Антония Куксова. Разноцветный ветер


Принцесса сидела на скамеечке дворцового парка. Она не щурясь подставляла солнцу свои большие глаза. Слабый ветерок колыхал ее красиво уложенные волосы и локоны непослушно щекотали лицо. Принцесса любила так сидеть, на скамеечке, одна, и думать.

Она положила свою аристократическую ладонь на край пышной юбки и пощупала материал. Такой легкий и гладкий, как ветер. Принцесса задумчиво улыбнулась.

Каждый день в сопровождении слуг она выходит в этот парк и садится на скамеечку. Папа не разрешает, чтобы слуги отходили от нее, но Принцесса сразу их отпускает и сидит одна. Часто она думает о том, что ее громадная страна на всю планету плывет по космосу на слонах и большой черепахе. Она представляет себе добрую черепаху, как она улыбается другим небесным черепахам, а когда видит впереди звезду или другую планету, то осторожно ее огибает. А нa черепахе стоят молчаливые слоны, они охраняют покой всей планеты, которую они держат на своих спинах. А на планете самый главный, самый умный и справедливый – ее папа, великий Император. Папа ее очень любит, и она это знает. Они часто подолгу разговаривают, и Император каждый вечер передает Принцессе привет от большой доброй черепахи, которая несет планету. Как-то император по просьбе дочери долго объяснял ей, как выглядят черепаха и слоны. Принцесса так ничего толком и не поняла, но папа сказал, что все равно это все неинтересно и ей не нужно. И еще он сказал, что Принцессе не надо общаться с обычными людьми, а только – с принцами. И вообще папа сказал, что мир неинтересный.

Вот так обычно Принцесса и проводила время до обеда: на скамеечке, без собеседников. Иногда приходили важные сановники или принцы, но разговаривать с ними принцессе было неинтересно, и она отмалчивалась.

Так и продолжалось все вплоть до этого утра. Этим утром к Принцессе подсел молодой садовник. Он только начал работать в дворцовом парке и был слишком юн, чтобы знать, что садовникам нельзя садиться к принцессам на скамеечки. И хотя ему отец – старый садовник – строго-настрого приказал не заговаривать ни с кем из обитателей дворца, все равно молодой сын не послушал отца.

Юный садовник уже несколько раз видел издали юную Принцессу. Ее недлинные платиновые волосы и хрупкая фигурка надолго запали к нему в память. И в это утро он долго стоял за кустом жасмина и думал, как заговорить с красивой Принцессой. Но она сама начала разговор:

— Ты кто?

— Я – садовник. А как ты узнала, что я стою позади тебя за клумбами? – изумленно воскликнул юноша. Он аккуратно присел на краешек скамейки, разглядывая красивый профиль Принцессы. Девушка, чуть улыбнувшись, ответила:

—Я слышала твои шаги, еще когда ты только вступил на аллею.

    Юноша присвистнул и рассмеялся. Он восхищенно произнес:

— Ого! Мне бы твой слух!

    Принцесса слушала и молчала, а юноша спросил:

— А тебе не скучно здесь каждое утро сидеть одной?

— Иногда скучно, — призналась Принцесса, хотя ей было тяжело это произнести, как         будто она была уличена в каком-то проступке.

— А почему ты тогда не гуляешь по парку? Здесь столько всего интересного!

— Папа говорит, что ничего интересного здесь нет.

    Юноша по неопытности не знал, что нельзя спорить с тем, что утверждают императоры и потому возразил:

— Но как же, Принцесса! Как могут быть неинтересны эти прекрасные цветы? А маленькие птенцы и смешные пекинесы? А ты видела во рву дворца крокодилов? – от переполнявшего его восторга юный садовник даже вскочил с лавочки.

И тут впервые он увидел Принцессу прямо перед собой. Улыбка медленно сошла с его лица. Он внимательно смотрел на нее. Она все также смотрела на солнце не мигая. А глаза… глаза были, как два светло-серых камушка.

Принцесса молчала. Юный садовник все также стоял перед ней и тоже молчал.

Молчание нарушил его голос:

— О Боже, ты же не видишь.

    А Принцесса еще больше запрокинула голову, чтобы он не заметил слез, которые тихо скатывались из немигающих глаз и прятались в волосах. Она ведь даже не могла встать и уйти. Она очень боялась жалости. Точнее, она ее ненавидела, а вместе с ней – и людей, которые испытывали это чувство по отношению к ней.

Но тут она услышала юного садовника:

— О, красивая Принцесса, тебя обманывают! Зачем тебе врут? Ведь если ты будешь знать, как вокруг все красиво и хорошо, тебе и самой будет жить интересней!

 И до самого обеда юноша описывал Принцессе императорский парк. Принцесса изумленно слушала про зеленые деревья, желтые цветы, голубое небо и фиолетовые незабудки. Они договорились с юным садовником, что белый цвет – это касание вуали, голубой – легкое дыхание ветра, желтый – тепло солнца, зеленый – холодная роса, фиолетовый – резкий порыв ураганного ветра, а красный – его голос.

Потом юный садовник ушел, чтобы его не видели слуги, и они с Принцессой договорились встретиться на следующее утро. Всю ночь не могла уснуть Принцесса, пытаясь понять Императора. Почему он решил скрывать от нее такие чудные вещи? Принцесса не знала, что Император таким образом хотел уберечь ее от депрессии. Он запретил всем во дворце под страхом смерти говорить при Принцессе о цветах и красках. Все уверяли Принцессу, что весь мир черно-белый и неинтересный, желая максимально  стереть границы между их мирами.

На следующее утро юный садовник и Принцесса встретились вновь и вместе, смеясь, придумывали новые цвета. Забыв про работу, юный садовник придумал для Принцессы цвет ее звонкого смеха и цвет ее улыбки. Юный садовник без устали рассказывал про окружающий ее мир, и Принцесса осторожно гладила жука и радостно сообщала, что она почти представляет, как он выглядит. Принцесса смеялась, когда юноша рассказывал, какие непослушные птенцы на тюльпанном дереве, которое растет у пруда во дворцовом парке. А как-то Принцесса потребовала, чтобы юный садовник описал ее внешность. Смущаясь и краснея, юноша выполнил ее просьбу. С этих пор он стал ее зеркалом. Каждое утро она внимательно и серьезно выслушивала отчет о своей внешности, выискивая, что можно изменить. И юный садовник специально сообщал ей, что у нее выпала шпилька или локон непослушно выбился из прически. И Принцесса деловито поправляла волосы или втыкала шпильку и чувствовала себя счастливой.

Изо дня в день встречались на лавочке юный садовник и Принцесса. И хотя юноша каждый вечер задерживался на работе, так как не успевал вовремя сделать всю работу, все равно встречи с Принцессой он ни на что менять не хотел. А Принцесса начала отдаляться от Императора, не прощая ему черно-белого мира. Все реже приходила она к отцу разговаривать и слушать музыку. Она сидела во дворцовой палате и сама слушала мелодии, разукрашивая их своими цветами и оттенками.

Как-то Император после тяжелого дня зашел к дочери, сел рядом с ней и обнял за плечи. Принцесса и дальше молча слушала мелодию. Вот так и они и сидели – отец и дочь посередине громадного позолоченного зала, без слов и движения.

И вот прозвучали последние аккорды и в зале воцарилась тишина.

Император усталыми глазами смотрел на дочь. Морщины избороздили его лицо, складки у рта уже не разглаживались и тяжелые мешки под глазами говорили, как давно Император не высыпался. Он уже устал от всех войн, интриг и лести. И единственная дочь не хочет с ним говорить. Они оба молчали, пока Принцесса не сглотнула комок в горле и не сказала очень тихим голосом:

— Папа, эту мелодию я слышала сегодня впервые, теперь я знаю, как рисовать войну: черным и красным.

Император молча встал и, покачиваясь, как на ватных ногах, вышел из зала.

На несколько дней страх поселился в сердцах обитателей дворца. Разъяренный Император бичевал, наказывал и казнил всех, кто мог допустить, что Принцесса могла узнать про цвета. Императору доложили и на юного садовника. Долго смотрел Император в глаза юноши, пока наконец понял, что этого он никогда ему не простит. На  следующий день юного садовника казнили.

А Принцесса все ждала его на скамеечке, хотя слуги уже не отходили от нее ни на шаг. Принцесса не знала, что творится во дворце, и потому не понимала, почему юный садовник не приходит. А все вокруг испуганно вторили ей, что мир – черно-белый.

В очередное утро Принцесса сидела среди обмахивающих ее опахалами слуг. Все привыкли к тому, что она все время молчала и были удивлены, когда Принцесса вдруг как очнулась и задумчиво сказала, глядя куда-то вперед, что ветер стал черного цвета. Ее никто не понял, а ей, похоже, и не надо было, чтобы кто-то из них ее понял. Потом Принцесса свернулась калачиком на скамейке чему-то улыбаясь. Она прикрыла глаза, и вокруг засуетились слуги, подкладывая подушки. А когда пришло время отправляться на обед, то обнаружили, что Принцесса мертва.

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Тимофей Крючков. Мёртвый рыцарь


Морем неласковым вёз из Бандола в Аяччо 
Рыцаря мёртвого венецианский корабль. 
Пел литии пред распятьем прибитым на мачте 
Доминиканец с кадилом в руках и Миссалом. 
В такт панихиде движение волн колыхало 
В саван обвитое рыцаря бренное тело. 
Рыцаря тело прикрытое траурным флагом 
Тления духом, томя моряков, уж смердело. 
Мудрый Эол, освежающий путь кавалера,  
Смрадное тление за борт смывал байдевиндом. 
Венецианский корабль гробницею серой 
Следовал скорбно в Аяччо с грузом постыдным.

Рубрика: Uncategorized | Оставить комментарий

Владимир Платонов. В поисках ощущений


… В начале сессии, когда с Николаевым Колей нам первыми удалось сдать экзамен, мы отправились проветрить зачумлённые головы наши в сосновом бору. Бесцельно плутая по многочисленным тропкам, мы вышли к Томи, к обрыву у переправы. Пароходик меж берегами уже не ходил. Рос мост, из воды высоченно торчали быки, несколько пролётов у берегов балками перекрыты, а в центре между быками, на тросах подвешенные, покачивались мостки, по которым ходить страшновато, но всё-таки можно.

На самом краю этого крутого обрыва – до уреза воды метров семьдесят – ажурная мачта, опора мостового перехода высоковольтной линии через Томь. В ней тоже метров не меньше. Мы стояли на бетонной основе её, обозревая с высоты правый берег нашего города. «А ведь сверху вид обширнее и красивее», – ни с того, ни с сего я вдруг подумал и задрал голову кверху посмотреть на площадку у вершины опоры – выше лишь узкий конус, с коромысел которого свисали фарфоровые гирлянды изоляции ЛЭП.

– Послушай, – обратился я к спутнику, – давай залезем на мачту!

Не помню, поддержал он моё предложение или нет, но я уже ухватился за прут-перекладину стальной лесенки над головой внутри мачты между укосинами. Лезть было нетрудно, сквозь металлические переплёты синело безмятежное небо, на землю я не смотрел. Перебираясь с одной лесенки на другую на площадках, деливших мачту на секции, я добрался до самой верхней площадки, и не площадки уже, а вроде бы мостика, консольно в обе стороны выброшенного от мачты, и просунул голову в квадратное отверстие в нём. Отверстие было чуть влево от центра, в центре в три человеческих роста торчал упомянутый конус, а изящные снизу фарфоровые тарелки выглядели здесь грубыми, многопудовыми гирями от напольных весов.

Мостик вытянулся с востока на запад, был он узок, не более метра, и ограждён перильцами из прутков, приваренных к стойкам. Пол площадки – из рифлёного стального листа. Осмотрев место, куда мне так хотелось попасть, я нашёл его достаточно прочным, быстро выкарабкался из люка и смело прошёл влево подальше от конуса с гирляндами и высоковольтными проводами – те два метра, что отделяли его от края площадки. Я взялся за перила, глянул сверху на город и тут же от ужаса похолодел. Площадка под моими ногами «ходила», раскачиваясь от ветра, казалось, я лечу вниз, – а внизу была пропасть до самой реки.

Страх был всеобъемлющ, всепоглощающ, меня точно паралич разбил. Я не мог ни шевельнуться, ни разжать пальцы рук, вцепившихся в тоненькие прутья-перильца по обе стороны мостика. Да, да, я не мог шевельнуться, я хотел было чуть переставить ногу в сторону люка, и не смог её от листа оторвать, она словно к нему приросла.

Лихорадочно я обдумывал своё положение, но иных выходов, как добраться до люка, кроме того, что к нему надо ногами шагнуть, разумеется, не нашёл. Вопрос был в том, как это сделать. Я попробовал опуститься на пол, на колени, чтоб проползти (всё же менее страшно!) эти проклятые метры, но не смог и колени согнуть. Одним словом, окаменел. Между тем волны безраздельного ужаса вместе с непрерывным покачиванием накатывали на меня, повергая в дикую панику и мешая собой овладеть… Всё же я как-то сумел, не отрывая, а только потихоньку скользя, продвинуть указательный палец руки вперёд на один сантиметр, потом таким же макаром – средний палец, безымянный, мизинец… Продвинув таким образом правую руку, я то же самое проделал и с левой. После этого, тоже скользя, я подвинул настолько и ногу, а затем подтянул к ней вторую. Вот так, сантиметр за сантиметром я медленно приближался к спасительному отверстию. Сто пятьдесят сантиметров – по четыре секунды на каждый – это сколько же выйдет минут? Десять? Эти десять минут показались мне вечностью. Поневоле поверишь во всеобщую относительность!

Наконец, я над люком. Страшно отрывать пятку от железной опоры, опускаясь на колено у люка, но ещё страшнее нащупывать в пустоте под площадкой первую перекладину лестницы. И не крикнешь, как в детстве, по наклону крыши сползая: «Мама! Сними меня с крыши обратно!»

Спуск по лестнице был легче, держись только хваткой железной руками за перекладину, опуская вниз ногу. Чем ниже спускаюсь, тем быстрее страх убывает, по последним лестницам я слезаю шутя. И вот я на твёрдой земле. И тут вдруг соображаю, что на город сверху, как следует, не посмотрел, не полюбовался открывшейся панорамой. Так зачем же я лазал туда? Не за ужасом же, не за этими острыми ощущениями?! Вот так вот, вся жизнь такова, в ней часто находишь совсем не то, что искал.

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Лариса Яворская. За окном мелькают ели…


За окном мелькают ели,

Роща в танце – вальс берёз.

Ухватился хвост метели

За базальтовый утёс.

Поезд мчит, стучат колёса…

В снег запрятался январь.

Скачет заяц вдоль откоса,

Он один, его мне жаль.

И домишки в кепках белых,

Дремлют тихо у плетня:

Неуютно им в метелях,      

В серых буднях бытия.

Рубрика: поэзия | 1 комментарий

Али Джафар оглы Алиев. Берёза и кусок древесины


В лесу вырубили величественный орешник. Очистив ветви, ствол дерева отдали на cтанок, из которого изготовили двери и рамы для окон.

Рабочие, загрузив в машину материал, привезли его к какому-то красивому дому. Через некоторое время были поставлены рамы и двери, а в окна вставили разноцветные стёкла. Под лучами солнца, из-за разноцветных стекол, дом был просто ослепителен и красив настолько, что прохожие останавливались и любовались этой красотой. Древесина орешника исподтишка, с завистью, смотрела на стройную высокую берёзу, росшую поблизости. Особую зависть вызывали у неё красивые зеленые листья берёзы.

Древесина, помолчав некоторое время, сказала берёзе:

 — Эх, берёза, все хвалят твою величественную красоту и стройность, прохладу твоей тени. Хотела бы я быть на твоем месте!

Слова древесины прервали задумчивость берёзы, с которой она смотрела вокруг себя, и она посмотрела в сторону дома. Улыбнувшись деревянной раме, она спросила:

— Почему же, древесина? Разве твоё настоящее состояние настолько плохо?

Древесина только печально смотрела на берёзу, и была она настолько грустна, что берёза спросила её:

 — Расскажи мне, что с тобой случилось?

Древесина ответила:

— В своё время, я, также как и ты, смотрела в высокое небо и была украшением природы. На моих ветвях пели соловьи, под моими ветвями играли дети, смеялись девушки и невесты. Жаль тех дней…, — глубоко вздохнув, древесина продолжила:

 — А теперь от меня ничего уже не осталось. Я превратилась в куски древесины.

Берёза покачала головой и ответила:

— Ех, древесина! А я-то думаю, что с тобой случилось?! Ты никогда не печалься! Разве все деревья вечно стоят на своем месте?! Даже природа, на которой мы живём, меняет свой облик. Меняются времена года. После глубокого зимнего сна наступает весна, оживают цветы и поют соловьи. А осенью ветер сдувает с деревьев их листья. Разве ты забыла об этом?

 — Нет, — ответила древесина.

Берёза продолжила:

 — Посмотри, люди тоже живут не вечно. И они покидают этот мир. Одно поколение уходит, другое поколение приходит. Люди, которых я знала и видела, уже постарели, но растут дети, — сказав это, береза протянула свои ветви к растущим поблизости молодым деревьям:

 — Эти деревца посажены недавно. Они питаются водой, воздухом, светом, заботой людей и растут. Придёт время, и эти молодые деревца вырастут и станут совсем большими. Они украсят собой окружающий мир и принесут счастье людям. А некоторые из них высохнут и погибнут. Так что, не огорчайся своему состоянию, — сказав это, береза слегка зашелестела своими листьями.

Древесина с грустью ответила:

 — Кому же я теперь нужна? Кто меня полюбит, кто посмотрит на меня с любовью и лаской?

Берёза с нежностью посмотрела на дерево и ответила:

— Ты радуйся тому, что украшаешь дом, построенный людьми. Раньше ты росла и украшала собой лес, а теперь ты радуешь людей. Посмотри же вокруг себя! — и береза указала на людей, которые стояли неподалёку и любовались красотой дома.

— Люди смотрят на тебя с радостью. Ты оказалась в хорошем месте, твой дом стоит у всех на виду, и ты имеешь вид красивой рамы. А вот я не знаю, что со мной произойдет в будущем. Может быть, я высохну и меня сожгут …

После этих слов деревянная рама словно очнулась и уже с удовольствием стала смотреть на окружающий её мир.

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Геродот. История (часть 12)


Книга Первая. Клио

перевод: Ирина Анастасиади

149. Информация, которую я поведаю вам далее, касается Ионийских городов. А именно одиннадцати древних эолийских городов (η Αιολίς). Между ними: Кими (η Κύμη), называемая также Фриконидой, Лариса (η Λάρισα), Нео Тихос (το Νέο Τείχος), Тимнос (η Τήμνος), Килла (η Κίλλα), Нотио (το Νότιο), Эгироэсса (η Αιγιρόεσσα), Питани (η Πιτάνη), Эгэс (η Αιγές), Мирина (η Μύρινα), Гринион (το Γρύνειον). Причём один из них – Смирни (η Σμύρνη) – отняли у эолийцев ионяне. Ведь первоначально на материке было двенадцать эолийских городов (Δωδεκάπολη). огда-то Эолийцы заняли область плодороднее ионийской, однако, не обладающую столь благодатным климатом.

