Владимир Фёдоров. Лунная соната


Задержавшись в Магадане на несколько часов из-за погоды, самолёт приземлился в Колымске уже под вечер. Слава Богу, успели сесть на полосу, приспособленную только для дневных полётов. «Наконец-то на месте», — с облегчением вздохнула Анна, ступив на твёрдую каменистую землю, на которой не стояла уже почти десяток лет. Да, в последний раз она прилетала сюда с матерью после окончания школы — всего на недельку, как всегда — проведать деда. Помнится, тогда был самый конец июня, и вовсю сияли своим матовым светом белые ночи. Стояла такая необычная для Заполярья теплынь, что самые отчаянные смельчаки даже начали купаться Колыме. Окунулась пару раз и она, чтобы было потом о чём рассказать в Москве подружкам.

А сегодня — десятое августа, и Север начинает заметно уже заявлять о себе и этими ранними сумерками, и потускневшей листвой невысоких берёзок, и прохладным ветерком, тянущим с реки. Зябко поведя плечами, Анна достала куртку, надела её и, подхватив объёмистую сумку, решительно зашагала по тропинке.

— Де-вуш-ка, вам не туда, — чуть игриво, с улыбкой окликнул её подошедший к самолёту молодой парень в авиационной форме. — В посёлок надо направо.

— А мне налево, — чуть улыбнулась и она в ответ. — Мне к Зарубину.

— А-а, к Робинзону, извиняюсь, Петровичу… Тогда правильно курс взяли. А вы кем ему приходитесь?

— Бабушкой.

— А не боитесь, бабуля, заплутать в темноте и неизвестной местности? — В глазах парня вспыхнули весёлые огоньки. — Если бы не дежурство, я бы мог вас проводить…

–  Спасибо, сама доберусь. Я уже тут бывала.

– Тогда ой… – Парень с сожалением развёл руками, провожая взглядом стройную фигурку.

Хотя, если честно, шагать пару километров одной, на ночь глядя, по не слишком-то наезженной безлюдной дороге – удовольствие небольшое. И она в глубине души была бы не прочь заполучить в попутчики этого авиатора. Да и сумку, глядишь бы, поднёс –  тяжеленая — мама постаралась нагрузить московскими  продуктами и обновками для деда… А впрочем, за годы студенчества Анна привыкла к самостоятельности, обойдётся и на этот раз.

И все-таки странный у них дед. Ведь и не скажешь, что по  характеру бирюк, а вот поселился на отшибе ещё во время войны, совсем молодым парнем – и как отрезал.  Не хочу, мол, со всеми вместе, в этой толкотне жить! А какая толкотня в их маленьком полусонном Колымске?! Его бы в Москву вывезти, вот там бы он увидел, что такое толкотня. Только никогда дед туда не приедет: сотни раз уже мать и писала, и сама приезжала, звала – бесполезно, никакими клещами его с колымской заимки не выдрать. В конце концов, они все с этими смирились: пусть доживает как хочет…

Вот и ходит в отшельниках. Поселковые и кличку ему соответствующую приклеили – Робинзон – только что довелось услышать. Но у Робинзона хоть Пятница был, а дед, как похоронил жену на третьем году жизни, так и бобылюет до сих пор. Бабушку Лукерью даже мать не помнит. Говорят, она от сердечного приступа умерла, а дед, видно, сильно её любил, даже схоронил не на общем кладбище, а на бугорке рядом со своей избушкой. И дня  не бывало, чтобы могилку не проведывал. Подойдёт и что-то шепчет потихоньку, головой кивает…

Ну, это тогда, десять лет назад. А сейчас сдал, наверное. В последних письмах писал, что болеет часто, особенно поясница донимает. Собственно, это и стало главной  причиной поездки Анны. Нет, конечно, ей очень хотелось повидать родного деду Пашу, выбраться к которому все последние годы не позволяли то учёба, то практика, то стройотряды, но нынешние короткие и печальные весточки его заставили махнуть рукой на все обстоятельства и планы. К тому же теперь позади и училище, и мединститут, и ординатура. И кому, как ни ей, свежеиспечённому доктору, поехать к старику и разобраться с его хворями. По дедовским жалобам она загодя целую аптечку подобрала – и травы, и таблетки импортные дефицитные, и мази. И не только шприц, но даже скальпель и иглы зачем-то уложила в коробку, позже уже посмеявшись над собой: хирург есть хирург…

