
На подъезде желанный экспресс.
Из мелькающих глаз, мириадами – 
Бесконечно-встречальный процесс.

Разбиваются плачем иллюзии.
Зарождается счастьем судьба.
В человеческой, странной диффузии –
Радость встреч и надежды мольба.

Рассекая толпу чемоданами
Превратят в муравейник перрон.
Снова грезить далекими странами
Станет, вдруг, опустевший вагон.

Отдохнут до поры и до времени,
И опять, то туда, то сюда. 
Как заложники вечного бремени…
Отправляются в путь поезда.

Но ни ночью, ни в рань предрассветную
Не вздохнет опустело вокзал.
Сохранит словно тайну заветную –
Кто встречал кого, кто провожал.

Суета-маета привокзальная
Разноцветный снующий поток.
Словно песня встречально-прощальная,
Где ведущим аккордом гудок.

Хочу в Париж

Клод Моне. Европейский мост, вокзал Сен-Лазар

Я так давно хочу в Париж, где ночь стекает в воды Сены,
Где звезды на изгибах крыш скользят, как по подмосткам сцены,

Легко вычерчивая «па», рисуя свой «Парижский танец».
Я вместе с ними до утра, в тебя влюбленный чужестранец. 

Огни, огни, огни вокруг и голова от счастья кругом.
Пусть мне любимой станет, вдруг, та, что не стала просто другом.

И я стремлюсь, скорей, туда – к загадкам Лувра и Луары.
Мой бог, какая красота! И всюду пары, пары, пары… 

И мне любви не избежать. И не сбежать. Ты – город-встреча.
И пусть в Париже дождь опять мечтой мне падает на плечи.

Мы звезды раскачаем в такт, ты пой для нас, Ночь-парижанка!
Сольемся в страстном танго так, что даже небу станет жарко!

Уйдет смущенная Луна, свой круглый лик стыдливо пряча.
Я болен ею, мной – она! Париж – мечта! Париж – удача! 

Я так давно хочу в Париж, где ночь стекает в воды Сены,
Где звезды, на изгибах крыш, скользят, как по подмосткам сцены.

*«Парижский танец» — картина французского художника Анри Матисса. Написана в 1931—1933 годах.

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Иван Бунин. Вечерний ангел

В вечерний час над степью мирной,
Когда закат над ней сиял,
Среди небес, стезей эфирной,
Вечерний ангел пролетал,
Он видел сумрак предзакатный,
Уже седел вдали восток…
И вдруг услышал он невнятный
Во ржах ребенка голосок.
Он шел, колосья собирая
И васильки, и пел в тиши,
И были в песне звуки рая
Невинной, неземной души.
«Дитя,- сказал посланник Бога,
И грусть и радость затая,-
Куда ведет твоя дорога,
И где сложилась песнь твоя?»
Ребенка взор был чист и светел,
Но он в смущении стоял.
«Не знаю…» — робко он ответил.
«Благослови меньшого брата,-
Сказал Господь,- благослови
Младенца в тихий час заката
На путь и правды и любви!»
И осенил дитя с улыбкой
Вечерний ангел,- развернул
Свои воскрылья в сумрак зыбкий
И на закате потонул.
И как алтарь весенней ночи,
Заря сияла в вышине,
И долго молодые очи
Ей любовались в тишине.
И в созерцании впервые
Дитя познало красоту,
Лелея грезы золотые
И чистой радости мечту.

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Фёдор Достоевский. Мальчик у Христа на ёлке

Мальчик с ручкой

   Дети странный народ, они снятся и мерещатся. Перед елкой и в самую елку перед рождеством я все встречал на улице, на известном углу, одного мальчишку, никак не более как лет семи. В страшный мороз он был одет почти по-летнему, но шея у него была обвязана каким-то старьем, — значит его все же кто-то снаряжал, посылая. Он ходил «с ручкой»; это технический термин, значит — просить милостыню. Термин выдумали сами эти мальчики. Таких, как он, множество, они вертятся на вашей дороге и завывают что-то заученное; но этот не завывал и говорил как-то невинно и непривычно и доверчиво смотрел мне в глаза, — стало быть, лишь начинал профессию. На расспросы мои он сообщил, что у него сестра, сидит без работы, больная; может, и правда, но только я узнал потом, что этих мальчишек тьма-тьмущая: их высылают «с ручкой» хотя бы в самый страшный мороз, и если ничего не наберут, то наверно их ждут побои. Набрав копеек, мальчик возвращается с красными, окоченевшими руками в какой-нибудь подвал, где пьянствует какая-нибудь шайка халатников, из тех самых, которые, «забастовав на фабрике под воскресенье в субботу, возвращаются вновь на работу не ранее как в среду вечером». Там, в подвалах, пьянствуют с ними их голодные и битые жены, тут же пищат голодные грудные их дети. Водка, и грязь, и разврат, а главное, водка. С набранными копейками мальчишку тотчас же посылают в кабак, и он приносит еще вина. В забаву и ему иногда нальют в рот косушку и хохочут, когда он, с пресекшимся дыханием, упадет чуть не без памяти на пол.