150. А Смирни эолийцы потеряли следующим образом. Однажды жители Смирни дали убежище беглецам из Колофон[1], побеждённым при восстании и изгнанным с родины. Случилось так, что эти самые колофонские изгнанники коварно воспользовались случаем, когда горожане справляли за городскими стенами праздник в честь Диониса, те закрыли ворота и овладели городом. Остальные эолийцы поспешили на помощь городу. К сожалению, эолийцы отдали свой город и заключили с колофонскими изгнанниками соглашение, по которому те обязывались отдать им их домашнее имущество. В результате, одиннадцать ионийских городов поделили между собой бывших жителей Смирни, даровав им гражданские права.

151. Эолийские города на материке, кроме поселений на Иде составляют особую группу. Из островных городов пять находятся на Лесбосе (греч. Λέσβος также называемый Митилини (Μυτιλήνη)[2] (причём шестой город на Лесбосе – Арисви (греч. Ἀρίσβη) – покорили мефимнейцы, хотя жители его были их кровными родственниками). Также существует один эолийский город на Тенедосе (греч.Τένεδος), а другой – на так называемых «Ста островах» (τα Εκατόνησοι). Лесбосцам и тенедосцам, так же как и островным ионянам, нечего было пока опасаться персов. Остальные же эолийские города решили сообща во всём следовать ионянам.

152. По прибытии в Спарту (η Σπάρτη) ионийских и эолийских послов их представителем спешно был выбран посол по имени Пиферм из Фокии (греч. Φώκια). Тогда Пиферм надел на себя пурпурное одеяние, чтобы собралось как можно больше спартанцев, услышавших об этом избрании. Выступил он перед лакедемонянами с длинной речью, прося помощи. Лакедемоняне не стали даже слушать его, решив просто отказать ионянам в помощи. Посланные возвратились домой. Меж тем лакедемоняне, несмотря на отказ, всё же послали ионянам 50‑весельный корабль, как я думаю, чтобы наблюдать за ходом борьбы Кира[3] с ионянами[4]. По прибытии лакедемонского корабля в Фокею спартанцы отправили в Сардис самого уважаемого человека из своей среды по имени Лакрин объявить Киру от имени лакедемонян, что они не позволят ему разорить ни одного эллинского города.

153. После этих слов глашатая, Кир спросил эллинов из своей свиты, что это за люди лакедемоняне и сколь они многочисленны, что осмеливаются произносить подобные речи. Получив ответ, Кир сказал спартанскому глашатаю: «Я не страшусь народа, у которого есть определённое место посреди города, куда собираются жители, чтобы обманывать друг друга и давать ложные клятвы. Если я останусь жив, то им придётся толковать не о делах ионян, а о своих собственных». Эти презрительные слова Кир бросил в лицо всем эллинам за то, что у них есть площади, где они выступают с речами (ведь у самих персов нет подобного). Затем Кир отдал город Сардис в управление персу Табалу, а золото Креза и прочих лидийцев поручил хранить лидийцу Пактию. Сам же он вместе с Крезом возвратился в Акбатаны, не обращая пока никакого внимания на ионян. Ведь помехой Кир считал Вавилон, бактрийский народ, саков и египтян. Против этих народностей Кир и намеревался сам выступить в поход, а против ионян послать другого полководца.

154. После отъезда Кира из Сардиса Пактий поднял восстание против назначенного Киром Табала, а значит, и против Кира и двинулся к морю, захватив с собой всё золото из вверенных ему Сардиса. Причём ему удалось навербовать наёмников и убедить жителей приморских городов присоединиться к его походу. Потом Пактий направился в Сардис и осадил Табала, запершегося в акрополе.

155. Получив весть об этих событиях в пути, Кир сказал Крезу: «Чем кончится всё это? Лидийцы, видимо, не перестанут доставлять хлопот и беспокойства себе и другим. Думаю, не лучше ли продать их в рабство? Я поступил, кажется, столь же глупо, как тот человек, который убил пленного отца, оставив жизнь его детям. И вот веду в плен тебя, который был лидийцам больше, чем отец, а столицу оставил самим лидийцам, и после этого ещё удивляюсь, что они восстали против меня!». Так Кир высказал, скопившееся у себя на душе. Меж тем Крез[5] испугался, что царь Персии разрушит его Сардис[6] (η Σάρδεις), отвечал ему так: «Ты совершенно прав царь! Но всё‑таки не следует тебе гневаться по всякому поводу и разрушать древний город, неповиный ни в прежних, ни в теперешних событиях. Ведь за прошлое вина лежит на мне, потому я готов поплатиться за это головой. Виновник же теперешнего восстания – Пактий, которому ты отдал Сардис. Его и карай! А к самим лидийцам будь снисходительным. Для того, чтобы они вновь не подняли мятежа и тебе не нужно было их опасаться, сделай так: пошли вестника и запрети им иметь боевое оружие и прикажи носить под плащами хитоны и высокие сапоги на ногах. И ещё — повели им обучать своих детей игре на кифаре и лире и заниматься торговлей мелочью. И ты увидишь, царь, как скоро они из мужей обратятся в женщин, так что тебе никогда уже не надо будет страшиться восстания».

156. Давая такой совет Киру, Крез полагал, что подобная участь лидийцам предпочтительнее, чем быть проданными в рабство. Он был убежден, что без веской причины нельзя заставить Кира изменить своё намерение. И опасался, как бы лидийцы, избежав на этот раз грозной опасности, вновь не восстали против персов, обрекая себя на гибель. Однако, Кир обрадовался словам Креза, умерил свой гнев и уверил того, что последует его совету. Затем царь велел призвать мидянина Мазареса и приказал передать лидийцам совет Креза. Кроме того, Кир повелел обратить в рабство всех, кто вместе с лидийцами пошёл на Сардис, а самого Пактия схватить и привести к нему живым.

157. Отдав эти приказания прямо с дороги, Кир двинулся далее в персидские пределы. Меж тем при вести о приближении высланного против него персидского войска Пактий в страхе бежал в Киму. Таким образом, направившийся во главе части персидского войска в Сардис, мидянин Мазарес не нашёл там уже сообщников Пактия. Прежде всего он заставил лидийцев подчиниться повелениям Кира, в силу чего лидийцам пришлось изменить весь уклад своей жизни. Затем Мазарес отправил вестника в Кими с требованием выдать ему Пактия. Кимейцы, однако, решили обратиться за советом к Аполлону в святилище в Бранхидах. Там издревле были прорицатели, которых вопрошали все ионяне и эолийцы. Местность эта лежит в Милетской области выше гавани Панормоса.

158. Итак, кимейцы отправили послов к Бранхидам вопросить Феба, как им поступить с Пактием, дабы умилостивить богов. Послы вопросили бога и получили ответ: выдать Пактия персам. Услышав такое изречение оракула, кимейцы постановили выдать Пактия. Однако когда народ уже был готов это сделать, Аристодик, сын Гераклида, один из уважаемых граждан, сумел удержать их от этого. Он усомнился в правильности изречения оракула, полагая, что послы лгут. В конце концов, кимейцы отправили других послов к оракулу вопросить о том, что делать с Пактием. Среди них был также и Аристодик.

159. Когда они прибыли в Бранхиды, то Аристодик от имени всех обратился к богу с таким вопросом: «Владыка! Явился к нам, умоляя о защите лидиец Пактий, дабы избежать лютой смерти от персов. Меж тем персы требуют у кимейцев его выдачи. Хотя мы, кимейцы, и страшимся персидской мощи, не смеем выдать просящего защиты, пока ты ясно не укажешь, что нам делать». Так вопрошал Аристодик. Но бог изрёк тот самый ответ, повелевая выдать Пактия персам. Тогда Аристодик, обдумав заранее свои действия, поступил так: он стал обходить вокруг святилища и разорять гнёзда воробьев и других птиц, которые нашли себе приют при храме. В это время из святилища послышался голос, взывавший к Аристодику: «О нечестивейший из смертных! Как дерзаешь ты подобное? Зачем изгоняешь ищущих защиты из моего храма?». Аристодик не смутился, но возразил богу так: «Владыка! Сам ты помогаешь прибегающим к твоей защите, а кимейцам приказываешь выдать молящего о защите!». Но Аполлон опять возразил ему: «Я повелеваю, чтобы вы скорее погибли из‑за вашего нечестия и впредь не приходили вопрошать оракула о выдаче молящих о защите».

160. После такого ответа оракула кимейцы не захотели сами выдать Пактия из страха погибнуть или, оставив у себя, подвергнуться осаде. Поэтому они отослали его в Митилены. А митиленцы получив от вестника Мазареса приказ выдать Пактия, выразили готовность сделать это за некоторую мзду (точно не знаю какую, так как сделка не состоялась, потому что кимейцы, проведав намерение митиленцев, отправили корабль на Митилены и отправили оттуда Пактия на Хиос). А там уже хиосцы силой вытащили Пактия из святилища Афины Полиухос (Защитницы) и выдали персам. Выдали же его хиосцы в обмен на Атарней (местность, где расположен этот Атарней, находится в Мисии, напротив Лесбоса). Получив в свои руки Пактия, персы содержали его в темнице, чтобы потом отправить к Киру. Однако ещё долго после этого ни один хиосец не посылал богам в жертву ячменя и не выпекал жертвенных лепёшек из урожая в Атарнее. Вообще ничего из того, что рождала эта земля, не употреблялось для жертвоприношений.

161. Так хиосцы выдали Пактия. Мазарес же после этого выступил в поход против всех городов, которые участвовали в осаде Табала. Сначала он подчинил приенцев, потом прошёл всю долину Меандра, отдав её на разграбление своему войску, так же как и город Магнесию. Вслед за тем Мазарес занемог и скончался.

162. После кончины Мазареса преемником его в должности военачальника стал Гарпагос (Ἅρπαγος), как и тот, мидянин родом. Это был тот самый Гарпагос, которому мидийский царь Астиаг устроил нечестивое пиршество и который помог Киру вступить на престол. Этот‑то человек, назначенный Киром в военачальники, прибыл в Ионию и стал захватывать города, окружая их валами. А именно — запирал жителей в стенах города, возводил у стен насыпи и затем брал город приступом. Первым ионийским городом, подвергшимся его нападению, была Фокея.

163. Жители Фокеи первыми среди эллинов пустились в далёкие морские путешествия. Между всего прочего они открыли Адриатическое море, Тирсению[7], Иберию[8] и Тартесс[9]. Они плавали не на «круглых» торговых кораблях, а на 50‑весельных судах. В Тартессе они заключили дружеский пакт с царём той страны по имени Арганфоний. Тот царствовал в Тартессе 80 лет, а прожил 120. Этот человек так был расположен к фокейцам, что сначала даже предложил им покинуть Ионию и поселиться в его стране, где им будет угодно. Но фокейцы не согласились на это. А когда царь услышал об усилении могущества лидийского царя, дал лидийцам денег на возведение стен в их городе. Причём дал денег не скупясь, так как окружность стен Фокеи составляло немало стадий, а всю стену строили из огромных тщательно прилаженных камней.

164. Таким образом фокейцы воздвигли стены для своего города. А когда Гарпагос привёл войско и начал осаду города, то велел сказать фокейцам, что удовольствуется, тем, что горожане разрушат лишь один бастион на стене и «посвятят» в знак покорности Киру только один дом. Но фокейцы, ненавидевшие рабство, просили его предоставить им один день на совещание. Затем они обещали дать ответ. А на время совещания предлагали Гарпагосу отвести своё войско подальше от города. Меж тем Гарпагос велел ответить им, что прекрасно понимает их замысел, но, тем не менее, даёт им время на размышление. И вот, когда Гарпагос отвёл войско от города, фокейцы спустили на воду свои 50‑весельные корабли, погрузили на них своих жён и детей и все пожитки, а также изображения богов и прочие священные дары из храмов, кроме мраморных и медных статуй и картин. Погрузив затем и всё остальное имущество, воины и сами взошли на борт и отплыли по направлению на Хиос. Фокею же, оставленную жителями, заняли персы.

165. Хиосцы меж тем не захотели продать фокейцам так называемые Энусские острова, опасаясь, что эти острова станут торговым центром, а их собственный остров из‑за этого лишится выгоды от торговли. Поэтому фокейцы были вынуждены отправиться на Кирн[10]. Ведь именно на Кирне за двадцать лет до этих событий они по велению божества основали город по имени Алалии[11] (Арганфоний тогда уже скончался). Отправляясь на Кирн, фокейцы сначала возвратились в Фокею и перебили там персидскую стражу, оставленную Гарпагосом в городе. После этого они прокляли страшными проклятиями темх, кто отстанет от похода. Затем погрузили в море кусок железа и поклялись, что не вернутся в Фокею прежде, чем это железо не всплывёт. Во время приготовлений к отплытию на Кирн больше половины граждан охватила мучительная тоска по родному городу и насиженным местам. И вот, нарушив данную клятву, они отплыли назад в Фокею. Те же, кто остался верен клятве, покинули Энуссы и отплыли.

166. По прибытии на Кирн фокейцы пять лет жили там вместе с местным населением и воздвигли святилища своим богам. Но говорят, что стали они впоследствии разорять окрестности и грабить жителей. Тогда тирсены и карфагеняне, заключив союз, пошли на них войной на 60 кораблях. Фокейцы также посадили своих людей на корабли числом 60 и поплыли навстречу врагам в так называемое Сардонское море. В морской битве фокейцы одержали нечто подобное Кадмейской победы: 40 их кораблей погибло, а остальные 20 потеряли боеспособность, потерявши носы. После этого фокейцы возвратились в Алалию. Посадили жён и детей на корабль и, погрузив своё имущество, поместившееся на него, покинули Кирн и отплыли в Регий[12].

167. Что до людей с погибших кораблей, большую часть их захватили в плен карфагеняне и тирсены и, высадившись на сушу, побили камнями. С тех пор у агиллейцев все живые существа – будь то овцы, рабочий скот или люди, проходившие мимо места, где лежали трупы побитых камнями фокейцев,– становились увечными, калеками или паралитиками. Из-за этого агиллейцы отправили послов в Дельфы, желая искупить своё преступление. Тогда Пифия повелела им делать то, что агиллейцы совершают и ныне: принося богатые жертвы фокейцам, как героям, и устраивают в их честь гимнастические состязания и конские ристалища. Вот какая участь постигла побеждённых фокейцев. Тех же, нашедших убежище в Регии, они выдвинулись и захватили в земле Энотрии[13] город, ныне носящий имя Гиела. А заселили они этот город потому, что какой‑то человек из Посейдонии объяснил им, что Пифия в своем изречении подразумевала героя Кирна, а не заселение острова Кирна.

168. Такова была судьба фокейцев в Ионии. Почти так же, как фокейцы, поступили и жители Теоса[14]. После того как Гарпагос, возведя насыпь, захватил стены их города, все теосцы отплыли во Фракию на своих кораблях. Там они поселились в городе Абдерах[15]. Город этот основал ранее Тимесий из Клазомен; но основав город, он не сумел воспользоваться плодами своих трудов, потому что был изгнан фокейцами. Зато ими воспользовались теосцы, поселившись в Абдерах и воздают Тимеси. Почести, как герою.

169. Эти два ионийских города были единственными, жители которых предпочли покинуть свою родину, чем терпеть рабство. Остальные ионяне, кроме милетян, так же как и те, что покинули родину, вступили в борьбу с Гарпагосом и доблестно сражались каждый за свой родной город. Однако они потерпели поражение и были покорены. Все они остались на родиной земле и стали платить наложенную на них дань. Милетяне же, как я сказал выше, заключили союз с Киром и сохранили мир. Так Иония вторично потеряла свободу. После покорения Гарпагосом материковых ионян островные ионяне, устрашившись подобной же участи, добровольно подчинились Киру.

170. Несмотря на понесённое поражение, ионяне все же собрались на Панионион[16]. Там, как я слышал, Биант из Приены подал им весьма полезный совет. Последуй ионяне этому совету, они стали бы, пожалуй, самыми счастливыми и богатыми среди эллинов. Биант предложил им всем вместе отплыть на Сардон и там основать один общий для всех ионян город. Так они избежали бы порабощения, достигли бы процветания, живя на самом большом из всех островов на свете, и даже подчинили бы себе другие племена. Оставаясь же в Ионии, они, по его словам, потеряют надежду получить когда-нибудь свободу. Этот совет дал ионянам Биант из Приены уже после  победы персов нал ними. Но ещё раньше, когда Иония была свободной, Фалес из Милета (по происхождению финикиянин) подал им полезный совет. Он предложил ионянам построить один общий дом для совещаний, в именно на Теосе, так как Теос лежит в середине Ионии. Отдельные города сохраняли бы самостоятельность, но только как местные общины. Такие советы подали эти два человека ионянам.

171. Покорив Ионию, Гарпагос пошёл войной на карийцев, кавниев и ликийцев, взяв с собой ионян и эолийцев. Карийцы пришли на материк с островов.йцы пришли на материк с островов. В глубокой древности они были подвластны Миносу, назывались лелегами и жили на островах. Впрочем, лелеги, по преданию, насколько можно проникнуть вглубь веков, не платили Миносу никакой дани. Они обязаны были только поставлять по требованию гребцов для его кораблей. Так как Минос покорил много земель и вёл победоносные войны, то и народ карийцев вместе с Миносом в те времена был самым могущественным народом на свете. Карийцы изобрели три вещи, которые впоследствии переняли у них эллины. Они научили эллинов прикреплять к своим шлемам султаны, изображать на щитах эмблемы и первыми стали приделывать ручки на щитах (до тех пор все народы носили щиты без ручек и пользовались ими с помощью кожаных перевязей, надевая их на шею и на левое плечо). Затем, много времени спустя, карийцев изгнали с их островов дорийцы и ионяне, и таким образом те переселились на материк. Так рассказывают о карийцах критяне. Сами же карийцы, впрочем, не согласны с ними: они считают себя исконными жителями материка, утверждая, что всегда носили то же имя, что и теперь. В доказательство они показывают в Миласах древнее святилище Зевса Карийского, принадлежащее мисийцам и лидийцам, так как это родственные карийцам племена. Ведь, по их преданию, Лид и Мис были братьями Кара. Им‑ лидийцам и мисийцам, и принадлежало святилище, а не племенам другого происхождения, даже если те и говорили на одном языке с карийцами.

172. Что до кавниев, то они, мне думается,– исконные жители материка; сами же они тем не менее считают себя пришельцами с Крита. Похож ли их язык на карийский или, наоборот, карийский схож с кавнийским, я не могу это точно решить. По обычаям они сильно отличаются не только от карийцев, но и от всех прочих народов. Так, для кавниев самое высокое удовольствие – это собираться на многолюдные пирушки — сверстники и друзья, мужчины, женщины и дети. Они воздвигли у себя храм чужеземным богам, а затем раскаялись и решили почитать только здешних богов. В доказательство все кавнии, способные носить оружие, вооружились: ударяя копьями по воздуху, они шли до калиндийских пределов и восклицали при этом, что изгоняют чужеземных богов.