За мыслями об этом и воспоминаниями детских весёлых наездов в далёкие колымские края было не столь неуютно шагать по темной, сжатой с боков деревьями дороге. «Вот обрадуется-то старый такому сюрпризу, – предвкушала она момент встречи. – Ждёт-то он после пятнадцатого, а я десятого нагряну! Так и писал в письме, мол, голубика к тому времени поспеет, варенья наваришь да увезёшь, чтоб не впустую в даль такую лететь-то… Варенье из здешней голубички – это, конечно, неплохо, но не в нем главное, да и все дела будто специально так сложились, что подтолкнули вылететь раньше».

За деревьями мелькнул неяркий огонёк, и Анна радостно прибавила шаг. Ещё немного – и она вышла на прогалину к берегу реки, над которой вычерчивался силуэт старого дома, подсвеченный одинокой тусклой лампочкой на столбе. Свет чуть просачивался и из щелей ставен, скрывавших окна.

Над лесом медленно всплыл белый диск луны, как бы решив хоть напоследок высветить дорогу столичной гостье. «Ну, уж теперь-то и без вас обойдёмся», – отметила про себя Анна.

В синеватых лучах знакомо блеснула старинная медная ручка, невесть какими путями и когда попавшая на дверь простецкого жилья. Анна нажала на неё, потянула, – заперто. Постучала тихонько, потом чуть громче. Никакой реакции, только в доме раздался приглушенный стенами то ли громкий вздох, то ли стон. Она заколотила по двери сильней – странный звук повторился. Мелькнула нехорошая мысль: дед слег так, что не может подняться и отпереть. Анна торопливо шагнула к крайнему ставню и, продолжая стучать, с невольной тревогой прокричала в неплотный притвор:

–  Деда Паша! Дедуля! Это я, Аня! Это я, Аня, приехала!..

Видимо, хозяин услышал. Внутри почти сразу что-то зашевелилось, брякнул крючок на первой двери, потом – в сенцах. На пороге появился явно потрясённый дед с взлохмаченными волосами и не то что безрадостно, а почти даже с горечью и досадой глянул на девушку.

«Не узнал, – сообразила она, – не мудрено, столько лет не видел». И снова произнесла:

— Это же я, дедуля, Аня, твоя внучка Анюта, приехала…

– Да вижу… — Взгляд и лицо старика чуть потеплели. — А пошто так рано-то? Я жа писал, что после пятнадцатого…

— А вот не утерпела! Да и сюрприз, тебе хотелось сделать. А ты что, не рад?..

— Да как не рад! — дед попытался улыбнуться. — Очень даже рад. Проходи, мнученька! Чё я тебя, старый дурак, на пороге-то держу! Это со сна я, прости, привиделась тут чепуха какая-та… Спину ломит, вот и лезет в голову всякое…

– Ничего, теперь мы займёмся твоей спиной, — весело подхватила Анна, ступая на давно не мытые тёсаные половицы. — Ну, как ты тут поживаешь?

– Да так себе, по-стариковски. Не больно-то у меня прибрано тут, звиняй, не ждал, руки не дошли.

— Не волнуйся, утром вместе порядок наведём. А пока — принимай московские гостинцы и приветы от отца и мамы. — Анна поставила сумку на табурет и принялась выкладывать из нее на стол продукты и одежду. Дед только всплескивал руками:

— И куда это столь всего! Такую тяжесть на себе пёрла! Мне теперя уж и не надо ничего… Ну, ублажила, мнученька, ну, ублажила!..

Было видно, что дед искренне тронут, но какая-то горечь так и не уходила из его глаз.

— И вот тебе напоследок чекушка! — Анна выставила рядом с колбасами и сыром маленькую бутылку «Столичной». — Сейчас примешь чуток за встречу, а потом я тебе спину самой новой мазью натру. Я же теперь доктор, дедуля, дипломированный врач, хирург.

— Ишь ты, доктор, — с уважением и лёгкой грустью повторил он, — а давно ли, кажется, под этот стол пешком бегала! Да, летят года, летят… Ну, эта, ты, небось, с дороги-то проголодалась. Я счас к твоим гостинцам своих припасов достану — грибков свеженьких, сига малосольного, чаёк подогрею…

— Да тебе со своей спиной-то…

— Ничо-ничо! Не каждый день мнучка приезжает! А ты пока располагайся тута, в другой половине. Там все, как при вас было, не тронуто, только вот, беда, полы не помыл…

После неторопливого ужина с разговорами Анна сделала деду массаж, натёрла спину “Финалгоном”, укутала потеплее. Освобождённый от боли и сморённый чекушкой, он вскорости тихо засопел, хотя и пытался, гоня сон, расспрашивать о внучкиных докторских делах и о своей дочке-москвичке.