 
…и в рот мне водку скверную
Безжалостно вливал…
 

   Когда он подрастет, его поскорее сбывают куда-нибудь на фабрику, но все, что он заработает, он опять обязан приносить к халатникам, а те опять пропивают. Но уж и до фабрики эти дети становятся совершенными преступниками. Они бродяжат по городу и знают такие места в разных подвалах, в которые можно пролезть и где можно переночевать незаметно. Один из них ночевал несколько ночей сряду у одного дворника в какой-то корзине, и тот его так и не замечал. Само собою, становятся воришками. Воровство обращается в страсть даже у восьмилетних детей, иногда даже без всякого сознания о преступности действия. Под конец переносят все — голод, холод, побои, — только за одно, за свободу, и убегают от своих халатников бродяжить уже от себя. Это дикое существо не понимает иногда ничего, ни где он живет, ни какой он нации, есть ли бог, есть ли государь; даже такие передают об них вещи, что невероятно слышать, и, однакоже, всё факты.

Мальчик у Христа на ёлке

   Но я романист, и, кажется, одну «историю» сам сочинил. Почему я пишу: «кажется», ведь я сам знаю наверно, что сочинил, но мне все мерещится, что это где-то и когда-то случилось, именно это случилось как раз накануне рождества, в каком-то огромном городе и в ужасный мороз.
   Мерещится мне, был в подвале мальчик, но еще очень маленький, лет шести или даже менее. Этот мальчик проснулся утром в сыром и холодном подвале. Одет он был в какой-то халатик и дрожал. Дыхание его вылетало белым паром, и он, сидя в углу на сундуке, от скуки нарочно пускал этот пар изо рта и забавлялся, смотря, как он вылетает. Но ему очень хотелось кушать. Он несколько раз с утра подходил к нарам, где на тонкой, как блин, подстилке и на каком-то узле под головой вместо подушки лежала больная мать его. Как она здесь очутилась? Должно быть, приехала с своим мальчиком из чужого города и вдруг захворала. Хозяйку углов захватили еще два дня тому в полицию; жильцы разбрелись, дело праздничное, а оставшийся один халатник уже целые сутки лежал мертво пьяный, не дождавшись и праздника. В другом углу комнаты стонала от ревматизма какая-то восьмидесятилетняя старушонка, жившая когда-то и где-то в няньках, а теперь помиравшая одиноко, охая, брюзжа и ворча на мальчика, так что он уже стал бояться подходить к ее углу близко. Напиться-то он где-то достал в сенях, но корочки нигде не нашел и раз в десятый уже подходил разбудить свою маму. Жутко стало ему, наконец, в темноте: давно уже начался вечер, а огня не зажигали. Ощупав лицо мамы, он подивился, что она совсем не двигается и стала такая же холодная, как стена. «Очень уж здесь холодно», — подумал он, постоял немного, бессознательно забыв свою руку на плече покойницы, потом дохнул на свои пальчики, чтоб отогреть их, и вдруг, нашарив на нарах свой картузишко, потихоньку, ощупью, пошел из подвала. Он еще бы и раньше пошел, да все боялся вверху, на лестнице, большой собаки, которая выла весь день у соседских дверей. Но собаки уже не было, и он вдруг вышел на улицу.
   Господи, какой город! Никогда еще он не видал ничего такого. Там, откудова он приехал, по ночам такой черный мрак, один фонарь на всю улицу. Деревянные низенькие домишки запираются ставнями; на улице, чуть смеркнется — никого, все затворяются по домам, и только завывают целые стаи собак, сотни и тысячи их, воют и лают всю ночь. Но там было зато так тепло и ему давали кушать, а здесь — господи, кабы покушать! И какой здесь стук и гром, какой свет и люди, лошади и кареты, и мороз, мороз! Мерзлый пар валит от загнанных лошадей, из жарко дышащих морд их; сквозь рыхлый снег звенят об камни подковы, и все так толкаются, и, господи, так хочется поесть, хоть бы кусочек какой-нибудь, и так больно стало вдруг пальчикам. Мимо прошел блюститель порядка и отвернулся, чтоб не заметить мальчика.
   Вот и опять улица, — ох какая широкая! Вот здесь так раздавят наверно; как они все кричат, бегут и едут, а свету-то, свету-то! А это что? Ух, какое большое стекло, а за стеклом комната, а в комнате дерево до потолка; это елка, а на елке сколько огней, сколько золотых бумажек и яблоков, а кругом тут же куколки, маленькие лошадки; а по комнате бегают дети, нарядные, чистенькие, смеются и играют, и едят, и пьют что-то. Вот эта девочка начала с мальчиком танцевать, какая хорошенькая девочка! Вот и музыка, сквозь стекло слышно. Глядит мальчик, дивится, уж и смеется, а у него болят уже пальчики и на ножках, а на руках стали совсем красные, уж не сгибаются и больно пошевелить. И вдруг вспомнил мальчик про то, что у него так болят пальчики, заплакал и побежал дальше, и вот опять видит он сквозь другое стекло комнату, опять там