173. Таковы были обычаи кавниев. Ликийцы же первоначально пришли из Крита (весь Крит в древности целиком занимали варвары). А когда на Крите сыновья Европы — Сарпедон и Минос поссорились из-за того, кто захватит верховную власть, то в борьбе верх одержал Минос и изгнал Сарпедона с приверженцами. Изгнанники прибыли в землю Милиаду в Азии. Страна, где ныне обитают ликийцы, в древности называлась Милиадой, а жители её именовались солимами. И пока царём изгнанников был Сарпедон, они сохраняли имя своего рода, принесённое с Крита. И звали себя термилы. Собственно и поныне соседи так называют ликийцев. Когда же к Сарпедону в страну термилов из Афин прибыл Лик, сын Пандиона, изгнанный своим братом Эгеем, то термилы с течением времени стали называться ликийцами по его имени. Обычаи их частью критские, частью карийские. Есть, впрочем, у них один особенный обычай, какого не найдёшь больше нигде: они называют себя по матери, а не по отцу. Если кто-нибудь спросит ликийца о его происхождении, тот назовёт имя своей матери и перечислит её предков по материнской линии. И если женщина-гражданка сойдётся с рабом, то дети её признаются свободнорожденными. Напротив, если гражданин – будь он даже самый влиятельный среди них – возьмёт в жены чужестранку или наложницу, то дети их не могут иметь прав на гражданство.

174. Итак, карийцы покорились Гарпагосу, не покрыв себя славой: ни сами карийцы, ни эллины, живущие в их стране, да и не совершили никаких подвигов. Среди других эллинов живут там и книдяне – поселенцы из Лакедемона[17]. Область книдян простирается до моря и носит название Триопий. Книдия начинается от части Херсонеса у города Бибасса и вся окружена морем, кроме незначительной местности. Так, на севере она граничит с заливом Керамик, на юге – с морем у острова Симы и Родоса. Когда Гарпагос завоевывал Ионию, книдяне стали прокапывать упомянутую выше узкую полосу земли (шириной почти 5 стадий), чтобы превратить свою землю в остров. Ведь вся область книдян лежит по эту сторону полуострова. Как раз там, где конец книдской земли, и находится перешеек, который они начали прокапывать. И вот, когда множество книдян взялось за работу, оказалось, что рабочие стали получать ранения на теле, и особенно [повреждения] глаз [от осколков камней], когда приходилось пробивать скалу. [Ранения эти] указывали на более прямое, явно сверхъестественное воздействие божества. Тогда книдяне отправили послов в Дельфы вопросить бога о том, что препятствует им [в работе]. Пифия же, по их словам, изрекла такой ответ стихами в трехстопном размере:

Не ройте Истму! Стен не воздвигайте!

Зевс создал остров тут, коль так он захотел.

Получив такое прорицание, книдяне прекратили работы,

и, когда Гарпагос с войском подошёл, они сдались ему без боя.

175. По ту сторону Галикарнассоса[18] в глубине страны жили педасийцы. Всякий раз, когда им самим или их соседям угрожало какое-нибудь несчастье, у жрицы богини Афины вырастала длинная борода. И так произошло уже трижды. Эти педасийцы были единственными карийцами, которые некоторое время оказывали сопротивление Гарпагосу, доставив тому немало хлопот. Именно они укрепили место на горе под названием Лида.

176. Со временем, однако, педасийцы всё же были покорены. Ликийцы же, когда Гарпагос вступил с войском в долину Ксанфа, вышли ему навстречу, доблестно сражаясь небольшим войском против войска огромного. Потерпев поражение, они были оттеснены в Ксанф (Ξάνθος) [19]. Тогда ликийцы собрали на акрополе жен, детей, имущество и рабов и подожгли акрополь, отдав его в жертву пламени. После этого ксанфцы страшными заклятиями обрекли себя на смерть: они бросились на врага и все до единого пали в бою. Ведь среди нынешних жителей Ксанфа, которые выдают себя за ликийцев, большинство – пришельцы, за исключением 80 семей. Эти 80 семей в то время случайно находились в чужом краю и потому избежали этой страшной участи. Именно так Гарпагос овладел Ксанфом. Подобным же образом он захватил и город Кавн, так как большинство кавнцев последовало примеру ликийцев.

177. В то время как Гарпагос разорял приморскую область Передней Азии, Кир покорял народ за народом внутри страны, не минуя ни одного. О большей части этих походов я умолчу и расскажу только о тех, которые доставили ему больше всего хлопот и особенно достойны упоминания.

178. После завоевания азиатской части материка Кир пошёл в наступление на ассирийцев. В Ассирии существует множество больших городов, но самым знаменитым и наиболее могущественным городом, где у ассирийцев после разрушения Ниневии[20] находился царский дворец, был Вавилон. Построен Вавилон так. Лежит он на обширной равнине, образуя четырёхугольник, каждая сторона которого 120 стадий длины. Окружность всех четырёх сторон города составляет 480 стадий. Вавилон был не только очень крупным городом, но и самым красивым из всех городов, которые я знаю. Прежде всего, он окружён глубоким, широким и полным водой рвом, надо рвом возвышается стена шириной в 50 царских локтей, а высотой в 200. Царский же локоть на 3 пальца больше обыкновенного.

179. Здесь я должен рассказать, куда употребили землю, вынутую из рва, и как была возведена стена. Как только выкопали ров, взятую оттуда землю употребили для выделки кирпича. Изготовив достаточное количество сырых кирпичей, их обожгли в печах. Вместо цемента строители вопользовались горячим дёгтем, а через каждые тридцать рядов кирпича между камнями закладывали камышовые плетёнки. Сначала, подобным образом, укрепили края рва, а затем и саму стену. Наверху стены по краям, возвели по две одноэтажные башни. Башни стояли друг против друга. Пространство между этими башнями оставалось достаточным для проезда четверки лошадей. Кругом на стене находилось 100 ворот целиком из меди (в том числе и косяки и притолоки). Существует также другой город в восьми днях пути от Вавилона по имени Ис. Там протекает небольшая река также под названием Ис. Впадает она в реку Евфрат. При этом река Ис выносит своим течением комочки дёгтя. Отсюда и был доставлен дёготь для постройки вавилонской стены.

180. Таким‑то образом были возведены стены Вавилона. Город же состоит из двух частей. Через него протекает река по имени Евфрат, берущая начало в Армении. Эта большая, глубокая и быстрая река впадает в Красное море. По обеим сторонам реки стена, изгибаясь, доходит до самой реки, а отсюда по обоим берегам идет стена из обожженных кирпичей. Город же сам состоит сплошь из трех– и четырехэтажных домов и пересечен прямыми улицами, идущими частью вдоль, а частью поперек реки. На каждой поперечной улице в стене вдоль реки было столько же маленьких ворот, сколько и самих улиц. Ворота эти были также медные и вели к самой реке.

181. Эта стена является своеобразным панцирем города. А вторая стена находится внутри первой, правда, немного ниже. Правда, она внешней стены. В середине каждой части города воздвигнуто здание. В одной части воздвигнут царский дворец, окружённый огромной и крепкой стеной. В другой – святилище Зевса Бела с медными вратами, сохранившимися до наших дней. Храмовой священный участок – четырехугольный, каждая сторона его составляет 2 стадии в длину. В середине этого храмового священного участка воздвигнута громадная башня, длиной и шириной в 1 стадию. На этой башне стоит вторая, а на ней – ещё башня. В общем восемь башен – одна на другой. Наружная лестница идёт вверх вокруг всех этих башен. На середине лестницы находятся скамьи, должно быть, для отдыха. На последней башне располагается большой храм. В этом храме стоит большое, роскошно убранное ложе и рядом с ним золотой стол. Никакого изображения божества там, однако, нет. Да и ни один человек не проводит здесь ночь, за исключением одной женщины, которую, по словам халдеев, жрецов этого бога, бог выбирает себе из всех местных женщин.

182. Жрецы утверждают (я, впрочем, этому не верю), что сам бог иногда посещает храм и проводит ночь на этом ложе. То же самое, по рассказам египтян, будто бы происходит и в египетских Фивах. И там, в храме Зевса Фиванского также спит некая женщина. Обе эти женщины, как говорят, не вступают в общение со смертными мужчинами. Точно так же, впрочем, и прорицательница – жрица бога в Патарах Ликийских живёт при храме, когда является бог и изрекает оракул (что бывает не всегда, а лишь временами). Но при посещении бога, по ночам жрицу запирают с ним в храме.

183. Есть в священном храмовом участке в Вавилоне внизу ещё одно святилище, где находится огромная золотая статуя сидящего Зевса. Рядом же стоят большой золотой стол, скамейка для ног и трон – также золотые. По словам халдеев, на изготовление их пошло 800 талантов золота. Перед храмом воздвигнут золотой алтарь. Есть там ещё один огромный алтарь, на нём приносят в жертву крупных животных. На золотом же алтаре можно приносить в жертву только сосунков. На большом алтаре халдеи ежегодно сжигают 1000 талантов ладана на празднике в честь этого бога. В то время, о котором идёт речь, на священном участке стояла золотая статуя бога, целиком из золота, в 12 локтей высоты. Мне самому не довелось её видеть, но я передаю лишь то, что рассказывали халдеи. Эту статую страстно желал получить Дарий, сын Гистаспа, однако не дерзнул захватить её. Однако Ксеркс, сын его, всё-таки похитил статую, повелев умертвить жреца, который не позволял прикасаться к статуе, а тем более, уносить её. Храм, о котором идёт речь, был роскошно украшен, как и священный участок, полный посвятительных даров от частных лиц.

184. Множество других царей правило в Вавилоне, о которых я расскажу в моей книге по истории Ассирии. Цари эти, в свою очередь, укрепляли стены своего города и украшали святилища. Среди этих царей было даже две женщины. В более старые времена была такая царица Семирамида, царствующая за пять поколений до другой. И велела она построить в долине достопримечательную плотину. Ведь прежде река затопляла всю долину при разливах.


[1] Колофон (греч Κολοφών) — Ионический союзный город в Лидии. Колофон был самым сильным из Ионических городов и славился своей кавалерией, а в особенности роскошной жизнью обитателей, пока Гидес Ливийский не завоевал город в VII веке до н.э. Значение Колофон пошло на спад и он был совершенно затмлён соседями: Эфесом и главное быстро растущим портом, стратегическим центром Ионии — Милетом.

[2] Лесбос (греч. Λέσβος) или Митили́ни (Μυτιλήνη) — греческий остров в северо-восточной части Эгейского моря. Остров Лесбос это легендарные земли, омываемые водами Эгейского моря. Соседствует он с группой Северных Эгейских островов. Входит в плеяду самых крупных островов Греции. Земли Лесбоса иногда называют «островом Сапфо», ведь великая поэтесса родилась именно там. И с её именем сопряжено немало тайн, загадок, легенд и мифов, которые интригуют нас и по сей день.

[3] Кир II Великий (Куруш) — царь Персии из династии Ахеменидов, правивший в 559—530 годах до н.э. Основатель Ахеменидской державы. Сын Камбиса I и, возможно, царевны Манданы, дочери царя Мидии Астиага.

[4] В середине VI столетия до Р. Х. на азиатском Востоке образовалась Персидская монархия, наследница более раннего иранского государства – Мидии – и вскоре стала весьма обширной. Основатель Персидской державы, Кир Старший, стал завоевывать всех своих соседей. Покорил Лидийское царство в 546 г. до Р. Х., занимавшее почти всю Малую Азию и владело почти всеми греческими колониями этого полуострова Хотя Кир неплохо относился к эллинам, он заставил их платить большую дань. Захватив часть островов Эгеиды и Фракию и разгромив Лидию, Кир двинулся к побережью. Сопротивление ионийских городов, действовавших разобщенно, было быстро подавлено. Спарта, к которой они обратились за помощью, не решилась оказать им военную поддержку. В результате греческие города малоазийского побережья один за другим были вынуждены покориться персам и признать верховную власть персидского царя. Вскоре персы захватили и Самос, распространили свою власть на некоторые другие близлежащие острова и утвердились на берегах Геллеспонта. А Поликрат, правитель острова, был казнен персами и распят на кресте. Жизненно важная для греков морская торговля с причерноморскими странами оказалась, таким образом, под постоянным контролем персов. К тому же персидские цари проводили политику поощрения торговой деятельности финикийцев — злейших торговых соперников греков.

[5] В 552 г. До н.э персы под предводительством царя Кира II восстали против владычества Мидии, захваченной персами в 550 г. до н.э. а к 54 году они захватили  все территории, ранее входившие в Мидийское царство (Парфию и Гирканию). Возвышение Персии встревожило царя Лидии Креза, и он решил ослабить могущественного соседа. Он отправил послов ко всем известным оракулам в Греции (Дельфы, Абы, Додони, Амфиарай, Трофоний и Бранхиды), а кроме того, в Египте е оракулу Аммона. Затем Крез послал дары в Дельфы, надеясь умилостивить Аполлона. Отправил послов в Дельфы и Амфиарай с вопросом, стоит ли ему идти войной на персов. Оба оракула дали ответ, что если он пойдёт на персов, то сокрушит великое царство. Также оракулы посоветовали ему заключить союз с самым могущественным греческим полисом. Крез обрадовался и подумал, что если начнёт войну с Киром, то сокрушит его державу и заключил союз с Египтом, Вавилоном и со Спартой. Затем лидийский царь напал на Каррпдокию, раньше входившую в состав Мидии, а теперь — Персии.

[6] Сардис (др.греч. η Σάρδεις) один из великих городов древнего мира, наиболее известный как столица Лидии. Расположен в Малой Азии на золотоносной реке Пактол, у подножия горы Гмол, откуда открывается вся долина реки Герм. Руины Сардиса можно видеть в 75км восточнее современного турецкого города Измира, неподалеку от города Салихлы.

[7] Тирсенами их называли греки. Или тирренами. Поэтому море, разделяющее Корсику (Кирн) и Тоскану (Тирсению), доныне зовется Тирренским. Но римляне звали их этрусками, а страну их — Этрурией. Трудно сказать, как это народ называл себя сам — язык его до сих пор не расшифрован. Этруски, пожалуй, самый загадочный народ Европы. Их письменность, их язык, их обычаи не похожи на письменность, язык и обычаи соседей. Никто не знает, откуда этот народ пришел, но все уверены, что это народ пришельцев. Геродот, впрочем, рассказывает версию. Он называет тирсенов потомками лидийцев, покинувших Малую Азию в поисках лучших земель. Лидийцы будто бы первыми начали чеканить золотую и серебряную монету и изобрели столь популярные в Элладе игры.

[8] Иберийский полуостров, на котором в настоящее время расположены Испания и Иберия произошёл от названия народа иберов, населявших восточное побережье полуострова. История письмености полуострова начинается с прибытием колонистов финикийцув, греков, карфагенян.

[9] Тартессос (греч. Tartessós) — древнее государство на юге Испании, активно колонизированное финикийцами. Основан тартессийцами (по одной версии, это были этруски из Малой Азии, по другой — местные племена турдетаны и турдулы). Власть в Тартессе принадлежала царям. Наиболее известен из которых Аргантоний, по свидетельству Геродота правивший с 630 по 559 года до н.э. Именно он воевал на стороне греков против Карфагена. В союзе с греками Тартесс вёл войну с финикийцами — в основном с Гадесом, но неудачно. После поражения греков вбитве за Алалию, Тартесс был уничтожен карфагенянами около 539 г. до н.э. Причиной войн было желание финикийцев захватить юг Испании и торговая конкуренция, так как Тартесс контролировал торговлю с Северной Европой.

[10] Кирн, Корс, Корсика — четвёртый по величине остров в Средиземном море Сегодня – один из регионов во Франции. Тем не менее Корсика имеет особый статус —Территориальная общность Корсика (фр.Collectivité Territoriale de Corse). В VI тысячетилетии до н.э. местных охотников-собирателей начала теснить культура импрессо, потомки которой на несколько тысячелетий закрепились на острове. Культурные традиции Корсики испытывали значительное влияние соседней Сардинии. В середине II тыс. до н.э. под влиянием сардинской культуры Боннаро на острове возникает культура торре, памятниками которой являются башни-торре, напоминающие сардинские нураги. Вскоре после этого Корсику оккупировали спрдинцы, а позднее этруски.

В VI веке до н.э. на Кирн высадились фокейцы, где они основали город Аллалию, за который разыгралось целое морское сражение с этрусско-карфагенским флотом. Овладевшие Корсикой в V веке до н.э. карфагеняне были вынуждены уступить остров в 238 году до н. э. римлянам. Хотя корсиканцы и возмутились против гнета римских наместников, но после семилетней (236—230) кровавой борьбы их восстание было полностью подавлено. Корсика расцвела. В большой упадок пришла Корсика в V веке от многократных вторжений вандалов, владычество которых (с 470 года) истощило страну. Освободил остров (533) от вандалов Велизарий, и с тех пор остров попеременно принадлежал то Византии, то готам, пока им не овладели франки (754) и сарацины (850), о чём свидетельствуют башни на морском берегу. В начале XI века Корсикой завладели пицанцы и разделили её на множество небольших феодальных владений.

[11] Алерия а по-гречески Алалии (фр. Aléria; греч. Ἀλαλίη) — французский город-коммуна расположенный на восточном побережье Корсики, между Бастией и Порто-Веккьо – древняя столица Корсики. Основан древними греками в 564 году до н.э., как Алалии явился первым городом на острове, затем сюда переселились беженцы из захваченного персами города Фокея. После битвы за Алалии перешёл под контроль этрусков и карфагенян. В ходе Пунических войн (в 259 году до н.э.) захвачен римскими войсками под предводительством консула Луция Корнелия Сципиона. Мало что осталось от греческого поселения, хотя не прекращающиеся раскопки преподносят сюрпризы и сегодня, например последние из них, показали, что на этом месте поселения появились по крайней мере 8000 лет. Это место никогда не было идеальным для проживания людей. Город построен на возвышенности на краю болот, которые ежегодно приносили эпидемии малярии и лихорадки уносящие сотни жизней. После Второй Мировой войны большая часть болот была осушена и теперь этих проблем практически нет. Алерия считается лучшим местом на Корсики для выращивания винограда, цитрусовых и фруктов.

[12] Регия или Реджо-ди-Калабрия (итал. Reggio di Calabria, в античности др-греч. Ῥήγιον,) — город в Италии  а регионе Калабрия. Самыми древними поселенцами Калабрии считаются осевшие здесь племена осков и самнитов. С VIII века до. н.э. Калабрия была колонизована греками. Её города, такие Сибарис, Кротон и Локры Эпизефирские, были одними из самых крупных городов Великой Греции. Греки и дали области название, от слов «калон-врион», которыми греки обозначали плодородные земли.

[13] Энотрия (греч. Οἰνωτρία)— буквально «страна, богатая виноградниками») — историческая область на примыкающем к Сицилии юго-западе Италии, известной позднее под именем Великой Греции. По преданию была населена потомками Энотра. Во время греческой колонизации на территории Энотрии был построен город Элея. Энотрия — это древнее название Италии, поскольку Итал — это царь энотров.

[14] Теос (др.-греч. Τέος)— древний город Ионии на западном берегу Малой Азии. Важный торговый порт и один из самых процветающих городов в регионе до эллинистического периода. Располагался к юго-западу от Смирны (современного Измира). В настоящее время руины его находятся в окрестностях Сыгаджик (тур. Sığacık).