А вот Анна никак не могла уснуть. Сказывались впечатления долгого и необычного дня, и, конечно же, разница во времени. В Москве сейчас был лишь полдень.

Она пролежала с открытыми глазами, переворачиваясь с боку на бок, час, потом другой. Дедовские ходики в переднем углу пробили двенадцать. И почти сразу за их негромким боем раздался ещё более тихий стук в ставень.

«Показалось, — прислушалась она, приподнимаясь на локтях. — Кто тут может ночью оказаться, в такой дали? Ветер, наверное… Нет, точно кто-то стучит… Это что же, ещё один ночной гость? А может, гостья?.. Уж не потому ли старый так безрадостно меня встретил?.. Другую ждал?… Бабуську из посёлка?.. Но какая бабуська сюда доковыляет по темноте?.. А может, молодая вдовушка?.. Стук-то явно немужской, больно уж тихий какой-то. Заплутавший так вкрадчиво стучать не станет. Ну, старый греховодник… Придётся разбудить, хоть и неловко получится. Но сначала гляну…».

Анна накинула халат, неслышно отворила дверь в сени, подошла к наружной и припала глазом к щели.

На крыльце стоял высокий немолодой мужчина. Лунный свет серебрился на сединах его коротко остриженных волос и бороды, освещал утончённое интеллигентное лицо, делая его неестественно бледным и аскетичным. Будто услышав её, мужчина торопливо сунул руки в карманы грубой брезентовой робы и замер в ожидании.

Повисла долгая пауза, а потом Анна все же осмелилась.

— Кто вы? — спросила она негромко. — Вам кого?

По дрогнувшим векам мужчины было видно, что он не ожидал услышать женский голос из-за двери. Замявшись в нерешительности, ночной гость неуверенно и тихо произнёс:

— Извините за беспокойство… Я к Павлу Петровичу… Я не знал, что вы у него, иначе бы не потревожил…

— У вас что, какое-то срочное дело к нему?

— Да не то чтобы срочное…

— Понимаете, он сильно болен, едва заснул…

— И вам бы не хотелось его будить…

— Да, если, конечно, в этом нет особой необходимости. Но… — Наполненный какой-то доброй печалью взгляд мужчины и его извинительный тон начали вызывать у Анны расположение. — Но… если надо… Минуточку, я отопру. — Анна щёлкнула выключателем, откинула крючок и распахнула дверь.

— Проходите!

— Нет-нет, благодарю! — Мужчина сделал шаг назад, за черту упавшего в дверной проем снопа света. — Может быть, только одна небольшая просьба…

— Пожалуйста.

— Коли уж мы увиделись, передайте Павлу Петровичу, что заходил Альтов. Завтра вечерком я ещё раз загляну.

— Как же вы в такую ночь назад в посёлок доберётесь?

— Не волнуйтесь, для меня это несложно. Понимаете ли, привычка. Да и луна сегодня, я бы сказал, необыкновенно яркая. Так что доберусь, голубушка. Вот жаль, что вас разбудил.

— А я и не спала. Только сегодня из Москвы прилетела, не подстроилась ещё под местное время. Деда вот решила проведать да подлечить. Внучка я его, Анна.

— Очень приятно. А я, как уже говорил, — Альтов, Дмитрий Ильич. Про… — Он слегка запнулся и быстро произнёс: — простой житель здешних мест. А вы, значит, из самой Белокаменной. — Взгляд мужчины на мгновение оживился. — Да, Москва-столица… А я, знаете ли, там вырос. На Тверской… Сколько лет прошло… Изменилось все, наверное, сильно…

— А вы заходите как-нибудь, — пригласила с улыбкой Анна, — вот и поговорим как земляки.