деревья, но на столах пироги, всякие — миндальные, красные, желтые, и сидят там четыре богатые барыни, а кто придет, они тому дают пироги, а отворяется дверь поминутно, входит к ним с улицы много господ. Подкрался мальчик, отворил вдруг дверь и вошел. Ух, как на него закричали и замахали! Одна барыня подошла поскорее и сунула ему в руку копеечку, а сама отворила ему дверь на улицу. Как он испугался! А копеечка тут же выкатилась и зазвенела по ступенькам: не мог он согнуть свои красные пальчики и придержать ее. Выбежал мальчик и пошел поскорей-поскорей, а куда, сам не знает. Хочется ему опять заплакать, да уж боится, и бежит, бежит и на ручки дует. И тоска берет его, потому что стало ему вдруг так одиноко и жутко, и вдруг, господи! Да что ж это опять такое? Стоят люди толпой и дивятся: на окне за стеклом три куклы, маленькие, разодетые в красные и зеленые платьица и совсем-совсем как живые! Какой-то старичок сидит и будто бы играет на большой скрипке, два других стоят тут же и играют на маленьких скрипочках, и в такт качают головками, и друг на друга смотрят, и губы у них шевелятся, говорят, совсем говорят, — только вот из-за стекла не слышно. И подумал сперва мальчик, что они живые, а как догадался совсем, что это куколки, — вдруг рассмеялся. Никогда он не видал таких куколок и не знал, что такие есть! И плакать-то ему хочется, но так смешно-смешно на куколок. Вдруг ему почудилось, что сзади его кто-то схватил за халатик: большой злой мальчик стоял подле и вдруг треснул его по голове, сорвал картуз, а сам снизу поддал ему ножкой. Покатился мальчик наземь, тут закричали, обомлел он, вскочил и бежать-бежать, и вдруг забежал сам не знает куда, в подворотню, на чужой двор, — и присел за дровами: «Тут не сыщут, да и темно»
   Присел он и скорчился, а сам отдышаться не может от страху и вдруг, совсем вдруг, стало так ему хорошо: ручки и ножки вдруг перестали болеть и стало так тепло, так тепло, как на печке; вот он весь вздрогнул: ах, да ведь он было заснул! Как хорошо тут заснуть: «Посижу здесь и пойду опять посмотреть на куколок, — подумал мальчик и усмехнулся, вспомнив про них, — совсем как живые!..» И вдруг ему послышалось, что над ним запела его мама песенку. «Мама, я сплю, ах, как тут спать хорошо!»
   — Пойдем ко мне на елку, мальчик, — прошептал над ним вдруг тихий голос.
   Он подумал было, что это все его мама, но нет, не она; кто же это его позвал, он не видит, но кто-то нагнулся над ним и обнял его в темноте, а он протянул ему руку и… и вдруг, — о, какой свет! О, какая елка! Да и не елка это, он и не видал еще таких деревьев! Где это он теперь: все блестит, все сияет и кругом всё куколки, — но нет, это всё мальчики и девочки, только такие светлые, все они кружатся около него, летают, все они целуют его, берут его, несут с собою, да и сам он летит, и видит он: смотрит его мама и смеется на него радостно.
   — Мама! Мама! Ах, как хорошо тут, мама! — кричит ей мальчик, и опять целуется с детьми, и хочется ему рассказать им поскорее про тех куколок за стеклом. — Кто вы, мальчики? Кто вы, девочки? — спрашивает он, смеясь и любя их.
   — Это «Христова елка», — отвечают они ему. — У Христа всегда в этот день елка для маленьких деточек, у которых там нет своей елки… — И узнал он, что мальчики эти и девочки все были всё такие же, как он, дети, но одни замерзли еще в своих корзинах, в которых их подкинули на лестницы к дверям петербургских чиновников, другие задохлись у чухонок, от воспитательного дома на прокормлении, третьи умерли у иссохшей груди своих матерей, во время самарского голода, четвертые задохлись в вагонах третьего класса от смраду, и все-то они теперь здесь, все они теперь как ангелы, все у Христа, и он сам посреди их, и простирает к ним руки, и благословляет их и их грешных матерей… А матери этих детей все стоят тут же, в сторонке, и плачут; каждая узнает своего мальчика или девочку, а они подлетают к ним и целуют их, утирают им слезы своими ручками и упрашивают их не плакать, потому что им здесь так хорошо…
   А внизу наутро дворники нашли маленький трупик забежавшего и замерзшего за дровами мальчика; разыскали и его маму… Та умерла еще прежде его; оба свиделись у господа бога в небе.
   И зачем же я сочинил такую историю, так не идущую в обыкновенный разумный дневник, да еще писателя? А еще обещал рассказы преимущественно о событиях действительных! Но вот в том-то и дело, мне все кажется и мерещится, что все это могло случиться действительно, — то есть то, что происходило в подвале и за дровами, а там об елке у Христа — уж и не знаю, как вам сказать, могло ли оно случиться, или нет? На то я и романист, чтоб выдумывать.

Рубрика: проза | Оставить комментарий