[15] Абдеры, Абде́ра(греч.  Ἄβδηρα) — древний город во Фракии, на мысе Булустра (Μπουλούστρα)к востоку от устья реки Нестос, впадающей в Эгейское море. Жители древнего города назывались абдеритами. Сейчас в Греции находится малый город Авдира в 6 километрах к северу от руин Абдеры.

[16] Панионион (греч. Πᾰνιώνιον — «всеионийский» от παν- — «все» + Ιωνία — «Иония») — всеионийское святилище со священной рощей и храмом на северной стороне мыса Микале (ныне хребет Самсун) на западном берегу Малой Азии, недалеко от города Приена, между Эфесом и Милетом, напротив острова Самос. Святилище посвящено геликонскому Посейдону (Геликонию) там собирались представители 12-ти городов Ионийского союза Ионийского на панегири, то есть на праздник Паниониа (Πᾰνιώνια).  Праздник был установлен Нилеем, основателем Милета, около 1050 года до н. э. Здесь после жертвоприношений следовали состязания. Кроме великих Панионион упоминаются и малые, например, в Смирне.

К союзу ионийских городов, участвовавших в Паниониях, принадлежали: Милет, Миунт, Приена, Эфес, Колофон, Лесбос, Теос,Клазомены, Фокея, Эрифры, Самос и Хиос, а позднее и город Смирна, о чем свидетельствуют монеты Смирны 88—84 года до н. э.

[17] Спарта (греч. Σπάρτη) или Лакедемон (греч. Λακεδαίμων) — древнегреческий полис в Лаконике (др.-греч. Λακωνική γῆ) на сегодняшнем Пелопоннесе, превратившийся после завоевания в VIII-VI вв. до н. э. южной части Пелопоннеса в крупное государство. По преданию, государственный строй в Спарте был установлен Ликургом (IX-VIII вв.). Спартиаты владели равными участками государственной земли с прикрепленными к ним илотами, сами занимались главным образом военным делом. Ремесло и торговля находились в руках периэков. Спарта — классический образец полиса с олигархическим государственным строем; государственные дела решала герусия, затем коллегия эфоров. Соперничество между Афинами и Спартой привело к Пелопоннесской войне 431-404 годов; победив в ней, Спарта утвердила свою гегемонию над Грецией. После поражения в войне с Фивами в 371 году при Левктрах и в 362 году при Мантинее Спарта превратилась во второстепенное государство. В 146 году Спарта подчинена Римом, в 27 году до н. э. вошла в римскую провинцию Ахайя. Современная Спарта — город в Греции, на юге полуострова Пелопоннес, административный центр нома Лакония в долине р. Эвротас, основаная в 1834. Близ нее — руины древнего г. Спарта (остатки акрополя с храмом Афины, VI в. до н. э., святилищ, VII-V вв. до н. э., театра, I-II вв. н. э.

[18] Галикарнасос (греч. Ἁλικαρνασσός) — древний город в Карии на средиземноморском побережье Малой Азии. Основан греческими поселенцами примерно в VIII в. До н.э., а в середине IV в. До н.э. стал на короткое время столицей Карии.

[19] Ксанф (ликийск: Arñna, др.-греч. Ξάνθος) — крупнейший город античной Ликии.

[20] Ниневия или Нин(ассир.ܢܸܢܘܵܐ, греч. Νινευη) — с VIII — VII века до н.э. столица Ассирийского государства. Находилась на территории современного Ирака (город Аль-Мосул), на левом берегу реки Тигр на холмах Куюнджик. Древние греки считали основателем Ниневии Нинурту или Нина.

Рубрика: Uncategorized | 1 комментарий

Грета Вердиян. Спящий пробудился  


 По пьесе Г. Уэллса «Спящий пробуждается»

Действующие лица

Грехэм                      

Говард            — Изби        — Пилот           — Асано    — Рабочий   

Острог           — Другой    — Старик

Линкольн        — Один       — Человек в красном    — Юноша

Хозяйка           — Дама       — Женщина

Элен

Массовка

Четыре цвета: синий (рабочие), красный (Совет), белый (Острог), чёрный (Говард )

                                                            ——————————-

                                                                       1

Изби проходит мимо и подходит к человеку как-то странно сидящего: согнувшись и руки бессильно свесив с колен… 

Изби — Погода какая-то не по сезону жаркая, да?

Грехэм –  Жарко. Я не могу спать. Вот уже 6 суток.

Изби — С врачами советовались? (присаживается рядом)

Грехэм — Да. Ни одного путного совета.

Изби — Простите, зовут вас как?

Грехэм – Грехэм.

Изби – Простите, Грехэм Уэлллс? Вы? (тот кивает головой) Как же, я читал вас! А моцион,  вы пробовали моцион?

Грехэм — Да. Каждый день подолгу хожу. К умственному утомлению прибавляется и физическая усталость только и всего. Я — одинокий волк, живу уединённо, ни жены, ни детей… как мёртвый сучок на древе жизни. Вы чувствовали, как много времени отнимает тело у души, времени и жизни? Жизнь? Кажется многие и живут только затем, чтобы есть да спать. А чувство усталости и желание покоя они убивают чёрными алкалоидами – кофе и прочим разным.

Изби – Да, да, понимаю, есть такое.

Грехэм — До чего же я жажду покоя. Вот я закончил свою работу: «Война миров» называется, а мысли всё кружатся вихрем неведомо куда. Мысли-то неуправляемые в водовороте будней и боли здесь (пятернёй обхватывает голову свою).Понимаете? Убить себя – вот и покой… со скалы, вон той, броситься что ли…

Изби — Совсем неразумно: можете инвалидом остаться. Ежедневная ходьба – это хорошо,  плохо, что в одиночку: без друга, без подруги.

Грехэм — Вы не понимаете: этот мир лишь внешняя оболочка моего страдания…

Изби – Я знаю вас: вы человек талантливый. Порывистый, впечатлительный и…

Грехэм – Вот-вот, впечатлительный. Жена от меня ушла. Так и я ушёл. Но не к другой, нет, — в политику бросился очертя голову, забыться чтоб. Социалист-радикал, жёстко полемизировал я, работал как лошадь, пророчествовал, памфлеты писал… Пустое. Надорвался. События развиваются не по сценарию человека… вы меня понимаете?

Изби – Понимаю. А давайте мы вместе пройдёмся до вашего дома? Я как раз хотел немного походить.

Грехэм – (через пару шагов, приложив руку к виску) Ну вот опять, вот что это? Вертится, вертится, без конца…

Изби – Ничего, друг, не волнуйтесь. Посмотрите, какое небо: ясное, чистое!

Грехэм – Небо, да… Но что-то давит мне мозг, гнёт какой-то закрывает главное, над чем хочу подумать. Такая сумятица мыслей. Не могу сосредоточиться, чтобы выразить, что это там.

Изби – Простите, есть же у вас, определённо есть и дом, и состояние какое, ну, чтоб… (пытается пошутить) мозг подлечить: ко сну его склонить чтоб.

Грехэм – Дом есть, состояние тоже, абы-кабы, есть, но вот здесь (двумя руками обхватывает голову), здесь ужасный хаос — давит, давит…

Изби – Осторожно, друг, что-то вы спотыкаетесь часто. Мы сейчас у самого дома моего. То есть, я комнату здесь снимаю. Художник я. Что, если мы зайдём ко мне? Хозяйка — женщина добрая. Покажу вам мои наброски, покурим, попьём, вы пьёте вино?

Грехэм – (помолчав, медленно) Я не пью, нет (споткнувшись, идёт за ним, держа руку у виска). Вот здесь…                        

Грехэм сел в кресло, вздохнул и… голова его откинулась, руки свисли, Изби подошел, прислушался к его дыханию, посмотрел в глаза, испугался, в панике распахнул дверь, зовёт хозяйку.

Изби – Хозяйка! хозяйка! (она входит) Посмотрите, посмотрите и вы тоже: вроде спит он, но не дышит.

Хозяйка – Думаете, умер? Может, это припадок? Может, он в трансе? Я слышала про такое. Сон такой есть.  Летар-ге-ти… летаргический, вот, так называется. Так я живо за доктором, пусть перевезут его в больницу (уходит)

Изби – В трансе? Слышал и я про такое: каталепсический столбняк: не живой, но и не мёртвый, где-то на полдороге между жизнью и смертью. Сон без сновидений. Бедный: душевная буря его разрослась до самого предела: до полной тишины. А где душа его в это время? А где вообще витает душа человека, когда он теряет сознание, когда спит? Интересно, сколько времени он так проспит? Разные события свершатся, а ему всё нипочём. Содержание его здесь недорого стоит, так что его это абы-кабы состояние должно хватить. А если он долго так спать будет? Ну, скажем, лет 50? 100! 200! И вдруг пробудится!? Ууу, подумать даже страшно, каким богатым он сразу проснётся! Вот бы и мне так! Да что это я (крестится), свят, свят, не приведи Бог! Однако, воображаю его изумление, если он проснётся. Нет, лучше – когда он проснётся. Жаль, я этого не увижу. 

                                                                       2

                                                           (Перед палатой Грехэма)

Говард – (двум другим) Есть сообщение, что Спящий начинает пробуждаться. Интересно, поймёт ли он, что с ним произошло? Он же на сегодня самый богатый человек на всей земле! Подумать только, какое у него накопление за 200 лет — с ума сойти!

Один — Так он не начинает, а кажется, что уже и пробудился. Король всей земли!

Говард – Надо срочно принять меры, чтобы это не просочилось в народ.

Другой — Поздно: санитары уже проболтались. Вот-вот подойдёт и сам Острог. Пойдём, посмотрим на него (входят, подходят)

Говард – Как вы себя чувствуете?

Грехэм – (полулёжа в откидном кресле) Так слабо, что кажется будто я целый месяц спал.  А вы знаете, сколько времени я спал?

Говард – Мы знаем. Вы проспали целых два века.

Грехэм – Вы шутите? Целых 200 лет?!

Говард – Да. 200 лет и три года.

Грехэм – И три года… Значит, я остался совсем один: это ж столько народу умерло за 200 лет. Зачем же я пробудился? Что я буду делать здесь один?

Говард – Вы не один. (слышны крики:

— Спящий пробудился! — Покажите нам Спящего! — Покажите нам Спящего!

Грехэм – Они так кричат о ком? Обо мне? Ну да, ведь это я тот проспавший два века и три года, и это я каким-то чудом пробудился!

Говард(тихо двум другим) Скорее к Острогу: «Народ в волнении, прекратили работу, все здесь под окном. Торопитесь» (и те уходят). Я вижу, вас уже привели в порядок: помыли, приодели, покормили. Вы можете встать? О, уже даже можете ходить!?

Грехэм – Уже могу, да! (встаёт, проходит к окну, распахивает его, слышит:    

— Это Спящий! — «Да нет, совсем не он! — Где Спящий? — Что сделали со Спящим?     — Ему грозит опасность!  — Где Острог?         

— Они спрашивают не обо мне. А что сделали со Спящим? Кто грозит ему?

Говард – Вас надо скорее уходить отсюда! Скорее! вам нельзя здесь быть! не надо вам всего этого! Говорю вам, надо уходить!  

Грехэм – Но почему? Чего они требуют? Кому грозит опасность? Скажите, а почему они там все одного цвета: все в синем?

Говард – Потому что они рабочие. А у нас в Совете все в красном и белом! Вы, думаю, будете в красном!

Грехэм – Рабочие? Бунтуют!? А у вас в Совете, наверное, есть управление полиции, да? У вас есть полиция?

Говард – Ещё бы! Целых 14 видов!

Грехэм – Не понимаю: зачем же вам их столько?

Говард – Я и сам в том плохо разбираюсь. А вы поймёте со временем, то есть, когда окончательно пробудитесь. Я вот сторожем к вам приставлен, чтоб, не дай бог, если вдруг…

Грехэм – Что «если вдруг»? Стрелять будут? Друг в друга? Смотрите, вон красные люди пришли, вооружённые, смотрите, как они расшвыривают толпу (слышны крики, вопль

Говард – Всё, довольно! (захлопывает окно) Потом я вам всё объясню! Пойдём со мной! (ведёт его. Двое в белом входят и подзывают его жестом) Нет, побудьте здесь, я скоро вернусь, только чуть посовещаюсь (выходит с ними).

Грехэм – Но позвольте… (один из красных загораживает ему дорогу)

Человек в красном – Извольте оставаться здесь, господин. Так приказано.

Грехэм – Приказано? Кем?

Человек в красном – Всё равно кем. Приказано и всё тут.

Грехэм – А что это за здание? Кто вы, что за люди?

Человек в красном – Члены Совета, господин.

Грехэм – Какого Совета?

Человек в красном – У нас один Совет, господин.

Грехэм – А что это за Совет? О чём они там совещаются? Что они намерены делать со мной?

Человек в красном – (увидел входящего Говарда) Уф!

Говард – Господин, вам надо знать, что наш общественный строй очень сложен. Поясню ситуацию с вами: когда вы уснули, у вас на счету был маленький капитал, к которому скоро по завещанию прибавилось состояние вашего кузена. Из года в год процентами и процентами на проценты ваше состояние выросло до чудовищной цифры. Вот по этой причине и ещё по причине, которую я объяснить вам не могу, вы стали важным лицом, настолько важным, что можете влиять на судьбу всего мира. Вы, господин, человек мирового значения, вы теперь — Хозяин Мира!   

Грехэм – Хозяин Мира? И что же из этого?

Говард – У нас, господин, теперь трудное время, народ волнуется. Словом, признано целесообразным изолировать вас. На некоторое время. Поверьте, вам не сделают никакого вреда.

Грехэм – Что значит это «не сделают вреда»? Я же не имею никакого отношения к вашим общественным делам.

Говард – Сейчас я не могу вам на это ответить: это слишком длинная история, господин.

Грехэм – Вы сказали, что я особа важная, что я, чуть ли не Хозяин Мира, верно? (Говард почтительно кивает). Так исполните же моё требование: я хочу знать, что значат крики народа, какое отношение имеют они к тому, что я пробудился, и кто те люди в белом, с кем вы совещались обо мне?

Говард – Не торопитесь, господин, всему своё время. Видите ли, ваше пробуждение… в переходное время наше… никто не ожидал совпадения… это событие, и это  обсуждает Совет… подождите пока…

Грехэм – Чёрт знает что! Ну да, я так долго ждал возвращения к жизни, что могу подождать ещё.

Говард – Вот так-то лучше. Пройдёмте, я покажу вам вашу новую квартиру (входят в квартиру рядом) Вот (говорит быстро), здесь вы проведёте три дня, пока Совет уладит дела с народом. Извините. (уходит, слышно, как механически закрываются двери)

Грехэм – (бесполезно пробует найти выход) Боже, как грустно. Ни одной родной души. Только два имени из оттуда (кладёт руку на голову и на сердце) перепрыгивают сюда и уходят обратно: Изби… Элен… Элен! Она тогда ушла от меня… А здесь так много разных цветных людей: белые, красные, синие… а я вот (смотрит на свою одежду) — в чёрном… Как же жалок я, как бессилен при всём своём новом «мировом значении». Как странно, как непонятно мне всё, что меня окружает. И мой век был мне не моим, и век этот, вижу, не мой. И век другой не скоро придёт. Пока же всё как есть, то есть, никак, господин Хозяин Мира (осматривается в новой своей квартире) Странно: ни книг, ни газет, никаких письменных принадлежностей. Переменился мир человека. (Видит экран, нажимает на кнопку: появляется надпись)

«Для вашего чтения: «Человек, который хотел быть королём», «Сердце тьмы», «Мадонна будущего» (названия не привлекают, нажимает на другую кнопку: лица, голоса: — «Я работал, а что делала ты?», «У Совета власть неограниченная», «Этот самодержавный Острог», — (улавливает он отдельные фразы и вдруг слышит ироничное: «Когда проснётся спящий»…)

— «Когда проснётся спящий», а мы говорили «Когда рак на горе свистнет», то есть, никогда… (погружён в думы, ходит в волнении) Что же делать? А ничего: успокоиться и терпеливо ждать (снова включает аппарат: музыка! — он прислушивается) Что-то знакомое. Ну, конечно, это же история Тангейзера! Но что это: вместо Грота Венеры он посещает Город Наслаждений? Что это? Фу, какая гадость, разнузданная фантазия развратного писаки. Животные инстинкты человека. Все грубые стороны жизни. Сижу и смотрю? Стыдно-то как (отключает) Как я позволил себе смотреть эту мерзость? Пусть один, без свидетелей, всё равно. Помню, в наше время мы созидали будущее! Неужели оно пришло вот такое: пошлое, циничное, с выворотом низменных инстинктов, с жестоким антагонизмом между согражданами? О, моя злая судьба, зачем ты привела меня сюда? Как ужасны противоречия меж роскошью одних и позорной бедностью других. Здания колоссальны, толпы народа бесчисленны и всеобщее недовольство друг другом так зловеще. (Заметался по комнате) Я в растерянности: где я? В какой стране? Будто в своей, но такой чужой? Как перед туманной завесой останавливается моя мысль. Двести и три года (с болью смеётся) Стало быть, мне сейчас 203 года! Старейший! А права на такого есть? Какие? В моё время были. Что ни говори, а великий был наш век, 19-ый! Да? А болгарская война? А турецкие зверства? Геноцид за геноцидом. Великий, ха-ха… Что это я? (хлопает себя по лбу) Довольно, возьми себя в руки, так, спокойнее (ходит размеренно). Я в новом мире. Ничего из старого здесь нет: ни друзей, ни врагов, ни соперников, ни злобных завистников. Элен… имя только осталось, и ни одной чёрточки, чтобы освежить её в памяти. Освежить, а зачем? От тоски к тоске чтоб? (входит Говард, но остаётся незамечен) Уснуть надо, вот что. Уснуть!? Нет, нет! Так, только на трое суток моего здесь заточения. Ха! 200 лет, 3 года и 3-ое суток -я жив! Мой пульс бьётся сильнее, и яснее работает мой ум. Я вернулся к жизни! И я хочу жить!

Говард – (аплодирует, стоя у двери) Браво! Браво!

Грехэм – (оборачивается) Послушайте, я не знаю, кто вы, но ясно, что заперли вы меня здесь не с добрыми намерениями. Вы что, меня почему-то боитесь? Боитесь, что я могу прийти  к власти? (сжимает кулаки, игриво) Но если так, берегитесь тогда!

Говард – (напрягается) Прикажете так и передать это Совету? 

Грехэм – Какому Совету, не знаю я никакого Совета. Ваша цивилизация, ваши законы позволяют так поступать с человеком: запирать одного на трое суток? Очевидно, гуманность для вас такой же предрассудок, как нравы, как целомудрие, я видел всё (показывает на экран), чем жив дух ваш.

Говард – Вам не понравилось? Так я сейчас же велю поставить вам другую программу (выходит).

                                                                       3

Грехэм один. Слышит, как ломают дыру в потолке, откуда спрыгивает Линкольн, потом спускается лесенка.

Линкольн – Вы Спящий?

Грехэм – Нет, я уже пробудился. Но кто вы и что вам от меня надо?