— Спасибо! — Мужчина вежливо склонил голову. — Не смею больше задерживать. Ещё раз извините, покойной ночи вам, голубушка…

— До свидания! Заходите. — Попрощавшись и закрыв дверь, Анна невольно отметила: «Прямо аристократ прошлого века. И откуда он тут? Наверное, ещё с гулаговских времён, не по своей воле… Но среда, видимо, своё делает: вежливый такой, а рук из карманов так и не вынул. Или с руками что-то у него не порядке?..»

Заснув почти под утро, она пробудилась только от лёгкого прикосновения к плечу и дедовского голоса:

— Вставай, Аннушка, обед уже на столе. А то так все сутки перепутаешь. Это сколь же ты времени проспала-то?

Анна, потянувшись, глянула на часы.

— Да и не так уж много, дедуля. Я же почти всю ночь уснуть не могла, часов до четырёх.

– Всю ночь?!. — голос деда дрогнул, выдавая волнение, он торопливо вышел на кухню.

— Да ничего страшного, дедуль, поспешила успокоить его Анна,  – после перелёта это дело обычное. Сегодня-завтра войду в колею. А как твоя спина, полегчало?

– Отпустила напрочь, и не чувствую. Спасибо, мнученька! — Дед пытался говорить весело, но у него не совсем получалось. И эта… ночью-то, безо сна, не скучно было.., ну, не боязно?.. Темень такая, глушь, да и дом-то старый… Прислышалось чё вдруг…

— Не боязно, дедуля. — Анна поднялась с постели, накинула халат и направилась к умывальнику. — Я же медик, дедуля, материалист, в домовых и привидения не верю. Даже покойников не боюсь, довелось в анатомке с ними повозиться. — Она повернулась к деду с зубной щёткой в руке. — А вот один гость, довольно поздний, нас посетил. Да мы с ним из-за твоего радикулита будить тебя не стали. Он сегодня вечерком снова зайдёт.

— Что за гость?.. – дед опять заволновался.

— Интеллигентный такой, Альтов.

— Альтов?! — Старик, побледнев, тихо опустился на табурет. — Так я и знал!.. Так и знал… И что он?

— Ну, постояли на крылечке, поговорили. — Анна, плеская водой на лицо, все же почувствовала, как за ее спиной обеспокоился дед. — А что, у тебя с ним какие-то проблемы, неприятности?

— А он тебе ничего не рассказывал?

— Ну, сказал, что коренной москвич, что давно тут, что дело у него к тебе есть, но не очень срочное… Если не секрет, что за дело-то? — в голосе девушки тоже зазвучала тревога.

— Понимаешь… — Дед был явно подавлен и с трудом выталкивал из сёбя слова. — Как бы сказать-то тебе… Давнее это дело у нас… А он, ну… не совсем, что ли…

— Нормальный?

— Навроде. Не как все он. Не как мы с тобой… И точно придёт сегодня. И завтра ещё придёт. И никуда мне от него не деться…

— Психически больной, что ли? — Анна пыталась как-то прояснить для себя ситуацию.

— Да не то чтобы больной… Но ты его не слушай, двери ночью не открывай. И вообще, не говори с ним!.. Так покойней для тебя будет…

— Что-то ты темнишь, дедуля. Я же врач, и если он больной… — Анна направилась к старику. — А ну-ка, выкладывай начисто, что там у вас с ним! Может, я и помочь смогу…

— Что! Что у нас?! — дед, неожиданно срываясь, почти закричал с дрожью в голосе. — А то, что я тебе велел приезжать после пятнадцатого! Вот что!.. И не было бы ничего!..  – И вдруг, будто сломавшись, он уронил голову на стол и по-детски заплакал так, как может плакать лишь вконец измученный взрослый человек.

— Что ты, дедуля! — Анна на миг оторопела, а потом принялась гладить старика по плечам и голове. — Ты что, дедуля, успокойся… да не надо так, дедуля! Ты лучше расскажи все, что-нибудь и придумаем вместе, а я сейчас капель тебе успокоительных…

— Крест он мой, мнученька… Смертный крест на всю жизнь… — дед продолжал всхлипывать. — И никто не знал о том до вчерашнего. Кроме Лукерьи. Она и померла через него, сердце не выдержало. А теперь вот ты…

— Что за крест, деда? — Анна почувствовала озноб на руках. — И бабушка Лукерья из-за него?..

— Коль уж так вышло, повинюсь я тебе, мнученька. Расскажу. Всё одно — недолго мне жить осталось на этом свете, хоть половину камня-то с души снять… — дед почти успокоился, только весь как-то почернел лицом и согнулся. — Садись-ка рядом да слушай. Долгий рассказ-то будет… И эта… ты тута обмолвилась, мол, медик, материлистка, не во что не веришь такое. Придется поверить, мнученька. Ты же сама его видела. А его нет, Альтова-то…

— Как это нет? — не поняла Анна.

— А вот так, мёртвый он давно, а это дух его ходит.

— Как, мёртвый?!. — По спине Анны невольно побежали мурашки, хотя разум и отказывался верить в услышанное.

— Обнаковенно. Мёртвый — и всё. Ты не бойся, я покуда еще в своем уме. Слушай да не перебивай… В самом начале войны это все вышло. Лагерей тогда тут было — тьма, на каждой полусотне километров. Мильёны людей сидели, ну и, понятно дело, побеги случались. Из лагерной охраны и энкэвэдэшников тогда многих на фронт позабирали, и где им было в нашей тайге самим беглецов искать. Оно, конечно, искали, но не больно-то находили — силенок не хватало поглубже забраться. Вот и додумались они промысловиков к этому делу приспособить. Собрал той осенью нас начальник Колымлага полковник Смирнов и объявил, мол, так и так: на вашем участке ушли в бега трое злейших врагов народа, немецких шпионов и диверсантов, и ежели выйдут они к жилухе, — большой вред государству нанесут. Поэтому нельзя их с Колымы выпустить. И фотокарточки все троих показал, Альтова в том числе. Описания их дал — ну, рост там, волосы, глаза… Мы, понятное дело, притихли — пацаны еще все, допризывники, хоть и своего ума не имели, но на людей-то не охотились, какие бы они раззлодеи ни были. А Смирнов поглядел на нас и говорит: «Это вам фронтовой приказ от самого товарища Сталина, потому как наш фронт проходит по Колыме. Товарищ Сталин сказал: если враги не сдаются, их уничтожают!» А потом добавил, что за каждого убитого гада установлена награда — по мешку муки и крупы. По тем временам, мнучка, это целое богатство было. А чтобы его получить, велели нам, после того, как мы их… эта… кончим, отрубить руки по кисть и принести в ихний лагерь. Как доказательство вещественное…

Дед тяжело вздохнул, вытянул дрожащими пальцами беломорину из пачки, закурил. Анна сидела, не шелохнувшись.

— Понятное дело, разные пацаны среди нас были. Кто-то сразу позарился на харч и попер самые глухие места проверять, а кто-то и не захотел брать на душу грех из-за недолгой сытой жизни. И я не думал его специально-то… Но, как на беду, вышел дня через три утром на берег своей речки, а он, глянь, у воды сидит, умывается — рядышком, метрах в двадцати. Перекат шумит, он меня и не слышит, да и за кустами я. А я его сразу признал по описанию и фотокарточке — рослый, голова седая и борода тоже. Раз пять карабин поднимал и все не мог выстрелить. И, может быть, и не выстрелил бы вообще, но он вдруг вскинул вверх лицо и весело так рассмеялся. Тут меня зло и взяло: радуется, вражина, что дальше свои черные дела творить будет! Ну и снял я его первой же пулей… А вот руки отрубить еще страшней оказалось, чем застрелить. Но дело-то уж было сделано, и, если честно, то жалко стало два мешка харча в такую голодуху терять. Собрался я с духом, примерился топором, отвернулся и… Потом другую. Завернул их в запасную портянку… — Дед замолчал, погасил окурок, зло вдавив его в блюдце. — А какой он ни есть — все же человек. Не бросать же его зверью на растерзание. Втащил на берег, вырыл яму, как положено, и похоронил. На дереве затес сделал и крест вырубил… Потом в лагерь, значит… Начальник снял с рук отпечатки: все совпало. Выписал бумагу на склад под продукты, по плечу похлопал, мол, герой, выполнил сталинский приказ! А потом со смешком и вернул мне «доказательства» — возьми, говорит, на память, какой-никакой трофей охотничий. Завернул я их обратно в портянку и зарыл под валун на въезде в поселок…

Старик опять надолго замолчал, было слышно, как одинокий комар, гудя, раз за разом тычется в оконное стекло.

– А на другую осень, ровно в день, когда я его убил, Альтов и появился. С той поры приходит регулярно, три ночи подряд с десятого августа. Потом опять целый год нет его.