Линкольн – Мы люди Острога. Мы партия Спящего, то есть, пробудившегося, то есть, ваша. Острог наш вождь, и мы действуем вашим именем. Я брат его. Зовут меня Линкольн. Он хочет, чтобы вы сначала показались народу, а потом мы пойдём к нему. Мы решили освободить вас отсюда, устроив вам побег.

Грехэм – Освободить? Побег?

Линкольн – Да. Вам здесь грозит опасность: наши шпионы сообщили, что Совет решает вас или убить, или снова усыпить. А народ вас ждёт! Прямо сейчас в зале Большого театра! Весь город восстал против Совета. Мы вооружены, в обиду вас не дадим. (слышно, как открывают дверь, Линкольн подскакивает к ней, прячется, входит Говард с подносом в руке)

Говард – Ваш ужин, господин.

Линкольн  – (сбивает его с ног, бьет по голове) Ваша отрава, господин, вот (показывает на пролитое на полу возле подноса). От вашего имени они угнетали народ, делали, что хотели, — не ожидали, что вы проснётесь!

Грехэм – Одно сомнение возбуждает другое. Я понимаю больше, чем могу объяснить. Меня интересует основной принцип вашего поступка и желания спасти меня, однако, не знаю почему, но я вам верю. А почему от моего имени…

Линкольн – Потом, потом, обо всём потом! У нас есть оружие. Их полиция покинула улицы. Совет висит на волоске. Теперь или никогда! Поспешим? Взбирайтесь скорее! Тише, осторожнее, вот так  (поднимает Грехэма, потом — сам)

                                                                       4

Придерживаясь стены, шли они впотьмах. Грянула маршевая музыка. Возгласы:

— Вперед! — В Совет! — Прямо в Совет! Нас ждёт Пробудившийся!

Линкольн – Слышите, да?! Вот они, люди нашего нового времени! Их уже не остановить! (впереди замерцали огоньки) Люди с фонариками идут: свет повсюду выключили, сволочи.

(Голоса подошли вплотную; вот кто-то уже и на ногу наступил Грехэму, кто-то схватил его за руку, кто-то крикнул у самого уха:

Спящий там, впереди! Другой голос ответил ему: — Берегите Спящего! И вдруг — мгновенные освещения и выстрелы, вскрики боли, крики ужаса:

 — Красная полиция! — Мы в засаде! — Спящий! Где Спящий? — Здесь женщины и дети! — Бегите! — Красные стреляют! — Сволочи!)

Линкольн – (тянет Грехэма за руку) Идёт охота на вас. Скорее, пока темно. Осторожнее, под ногами есть раненые.

Грехэм – Им надо помочь.

Линкольн – Потом, потом… сначала – себе…

Грехэм – Ничего не понимаю: весь город содрогается от агонии междоусобной войны — это и есть жизнь нового века вашего?    

Линкольн – Потом, потом…Жизнь — не жизнь, а поле битвы (слышно: — Эй, посторонись! — и некая масса людей идёт на них и уносит с собой Линкольна)  

Грехэм – (Прижимается к стене в какой-то нише. Оглушительный грохот, и с криками:

— Это взрыв! — Что они там взорвали? — пробегают люди мимо. Устав, он присел)

 — Нет, не понимаю: если и за 200 лет жизни люди не поумнели, чего же они ждут от меня, проспавшего эти 200 лет? Какой же я им властелин? Богат я, говорят. Так им деньги мои – властелин? И ведь это не сон, нет, не сон…

Вздрагивает от неожиданного покашливания рядом.

Старик – Сижу вот, дожидаюсь, когда дадут свет эти головорезы-синие. Что ни шаг, то опасность.

Грехэм – Да, скверное положение. Синие – это рабочие? Они – головорезы?

Старик – Да все взбесились: ссорятся, дерутся, стреляют. Полицию расколотили, повсюду хозяйничают разбойники. Я на труп наткнулся, упал, хорошо вот, ниша подвернулась. Ни за грош пропадают здоровые сильные люди. У меня три сына. Где они сейчас, бог знает. (помолчав) Острог победит. А какой толк из этого выйдет, сказать трудно. Невестка моя одна – любовница этого Острога, да… а мне, старику, скитаться пришлось без приюта. Давно знал я, что к этому всё приведёт. Но не думал, что доживу до таких ужасных времён.

Грехэм – Вы сказали – Острог?

Старик —  Да, Острог. Два раза на выборах провалился, бесновался страшно. Теперь вот Синие Союзы рабочих поднял против Красных Советов. Никто другой не посмел бы. А Острог нет, он уже не остановится.

Грехэм –  А против чего народ в Советах?

Старик – А против всего: выборы – комедия, парламент – бестолковые ссоры, промышленность в упадке, сельское хозяйство развалено, глава Совета, государства, то есть, — биржевой игрок и жулик. Нагромоздили такую гору человеческих страданий, что народу уже и война не страшна. Руководитель народу нужен толковый, такого нет, вот и придумали подставного, какого-то мифического Спящего, который (хихикает) вроде пробудился сейчас через 200 лет… А ведь за ним Острог этот прячется. Ох, и хитёр он, хитёр матёрый.

Грехэм – Так ведь этот Спящий…

Старик – Да что Спящий? Настоящий-то Спящий давным-давно умер.

Грехэм – Как это? Да что вы говорите? Вы это верно знаете?

Старик – Верно. Говорю вам: 200 лет назад умер тот, настоящий. А этот, что проснулся теперь вот, так он подставной, жалкий какой-то, полу-идиот что ли, опоили его, наверно, чем-то. Э-ээ, друг мой, мало ли чего я знаю, только лучше помолчать мне.

Грехэм – Да как же так, ведь я…

Старик – Да вот так, я не знаю, кто подсунул ему сонного зелья, меня же в то время и на свете не было, но я точно знаю, кто впрыскал ему возбуждающее, чтобы разбудить. Или убить… Середины-то тут нет. Решительная мера — это в духе Острога.

Грехэм – То есть я… то есть, он, вы хотите сказать, пробудился не естественным путём, не сам? Хорошо, что я встретил вас, много чего узнать могу.

Старик – Так я же пожил много, вот и знаю сколько лжи в жизни. Когда в первый раз его провалили…

Грехэм – Кого, Спящего?

Старик – Да нет, Острога. На выборах когда провали, о, как он обозлился: рвал и метал! А теперь весь город в его руках: всех в порошок перемелет! Ну да, известно: ссорятся великие, а страдают малые. Все орут «Свобода! Свобода!» и бьют друг друга за эту самую свободу. Точно как в старости в Париже. Я всё знаю. Вот и Острог который год уже за свободу борется, а народ из смуты никак не выйдет: голод, мятежи, угрозы, аресты, убийства. И Совету конец, и всё разваливается. Я много знаю, зря болтать не буду.

Грехэм – А я мало чего знаю. Может потому, что жизнь моя сложилась не совсем обыкновенно. А что вы ещё знаете?

Старик – Да много чего… Что это? Слышите? (крики – Пожар, пожар! Шум, беготня) Ну, дела, наверно, Спящего этого ищут. Вот дураки. Помню, мальчишкой я печатные книги читал – вот сколько я живу на свете! Вы помните книги, печатные? Возьмёшь в руки, сидишь, читаешь! Многому научишься, и в себе многое отыщешь! И поверить трудно, правда? Сейчас сиди и слушай эти говорильные машины… ужас. Ну, а историю Спящего я знаю, как свои пять пальцев, сначала и до конца.

Грехэм – И что? Кто он был такой?

Старик – Кто он был? Да неважная птица. Влюбился, бедняга, в дурную женщину, которая его обманула. Он с горя спать всё не мог. Выпил снотворного, больше чем надо, и впал в эту самую спячку, не помню, как называется.

Грехэм – В дурную, говорите… обманула она его… И что, что же дальше?

Старик – Не поверите – фантастика! Брат его, назначил ему Совет опекунов: знал ведь, что спящий никогда не проснётся. А потом, и сам одинокий и бездетный, оставил всё огромное состояние ему. Он спекулировал акциями новых дорог. Пайщиков не признавал, и все мелкие частные предприятия скупил. А тут ещё и другой богач, американец, — два сына у него были и оба утонули, — так он тоже весь свой капитал Спящему завещал, представляете?

Грехэм – Очень туманно. И вы даже знаете, как зовут его?

Старик – А как же! Грехэм! Грехэм Уэлллс! Кто ж его не знает!

Грехэм – Не его, нет, как зовут того американца?

Старик – Аа, Избистер! Изби! Как он разбогател, правда, я не знаю, какой-то способ машинного писания картин, кажется, изобрёл. Суть в том, что из такого огромного состояния Совета опекунов этого Спящего и произошёл теперешний наш Красный Совет!

Грехэм – Как же так? Свойство ума моего такое: немного услышать да увидеть, чтобы потом размышлять и много понять. Но я сейчас хочу понять, а ничего не понимаю: Совет опекунов в сговоре с Красным Советом что ли?

Старик – А говоришь, ничего не понимаешь. Деньги же к деньгам липнут, разве не знаешь? Все биржевые курсы, тарифы зависели от них, вот и рос капитал всё дальше. И то процентами, то крупными вложениями они постепенно подкупали и скупали все предприятия, партии, газеты и всё, что не так лежит — так и росла власть 12-ти членов Совета. А теперь имущество Спящего исчисляется биллионами биллионов! Тьфу ты, и представить цифру эту не могу. А вся власть всегда у кого? Правильно думаешь: у денег! Вот и дерутся все из-за него, этого, якобы Пробудившегося Спящего! Безумие, да?

Грехэм – Да уж, безумие… Простите, я правильно понял: имущество Спящего в руках 12-ти членов Совета поглотило всю частную собственность и Совет фактически завладел почти всем миром? А Острог именем пробуждённого Спящего требует у Совета отчёта за все годы, то есть, хочет отнять у него финансовую власть Спящего? Скажите, а когда проснулся этот спящий? И где же он теперь?

Старик – Три дня тому назад проснулся, и теперь он у Острога. Совет посадил его под замок, но он сумел убежать к Острогу. Да как же вы ничего этого не знаете? Вы что спали до сих пор? В темноте-то мы сидим тут с вами почему?

Грехэм – Пока не знаю. Скажите, а вы точно это знаете, что он сейчас у Острога?

Старик – Наверное точно: уж Острог его не выпустит, будьте покойны.

Грехэм – И вы уверены, что этот Спящий – подставной?

Старик – Да ведь Острогу всё равно это, настоящий он или подставной. Ему бы только свою линию провести, уж я его знаю.

Грехэм – Значит, Спящий легко может сделаться марионеткой в руках или Острога или Совета?

Старик – Верно мыслишь. Чего им ещё надо: развлекаться бы в «Весёлых городах» да и всё.

Грехэм – А что это за «Весёлые города»?

Старик – (хихикая) Будто и не знаешь? Известное дело: кто ходит в шелку, тот и позабавиться любит. А что, недурная жизнь ждёт этого Спящего – удовольствий много и без разбора! (закашлялся) Везёт же людям, некоторым.

Грехэм – А почему вы думаете, что настоящий Спящий умер?

Старик – Да потому, что я не дурак, хоть мне уже за восемьдесят: люди не могут жить так долго ни в каком таком сне. Это против природы. Это сказка для дураков, а я не похож на дурака, правда?

Грехэм – Правда. Не дурак. Но и умный ошибается: потому что Спящий этот настоящий, и потому что он сейчас перед вами, потому что я и есть тот настоящий Пробудившийся Спящий.

Старик – Глупая шутка. Такое заявление в такое смутное время может дорого обойтись вам. Чудак вы, ей богу. Спящий сейчас с Линкольном, тот сторожит его для Острога. Плохая это у вас со мной игра сейчас, глупый вы человек или просто дурак.

Грехэм – Какая бессмыслица: сижу здесь живым анахронизмом и пытаюсь убедить глупого старика, что дурак не я, а я — это я. Но довольно (уходит).

Старик – (вслед ему) Послушайте, не уходите! Правда ваша: я старый дурак, не оставляйте меня одного в темноте!

Грехэм – Я не хотел вас обидеть, простите. Какая вам разница, кто есть Спящий. А я, спасибо вам, понял, что мне надо найти этого Острога  (уходит).

                                                                       5

 Линкольн – (всматривается в вошедшего к нему Грехэма) Верить ли глазам? Грехэм, это вы? Живой!? (идёт к нему, обнимает) Мы искали, беспокоились. Вот обрадуется брат мой, Острог! Сейчас он будет здесь (открывается дверь) А вот и он! (Острогу) Смотри, кто пришёл к нам! Сам нас нашёл!

Острог – (подходит к Грехэму, вглядывается) Где вы пропадали? Как нашли нас? А я уже задумал было подыскать двойника вам.

Грехэм – Двойника?

Острог – Ну да. Народ жаждет вас видеть, а вас нет, что я должен делать? Народу нужен кумир! Понимаете? Сегодня этот кумир – Вы! Или вы ещё не знаете своего положения в нашем обществе? Вы же самый богатый человек! Вы как король! Правда, власть ваша ограничена некоторыми законами, но всё же вы – центральная фигура! «Народные массы» — это выражение вам знакомо? (Грехэм кивает) Конечно, оно же осталось нам ещё с ваших времён, так вот эти самые народные массы доверяют вам, жаждут идти за вами! А этот Красный Совет… (вздохнул, покачав головой) Словом, народ недоволен Управлением ваших опекунов. Вообще-то это давнее и постоянное недовольство: бедняка против бедности, против дисциплины, то есть, собственной неприспособленности. Но нельзя не признать и того, что ваши опекуны правили дурно: сами дали повод к недовольству ими. Народ (смеётся) — фантастика! — уже готов был своими жалобами будить вас, как верховного судью. Но мы, партия народа, подняли агитацию в пользу реформ ещё задолго до вашего пробуждения. А тут вдруг — фантастика! — вы пробуждаетесь сами! Понимаете, мы, даже захоти, не смогли бы придумать ничего лучшего: Совет ошеломлён: все там перегрызлись, перессорились: не знали, что им с вами делать, ну и на время, пока решат, посадили вас под замок.

Грехэм – А что теперь? Вы хотите перевернуть перевёрнутый Советом мир? Теперь вы их побеждаете?

Острог – Несомненно! Только мы – это с вами вместе! С вашим именем сегодня победа окончательно перешла на нашу сторону: к нам перешли все общественные учреждения и весь многомиллионный Рабочий союз! Весь город восстал! А в попытке захватить вас  погибла половина их красной полиции. Мы вас освободили! Мы победили! Довольно было объявить, что вы проснулись, и всё – Совета больше нет: испугались они там грехов своих, вы понимаете?

Грехэм – Не совсем. Воздерживаюсь от суждений, потому что не понимаю причины происходящего. Пока всё это для меня как китайская грамота, простите. Мне кажется, что Совет ещё жив, и что борьба, непонятная мне по глубинной своей сути, ещё продолжается.

Острог – Так. Садитесь. Сейчас увидите (гаснет свет, на экране: на крыше здания — красный флаг, а внизу, как пленные, в сопровождении окриков, звуков стрельбы и взрывов идут люди в красных мундирах, жёлтых жилетах, чёрных костюмах… Экран гаснет, свет загорается) Вы поняли? Уверяю вас, что я держу под контролем каждую, даже самую малую кучку этих разноцветных глупцов.

Грехэм – (в задумчивости) Удар волны наделяет каждую каплю её уже другой судьбой, своей.

Острог – Не понял…

Грехэм – То есть, вы утверждаете, что Совет низвержен, и что я…

Острог – И что мы… то есть, вы – собственник половины мира! Утверждаю!

Грехэм – И что это красное знамя на крыше…

Острог – И что это красное знамя Совета будет заменено знаменем нашей победившей партии, белым символом нашего чистого владычества над половиной мира! Правда, их там ещё осталось сколько-то. Но мы потому и решили тряхнуть вашей стариной: льём пушки! Чтоб по ним бабахнуть!

Грехэм – Но позвольте, к ним может подоспеть подкрепление, мир не кончается одним вашим городом.

Острог – Почти все города и даже страны с нами! Ваше пробуждение ошеломило весь мир!

Грехэм – Но, я слышал, у Совета ещё есть самолёты. Они же пустят их в ход.

Острог – Пытались, но все их лётчики оказались на нашей стороне: они отказались действовать против народа. Как только они узнали, что вы бежали, все спустились, все, кроме одного… он стрелял в вас, мы его убили. Мы заняли почти все аэродромы. Так что Совету больше не на что надеяться, дни его сочтены. Как видите, вы — главный человек нашего времени! Народы всего мира ждали вашего пробуждения так долго, что, чтобы поверить в это,  хотят видеть вас.

Грехэм – Да, но не могу же я объехать весь мир.

Острог – Этого и не надо. На то и существует кинетелефотография! Вы обратитесь к народу, коротко, вот так: «Я проснулся, и сердце моё с вами!» И по царски, вот так (показывает) поклонитесь. Так. Но только не в чёрном. Согласны?

Грехэм – Солнце не светит солнцу, и ничто не освещает само себя, кроме человека: только человек освещает путь своей жизни своими делами и поступками. Я же не смогу один исправить такой разноцветный мир этот ваш. Делайте, как знаете, раз уж я во власти вашей.

Острог – (шутливо, поигрывая пальцами) Вы – в нашей, мы – в вашей! Власть – штука такая переменчивая. Сейчас Линкольн принесет вам новый костюм.

(Пронзительно звенит звонок, слышны возбуждённые голоса; гаснет свет, включается экран)

— Смотрите: события не ждут! Не успели мы отвернуться, как они… вы видите? (на экране: красное знамя заменяют белым. Включается свет. Входит Линкольн)

Линкольн – Совет сдался!Народ там беснуется – хочет видеть Спящего!

Острог – (Берёт за руку Грехэма) Мы слуги народа: его желание для нас – Закон! Они хотят видеть вас! (Линкольну) В ту комнату, быстрее переодень его. (Линкольн с Грехэмом выходят. Острог ходит по сцене в ожидании. Они вернулись, Острог обходит Грехэма) Вот это по-царски! Мы недолго будем в театре. Вы помните своё обращение к народу? Кратко и от души.

Грехэм – (смеётся) «Я пробудился, и сердце моё с вами!»

Острог – Коротко, потому что мы оттуда — прямо на прём в Главное Управление. Там уже собрались все значительные люди! Вы слышите, да? Восторженный рёв приближающегося народа! (Линкольну) Направь людей в театр! (Грехэму) Мы идём туда! Но нет-нет, не отсюда — раздавят! Нет, мы — с другого выхода (уходят).

                                                               6

Линкольн – (представляет гостей Грехэму, показывая в зал)Здесь собрались Значительные люди: все крупные представители общества. Многие явились прямо из «Весёлых городов», чтобы чествовать Властелина Земли. Вон, директор Правления свиных заводов!

Грехэм – А тот, что за ним, кто он?

Линкольн – О, это епископ!

Грехэм – Нет, другой, с которым говорит директор свиных заводов.

Линкольн – О, это поэт-лауреат!

Грехэм – Поэт?

Линкольн – Стихов он, разумеется, не пишет. Но он — двоюродный брат одного из членов Совета и сам — член клуба «Красной Розы», и ещё…

Грехэм – Я вижу, различие общественных положений процветает и у вас. А знание…

Линкольн – О, он знает, что чего он не знает, того и не стоит знать!