– И что он?… — Анна была потрясена теперь не меньше деда.

– Руки назад просит. Одно только и повторяет: верни, мол, мне мои руки… А как я ему их верну?!. Теперь-то мне уж понятно, что никакой он не шпион, не враг народа, а ничего уж не изменишь. Убил невинного человека — и нет мне прощения!.. Крест он мой, говорю… И готов я на свете том на любую кару… И Лукерьина  смерть – на моей черной душе… Первые два года, как поженились, сумел я ее на эти дни то к матери, то к подруге в гости услать, а на третий — не получилось. Не захотела — и все. Ну и услышала ночью, как он со мной говорил. Выскочила на крыльцо — и упала… И дом-то этот на отшибе я тоже через него построил, чтоб ненароком не увидел кто. Думаешь, больно весело мне тут одному жить, да еще с таким грузом на душе. Порой волком выть хочется. Вот такой я, мнученька, проклятый человек…

Дед закончил рассказ, а Анна даже и не нашла сразу, что сказать. Давно остыли уха и чай, а они все сидели, переваривая каждый по-своему эту беду. Материалистские догмы в голове Анны рушились одна за другой, но никак еще пока не давали принять новые условия нереальной реальности, позволить мыслить ее законами.

К вечеру Анна решилась:

— Я поговорю с ним, дед. С ним самим.

Дед прореагировал так, словно ждал и одновременно очень боялся такого решения.

— Не-ет, мнученька! — выдохнул он, — только не это. С меня одной Лукерьи хватит! Не пушшу к нему. Запру сенцы — и не пушшу! Как я потом перед матерью-то твоей…

— Для бабушки Лукерьи это неожиданность была, а я все знаю и даже уже общалась с ним. Понимаешь, может, он скажет такое, чего не знаем ни ты, ни я…

— Все одно — не пушшу! — не сдавалася дед. Он вскочил было со своей кровати, но тут же осел обратно от резкой боли в спине и невольно простонал.

— Опять радикулит? — Анна бросилась к нему, поддержала и медленно опустила на постель. — Сейчас мы тебе укол сделаем. Даже… парочку для надежности.

Она достала две ампулы — одну с болеутоляющим, другую — со снотворным и ввела старику полуторные дозы. Через полчаса он тихо засопел, вздрагивая время от времени во сне.

Оставшиеся часы до полуночи тянулись мучительно долго. Анна уже в сотый, наверное, раз отложила книжку, когда раздался тихий стук в окно.

Она хоть и убеждала днем и деда, и себя, что готова к такой встрече, но сейчас руки её вдруг стали леденяще-холодными, а губы принялись невольно подрагивать. И все же Анна решительно распахнула дверь и первой поздоровалась.

— Добрый вечер, Дмитрий Ильич.

— Добрый вечер, Анечка, — произнес гость негромко и грустно улыбнулся. — Опять вы меня встречаете. А что, дедушка, не выйдет на минутку?

Анна посмотрела ему прямо в глаза и решила разом расставить все точки над i:

— Я знаю, что дед убил вас.

Альтов невольно отшатнулся назад, но уже через мгновение нашелся и так же выдержанно произнес:

— Что же, тогда нам с вами больше не надо притворяться. Надеюсь, я не вселяю в вас суеверный страх или отвращение к покойнику?

— Нет. Конечно, нет! — поспешила успокоить его Анна. — А дед мне сегодня все рассказал. Он очень жалеет… Ему сказали тогда, что это приказ самого Сталина…

— И пообещали два мешка…

— Да, и это было. Но сейчас он кается каждый день. Сегодня даже плакал. Его сама жизнь наказала. И жену потерял из-за…

— Меня. Да-да, не возражайте, это мой грех. Я тогда был еще очень зол на него и нетерпелив и не подумал, чем может закончиться разговор, услышанный бедной женщиной…

— Дед ее очень любил…

— Я догадывался, что он не отпетый мерзавец. Хотя бы потому, как он обошелся со мной после того рокового выстрела. И потом он приходил, уже когда Сталин умер. Оградку поставил, крест, фамилию написал на табличке. Но, понимаете, мои… — Альтов смущенно вытянул из карманов руки с отрубленными кистями. — Вот они… Я знаю, вы — врач, не испугаетесь, потому и показываю. И я без них…

— А разве в вашем мире это имеет значение? Насколько я слышала, туда уходит бестелесная душа?

— В общем-то так, но у меня, Анечка, особый случай. Я профессор Московской консерватории, точнее — бывший профессор. Пианист, лауреат многих конкурсов, в том числе  и международных. Думаю, вам не надо объяснять, как много значат для пианиста руки. Без них я — ничто. И душа моя, видимо, без их составляющей не полноценна. Во всяком случае, она не может покинуть ваш мир уже четыре десятка лет. Только из-за этого. Других грехов на мне нет, даже ваш дед знает. А на Колыме я оказался только из-за того, что имел неосторожность слегка поиронизировать при студентах по поводу одной симфонии, посвященной великому вождю. Первые три года «отсидел» в магаданском театре Гулага, где тогда было множество прекрасных артистов. А потом однажды отказался играть на ночной попойке энкэвэдэшников и, как говорили в наше время в зонах, загремел в здешние места с прибавкой к сроку. На второе лето ушел в побег, можно сказать, случайно, ситуация подтолкнула. Хотя понимал, конечно, что шансы выбраться с Колымы ничтожны. Думал — проберусь за границу, там меня еще помнили… А теперь представьте себе, Анечка, сколько лет я томлюсь после смерти в своем теле. Пять лет Гулага по сравнению с этим — просто пустяк. И лишь трижды в году я могу совершить свое жалкое паломничество к дому убийцы, извините, вашего деда, и попросить его вернуть мне руки…

— Но ведь он бессилен сделать это, жизнь нельзя обратить назад. Он не вернет их вам никогда…

— А вы?

— А что я? Если бы я могла…

— Но вы же врач, хирург…

— Если бы вы были живым пациентом… Впрочем, в вашем случае понадобилась бы мгновенная сложнейшая операция, и никто бы не гарантировал полной удачи.

— Да, я, увы, не живой пациент, но я же существую, значит, реален. — Альтов горестно покачал головой. — И вы меня не поняли, девочка… Что же, очень жаль. Позвольте откланяться…

— Постойте, я, кажется, кажется… я начинаю догадываться, что надо сделать, — попыталась остановить его Анна, но Альтов, сделав шаг назад, бесследно растворился в воздухе.

Едва дождавшись рассвета, Анна принялась трясти за плечо старика:

– Деда Паша, дедуля, поднимайся скорее!

– А?.. Что?.. — Старик непонимающе затряс головой, потом уставился на внучку. — Опять проспал, да? Он приходил?

– Приходил.

– И ты с ним… говорила?

– Говорила.

– И что?

– Я знаю теперь, что делать. Надо все исправить.

– Как исправить?

– Вернуть ему руки. В самом прямом смысле.

Наконец-то понявший её дед вздохнул:

– А ты думаешь, я их ему не вернул? Я ить ишшо на третий год выкопал их из-под валуна, унёс к могилке и схоронил рядом с ней. Чё я ещё мог сделать?.. А он все одно ходит. Не приращу же я их ему назад, отрубленные-то. Да и что от них и от иво самого теперя осталось, через сорок-то лет…

Не дослушав старика, Анна начала решительно командовать:

– Так, дед, быстро подъем, завтрак и — в путь, туда, где он похоронен. Это далеко будет?

— Часа за четыре в один конец добредём, если спина позволит.

— Твою спину я беру на себя.

Колымская земля за лето едва протаивает  на полметра, и через десять минут работы лопата деда уткнулась в мерзлоту. Пройдясь немного штыком по-над ледяным панцирем, Петрович почти сразу обнаружил знакомую портянку. Он вынул её из ямы, отряхнул от налипшей глины и протянул Анне. Развернув грубую ткань, она обнаружила две большие мужские кисти с длинными пальцами. В естественном холодильнике они сохранились не хуже, чем в формалине анатомического театра. Только чуть пожелтели и утончились, и от этого казались ещё аристократичнее.

Потом они вдвоём разрыли могилу. Тело, прикрытое сверху парой пустых мешков, которых не пожалел когда то для убитого Пашка, оказалось наполовину впаянным в лёд и покоилось в этом саркофаге, не тронутое временем и тленом.

– Вот дела-а, — удивлённо протянул старик, отдирая примёрзшую ткань от своей давней жертвы. — Как живой лежит. Как в Мавзолее, только мёрзлый…

— И впрямь, как живой, — подтвердила Анна. — Где-то в Америке людей в жидком азоте за большие деньги замораживают, чтобы в будущем воскресить, а тут сама природа — вечный и бесплатный морозильник. Так что в этом смысле северянам повезло… Ну ладно, дед, давай-ка быстро костёр и чайник.