Грехэм — Самодовольный дурак, что ли?

Линкольн – Двоюродный брат! и член клуба!.. Но мы его уже купили. Наполовину. Другой половиной он перешёл на нашу сторону потому, что боится Острога. А это вот, кажется, подходит к нам, — генеральный инспектор общественных школ!

Грехэм – (подошедшему инспектору) Скажите, а как поставлено у вас школьное дело?

Инспектор – О, такой горячий интерес к столь сухому предмету! В наших школах нет зубрёжки, нет экзаменов! Прогресс, да?!

Грехэм – Как же вы добиваетесь от детей, чтобы они учились?

Инспектор – Стараемся делать ученье привлекательным, а когда это не удаётся, предоставляем детей самим себе. Семена, посеянные в ваше время, не заглохли: в старшей школе учащиеся пишут рефераты о влиянии Платона и Свифта на любовные дела Шелли и Бёрнса. Лучших мы заносим на золотую доску, у нас…

Грехэм – Простите, я о начальных школах: существует у вас какой-либо контроль над детьми?

Инспектор – О да, очень строгий контроль! Но зубрёжки мы не признаём!

Грехэм – По-видимому, вы учите очень немногому.

Инспектор – О да, школа для ребёнка место, где ему легко и весело. Главные правила поведения: послушание и правдивость, и довольно с него. Наука, знаете, приводит народ к недовольству и смутам. Мы в школах забавляем детей. Но почему-то среди рабочих всёравно бывают беспорядки. И откуда только они набираются разных бредней — социалистических идей, не понимаю. Это ещё ваша старая закваска бродит: социализм, анархизм. От их агитаторов не уберечься. Но зачем же делать людей несчастными? Лично я считаю своей обязанностью бороться с недовольством народа: нельзя же возвращаться в варварское средневековье вашего времени.   

Грехэм – Да, но я, собственно, желал бы знать…

Линкольн – (инспектору) Простите, к нам дама подходит (Тот откланивается, он представляет Даму) Дочь директора Правления свиных заводов.

Дама – Ах, какой вы счастливец (Линкольн оставляет их), вы жили в доброе старое романтическое время! Каким странным, должно быть, кажется вам наш теперешний мир. Я видела фотографии из вашей эпохи: смешные фигуры в чёрных пуританских костюмах, чёрные сюртуки, высокие шляпы! Собаки на улицах! Странная жизнь! И вдруг проснуться оторванным от своего прошлого – ужасно!

Грехэм – Я не жалею о прежней моей жизни, хотя счастья в ней было не много.

Дама – Не жалеете?

Грехэм – Нет. Ненужная жизнь ненужного человека – о чём тут жалеть? Оглядываюсь отсюда назад и вижу варварские времена ранней цивилизации. Оглядываюсь здесь вокруг себя и вижу… (мягко), что ничего не вижу, потому что очень мало чего я знаю.

Дама – А вы спрашивайте, я буду отвечать.

Грехэм – Хорошо. Скажите, кто тот седой человек с такой внушительной внешностью, военный?

Дама – Нет, военных у нас здесь нет. А он действительно важная особа – главный директор Компании производства противожелчных пилюль.

Грехэм – Пилюль… А, пилюль! Особа, да! Ну а вон тот — в красном?

Дама – Это один из пайщиков компании медицинского факультета госуниверситета. Красный цвет — их форменный цвет. Но к сливкам общества он не принадлежит, нет, понимаете, людям, которым платят за труд — фи… Но мы любим его: он умный, с ним интересно.

Грехэм – А есть ли здесь кто из великих художников, музыкантов, писателей?

Дама – Писателей? О нет! Это же такой невозможный народ: так много о себе воображают. Они вечно друг с другом ссорятся, ужасные люди! А из художников, кажется, да вижу его, есть один. Модный очень. Нам приходится его ублажать: ведь наши головы в его руках (поправила она свою причёску)

Грехэм – Понимаю, но может… скажите, а живопись у вас, должно быть процветает?

Дама – (смеётся) Не сразу поняла я вас: вы спрашиваете о чудаках, что в ваше время расписывали масляными красками огромные четырёхугольные куски холста, вставляли в золотые четырёхугольные рамы и развешивали по вашим четырёхугольным стенам? Нет, у нас это давно вывелось, людям надоела такая мазня.

Грехэм – А что же вы подумали сначала, после моего вопроса?

Дама – (проводит пальцем по бровям, ресницам и щекам, кокетливо улыбаясь) Я подумала, что вы про это.

Грехэм(смущён) О да, понимаю. Я припоминаю свой стыд пред тем же нравом моего века. Простите, а кто вон тот мужчина, что разговаривает с дамой в жёлтом?

Дама – О, это очень крупный антрепренер наших театров! Он только что поставил грандиозную драму «Пища в деревне» и прогремел на весь свет!

Грехэм – Лицом на Калигулу похож. А вон тот в синем, что он за знаменитость?

Дама – Вы правы: он очень знаменит — это наш главный организатор «Чёрного труда»!

Грехэм – Чёрный труд, м-да… а вон та прехорошенькая дамочка, чем она знаменита?

Дама – Дамочка эта, как вы выразились, «прехорошенькая» — одна из субсидиарных жён епископа. Я восхищена его мужеством: знаете, пойти против допотопного закона об обязательной моногамии… Вот скажите, с какой стати человек должен подавлять свои естественные влечения только потому, что он духовное лицо?

Грехэм – «Суб-си-ди-арные жёны»? (увидел девушку как видение: где же я её видел?!) Простите, а вон та девушка с пышно-рыжими волосами…

Дама – А, это да, это Элен! Она родственница Острога. Вы хотите познакомиться с ней?  Она вам понравится: образованна настолько, что, по-моему, нет женщины серьёзнее неё. Да вот она, кажется, и сама к вам подходит. Так что я, пожалуй, оставлю вас (упорхнула она).

Грехэм – (подошедшей к нему Элен) Я помню вас: вы были в театре в тот день, когда народ пел революционную песню. Вы стояли в ложе недалеко от меня. И подумалось, что я помню вас с очень давнего времени.

Элен – (совладев со смущением) Да, это была чудная минута. (помолчав) Там все люди готовы были умереть за вас. Многие и умерли в ту ночь (оглядывается, не слушает ли кто) Государь, к вам Линкольн идёт. Мне надо уходить, но знайте, что народ очень несчастлив: его угнетают, обманывают. Не забудьте же о народе: ведь он шёл умирать, чтобы сохранить жизнь вам, государь.

Грехэм – А я ничего этого не знаю, поверьте…

Элен – Верю. Я не могу вам объяснить этого здесь и сейчас…

Линкольн – (подошёл, поклонился Элен) Извиняюсь, что прерываю ваш разговор. (Она откланялась, чтоб уйти)

Грехэм – Надеюсь, Элен, мы ещё увидимся с вами (она уходит)

Линкольн – Надеюсь, государь, вам понравился наш новый мир? Вы увидели, как сильно изменился он?

Грехэм – Да, изменился, пожалуй. Но, в сущности, не так радикально, как следовало ожидать.

Линкольн – Посмотрим, что вы скажете, государь, когда мы поднимемся на воздух! Я приготовил моноплан, он ждёт вас, государь, прошу…

                                                           7                                

Грехэм – (старается перекричать свист ветра) Престранное ощущение с непривычки!

Пилот – (через время) Земля! Я вижу землю!

Грехэм – Нет, нет, ещё не земля! Я хочу ознакомиться с этой машиной! Дайте мне руль

Пилот – Государь, этого нельзя, существуют правила…

Грехэм – Они ваши! Не для меня! Я проснулся, чтобы летать! Дайте мне руль и положите свои руки на мои! Ну же!

Пилот – Государь, вы даже не знаете, что из-за вас за мной сейчас следит сотня шпионов в нашем обществе.

Грехэм – Послушайте, кто здесь хозяин – я или вы с вашим обществом?

Пилот – А вы потом защитите меня, государь?

Грехэм – Да, конечно, я никому не дам вас в обиду! Говорите же, показывайте, как нам спускаться! Нет, ещё раз подняться! Спускаться – это потом! Что это? (проводит по своей щеке и смотрит вниз)

Пилот – Лебедь, государь, это был белый лебедь, вы… мы его убили.

Грехэм – (сконфуженно) Как же так? Я же его не заметил? (помолчал) А там что: я вижу внизу густое белое пятно в сильном движении…

Пилот – Это густая толпа людей машет белыми платками – они пришли встречать вас!

Грехэм –  Держи-ка, друг, руки мои покрепче! Веди! Молодец! Ах, какое ощущение!

                                                           8                                              

Линкольн – Горю нетерпением узнать, как вам, государь, понравилось воздушное путешествие?

Грехэм – Я в неописуемом восторге. И я непременно должен научиться управлять такой машиной полностью сам. Ощущение дивное!

Линкольн – Надеюсь, наше новое время доставит вам ещё много таких ощущений. Скажите, чем бы вы хотели развлечься теперь? Музыкой? Или…

Грехэм – Ничем. Ничем, кроме воздушных полётов. Но ваш пилот сказал, что управление ими – строго профессиональная и государственная тайна.

Линкольн – Совершенно верно. Но не для вас. Вы – дело другое. Вы только прикажите.

Грехэм – Если так, то… (подумал) Но я совсем забыл про дела. Вспомнил вот её последние слова… Да, а как дела? какие политические события происходят?

Линкольн – (напрягся) Её последние слова?.. (деланно небрежно) А, ну да, Острог вам сам расскажет всё подробно. А вообще-то всё постепенно входит в норму. Революция наша восторжествовала и перекинулась на весь мир. Ну, кое-какие трения, конечно, неизбежны, но ваша власть теперь крепка, как никогда. Пока Острог печётся о ваших интересах, вы можете спать спокойно.

Грехэм – В таком случае, не спать, а… могу я немедленно начать мои уроки воздушного плавания?

Линкольн – (деланно помедлив) Что ж, это можно. Это я вам устрою. (засмеялся) Признаться, я хотел предложить вам развлечься, но так и быть. Согласны ли вы сразу после обеда… (многозначительно молчит)

Грехем  — Что? Говорите же.

Линкольн – Я специально для вас выписал танцовщиц, думал угостить вас балетом. Наш театр…

Грехэм – Балет? Это же слишком старо: танцовщицы существовали ещё в древнем Египте.

Линкольн – Это правда, но наши…

Грехэм – Нет, танцовщицы подождут.

Линкольн – Гипнотизёр есть, очень интересные опыты проводит.

Грехэм – Я боюсь действия гипноза и гипнотизёров боюсь, ни за что в из руки не хотел бы я попасть. Устройство новых машин – вот что меня интересует очень! В особенности – самолётов! У вас они…

Линкольн – У нас к вашим услугам весь мир, только прикажите – всё будет исполнено. (слышны голоса народа) Вы слышите? Там плотная толпа людей, желающих хотя бы прикоснуться к вам. Они будут сопровождать вас до самой машины. Знаю, вы будете им кивать головой, отвечать улыбками и поклонами, но прошу вас – сдержаннее, не очень увлекайтесь простотой общения с простыми людьми, это по их же понятиям – ложное заигрывание  с ними, и вообще простота общения не подобает высокому сану, а вашему – тем более. Прошу вас… (жестом предлагает – на выход. Восторг-крики в народе усиливается)

                                                           9                                                        

Элен – (слышит шаги за собой, оборачивается, смущена и обрадована) Вы?! Вы как будто знали, что я хотела видеть вас!

Грехэм – Потому что я и сам хотел видеть вас! Я думал о вас! Вы тогда начали говорить, вы хотели мне что-то сказать, что-то, я помню, о народе, что народ очень несчастлив.

Элен – (справилась с собой) Должно быть, я очень удивила вас тогда.

Грехэм – Удивили, да! Вы были…

Элен – Я сказала вам сущую правду (переводит дух) Вы… вы забываете народ…

Грехэм – То есть как?

Элен – Вижу, вы удивлены. Это потому, что не знаете, что вы значите для народа. Вы не знаете, что творится кругом. Вам многое у нас непонятно.

Грехэм – Вы правы, Элен. Я был простым человеком, социалистом, и я обдумывал формы социализма, мечтал о едином и равном для всех мире, мире без хозяев и рабов-рабочих. Но вот через время неожиданно для себя, и кажется, что совсем не смешно,  я стал Властелином Земли… Так объясните мне…

Элен – Это трудно. Я хотела поговорить с вами. А теперь вот не знаю как. Ваш сон, ваше пробуждение – это чудо. Для меня. И для всего народа. Вы жили и умерли тоже не простым гражданином: вы известный писатель! Я сама и люди моего круга до сих читаем ваши книги: «Машина времени», «Пища богов», «Человек-Невидимка», «Остров доктора Моро»…

Грехэм – А Жюль Верн?! Его капитаны – Немо! Грант! О, я помню, как мечтали мы о бесклассовом обществе! Утопия, да, но какая высокая мораль: против капиталистов-бандитов, за сплочение рабочего класса в организованную партию… а теперь я…

Элен – А теперь вы пришли человеком необыкновенных возможностей, вы —  Властелин земли!

Грехэм – (задумчиво) Властелин земли. Да мне так сейчас говорят. Но вы даже не представляете, как сам я далёк от этой мысли, и как мне трудно это понять, Элен. Эта новая для меня чужая жизнь…

Элен – Моя жизнь, Грехэм, наша жизнь…

Грехэм – Наша…  Но все эти мегагорода, крупные предприятия, тресты, монополии, банки, союзы… Властелин! – кричат мне вслед. Я властелин, Элен, я — царь с великим визирем Острогом, который…

Элен – (с пристальным вниманием) который… что же дальше?

Грехэм – … который готов принять на себя всю ответственность за моей спиной.

Элен – (спокойно и твёрдо) Вот именно этого мы и боялись. Нет, за всё отвечать должны вы, а не он. Вы должны принять на себя всю ответственность. На вас все надежды народа. (Мягче) Послушайте, все эти долгие годы из поколения в поколение молился народ о том, чтобы вы проснулись. Молились! Люди верили, что вы пробудитесь и восстановите их права. Поговоркой стало у нас «Когда проснётся Спящий». На вас недвижимого в почтительной тишине народ ходил смотреть каждое первое число месяца и года, и лет. Я была маленькой девочкой, когда родители взяли меня с собой смотреть на вас спящего. Все так ожидали вашего пробуждения.  Помню, с каким благоговейным страхом смотрела я на ваше спокойное лицо. Мне казалось, что вы не просыпаетесь потому, что ещё не исполнилась мера вашего долготерпения. Вот что я, что мы все думали, каким вы нам представлялись. И сегодня люди повсюду ловят каждое ваше слово, каждое ваше движение. Все ждут от вас чуда! И если…

Грехэм – Если?..

Элен – (вдохновенно, горячо) Если ожидания их будут обмануты, ответственность ляжет не на Острога, а на вас. Грехэм, неужели чудо вашего пробуждения свершилось лишь для того, чтобы вы могли прожить вторую жизнь, как никому не нужную? На вас же сосредоточилась вся любовь, все надежды миллионов людей. Так неужели же вы вправе передать ответственность за них другому?

Грехэм – Ах, Элен, Элен, знаю, все говорят мне, что власть моя велика. Но мне надо самому понять, насколько она реальна, поверить и принять. Всё это так похоже на сон, от которого я ещё будто и не пробудился. Может власть такая у меня только мыльный пузырь, который лопнет от первого толчка.

Элен – (горячо) А вы испытайте! Власть – ещё и в вере людей в вас!

Грехэм – Я знаю, что, в сущности, всякая власть есть лишь иллюзия в умах людей, которые в неё верят. Да, согласен, в этой вере вся моя власть. Но крепка ли она?

Элен – Испытайте! Верящих в вас сегодня миллионы, и пока они верят, они будут идти за вами!

Грехэм – Но поймите, Элен, я же ничего не знаю, я как впотьмах. Совсем другое – Острог, члены Совета — они в курсе дела. Весь ход событий, все условия современной жизни известны им до последних мелочей. Им легко принимать решения. Вот вы сказали, что народ несчастлив. А в чём его несчастье, как мне знать? (растерянно протягивает к ней руки) Вы можете мне подсказать, научить меня?

Элен – Не мне вас учить, я только слабая женщина. (С волнением) Но я скажу вам, что думаю: знайте же, земля залита морем человеческих слёз, мир полон горя. Противоречия поставили капитал на грань чудовищной войны для уничтожения половины населения земли. От тех ваших времён ничего не осталось. Будто смертельная болезнь поразила человечество и вытянула из него все соки жизни. (Горячо) Знайте, город наш – тюрьма, как и все города. Люди трудятся как каторжные от колыбели до могилы, и никакого у них просвета впереди. Разве это справедливо? Неужели так должно быть? Куда ни взгляни, ничего, кроме нужды и горя. Бедным людям известны их страдания. Тысячи их приняли смерть за вас, за ваше пробуждение. Вы обязаны им жизнью.

Грехэм – (печально) Я обязан им жизнью, Элен, знаю.

Элен – В ваше время тирания городов только зарождалась, у вас не было господства денежной «аристократии». У вас была аристократия благородства, любви, чести и духа – я читала об этом! Вы пришли из такого вашего мира, вы знаете, что это такое.

Грехэм – Вы идеализируете прошлое, Элен. Допустим, в моё время мы знали немало хороших вещей, но разве их нет и теперь?

Элен – Теперь наши города знают лишь наживу, «Весёлые Города» и рабство для всего для этого.

Грехэм – Рабство? То есть, люди владеют людьми, как скотом или недвижимостью?  

Элен – И хуже. От вас всё скрывают. Всячески отвлекают внимание ваше от состояния народа. Вас и в «Весёлые Города» повезут, чтоб вы не видели многочисленных рабов Рабочего Общества, хозяин которого теперь вы.

Грехэм – Я хозяин Рабочего Общества? С его многочисленными рабами? Но что это за общество?

Элен – В ваше время были работные дома, и их содержали городские приходы. Была у вас и Армия Спасения. Так вот, Рабочее Общество вытеснило их. Сегодня его отделения повсюду. Вы, думаю, уже видели людей в форменных мундирах синего цвета.

Грехэм – Да, я видел таких на улицах.

Элен – Всем голодным и бесприютным – две дороги: или в их синюю казарму, или в омут головой. Просить милостыню запрещено, купить одежду не на что, остаётся одно – в Рабочее Общество. В его родильных приютах родится и будущий рабочий класс.

Грехэм – Так у вас нет ни нищих, ни бродяг.

Элен – Верно, нет, они же или рабы Рабочего Общества или в тюрьмах сидят.

Грехэм – И подумать страшно: выходит, что половина народа живёт как рабочий скот — ни надежд, ни радостных развлечений.

Элен – Развлечение есть: анекдоты сочиняют про «Веселые Города».

Грехэм – Но ведь у вас была революция, всё должно было измениться…

Элен – Да, на революцию была вся надежда. Все её ждали, все, но не Острог. Он  политик: он не верит в лучшее, да и не хочет его, ему и так хорошо. Он считает, что не может быть хорошо одновременно всем, значит, страдания народа — зло неизбежное. На выборах наобещал много перемен. Солгал. Вот народ и взялся за оружие. А он собирается подавить их протест своим оружием. И теперь всё лучшее люди связывают  с вами. Они долго ждали вашего пробуждения, чтобы шагнуть в золотой век!