Когда вода согрелась, Анна спустилась в яму и тонкой струйкой, оттаивая, стала поливать сложенные на груди руки Альтова. Потом приняла сверху от Петровича уже ставшие мягкими от тепла кисти, очистила скальпелем сгустки крови с ран и зажала в пинцет хирургическую иглу с ниткой.

Швы она старалась делать красивые и аккуратные. А когда все закончила и поднялась, по привычке глянула в лицо «пациенту». Странное дело, но ей показалось: на нем какой-то миг вспыхнуло и просияло что-то вроде блаженства. А впрочем — чему странному можно было удивляться после двух дней сплошной невероятности…

Обратный путь, как это обычно бывает, показался короче, но все равно они добрались к избушке уже в сумерках. Стойко державшийся в дороге дед, к тому же натрудивший спину, тут же рухнул на кровать и с мольбой глянул на внучку.

Она достала ампулу из первой коробки, потом подумала и вынула еще одну — из другой. «Поспи-ка и сегодня, дедуля, у тебя и так за день было достаточно стрессов, — мысленно определила она ночную роль Петровича, — а завтра я тебе все расскажу».

Стук в окно на этот раз был громким и торжествующим. И Анна вылетела на крыльцо пулей. Альтов стоял перед ней на нижней ступенькой, припав на колено, и в правой — живой и нормальной! — руке держал букетик синих цветов.

— Анютины глазки для Анюты! — произнёс он торжественно, протягивая ей цветы. А потом добавил просто и как-то по-особенному проникновенно: — Если бы вы знали, моя милая девочка, как много вы сделали для меня! Вы — моя спасительница, вы… вы…

— Ну что вы, — смутилась Анна, — извините, что я так долго не могла догадаться.

— Прекрасная работа! — Альтов погладил собственное запястье. — Никаких следов! И пальцы замечательно слушаются!..

Анна глянула на руку и действительно не увидела на ней даже маленького шрамика.

– Я счастлив необыкновенно! — Глаза Альтова сияли так, как редко бывает у живых. — А потому передайте Павлу Петровичу, что я больше не держу на него зла и полностью прощаю. В конце концов, он тоже жертва своего времени и извращённой морали.

– Спасибо вам за доброту и вообще за все… — начала было прощаться Анна, но Альтов остановил ее:

– Не торопитесь, голубушка! Главный мой подарок вам — впереди. Я знаю, что на рассвете навсегда покину мир людей, но перед этим хочу сыграть лично для вас все мои самые любимые произведения.

– А на чем же? — Анна огляделась по сторонам.

– Вы хотите сказать, что здесь нет рояля, — улыбнулся Альтов, — но мой инструмент всегда со мной. — И он картинным жестом достал из-за ближайшего куста обыкновенную струганную доску, на которой чернилами были вычерчены черно-белые клавиши. — Вот такое лагерное изобретение. По ночам я клал его на подоконник каптёрки и «играл», чтобы пальцы не забыли клавиатуры, а мозг — когда-то пережитых и впитанных им произведений. Правда, последние сорок лет я не имел такой возможности и сейчас волнуюсь, как дебютант. Так что не взыщите, если что…

Он примостил доску на два ровно срезанных пня перед избушкой, а сам сел чуть позади на отпиленную дровяную чурку.

– В такую лунную ночь, я думаю, надо начинать концерт с известной сонаты Людвига Ван Бетховена. Вы не возражаете, голубушка?

– Не возражаю, — улыбнулась Анна, присаживаясь на крыльцо.

Альтов мягко опустил пальцы на доску, и над поляной поплыли светлые и чуть печальные звуки божественного сочинения.

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 отзыва на “Владимир Фёдоров. Лунная соната

  1. Игорь:

    Понравилось!

  2. Потрясающе! Я уже когда-то читал это. Тогда тоже был потрясен. Великолепный рассказ! Спасибо! Надо же, повезло прочесть вторично. Это надо прочесть всем. Есть ли возможность расширить эту информацию? Это волшебное произведение должно популяризироваться как можно шире. Найдите способ его растиражировать. Это святое дело. Желаю успеха!
    Поздравляю с Новым годом!

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s