Грехэм – Золотой век… Элен? Вы плачете? Скажите, что делать мне, скажите!

Элен – (наклоняется к нему) Править! Править, как никто другой – на благо народа! Народ ждёт вождя! Будьте же вождём! Вы же – властелин мира!

Грехэм – Старые мечты, старые грёзы мои: свобода, равенство, всеобщее счастье! Но, Элен, ничего не может человек один…

Элен – Может! Может, если этот один — вождь! За ним же — народ! Народ — за вами!

Грехэм – Но, Элен, у меня нет вашей молодости, нет вашей веры. И власть моя – это же  призрак власти. Нет-нет, я договорю, вы правы: вы пробудили меня, и, значит, мне надо действовать, но как? Сократить Острога, упразднить Рабочее Общество и…

Элен – Именно так! Так вы и будете править!  

Грехэм – Эле-ен, это же только всплеск мысли: поймите же, я беспомощен один.

Элен – Я! Я готова прийти вам на помощь! Я и весь народ – с вами! (бой часов)

Грэхем – Бьют часы. Острог меня ждёт. Хорошо, Элен, я буду править. Но только с вами вместе! Сначала я один, без Острога, обойду весь город. А когда вернусь, то…

Элен – Да, Грехэм, я буду ждать вас (расходятся в разные стороны)

                                                           10                              

Острог – Известия о положении дел за границей самые утешительные. Правда небольшие волнения произошли в Берлине и Париже, но так, «неорганизованный, слабый» протест. Порядок там и там восстановили скоро.

Грехэм – Протестуют народы? Недовольны своей жизнью?

Острог – Дело в том, что Коммуна снова подняла голову.

Грехэм – А как у вас? Не протестуют?

Острог – Не у вас, Грехэм, а у нас с вами, привыкайте. Мы ожидали беспорядки. Небольшое столкновение было. К счастью, полиция хорошо обучена. Всё спокойно. Как в Америке!

Грехэм – А почему вы ожидали беспорядков?

Острог – Да в низах идёт брожение: народ, видишь ли, недоволен существующим строем.

Грехэм –  Рабочим Обществом что ли?

Острог – (напряжённо) Я вижу, Грехэм, вы быстро учитесь. (Спокойнее) В принципе это недовольство и было первой причиной, вызвавшей революцию. А ваше пробуждение послужило толчком.

Грехэм – И что дальше?

Острог – О, мы постарались! Обратились к народу: воскресили старые идеалы, мол, все равны, каждому своя доля на общем пиру и так далее. Несбыточные бредни! Мы использовали их, чтобы легче было свергнуть Совет. Ну, а теперь…

Грехэм – И что теперь?

Острог – Совет пал, революция затухает, но… удивительно, как быстро оживает и распространяется гуманизм вашей эпохи. Народ пока ещё волнуется. Пришлось силу применить. А в Париже подкрепление даже из Африки вызвали.

Грехэм – А как здесь, у… нас?

Острог – Признаюсь, не всё гладко. Рабочие объявили всеобщую бессрочную забастовку. Заводы, фабрики не работают. Все ждут от вас богатых милостей: быстро узнали, что вы человек супербогатый. Но вам беспокоиться нечего: мы приняли меры. Действуем мы смело и, не сомневайтесь, быстро их усмирим. Вся современная техника в нашем распоряжении. Против нас нет сколь-нибудь крупной силы. И, главное, ни у кого нет вождя! Вожаки есть, но вождя, такого, как вы у нас  – нет! Все завидуют друг другу и грызутся между собой. Те времена, когда толпы народа могли делать перевороты, давно миновали.

Грехэм – Даа… у вас много для меня неожиданностей. Помню, мы демократией бредили: мечтали о поре, когда обездоленных нигде не будет, когда все люди будут как братья.

Острог – Кончилось, ушло. Демократия – это что? Власть толпы? Но помилуйте, какая нелепость: у этой теории лишь один сторонник: бессильный человек этой самой толпы. А мы живём в эпоху торжества капитала! Владычество денег велико! Деньги подчинили себе и землю, и море, и небо. У кого деньги, у того и власть – факт! И с этим надо считаться. Кажущееся царство толпы – мстительно, потому и коротко. Тоже мне, аристократия захвата власти: ничтожные смельчаки по набегам и грабежам. Что понимают они в аристократии денег, ружей и пушек? Нет, им не разобраться в таком сложном механизме, как  иерархия общественных отношений.

Грехэм – Но вы сказали, что не всё у вас идёт так гладко. Значит, есть какая-то сила, которую вам приходится сдерживать, подавлять?

Острог – Можете быть спокойны: поверьте, не затем я всколыхнул эту силу, чтобы она на меня же и обрушилась.

Грехэм – Неужели все наши надежды были напрасны? Я что, застал аристократическую тиранию? Господство избранных и — обречённые на вымирание? Это и есть у вас…

Острог –  … это и есть естественный ход прогресса, — вы правы, и я тут согласен с вами.

Грехэм – И все эти господа, которых вы мне представляли, и есть ваша аристократия?

Острог – О нет, не эти. Эти — прожигатели жизни, они уже конченные: легкая жизнь, разврат, самолюбование скоро сведут их на нет. Аристократы другие, кого вы назвали   тиранами. Но пожалуйста, не забывайте, что главный тиран у нас сейчас – это вы сами!  Да, да! Не хмурьте брови. Спросите любого из толпы, ради чего он надсаживается так? Да потому, что он преданность свою вам доказывает. Он же воображает, что старается ради вас! Ещё вчера он готов был передушить всех членов Совета, а сегодня он уже недоволен нами за то, что мы низвергли Совет.

Грехэм – Но это же неправда! Люди недовольны тем, что жизнь их – сплошная мука. Они взывают ко мне, потому что верят и надеются…

Острог – На что? На каком основании? На каких таких правах? Человечество глупо уже потому, что надеется на Сверхчеловека: вот он придёт, и справедливость разольётся вокруг океаном. А она, справедливость эта, только в том, что убогим, слабоумным и всяким неудачникам нет места в мире, нет! Черни недоступны дорогие развлечения, вот она и кричит «Долой «Весёлые Города!» Скоро вы сами всё это поймёте. «Весёлые города» необходимы: через эти клоаки государство извергает свои нечистоты. Туда едут, веселятся и умирают бездетными: у женщин лёгкого поведения, как правило, не бывает детей. Так что трудящемуся классу, этому рабочему скоту, завидовать нам незачем. Поверьте, если они сегодня освободятся от нас, они завтра же найдут себе новых господ-хозяев. Пока не придёт Сверхчеловек, человечество не образумится. Вам повезло: сегодня все в вас видят такого сверхчеловека.

Грехэм – (потупившись слушал, поднял голову и — мягко, но решительно) Я  понял. Не принял, но понял: я должен пойти в народ, чтобы самому увидеть его и услышать. А вы, Острог, знайте: меня вовсе не прельщает быть весёлым царём ваших «Весёлых Городов» и Сверхтираном для народа.  

Острог – (всполошился) Но позвольте, вы же можете обо всём узнать из моих реалистических вам представлений обо всём.

Грехэм – Мне больше нужна сама действительность, а не ваши реалистические мне представления о ней.

Острог – (мнётся) Видите ли, есть некоторые затруднения. Неужели вы непременно хотите… пешком… сам…

Грехэм – Непременно хочу. Пешком. Сам.

Острог – (думает, приходит к решению) В таком случае надо действовать осторожно. Вам придётся переодеться: народ перевозбуждён, при виде вас может возникнуть кутерьма. Трудно будет. Но я всё устрою. Вы повелитель, и раз вы решили отправиться на такую экскурсию, что ж… недурная идея… придётся сопровождать вас издали. Асано в синей рабочей одежде будет с вами.

Грехэм – Послушайте, Острог, вы поняли, что я кое-что понял: вы знаете, что народ не враждебно относится ко мне, так не вздумайте учинить некую провокацию обратного и применить свою полицию, якобы спасая меня от народа.

            (Острог поражён, почтительно кланяется, рассудив за благо не отвечать) 

                                                                       11

Протестующие, с двумя транспорантами каждый, они и озвучивают их: – «Зачем нам разоружаться?», — «Не складывать оружия!», — «Будьте на страже!», — «Религия – рука об руку с политикой!»,  — «Спасение души — на первом этаже, направо», — «Копите денежки и не забывайте вашего творца!», — «Что бы сказал Спящему Христос?», — «Будь христианином, но не в ущерб твоим коммерческим делам», — «Сегодня на кафедре — все епископы. Цены обыкновенные», — «Молитвы для деловых людей», — «Чудеса! Гарантируем чудеса!».

Грехэм (останавливается, читает и слушает) Но это же возмутительно!

Асано – (подскакивает к Грехэму) Что такое? Что здесь так возмутило вас?

Грехэм – Где ж тут вера? Женщины сидят на земле. Где душа? Где сущность религии?

Асано – Ах, это? Так это же простая реклама. Конкуренция требует.

Грехэм – А что это за религиозная община?

Асано –  Их у нас сотни. Если секта скромно молчит, она не имеет дохода. Не то, что в сектах для высших классов, там обряды дорогие, с ладаном, с исповедью. А вам -какую?

Грехэм – Мне? мне никакую. Я смотрю, как быстро приручается народ ко всему, даже самому нелогичному…

        Внезапно сверху прорезается голос громкоговорителя:

Голос  — А Властелин-то наш спокойно себе почивает! Воздухоплавание его больше всего увлекает! И женщины! — Женщины ваши, — говорит он, — прекраснее прежнего! — Образцовая цивилизация наша его поражает. Он вполне доверяет Острогу. Ещё бы, Острог – голова! Он будет первым министром! Вся власть в его руках будет! (пауза и снова) Сопротивление в Париже подавлено! Чёрная полиция смело действовала! Никого не щадила! А мораль всего этого – не бунтуйте! (смех) Слыхали? Вот так-то начинает своё правление наш Государь!

Грехэм – (к Асано) Скажите, а что означает «чёрная полиция», неужели…

Асано прикладывает ладонь к своим губам, отрицательно покачивая головой. Кричит голос из другого рупора над головами:

Голос — Послушайте живую газету! Возмутительные насилия в Париже! Парижане  (смех) избивают чёрную полицию! Народ казнил полицейских! (смех) Ужасные репрессии — кровь! 

Голос – (снова первый рупор сверху) Закон и порядок прежде всего! Прежде всего -закон и порядок! Ужас, ужас – женщин жгли живьём!

Грехэм – Но как же так: всё Париж, да Париж, а что тут у нас …

Асано (шёпотом) Тише, не возражайте: возникнет спор, и тогда…

Юноша – (из сидящих в протесте) Но как всё это вот такое допускает наша надежда – наш Повелитель?

Грехэм – Уйдём отсюда. (В другом месте, к Асано) А чем вы объясните такие жестокости?

Асано – Лес рубят – щепки летят. Бунтует чернь. Необузданные дикари, везде они одинаковы — что в Париже, что в Лондоне, в Японии, у нас…

Грехэм – Но жечь живьём людей…

Асано – Коммунаров. Они же грабители. Вы господин земли,  ваша собственность — мир. А им только позволь – отнимут у вас всё, разбазарят, и сиротам ничего не дадут!

Грехэм – А сирот много?

Асано – Много. Вот и велено – не больше одного ребёнка в семье.

Грехэм – Но материнство – это же инстинкт. Боже, как всё ужасно у вас… ведь так убудет население земли…

Асано – Только не в Рабочей Общине: этот народ беспечен (слышна плясовая музыка, пение, он усмехается) Слышите? Им всё нипочём. Одни бастуют, другие — что ни день, праздник себе придумают.

Грехэм – Сложные у вас проблемы жизни. В моё время считалось, что дело женщины родить, растить, воспитывать. Женщина – мать! Она творит людей. Любовь к матери у нас была религией.

Асано – Меняются потребности, меняются и идеалы. Вы заметили – у нас нет стариков!

Грехэм – Да, и был удивлён. Дома сидят, должно быть?

Асано – Да нет. Кто богат, чтоб нанять себе сиделок, тому уход обеспечен лёгкий: Уплатит определённую сумму, проведёт время в «Весёлых городах» и возвратится оттуда уже истощённым живым мертвецом, да прямо и — в особое учреждение: на эфтаназию…  

                        Танцующая группа проходит мимо, чуть задержавшись перед ними

Грехэм – Я предпочёл бы быть солдатом и замерзать в снегу, чем быть одним из этих нарумяненных глупцов.

Асано –  Но может, замерзая в снегу, вы и думали бы иначе.

Грехэм – Странно что…

                                                с обеих сторон раздаются голоса из рупоров сверху

Голос — Разуйте глаза и не зевайте!

Голос — Валите сюда, дурачьё, и хватайте!

                         Пёстрая группа с плакатом «Гарантируем Хозяина!» проходит мимо   

Грехэм – Какого хозяина? В чём его гарантируют?

Асано – Так это же вас! Вы Хозяин! Вас застраховывают! Игра такая. На всех других известных людей тоже играют.

Большой экран загорается красной надписью – «Годовая рента на Хозяина — «х5 пр. Г.» — и сопровождается неистовым рёвом игроков

Асано – Сейчас я подсчитаю…

Грехэм – Не надо. Я не хочу этого видеть. Покажите мне, где спят рабочие люди. Я хочу видеть где и как спят рабочие люди…

                                    Но тут напор новой весёлой кучки — окружает и уносит их

                                                                       12

Грехэм – Вот и увидел я оборотную сторону всех видимых достижений вашей цивилизации (звучит пение и — окрик: «Молчать!». Но пение подхвачено: второй, третий и вот уже все рабочие поют Песню Восстания). Трижды ещё в разных местах я слышал эту песню и видел эту же сцену.

Женщина – (пробегает мимо, крича) — Острог вызвал чёрную полицию! Чёрная полиция! (убегая) Чёрная полиция!

Грехэм — Что такое? Случилось что?

Асано – (удивлён) Но как они об этом узнали?

Мужчина – (в синей раб. форме, кричит в зал) Надо прекратить работу! Прекратите всякую работу!

Женщина – (выходит к нему) Это сделал Острог! Он негодяй! Повелитель им обманут! Повелитель обманут!

Грехэм – Как же так? Я должен был бы это знать. Что же мне делать?

Асано – Может, надо узнать подробности? Вернитесь в Дом Совета.

Грехэм – Но народ, вот он, здесь, передо мной. Отчего бы мне не обратиться прямо к нему? Узнать факты. Может, неправда это.

Асано – Здесь они вам могут не поверить, начнут сомневаться. Думаю, все сейчас побегут к Дому Совета. Давайте поспешим туда и мы!

Мужчина – (в зал) Все по местам! Каждый получит оружие! Идём к Дому Совета! (запевает Песню Восстания, её подхватывают в зале и за кулисами)

Асано – Чего же вы ещё ждёте? Поспешим, а то оружие сейчас и нам вручат!  

Грехэм – Надо немедленно увидеть Острога! Мне надо взять власть из его рук! (уходят)

                                                                       13

На фоне выкриков — По местам! По местам! – появляются Острог, Линкольн, два полицейских в жёлтом. Грехэм окликает Острога, тот что-то говорит Линкольну и подходит к нему.

Грехэм – Что я слышу, Острог!? Вы призвали против народа интерполицию? Чтобы удержать людей в повиновении?

Острог – Давно бы пора. Они совсем отбились от рук после восстания. Вы же не видели, что творят они там и повсюду.

Грехэм – Ещё недавно мне вы говорили совсем другое.  Не слишком ли много против народа вы позволяете себе, Острог? Вам нечего мне ответить? Так послушайте меня, отныне я здесь повелитель, немедленно отошлите полицию обратно! Я верю народу!

Острог – (едко-желчно) Успокойтесь, вы же человек из прошлого, случайность, такой же анахронизм, как «народные массы». Может и есть у вас большая собственность, но повелителем её вы быть не можете: вы ничего для этого не знаете. Попробую предостеречь вас: послушайте, бросьте свои обветшалые мечты о человеческом равенстве, о социалистическом порядке. Чтобы управлять временем, надо понимать глубинную суть происходящего в нём, чего нет у вас. Так что, послушайте меня: не становитесь на сторону беспорядка.

Грехэм – А вы послушайте меня: не углубляйте беспорядок, который сами вы и  создали. Я запрещаю вам…  (Острог жестом подзывает Линкольна)

Линкольн – (подходит, пробует вывернуть Грехэму руки за спину, тот ударяет его, подходят двое их полицейских, опускают Грехэма на пол, бьют и поднимают) Вы наш пленник. Вам лучше подчиниться Острогу. (Грехэм пробует уйти, его ставят на колени)

Острог – Теперь вы поняли? Безумием было без ума возвращаться в не своё время. Безумием было и возвращать вас, да, я ошибся (давит на плечо Грехема, опускает ему голову). Берите, уведём его и на этот раз от них (волокут за собой Грехэма за руки) 

С выкриками:

— Спасите повелителя!  — Что они с ним делают? – Они его предали! — Острог предатель! –

люди (из зала) приближаются к ним. Слышны выстрелы, крики, беготня. Двое подхватывают Грехэма за ноги, тянут его в разные стороны. Острог велит оставить его, и они уходят. Люди из народа поднимают Грехэма на ноги.

Рабочий – (поднимая руку Грехэма) Повелитель с нами! Повелитель с нами!

Грехэм – Где Острог? Мы упустили его? Он ушёл…

Рабочий – Уверен я, побежали они к своим самолётам.

Грехэм – К самолётам?

Рабочий – Да, но там сейчас будет Рабочий класс, не беспокойтесь!

Грехэм – У него есть свой аэродром? А у вас? У вас есть моноплан?

Рабочий – Один ещё есть, но летчика нет.

Грехэм – Есть лётчик! Я лётчик! Проводите меня к вашему моноплану!

Рабочий – Хорошо, Повелитель. Но сначала обратитесь к народу, посмотрите, народ  (показывает в зал) ждёт вашего слова! (поднимает руку, прося у народа внимания)

Грехэм – (Собирает себя и — негромко) Народ… Да, братья и сёстры, в мозгу у меня всегда слагались грандиозные фразы, выражающие отношение к народу, к состоянию жизни нашей с вами, народ, я же тоже один из вас.

(Возгласы: Наш! Повелитель наш!)

Солнце не светит солнцу, ничто не освещает самоё себя, только один человек делами и поступками сам освещает путь своей жизни. Вот и я сейчас: не могу я оставаться среди вас здесь, внизу, когда он, Острог, вот-вот поднимет самолёты против нас… мне надо поторопиться к моноплану! Обещаю вам: я найду его в воздухе и опущу его к вам живым или мёртвым!

Рабочий – (начинает «Песнь Восстания», народ-зал подхватывает. Входит Элен. Он видит её и поднимает руку) Подождите! Она пришла! Вот она! Элен! Та самая девушка, которая сообщила нам о предательстве Острога! (народ аплодирует, Элен подходит к Грехэму)

Грехэм – Вы! (протягивает к ней руки) Как ко времени вы ко мне, Элен! Так это вы, Элен?

Элен – Да, я это, Грехэм, я (соединяет его ладони своими). Но народ ждёт вашего к нему обращения.

Грехэм (не выпуская её руки, — к народу) Мужчины и женщины новой эпохи! Вы восстали, чтобы биться за человеческую расу! И вы знаете, что  лёгкой победы тут не может быть (смотрит на Элен). Предстоящая битва надвигается на нас в эту ночь. Ночь, которая станет только началом для вашей справедливой, но долгой битвы за эту самую справедливость! Я должен и я хочу встретиться с Острогом в небе! Возможно, что победы там не одержу я, так победить здесь должны вы! Вы обязаны победить во имя ваших детей и внуков! (Элен поднимает его руку, народ аплодирует) Я пришёл к вам из прошлого, из времени мечтаний и надежд на то, что прекратятся войны, что все четыре расы со всех четырёх сторон света объединятся в единое человечество и в Боге едином. Прошло 200 лет и 3 года, и 30 дней, и… что я вижу? По-прежнему безумие  малочисленных, но сильных финансами, порабощает ум многочисленных, но ими же обездоленных. Но по-прежнему сильна в человеке гордость за ощущение себя в своей жизни человеком свободным! С этой гордостью вы, братья и сестры, не позволите   Острогу унижать себя. Вот и я сейчас, в этот момент, здесь, я передаю вам и свою волю к победе! Говорят, что я сказочно богат?! Так вот, всё, что мне принадлежит, не должно достаться ни одному Острогу, но только вам! Вам всем! Вам я отдаю и самого себя – прямо отсюда, сейчас я ухожу, чтобы побороться с Острогом в небе. И я останусь жить для вас или умру, погибну за вас!

Рабочий (аплодисменты, но слышны выстрелы и крики, и он останавливает их) Простите, Повелитель! (народу) По местам! Быстрее по местам! (шум, и он уходит)

Элен – Грехэм, я пойду с вами… туда, на встречу с Острогом.

Грехэм – (не выпуская руки её из своей) Элен, Элен Элен! Вы из прошлого моего — в настоящее, и из настоящего сейчас – в моё будущее… увы, в моноплане место только одно.

Элен – Я буду, пригнувшись, стоять за вами!

Грехэм – (выстанывает) Ооо, Элен, я ждал вас так долго… (Рабочему, который возвращается) Велите вывести моноплан!

Рабочий – Но это невозможно, Предводитель, народу вы нужны здесь! (но подчиняется жесту Грехэма – «Иди!», уходит)

Элен – Но это верно, мой Предводитель, народу, как и мне, вы нужны здесь!

Грехэм – Не рань меня, Элен… оставь это Острогу.

Элен – Понимаю: ярость борьбы за всех сильнее, чем… (не успевает договорить)

Рабочий – (вбегает) Всё кончено, Повелитель, – в небе десятки Острогов, а у вас всего лишь один моноплан. 

Грехэм – (Элен) Жизнь постоянно меняет свою скорость. (смеётся) Смеюсь, чтоб не плакать, Элен: мне надо спешить. (рабочему) Веди! Веди меня к моему моноплану! (идёт, оборачивается, медленно идёт к Элен; она – так же. Не дойдя друг до друга, он вытягивает руку – останавливает её, сжав всего себя в кулаки, отступает, поворачивается и идёт за Рабочим. Элен, застыв, остаётся на месте)

                         Голоса, звуки, шум  двух битв: рабочих на земле и Грехэма в небе

Грехэм – (с интервалами сквозь музыку битвы) Вот так тебе, Острог! Один! И другой! Это за моё прошлое! — Второй был! Вот и третий пошёл, Острог! Это тебе за народ, тобой обманутый! – Ура, четвёртый пошёл, Острог! Это тебе за меня, преданного тобой! – Радуйся, Острог, пятым сам я иду, падаю я, но народ уже не упадет! Шестым за мной пойдёшь ты, Острог! Что вижу? Ура! Кувыркаешься ты, Острог!? Вот она, справедливость: сначала ты, а я – потом!.. — Элен, посмотри наверх, посмотри и скорей загадай желание, Э-эээлллееенн…

Элен – (поднимает голову лицом в зал, видит вспышку, сквозь слёзы смеётся) Чтоб не сойти с ума, смеюсь, Грехэм

(народ выходит с криками — Победа! — Мы победили! — Народ победил! — проходит, обходя её двумя рядами, оставляя её за собой одну, она всё так же лицом вверх) Есть и второе желание: ты его знаешь, Грехэм, оно у нас с тобой одно на двоих (утирает руками над улыбкой слёзы со щёк)        

                                                           К О Н Е Ц

Рубрика: драматургия | 1 комментарий

Иван Нечипорук. Если сердце не вязнет в рутине греха


В ПОНЕДЕЛЬНИК

В понедельник в соборе

            так мало людей,

В понедельник в соборе

просторно молитве.

И душа, утомившись

от суетной битвы,

Жаждет пару часов

отдохнуть от страстей.

И под купол «взлететь»,

позабыв о стихах,

Позабыв о шахтёрской

суровости буден.     

В понедельник путь к Богу

в молитве не труден…

…Если сердце не вязнет

в рутине греха.

В ПРЕДЧУВСТВИИ

Был быт избит,

залапан и замызган,

Залитой скатертью

была душа,

Суровый год

 слюной голодной брызгал,

И день слонялся

в поисках гроша.

Сквозь мрак, невзгоды –

я тянулся к свету,

И пусть мой мир

был нищетой объят,

Я верил в светлую свою

планету…

А жизнь текла –

в предчувствии тебя.

АЛХИМИЯ ОСЕНИ

Город по-октябрьски багров,
Окнами щурится сонно.
В горнах осенних костров
Плавится золото клёнов.

Дым обвивает дома 
Лаокооновым змеем.
Стелется горький туман,
Город в угаре немеет.

Золото тает в огне,
Воздух свинцом наполняя.
Дым, от тоски замутнев, 
Грустно течёт за трамваем.

***

Морозом терпким улицы полны,

Весь город в ожиданье снегопада.

В душе нет ни гармонии, ни лада,

Я с мыслями о марте весь изныл.

Дрозды-рябинники клюют февраль

Кровавыми слезинками рябины.

Проспект продрогший убегает вдаль,

Сутулят тополя седые спины.

На завтра вновь неласковый прогноз,

Грачи застыли в белых лапах клёнов.

Идут надежды о тепле под снос,

И город замерзает обречённо.

* * *

Седеющий город, как странник с клюкой возле храма,

Бормочет молитву, и грезит о завтрашнем дне.

Святой простотою исполнен, и верит упрямо,

Что мир не сгорит в безрассудном холодном огне.

Беспечная молодость, мысли шальные и злые

Безбожные годы – безумный и страшный загул.

Всё минуло это, но совести раны былые

Его доконали,и город в тоске утонул.

Озябла душа, вены рек от хандры промерзают,

И стынут ладони ржавеющих рук-тополей.

Но город не спит, омывая проступки слезами…

Он выживет в чистой молитве и вере своей.

ЗА ВИХРОЙ

На окраине – узкой речушки проток

Под мостом извивается дерзко.

За Вихрою большак поведёт на восток,

Как артерия памяти детской.

Я готов эти земли измерить пешком,

Наслаждаясь малейшей деталью,

Чтоб найти за равком тот бревенчатый дом,

Что теперь стал мифической далью.

Там года, как берёзы в закатных лучах

Над дорогою пыльной застыли…

Я б сорвался туда, позабыв про печаль,

Если б вновь проросли мои крылья.

        * * *

Моим родителям

Люблю берёз минорно-светлый вид.

Я тихо прохожу, ветвей касаясь,

И сердце ностальгиею кровит,

А я в воспоминанья погружаюсь.

Среди берёз, меж Сожем и Вихрой

Осталось детство, светлые надежды…

Я помню шелест волн хлебов безбрежных

И балдахин лещины над тропой.

Там время протекало не спеша,

А лето не дышало южным зноем…

Земли Мстиславской светлая душа

Кружилась, словно бусел, надо мною.

РОДНОЙ ЯЗЫК

Я люблю украинскую речь,

Но её не считаю родною,

Этот факт не даёт мне покоя –

Он завис,

                 как Дамоклов меч.

Я был вскормлен другим языком:

Я тепло южнорусских наречий

С материнским впитал молоком.

Русской речью был очеловечен!

Мой славянский род – равновелик,

Не объять его мерою узкой…

Я люблю украинский язык!

Но родным я считаю –

                                    русский!!!

* * *

Своя у каждого Россия!

Виктор Дронников

У каждого свояРоссия!

            Боль моя –

Её по-настоящему

не знаю,

Хоть мой Донбасс,

            где проживаю я,

Когда-то слыл

            Южнороссийским  краем.

Я с материнским

            молоком впитал

Язык – не предков,

            а великороссов.

Для Украины

            я варягом стал.

Быть пасынком

            на Родине  непросто.

Как сын,

не знавший матери,

стремлюсь,

Преграды

            на пути своём осилив,

Идти к тебе,

            неведомая Русь,

И в Украине

находить Россию!

* * *

Когда остывшие надежды

Листвою скинут тополя,

Как надоевшую одежду,

И успокоится земля,

Дворы наполнятся прохладой

И нереальной пустотой,

И новым жизненным укладом

Задышит бренный город мой,

Тогда и я, собрав пожитки,

Пойду по зову в темноту,

Туда, где тихий ветер жидкий,

Качает робкую звезду.

иллюстрация: фрески Исаакиевского собора. Санкт Петербург

 

Рубрика: поэзия | 1 комментарий

Светлана Шеваллье. Неопознанный Мессия


Отпуск закончился. Снова любимый Лондон, любимый дом, любимый сад за окном, а также давно не стриженый газон, за который могут и оштрафовать, несмотря на то, что все лето в саду обитала лишь лиса, поселившаяся здесь раньше нас, а потому считающая себя истиной хозяйкой. Ей трава не мешала, да и мне тоже… но всё-таки придется пригласить  газонокосильщика. 

Окно подёрнулось капельками дождя, а значит, можно отложить… Чемоданы распаковывать тоже не хочется. Продлевая мыслями тёплый отпуск в Бургундии, прилегла с телефоном.

Лента сообщений, при всем её разнообразии, утомляет банальностью и самопиаром. Узнаю, что меня включили в некую группу по улучшению жизни.

Кто-то готов сделать мою жизнь ещё лучше?! Интересно!

«Всем Доброго солнечного Дня! Присоединяясь, пожалуйста, возьмите на себя ответственность быть частью этого процесса.

Это не мой проект — я только проводник».

Звучит оптимистично, хотя и не очень грамотно. А главное, мне вовсе незачем улучшать свою жизнь после прекрасного отпуска во Франции, и уж тем более незачем присоединятся к незнакомым мне людям, более того, нести за них ответственность, общаясь с ними не напрямую, а через неопознанного проводника…

Задумалась, почему у всех открылась вдруг тяга кого-то учить?! И откуда эти толпы желающих улучшить свою жизнь, медитируя под бархатный голос учителей, излагающих свою (нет, скорее – чужую!) мысль на ломанном английском языке?

Все куда-то что-то несут… куда несут? Отнесут, и жизнь сразу измениться?

В потоке банальностей и нелепостей взгляд выловил изречение Махатма Ганди:

«Наши мысли порождают слова, слова порождают действия, действия — привычки, привычки – характер, характер – судьбу.

Но мои мысли все ещё были в отпуске, слов не порождали, к действию не побуждали. Настораживало, что привычка отдыхать во Франции может выработать характер сибарита, готового пить прекрасные вина, есть ароматные сыры и ни о чём не думать… Но многие сочтут такую жизнь прекрасной, зачем в таком случае улучшать её?

Категорически отвергнув предложение «проводника», читаю дальше. И тут, как утешение – сообщение от друга из Москвы:

«Шёл вчера по переходу на Тверской. Передо мной девушка в майке с надписью «евреи за Христа» теребит за рукав интеллигентного старичка, по виду — единоверца. Очень активно в чём-то убеждает и суёт ему в руки листовки. Пожилой человек беспомощно разводит руками, щурит подслеповатые глаза, испуганно повторяя: Не – не — не».

Еще одна «проводница»! Каждый готов учить других, едва выучившись сам. Бесконечный процесс обучения набирает темпы, захватывает Планету! Нет, им уже не нужен Мессия! Сами всё выучат, и других научат!

«Бедный старик!», — ответила я, представив перепуганного старика в переходе.

«Бедная девушка!» — ответил друг из Москвы.

И снова мысль уносит во Францию. Мы в маленьком средневековом городке. Ужинаем на террасе в чудесном старинном ресторане, одном из лучших  в Бургундии, у подножья Базилики Св. Марии Магдалины. Поздний вечер. Отель-ресторан освещает одинокую улицу. Зажглись свечи. Хорошо так, тепло, лёгкий ветерок обволакивает плечи тонкой шалью. Тишина. Благовоспитанные французы ведут неспешную беседу под лёгкий стук столовых приборов.

Неожиданно из темноты появляется полуголый старик босой в белой набедренной повязке, с деревянным крестом на шее. Смуглое лицо обрамляют седые космы, в руках — множество длинных разноцветных верёвочек, сплетённых в косички.

Подходит к дверям отеля. 

Милая тоненькая официантка возникает на его пути, как фантом, перегораживая дорогу. Говорит строго, но не повышая голоса, что лучше бы ему уйти, мол, сюда в таком виде нельзя. Старик будто не замечает этого хрупкого создания. Заглядывает в проём открытой двери, спокойно спрашивает, обращаясь ко всем и ни к кому:

— Вы не видели мою Лютецию?

На лице – ожидание.

Все замерли.

— Он повторяет:

— Вы не видели мою Лютецию?

Молчание в ответ.

Официантка мягко, но настойчиво выпроваживает старца,  указывая изящной ладошкой, что ему следует идти туда, откуда пришёл.

Старик разворачивается и уходит с поникшей головой, перебирая в руках свои длинные плетёные веревочки.

Девушка напряженно смотрит ему вслед, потом кричит  вдогонку:

— Постойте месье, у вас всё в порядке? Вам не нужна помощь?

В ответ молчание.

Девушка кричит громче. Испугавшись своего голоса, оборачивается в зал, тишина которого уже не кажется столь благодушной.

Девушка крикнула ещё раз, но старик даже не обернулся. 

И девушка кинулась прочь из отеля.

Догнала, стала о чём-то расспрашивать, по жестам было видно, что предлагает вернуться в отель. Старик её перекрестил, протянул пучок верёвочек и пошел в сторону леса, что темнел, нависая, над городком.

Девушка, ошарашенная, вернулась, — грудь в верёвочках, как в монистах.

Надо работать. Посмотрела в небо:

— Кажется, дождь собирается.

Через минуту она уже тащила огромную каменную подставку для зонта.

Тишина стояла мёртвая.

Вдруг вскочил мужчина, потом ещё один, и кинулись помогать официантке, что совершенно не принято в таких тихих, уютных ресторанах.

Порыв ветра едва не опрокинул зонт, но у них всё получилось. Ещё миг — и хлынул ливень.

Дождь заставил задержаться в ресторане, и я открыла Википедию. Оказывается, городок, в котором мы отдыхали, находится под защитой ЮНЕСКО, здесь же находится знаменитое Аббатство, где работают и молятся монахи ордена Fraternité de Jerusalem.

«Возможно, дед укрылся от ливня в Аббатстве», — мелькнула утешительная  мысль.

Пока я предавалась размышлениям, скучный Лондонский дождь закончился, некошеная трава за окном заискрилась серебром, и это подняло мне настроение.

Пора чемоданы распаковывать, там и вино французское, и сыр моих любимых сортов.

Поживу пока сибаритом.

 2019

Иллюстрация: Тивадар Костка Чонтвари. Старый рыбак

Рубрика: Uncategorized | Оставить комментарий

Евгений Харитонов. А на небе луна зажигает огни


В старом парке

В старом парке царит одинокий покой,
Обреченно склонились немые деревья.
Чистый воздух пропитан дубовой корой
И утихло привычное птичье веселье.

Тишина. Ни души. Лишь дрожащий листок
Бездыханно парит под воздушным гипнозом.
Догорает зари вдалеке огонек,
Предрекая визит запоздалым морозам.

А на небе луна зажигает огни,
Не спеша, выжидая приверженность ночи.
И, внезапно, на лоно уснувшей земли
Вдруг посыпались белые снежные клочья.

Грациозно снежинки порхают, летят —
Волшебства новогоднего хрупкие маски.
Украшая весь парк в серебристый наряд,
Сотворяя шедевр для рождественской сказки!

Непрощенным
А жизнь тогда имеет цену,
Когда поступкам нет цены!
Нельзя прощать друзьям измену!
Не для того мы рождены,

Чтоб боль терпеть от тех, кто в спину
Посмел вонзить коварно нож.
Кто верил в нас наполовину,
Улыбкой прикрывая ложь.

Лжеца не вылечить прощеньем!
Оно, как масло для огня.
Все эти клятвы искупленья
Вины за подлость — болтовня!

Пусть те, кого любили слепо,
Кому мы стали вмиг чужи
Познают боль, что так свирепо
Несут предательства ножи.

Последние дни августа
И солнце, как солнце. И небо, как небо.
Но чувствую, осень закинула невод
И тянет его по долинам и логам,
По хоженым ею веками дорогам.

К реке прикоснется, волну поднимая,
С величием буйство воды принимая.
Свернет на аллею по старой брусчатке,
Оставив на кронах свои отпечатки.

Устроит в безоблачном небе поломку
И дождь моросящий за нею вдогонку
Пошлепает, будто доверчивый странник —
Осенней тоски подневольный избранник.

И вскоре, пусть этого мы не хотели,
Мир станет тускней. Лишь зеленые ели,
Над осенью вновь показав превосходство,
Возьмут до весны над лесами господство.
 
Абрикосовая осень
Лесов оранжевые косы
Глядят в остывшие пруды,
Как будто снова абрикосы
Свои развесили плоды.

И сыплют их себе под ноги,
А те бегут куда-то в даль
По старой хоженой дороге,
Листая жизни календарь.

Встреча со смертью
Я видел такое, что многим не снилось —
Как сердце живое в груди торопилось
И вдруг замолчало… И больше ни звука.
Не слышится с жизнью былой перестука.

Как взгляд человека мгновенно тускнеет,
Как тело горячее вмиг холодеет,
А воздух становится приторно душным.
Лишь стрелки часов на стене равнодушно

Все так же спешат, не заметив потери —
Как чья-то душа приподнялась с постели,
Оставив лежащей свою оболочку
И память, с которой мне жить в одиночку.

Весеннее
Лед на озере трещит,
Как дрова в советской печке.
Скоро солнце истощит
Рыхлый снег лучистой свечкой.

Снова южные ветра
Будут дуть в тугие щеки.
И почувствует кора
Под собою кровотоки.

Будто бы из под земли,
Из глубин хрустальной клетки,
Разлетятся соловьи
На взлохмаченные ветки.

Побелеют на глазах
Облака — небес подвески.
И поселятся в лесах
В синем бархате проле́ски.

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий