Анна Шестакова. Галатея

Действующие лица:

Пигмалион

Галатея

Гера

Музыкант

Маленькая мастерская. У стены стол. В центре мраморный блок на постаменте. Пигмалион, спиной к зрителю, высекает лицо статуи. За окном дождь,  крыша протекает, капли падают в неудачно вылепленные и обожжённые амфоры. Едва слышно звучит Oomph! – Foil, никогда не доходящая до кульминации, – тема Пигмалиона, сопровождающая каждое его появление.

Пигмалион: … Так говорил он, и голос над морем его возносился,

Громом своим самому Посейдону грозящий бесстрашно.

Громче, чем голос, идёт об ораторе слава по свету.

Что бы на это ответила ты, если вымолвить слово

Губы могли, не холодного мрамора – девичьи губы?

Ты бы ответила: «шум, возвещающий гнев громовержца,

Страшен, но быстро смягчается сердце разителя молний.

Также и слава: что смертного глас перед грозным Аидом?

Голос умолкнет – и слава растает, что облако в небе».

Я бы на речь эту мудрую долго дивился, а после…

(Обводит глазами комнату, видит, что дождевая вода переполняет амфоры и растекается по полу)

Вспомнил, что мудрость простая не сможет закупорить щели

В крыше над домом моим, от дождя защищая жилище.

Слава не вечна, но славно пожить под надёжною крышей,

Зная, что дождь лишь из золота может нежданно пролиться.

О Галатея, когда завершу над тобой я работу,

Боги Олимпа твоей красоты не заметить не смогут,

Люди же, все как один, в восхищеньи падут на колени

Перед творением скульптора, равного вечному богу.

Я уже слышу, как площадь, что видеть могла бы в окно ты,

Если бы голову хрупкую нежная шея смогла бы

Чуть повернуть грациозно… та площадь гудит упоенно,

Имя моё повторяя так жарко, как в храме молитвы, –

Пигмалион!

Раскат грома, вспышка молнии, Пигмалион отшатывается от статуи, но со смехом возвращается к работе.

Это Зевс, услыхав мои дерзкие речи,

Тщится меня испугать, чтобы дрогнул резец и пропала

Эта работа, как прежде десятки бездарнейших амфор!

(Берёт одну и швыряет её о стену, глина разлетается, вода выливается. Пигмалион, тяжело дыша, переводит взгляд на готовое лицо статуи)

Только открыл ей глаза  и – о боги! – предстал перед ними

Словно безумец, что в гневе слепом всё готов уничтожить!

Нет, Галатея, не верь. Ты не видела Пигмалиона –

Сон, только сон, что страшит несказанно лишь до пробужденья.

Эос прекрасная нас познакомит с тобой, Галатея!

(Уходит, пошатываясь и оглядываясь на статую)

Мастерская остаётся некоторое время в темноте, затем из окна её наполняют лучи нежного солнца.

Галатея открывает глаза:

Холодно. Долго ждала я минуты, чтоб воздух глотнуть,

Но обожглась. Он сказал, что младенцы, рождаясь, кричат.

Что это, страх? Но пока скрыта в мраморе белая грудь,

Сердца биенья не слышно… О, как же была горяча

Эта рука, что мои высекала из камня черты!

Как он смотрел на меня! Точно видеть сокрытое мог.

Он говорил: «что б сказала на эту историю ты?»

Я пожалела б оратора, ведь до костей он промок,

Споря с волнами. А слава? Я славе не знаю цены.

Это, должно быть, прекрасно, ведь если б не грёзы о ней,

Мне бы не чувствовать холода, мне бы не видеть луны.

Он меня создал, а значит, ему безусловно видней.

Звучит «Сирень» Рахманинова. Тёплый розовый свет заливает мастерскую. Галатея улыбается и слушает музыку с закрытыми глазами. Танец теней на стенах мастерской. Тень человеческой ладони обводит контур щеки Галатеи. Музыка замирает, тени исчезают, Галатея распахивает глаза:

С чем мне сравнить это чувство? И можно ли с чем-то сравнить

Лёгкое это касание? Кто это? Я здесь одна.

О, почему он не сделал мне рук, чтоб могла утолить

Жажду, что жжёт мои губы, желанье до самого дна

Пить!

Галатея застывает; губы приоткрыты, как будто её прервали на полуслове. Свечение вокруг сменяется обычным дневным светом. Входит Пигмалион.

Пигмалион: Что мне до музы? Мужей многоопытных славно воспели

Тысячи раз до него, и ещё воспоют многократно:

Подвиги, битвы и слава – о, снова злосчастное слово!

В бедах и битвах… Иного давно постоянства я жажду.

(Подходит к Галатее и ненадолго замолкает, вглядываясь в её лицо)

Эос прекрасная, вздумала ты подшутить надо мною?

Не узнаю я резца своего. Аполлона забота

Руку направила – смертному мрамор открыть свою тайну

Не поспешил бы послушно. Сегодня я вижу так ясно

То, что скрывается в камне, как будто он сам говорит мне:

«Я заключаю в себе Совершенство, тебе лишь под силу

Освободить и для мира и солнца открыть Галатею!»

(Принимается за работу)

О Галатея, ты будешь прекраснее неба ночного.

Я астроном, что составит точнейшую звёздную карту.

Пусть бородатый учёный мечтает бесплодно и жадно

Дряхлую руку продлить и хоть раз до звезды дотянуться –

Мне одному весь ночной небосвод безраздельно подвластен:

Каждое тело небесное, в теле земном заключённое, можно

Мне одному изучить всесторонне. Смогу я на коже

Вычертить сотни созвездий, всё небо изведать на ощупь,

А захочу – и на вкус, я уверен, ты слаще нектара,

Что на Олимпе пьют жалкие боги! Я много богаче.

Между собою делить им приходится звёздное небо,

Я своему небосводу хозяин один полновластный!

(Прерывается, взглянув в окно; у статуи готова тонкая шея и намечена линия плеч)

Что это я в рассужденья пустился о звёздах далёких…

О Галатея, своей красотой ты меня вдохновляешь

И… отвлекаешь. Как время летит в разговорах с тобою!

Встреча назначена мне, и нельзя от неё отказаться.

(Уходит, оглянувшись на статую лишь однажды)

Галатея открывает глаза:

Он меня любит. И он не боится богов.

Он говорит, я красива. Поверить ему?

Он вызволяет меня из холодных оков

Камня. Я жизнью обязана лишь одному

Чувству – желанию… славы. Как стыдно не знать!

Всё, что я знаю, мне губы его говорят.

Знаю ль  того, кто желал Галатею создать?

Жар его рук, его голос, дыхание, взгляд

Чувствую.  Он говорил, что увидеть в окно

Площадь и солнце смогла бы я. Правда смогла?

(Медленно, с непривычки неловко поворачивается в профиль, щурится на солнечный свет, затем оглядывает всю мастерскую, насколько это позволяет мрамор)

На стене появляется знакомая тень. Галатея смотрит на неё, не говоря ни слова. В тот миг, когда Галатея делает вдох, тень исчезает.

Что это? Странное чувство, да, снова оно!

Словно мне комната эта тесна и мала,

Словно здесь кто-то, невидимый, рядом стоит.

Словно за мной наблюдают… но это не он,

Он так не смотрит. Но кто же меня защитит?

Боги, на помощь! Спаси меня, Пигмалион!

Тень вновь появляется и медленно приближается. Галатея закрывает глаза от страха. Звучит  третий ноктюрн Листа. Тень протягивает руку и, как и в первый раз, обводит контур щеки Галатеи. Галатея открывает глаза, и тень замирает, но потом последний раз проводит рукой по её волосам и исчезает.

Входит Пигмалион, неся в руках маленькую глиняную фигурку. Он проходит к столу и готовит для работы глину. Он оглядывается на статую и в первую секунду прячет грязные руки за спину.

Пигмалион: Дружба, моя Галатея, дарует нам счастье и блага.

Кто как не друг, предоставь ему случай стремительный Кайрос,

Скажет знакомому: «знаю я скульптора, боги Олимпа

Щедро талантом его наградили»; знакомый – другому

Скажет, что слышал от друга, и вот мне раба посылают.

Буду я вознаграждён, если труд мой придётся по вкусу.

(Приступает к работе)

Глина податлива, форму придать ей не стоит усилий.

Ты, Галатея, я вижу, спросить меня хочешь – отвечу:

Спрос во дворцах и в лачугах один, но различные средства

Тратить готовы цари и метеки. Сейчас это глина.

Завтра – и мрамор, быть может. Но нужно терпенья набраться…

Не понимаю, откуда любовь эта к бёдрам широким.

Только взгляни, Галатея, мне дали прекрасный образчик

Глупости наших мужчин. Поделить захотели на части

Равные женское тело и в числах нашли совершенство!

Выразить числа не могут и доли того, что я вижу,

Просто в глаза твои глядя, моя Галатея! Я знаю,

Знаю, что тело твоё совершенное страшно томится

Там, в глубине, неподвижно, но если я скоро закончу

С глиняной этой гетерой, мне щедро заплатят.

Я бы тебя наряжал, как царевну, в шелка дорогие,

И драгоценные камни померкли бы перед тобою

И красотою твоей… Я почти ненавижу работу,

Что мне богатство сулит, но я знаю, что должен закончить.

Стол у стены, за которым работает Пигмалион, погружается в темноту. Лунный свет. Галатея не открывает глаз.

От стены у окна отделяется человеческая фигура, в темноте неопределённая. Она медленно проходит по комнате и садится на постамент, не касаясь мрамора. Рахманинов. Элегия. Первая часть.

Фигура поднимается и удаляется, темнота заволакивает всю мастерскую.

Холодный рассвет. Пигмалион, с готовой статуэткой, идёт к двери мастерской, но оглядывается на статую. Держа на вытянутой руке глиняную фигурку, он смотрит то на одно своё творение, то на другое. Наконец, качает головой и выходит из мастерской.

Галатея открывает глаза:

Он не боится богов, ведь он сам

Может, что хочет, себе сотворить.

Нужно привыкнуть к его чудесам.

Голос Геры:

Необязательно нам говорить… так.

Галатея: кто здесь?

Голос Геры, ближе: кто-то, кто хочет добра

Для Галатеи…

Нет, это невозможно.

Появляется Гера. Она с улыбкой смотрит на Галатею.

Гера: Я же сказала, ты можешь говорить свободно. Пигмалион заморочил тебе голову своим гекзаметром. Так никто не говорит, уверяю тебя, даже поэты с удовольствием переходят к прозе, когда не работают над очередной энеидой.

Галатея: Как ты вошла сюда?

Гера: Уж точно не через дверь. «Как ты вошла сюда»… Да ты всё никак не можешь избавиться от этого проклятого «раз-два-три-раз-два-три».

Галатея: Зачем ты пришла?

Гера: Уже лучше. Скоро ты совершенно привыкнешь говорить по-человечески. Ведь ты почти человек.

Галатея: Почти?

Гера: Человек сделан не из мрамора, а из плоти и крови.

Галатея: Как ты?

Гера, помолчав: Как Пигмалион.

Галатея: Ты знаешь его?

Гера: Он так часто говорит с богами, и так неуважительно… (замолкает) даже боги его знают.

Галатея: Значит, это правда.

Гера: Что?

Галатея: Аполлон направляет его руку.

Гера: Думаю, у Аполлона есть дела и поважнее. Правда, с некоторых пор он больше покровительствует тем скульпторам, что имеют дело с деревом. Лошади ему всегда удавались лучше всего. Дерево недолговечный материал, но уроки прошлого бессильны перед любовью. Погоди-ка (встаёт на постамент и распускает Галатее волосы). Я так и думала, мужчины ничего не понимают. Такие тугие узлы… больно?

Галатея: Я… не знаю, что это такое.

Гера: Не торопись узнать.

Галатея: Сейчас мне… хорошо?

Гера: Я подскажу: легко (проводит рукой по волосам Галатеи).

Галатея: Это была ты! У Пигмалиона руки совсем другие, но это прикосновение я помню. Это ты приходила ко мне тогда и приносила с собой музыку.

Гера: Я не хотела напугать тебя. Постепенно ты бы привыкла… Но ты всё равно испугалась.

Галатея: Больше не боюсь.

Гера, горько: Ты звала на помощь богов и Пигмалиона.

Галатея: Но пришла ты.

Гера: Чтобы спасти тебя… от себя? Это забавно.

Галатея: Можно спросить тебя? Я почти ничего не знаю.

Гера: Задавать вопросы не стыдно. Стыдно не задаваться вопросами.

Галатея: Что такое слава?

Гера: Это не то, что ты хочешь узнать.

Галатея: Слава – то, о чём мечтает Пигмалион. Он говорил, что я принесу ему славу, но я даже не знаю, что это! Как я могу принести то, чего не знаю?

Гера: Ты просто человек, ты не всесильна. Да и для того, чтобы принести что-нибудь, нужны руки, до которых он пока не дошёл. Ты слишком торопишься.

Галатея: Что такое любовь?

Гера: Сердце располагается в груди, до этого уже недалеко, а потом он примется и за руки.

Галатея: Ты разрешаешь мне задавать вопросы, но не отвечаешь на них.

Гера: На некоторые вопросы нет ответа.

(Пауза)

Галатея: Он говорил, что я похожа на небо.

Гера: Он слишком много говорил о том, чего не знает.

Галатея: Небо красивое?

Гера: Зависит от того, кто на него смотрит.

Галатея: Когда ты смотришь на небо, оно красивое?

(Гера  только улыбается и снова заплетает волосы Галатеи в узел – не такой тугой, как прежде)

Галатея, тоже улыбаясь: Опять ты не ответила.

Мастерская наполняется светом, звучит знаменитая ария Далилы из оперы Сен-Санса в исполнении виолончели с оркестром. Гера исчезает, за ней – музыка. Появляется Пигмалион. Он с воодушевлением принимается за работу над статуей.

Пигмалион: Люди смешны и нелепы. Послушай, моя Галатея,

Мною довольны, работа моя наслажденье приносит.

Глиняных дев без труда и без счёта изладить смогу я.

Благословляю любовь, что в безумцев людей превращает!

Кажется юной богиней гетера смешному метеку.

Видеть её мне представился случай сегодня. И что же?

Рядом с тобой, Галатея, она только пыль у дороги:

Стоит пролиться дождю – мы спокойно о ней забываем.

Нет в ней изящности, формы округлые мне не по вкусу:

Амфора, если вмещает в себя слишком много, округла,

Но тяжела. Не удержишь в руках – и она разобьётся,

Землю вином напоив, а не губы, что жаждут напиться…

Что ты со мною творишь, чаровница немая из камня?

Времени ходом играешь, богов презирая всесильных.

Ночи и сны бесконечны, и также работа иная, –

Дни, что в работе с тобой провожу, как часы пролетают.

Я тороплюсь, будто ты от меня убегаешь в испуге,

Словно от бога, любовью горящего, юная нимфа:

Лавром она обернулась, желая погони избегнуть –

Тут же кора её грудь молодую сокрыла любовно.

Листья, зелёные вечно, венцом украшают отныне

Бога, что счастье своё упустил и страдал безутешно;

Я упускать не намерен. Я вижу, что мрамор скрывает,

Я у него отвоюю черты совершенного тела!

За окном темно. Статуя готова по пояс. Теперь заметно, что левая её рука чуть вытянута вперёд, будто в ожидании, что статуе помогут сойти с постамента. Пигмалион отходит на несколько шагов, любуясь своей работой издали. Затем он берёт протянутую ему руку в свои и целует, долго не отрывая губ от мрамора. Наконец, уходит.

Галатея открывает глаза. Она поднимает левую руку  и долго смотрит на неё, затем осторожно ощупывает её кончиками пальцев правой руки.

Галатея: Нежная нимфа бежала любви Аполлона;

Мне – как твоей не бежать?

(Опускает руку в прежнее положение и замирает)

С первым ноктюрном (op. 9) Шопена появляется Гера. У неё в руках лёгкая, почти прозрачная ткань белого цвета. Она набрасывает ткань на плечи Галатеи. Обе некоторое время молчат.

Галатея: То, что я чувствую сейчас, это страх?

Гера: Именно он. Ты даже пошевелиться не можешь. Страх парализует. Дыши глубже, скоро это кончится.

Галатея: Расскажи мне об Аполлоне.

Гера: Ты уже почти всё знаешь сама.

Галатея: Как её звали?

Гера: Так всегда. Все спрашивают, как звали нимфу, которая испугалась Аполлона, но никто не спрашивает, как звали бога, который преследовал Дафну.

Галатея: Значит, её звали Дафна… Что с тобой? Ты сегодня совсем другая.

Гера: Это называется печалью. Я не хотела, чтобы ты узнала о ней раньше времени, но она выглядит именно так. Она опускает людям уголки губ, садится на их плечи и сдавливает им шеи, так что люди сгибаются под этой ношей и голоса их звучат тише, а сами они глубоко вздыхают, но легче от этого не становится. А ещё из глаз у людей текут слёзы.

Галатея: Мне кажется, я понимаю.

Гера: Не будем говорить об этом. Спроси меня о чём-нибудь другом.

Галатея: Почему ты печальна?

Гера не отвечает.

Галатея: Хорошо. Что это у тебя в волосах?

Гера: Диадема. Пигмалион, будь он твоим мужем, подарил бы тебе такую же.

Галатея: Но зачем она мне?

Гера не отвечает.

Галатея: Я чувствую печаль, о которой ты мне говорила.

Гера: Отчего?

Галатея:  Оттого что ты не говоришь со мной.

Гера, помолчав: Почему-то все жалеют Аполлона, не получившего того, что ему было нужно. Жалеют Зевса, за которым неусыпно следила его жена. Жалеют Ясона, потерявшего детей. Виновата у них пугливая Дафна, ревнивая Гера, безумная Медея. Но никто не желает знать, что стрелой, отгоняющей любовь, ранил сердце пенеиды Эрот, желая отомстить Аполлону. Никто не помнит, что двух мальчиков убили коринфяне… Зачем я говорю тебе всё это?

Галатея: А Зевс?

Гера: Верховный бог, грозный громовержец, разве он может быть виновен?

Галатея: Ты его защищаешь?

Гера: Щадить и защищать… Нет. Я его прощаю. Что толку ненавидеть, когда людям будет известен финал? Аполлон-победитель увенчал лавром свою кудрявую голову. Пан, которому до сих пор не даёт покоя победа Аполлона в состязании, из тростника, которым обернулась Сиринга, сделал себе флейту… Пигмалион приносит жертвы Афродите, чтобы она оживила тебя, Галатея.

Галатея: Разве это возможно?

Гера:  Не бойся, Афродита всё равно не будет слушать его, пока статуя не закончена. Это разумно, не правда ли? Впрочем, боюсь, она захочет исполнить его просьбу, когда увидит тебя.

Галатея: Почему?

Гера: Ты не похожа на других, ты особенная.

Галатея: Он так же говорил. (Пауза) Значит, Дафну погубила её красота?

Гера: Кто тебе сказал, что погубила? Лавр вечно зеленеет повсюду, не только в венке Аполлона… Ты не знакома с прекрасным юношей по имени Нарцисс?

Галатея: Я не знаю никого, кроме тебя. И Пигмалиона, но в этом я уже не уверена.

Гера: Бедный прекрасный мальчик, пленявший своей красотой и дев, и юношей. Смертные лишали себя жизни из-за него. Но, в отличие от Дафны и Сиринги, он возгордился. И вскоре невидимыми руками нимфы Эхо был наказан. Увидев однажды своё отражение в источнике, он уже никогда не мог оторвать взгляда от своего прекрасного лица. Он смотрел и смотрел в воду, пока глаза его не закрылись навечно. Вот для кого красота оказалась губительной.

Галатея: Разве не гордыня?

Гера, после паузы: Мне хочется пить. А тебе?

Галатея: С того вечера, как увидела тебя впервые.

Гера: Почему ты не сказала раньше?

Галатея: Ты раньше не спрашивала.

Звучит побочная тема первой части Патетической симфонии Чайковского. Гера смеётся и что-то ищет в темноте. Она находит маленький пузатый кувшин, пьёт и осторожно подаёт его Галатее. Та обнаруживает, что может двигаться, и подносит кувшин к губам. Затем Гера подставляет руки и с помощью Галатеи умывает лицо.

Галатея: Ты снова прежняя. Любовь – это лучше, чем выпить воды, когда тебе этого очень хочется?

Гера: Это тебе предстоит понять самой (пауза). Пигмалион даже не представляет, сколько забот его ожидает, если богиня исполнит его просьбу. Надеется отделаться дорогой одеждой и драгоценными камнями. Но он даже одеть тебя не сможет без помощи рабыни.

Галатея: Я ничего не умею, это так стыдно.

Гера: Стыдно было бы, если бы ты не хотела учиться. Ты ещё не умеешь ходить, а уже хочешь бегать. Но в чём-то он прав.

Галатея: В чём?

Гера: Время с тобой правда летит быстрее.

Галатея: Ты уходишь?

Гера: Мы ещё увидимся. Но это я должна забрать, прости.

Звучит тема Шехеразады Римского-Корсакова. Гера снимает с плеч Галатеи ткань и отводит взгляд, Галатея обнимает себя руками, будто бы хочет удержать лёгкую материю.

Гера: Холодно? Ничего, скоро придёт Пигмалион (исчезает).

Галатея: Я снова слышу печаль в твоём голосе… (прислушивается) Её здесь больше нет. Вода утолила жажду, но оставила после себя горечь (принимает ту позу, в которой её оставил Пигмалион).

Утро. Дождь. Амфоры. Входит Пигмалион и принимается за работу.

Пигмалион: Снился мне сон, Галатея, проснулся я самым счастливым

Мужем в Элладе и равно же самым в Элладе несчастным.

Я ощущал, Галатея, так ясно, как будто не спал я,

Счастье тебя ощущать, не холодную статую – деву.

(Замирает и прислоняется щекой к животу статуи)

Слышит меня Афродита. Я знаю, как только закончу,

Ты оживёшь, под руками горячее сердце забьётся.

(Продолжает работу)

Больше не стану я глиною пачкать горячие пальцы.

Глина лишь грязь, ей себя не позволю я больше коснуться.

Пусть она вместе с прокля́той гетерой провалится в Тартар!

Близок, я знаю, конец  ожиданию, скоро богиня

Жажду мою утолит, и мы выйдем из этой лачуги,

За руку я проведу тебя самой широкой дорогой,

Чтобы увидел нас каждый и каждый в восторге склонился

Перед твоей красотой и моим всемогущим талантом.

В храме богини любви нас с тобой Гименей обвенчает,

Этот небесный союз воспевать будут вечно поэты,

Ну а потом мы взойдём на священное ложе, и станешь

Ты, Галатея, навеки мне кроткой и нежной супругой.

(Отбрасывает резец; статуя готова)

Стук в дверь. Пигмалион торопливо скрывает статую красной накидкой и открывает дверь. Входит Музыкант. Тема Пигмалиона с этого момента больше не слышна.

Музыкант: Сколько я живу, сколько Гелиос разъезжает по небу на своей золотой колеснице, столько твой дом встречает меня одной и той же песней: обол, обол, обол…

Пигмалион: Не понимаю тебя.

Музыкант: Эта песня знакома нам обоим: музыкант так же нищ, как художник и скульптор (подходит к одной из амфор, в которую капает вода, и смотрит вверх). Хотя знаешь, нет, художники больше заботятся о состоянии своей крыши, с твоей всё уж как-то совсем печально.

Пигмалион: Мне глубоко безразлична судьба этой крыши, послушай…

Музыкант, перебивая: Когда ты в последний раз ел? Ты выглядишь больным и говоришь как больной. Слушай, я пришёл посмотреть на твою хвалёную статую, но теперь, видно, не уйду отсюда без тебя. Тебе нужна помощь.

Пигмалион молча указывает на красную ткань, скрывающую статую. Музыкант подходит и небрежно стаскивает накидку, оставляя её лежать у ног статуи. Оглядывает её, обходит со всех сторон. Пигмалион явно нервничает, ему не нравится, что на его творение смотрят подобным неуважительным образом.

Музыкант: Щедро тебя наградили талантом великие боги –

Тайную сущность ты видишь, что в каждом предмете сокрыта.

В этой же мраморной глыбе живёт без сомнения чудо,

Но ты спрашиваешь моего мнения и дружеского совета, так не обижайся на мои слова: я произношу их без всякого намерения тебя уязвить.

Я почитаю твоё мастерство, я твой стиль угадаю

В самой пустячной работе, что с этой равнять невозможно,

Вижу и здесь, в этой статуе, очень она любопытна.

Однако кто позировал тебе для неё? Мальчик-подросток? Ах да, бедный голодный скульптор, твои музы совершенно тебе под стать. Ты же знаешь, в чём заключается красота женского тела, не мне напоминать тебе о пропорциях, о гармонии, в конце концов. Твоей музе, как и тебе, не мешало бы нарастить немного мяса. Сейчас ты пойдёшь со мной, и это не обсуждается, но в следующий раз приводи её! Мои служанки накормят и её досыта (замечает на столе маленькую фигурку гетеры). Вот эта гораздо лучше. Сделаешь мне такую? Ну, приводи себя в порядок, не забудь расчесать волосы, ты от этой мраморной пыли совсем как старик. И вымой руки! Я жду тебя на улице (уходит).

Пигмалион, в тихой ярости: Кто он такой? Что он знает, бездарнейший, о совершенстве,

Кроме кифары, в руках ничего не державший мальчишка!

(Разбивает глиняную фигурку гетеры о стену, затем снова завешивает статую красным покрывалом и уходит, хлопнув дверью).

В тишине Галатея выпутывается из ткани, позволяет ей соскользнуть и осторожно, неловко спускается с постамента, едва не упав. Неуверенно ступая, она идёт к стене и собирает осколки.

Голос Геры: Это бесполезно. Оставь. Ты уже ничем не поможешь (появляется, но не подходит).

Галатея: А ты?

Гера: Иногда даже боги бессильны (пауза). Я забыла твою накидку.

Галатея, оглядываясь: Ничего, здесь есть кое-что (заворачивается в красное, остаётся на коленях).

Гера: Я надеюсь, Афродита видела это.

Галатея прячет лицо в  ладонях.

Гера: Она легкомысленна, но не безумна… Почему ты сидишь? Ноги болят? Ещё бы, стоять так долго (подходит ближе).

Галатея, приглушённо: Не смотри на меня.

Гера: Почему? Людям свойственно плакать, если им больно или страшно.

Галатея: Я не хочу быть человеком. Не хочу быть живой, если всё это так… Я не хочу этого чувствовать!

Гера подходит к постаменту и садится на землю, привалившись к нему спиной. Галатея отворачивается, почти забиваясь в угол.

Гера: Ты снова меня боишься?

Галатея: Нет. Только тебя и не боюсь.

Гера: Посмотри на небо, оно очень красивое сейчас. Я давно такого не видела.

Галатея поднимает голову: Правда? (Горько) Я не знаю, что такое красота. Что такое любовь. И всё ещё не знаю, что такое слава.

Гера: Но всё ещё хочешь принести её Пигмалиону?

Галатея: Ему нужна она, а не я.

Гера: Ты поняла самое главное. Слава героя измеряется тем, скольких врагов он убил и чудовищ уничтожил. Слава правителей измеряется тем, сколько войн он выиграл и сколько земель сделал своими владениями. Был один человек, который сжёг прекрасный храм лишь для того, чтобы о нём заговорили.

Галатея: Кто это?

Гера: Его имя мы не произносим вслух, слишком большое зло он сотворил.

Галатея: А тот оратор, что перекричал море?

Гера: Он искал спасения. Получив его, он обрёл и славу.

Галатея: А какой славы хочет Пигмалион?

Гера: Он хочет, чтобы его запомнили как скульптора настолько талантливого, что статуя прекрасной девушки, созданная им, ожила.

Галатея: Прекрасной девушки… Как тех, что он создаёт из глины, когда его об этом просят?

Гера: Ты видела, что он сделал со своим творением. К счастью, живого человека нельзя просто расколотить вдребезги, когда он надоест. Надеюсь, он это понимает.

Галатея: Я не хочу быть человеком.

Гера: Но ты уже человек.

Галатея: Только с тобой.

Гера: Ты скоро совершенно научишься быть им. Да и не все достойны того, чтобы ты была человеком в их обществе.

Галатея, открывая лицо, глядя прямо в глаза Гере: А кто достоин?

Гера, после паузы: Тот, кто видит в тебе человека.

Галатея снова отворачивается.

Гера, подумав, протягивает Галатее маленькое круглое серебряное зеркало.

Галатея, рассматривая зеркало: Что это?

Гера: Посмотри внимательнее. Что ты видишь?

Галатея: Лицо… оно двигается!

Гера: Оно красивое?

Галатея: Не знаю. (Упрямо) Я не знаю, что красиво, а что нет.

Гера: Тебе нравится то, что ты видишь?

Галатея, подумав: Не знаю. Ты говорила: «зависит от того, кто смотрит на небо». Значит, если мне нравится небо, когда я на него смотрю, оно красивое?

Гера: Из А следует В, логика.

Галатея: Я не знаю, что такое логика. Но мне нравишься ты, когда я на тебя смотрю. Значит, ты красивая.

Гера, тихо: А Пигмалион?

Галатея: Мне страшно на него смотреть. Значит, он… страшный?

Гера заливисто смеётся: Ты ребёнок, Галатея!

Галатея: Забери это, я ничего не понимаю.

Гера берёт зеркало и рассеянно крутит его в руках: Ты нравишься мне, когда я на тебя смотрю. Не отворачивайся больше.

Галатея замирает на секунду и прижимает руки к щекам.

Гера: Горячо?

Галатея: Не знаю, кажется, да.

Гера: Ты смутилась. Это тоже свойственно людям, когда им говорят, что они красивы.

Галатея: Как многого я ещё не знаю.

Гера, с улыбкой: Ты быстро учишься.

Галатея: Я хочу учиться, если ты будешь меня учить.

Гера: Буду. Но сейчас мне нужно позаботиться кое о ком другом.

Галатея: О том, кто красив, когда ты на него смотришь?

Гера: Нет, о том, кто подарил мне эту диадему. Я спешу, поэтому сегодня музыки не будет. Простишь?

Галатея: Возвращайся.

Мастерская погружается во тьму, через некоторое время в чёрный цвет вмешивается красный. Галатея на своём постаменте, в красном, как оставил её Пигмалион. Пигмалион входит, нетвёрдо держась на ногах, запирает за собой дверь и занавешивает чёрным окно. Подходит к статуе и сдёргивает с неё накидку. Красная ткань падает. Он протягивает статуе руку, и Галатея, опираясь на неё, спускается с постамента.

Танец Пигмалиона и Галатеи. Стробоскопы. OrgyTalk Sick.

Галатея остаётся лежать на земле, свернувшись в клубок. Плечи её вздрагивают. Пигмалион уходит, перешагивая через неё. Затемнение.

Голос Пигмалиона: Вот что мне снилось, мой друг, на язык злонамеренно острый….

Дом Музыканта, обстановка бедная, но достаточно изящная. Пигмалион и Музыкант пьют вино.

Пигмалион: … Каждую ночь. Я измучен. Не слышит мольбы Афродита.

Музыкант: Знаешь прекрасно ты сам: Олимпийские боги ленивы,

Жертвы приелись, мольбы надоели – тоска, а не вечность!

Если хотим результата добиться, придётся самим нам

Действовать.

Пигмалион: Как? Я не знаю, к кому мне ещё обратиться.

Музыкант: Музыку любят и боги, и люди. Их много на свете.

Есть между ними герои, преступники, нимфы, гетеры.

Есть и такие, кто верит, что боги, увы, не всесильны.

Магия есть, пред которой Олимп совершенно бессилен.

Знаешь, недолго осталось тебе тёмной ночью терзаться.

Скоро достану я верное средство для верного друга.

Затемнение. Снова мастерская. Гера и Галатея (в белой накидке) сидят на постаменте.

Галатея: … не смертный, а бог безмятежный. Значит, это – любовь? Счастье в предведенье муки?

Гера: Не знаю. Слова не те, но то, что за ними… Галатея, ты говорила, что не хочешь быть человеком. Почему?

Галатея: Я не хочу принадлежать Пигмалиону.

Гера: Быть человеком совсем не означает принадлежать Пигмалиону.

Галатея: Этого хочет он, не я.

Гера: Ты даже не знаешь, чего он хочет. И это к лучшему.

Галатея: Я не понимаю. Почему ты спрашиваешь?

Гера: Потому что мне кажется, что ты уже человек. И была им с самого начала. Только кожа у тебя слишком белая, но это быстро изменится, когда ты начнёшь покидать мастерскую.

Галатея: И руки у меня холоднее, чем у тебя.

Гера: Это мелочи. Понимаешь, я думаю, Афродита потому и не хочет внять мольбам Пигмалиона, что она бессильна. Как можно сделать живое ещё более живым? Это не к ней, а к её сыну.

Галатея: Тому, который стрелял в Дафну?

Гера: Да.

Галатея: Я не хочу, чтобы в меня стреляли.

Гера: Стрелы Эрота не причиняют боли, когда пронзают не одно, а два сердца. Но для богов и людей у него разные стрелы, в этом вся беда (внимательно смотрит на Галатею). Ты мне не веришь.

Галатея: В это трудно поверить. Ты ведь рассказала мне, что такое боль.

Гера: Если бояться боли и избегать стрел Эрота, никогда не узнаешь, что такое любовь.

Галатея: Может быть, так лучше.

Гера: Легче, но не лучше.

Галатея: А ты любила?

Гера: Конечно.

Галатея: Ты научишь меня?

Гера, смеясь: Этому лучше учиться на своих ошибках. Меня никто не учил.

Галатея: Я не сумею.

Гера: Сумеешь, если перестанешь бояться.

Галатея: Ты сама говорила, что боишься за меня.

Гера: Всё прекрасное хрупко, даже если оно сделано из камня. Нужно оберегать, но не опекать. Быть рядом. Поймать, если ты будешь падать, а не предупреждать падение.

Галатея: Ты всё-таки учишь меня.

Гера: Просто даю совет. Слушаться его или нет – решай сама.

Галатея: Значит, если я буду падать, ты поймаешь меня? Тогда я больше не боюсь (оглядывается – Геры больше нет).

Слышатся шаги. Галатея торопливо забирается на постамент и почти успевает принять нужную позу. Начинается дождь.

Входят Пигмалион и Музыкант.

Музыкант, стряхивая капли с одежды: Погоди, кажется, она стояла как-то не так.

Пигмалион: Глупости, статуи не могут двигаться.

Музыкант: Разве что по воле богов.

Пигмалион: Но мы решили не надеяться на них.

Музыкант: Так, теперь нужна капля твоей крови.

Пигмалион: В целый кувшин – одну каплю?

Музыкант: Я бы не стал сомневаться в этом человеке, его боятся даже боги.

Пигмалион делает надрез на пальце: А я богов не боюсь.

Дождь усиливается, начинается гроза.

Музыкант: Знаю, ты постоянно повторяешь это. Теперь, кажется, готово. Нужно смазать этим её живот.

Пигмалион: Живот? Ты уверен?

Музыкант: Я? Я вообще ни в чём не уверен, но человек, который дал это мне, сказал так.

Пигмалион выливает немного тёмной вязкой жидкости себе в ладонь.

Музыкант: Смотреть противно. Белый мрамор такой грязью пятнать.

Пигмалион: Я бы и весь кувшин мог на неё вылить, если это поможет.

Пигмалион прикасается испачканной ладонью к животу статуи. Наступает полная темнота.

Музыкант: Боги Олимпа, защитите меня! Не дайте погибнуть! Вы так любите слушать, как я играю на своей кифаре!

Пигмалион находит в темноте свечу и ухитряется зажечь её: К Тартару вашу защиту! Думаете, вы испугаете меня, устроив ночь посреди дня?

Темнота понемногу рассеивается. Пигмалион видит, что его друг сбежал. Статуя по-прежнему на постаменте. Ничего не изменилось.

Пигмалион: Что ж, я повержен. Надеяться глупо на снадобье было.

Что остаётся мне? Сны и мечты о заслуженной славе.

Эй, Афродита, к молитвам глухая богиня, послушай,

Разве я не заслужил хоть один с моей статуей танец?

Руку, моя Галатея! Сойди, наконец, с постамента!

Пигмалион берёт протянутую руку статуи в свою и тянет её на себя.

Статуя падает, разбиваясь на множество мелких кусочков.

Пигмалион, на коленях, берёт неожиданно лёгкий осколок и с недоумением вертит его в руках.

Появляется Гера, с распущенными волосами.

Пигмалион, потрясённо: Гера, богиня богинь…

Гера: Встань с колен, Пигмалион.

Неслышно появляется Галатея в прозрачно-розовой накидке.

Пигмалион протягивает руку к Галатее, но Гера делает предостерегающий жест. Галатея прикасается к её запястью.

Гера: Знаешь, Галатея, Афродита передала тебе кое-что (протягивает Галатее золотое яблоко).

Галатея: Гера, богиня богинь… Так вот как тебя зовут. Мне оно не нужно (возвращает яблоко Гере).

Пигмалион: Что это было, богиня?

Гера: Смотрите-ка, Пигмалион впервые разговаривает с богом по-человечески… Она простила тебя… γύψος.

Пигмалион: Гипс?!

Пигмалион в мастерской один. На столе лежит красная накидка, на ней – забытое золотое яблоко. Идёт дождь.
Oomph – Regen.

иллюстрация: Пигмалион и Галатея. Франсуа Буше

Реклама
Рубрика: проекты | Оставить комментарий

Алевтина Евсюкова. Изгои

(легенда)


В прошлом изгнанники в юдоли скорбной края покидали.
Может быть, страх на мгновения сковывал души героев?
Что ж оставалось у тех беглецов в их краях за спиною?
Берег, им ставший чужим из-за бед? А в пути, за кормою,
Хмурились тенью своей бесконечные зыбкие дали –
Там поджидала тяжёлая участь несчастных изгоев.

Здесь же Нептун,  многоликий, блаженно взирая на небо,
В волнах качая суда, забавлялся мерцаньем на гребнях,
Пеной морской перламутровых волн, как цветной чешуёю,
В них отражаясь в извивах на солнце зеркальной змеёю.
Сумрачный вид всех изгоев ему показался нелепым,
И бог морей  рассердился, внезапно от гнева темнея.

Вмиг всколыхнул он пучину морскую, трезубцем сверкая –
Громко взревел, исторгая проклятья, тряся бородою.
Рёвом и грохотом волн заглушил стон и крики несчастных –
О, беглецы к милосердью богов призывали напрасно! –
В злобе  Нептун  не щадил, и волну за волной извергая,

Мрачную бездну раскрыл, устрашая несчастных бедою.

Но возмутилась безумьем Нептуна Аврора и грозно
Стала взывать к милосердию ветра и к милости Феба:
«О, помогите страдальцам! Спасите от бедствий несчастных!                               

Остановите безумца! Ведь к гневу его не причастны –
Не причинили злодею они никакого урона!»

И лишь успела промолвить Аврора, прояснилось небо.

Взором, сияющим, Фебу она улыбнулась любезно.              

Хлынули солнца лучи, испарив в небе мрачные тучи.
Феб, в окруженьи летящих потоков весёлого бриза,

Рад потакать был богине Авроре в малейших капризах.
А в бирюзово-лиловых волнах море светом чудесным

Вновь заискрилось, играя их рябью и пеной кипучей.


Ошеломлённые вдруг наступившим затишьем и миром,
Вмиг беглецы благодарно в почтенье склонили колени,
Жертвенный дар принося  всем богам, фимиам воскурили,

И за спасенье в восторге они всех богов восхвалили.
День у богов на Олимпе закончился праздничным пиром.
А беглецы свой продолжили путь, вновь полны вдохновеньем.

Долго ли, коротко ль – путь продолжали, надеясь на счастье,
И огибая теченья проливов, угрозу таящих,
Вновь призывали на помощь богов и богинь, умоляя
Жизнь сохранить им, спасенье от шквалов и бурь посылая,
Жертву, суля принести всем богам, когда час тот настанет.

Боги, внимая мольбам беглецов, помогали несчастным.

Полную горечи чашу судьба преподносит нередко –
Вряд ли минует кого-то из смертных с лукавой усмешкой…
И, вот, казалось бы, берег, желанный и девственно чистый,
Близок и радует взгляд красотой и цветеньем душистым…
(О, нелегка была доля, подчас роковая, у предков!) –
Ветер, собрав горы туч, вдруг примчался стремительный, крепкий.

Волны, огромной лавиной, исторг он из бездны зловещей.
Мигом корабль подхватил как щепу и помчал его к скалам.
Видно,  Нептун  оказался коварным и мстительным богом!
Что для него глубина бухт прибрежных у горных отрогов? –
Пусть, ощутив силу власти его, все живые трепещут!

Горд бог морей, приводя в ужас жертвы. – Чужда ему жалость.

В то же мгновенье Гермес увидал все бесчинства злодея,
И закричал: «О, ревнивец, жестокий! Опомнись скорее!
Видно, ослеп ты, Нептун, в дикой злобе  от страсти безумья,
Если посмел на страдальцев обрушить свой нрав!? О, бездушный!»
Замер на миг бог морей, от досады и гнева серея,
И сокрушённо вздохнул, осознав, что пропал след Борея.

Волны, полого сползая с утёсов, стыдливо застыли.
Штиль, наступивший внезапно, привёл в изумленье несчастных.
«О, всемогущие боги! Хвала вам за наше спасенье!
Видно, вмешались в судьбу нашу горькую в миг озаренья…
Может быть, боги, в забвении праздном, Нептуна  простили?

Что ж, ведь взывать их к возмездью нелепо. И труд сей напрасный…»


Люди, приняв милосердия знаки, вмиг бросили якорь.
Скарб подхватив, поднялись по крутому откосу на плато.
Жадному взгляду пришельцев открылись картины природы,
Щедрой дарами своими. – Не зря пережиты невзгоды.
Вспыхнула пламенем радость на сердце так бурно и ярко,
Что на душе всем богам неожиданно стало отрадно.

Дева и гладиатор

(легенда)


Солнце, любуясь своим отражением в водах, лазурных,
Множилось искрами в гребнях бесчисленных волн, среброликих.
В сонме феерии бликов Нептун, в украшеньях, жемчужных,
Тихо вздыхал в наслажденьи, счастливом, в том царстве, великом.

Бриз, суетливый и ласковый, резво играл парусами
Легкого судна, скользящего, словно летящая чайка.
Кто же так мчался  под парусом, словно паря над волнами,
Вдаль на судёнышке том, разгонявшем прочь рыбные стайки?

Там на скамье одиноко прекрасная дева сидела.
Взгляд ее глаз неотрывно следил за волною морскою,
И, чуть касаясь кифарной струны, что-то грустное пела,
Изредка пряча глаза от палящего солнца рукою.

А, между тем, перед мысленным взором несчастной беглянки
Снова и снова встает образ юноши, милый и светлый.
Стройный красавец – был искренний, нежный: любил безоглядно! –

Пленником был, но всегда оставался он гордым и смелым.

Горькая участь снедала духовные силы влюбленных.
Сердце пылало, сжимаясь от страха за милого друга.
Жил он под гнетом неволи и рабства, на смерть обреченный –
Ведь гладиатора жизнь коротка, – их пугала разлука.

Вдруг увидала однажды во сне окровавленных грифов –
Затрепетала, предчувствуя горе, в отчаянье дева.
Мигом проснулась от львиного вопля и жуткого крика,
И в одночасье от боли смертельной она онемела –

Оцепенела от участи грозной душою и телом.
Тенью, скользящей, бродила она лабиринтами сада.
В том ослепленьи от горя мгновенно она поседела.
Кров свой покинула дева на крыльях хмельного пассата.

Что же, она напевала, всё ниже склоняясь к кифаре?
Может,  молила богов о чудесном и мирном забвеньи
Жуткой ночи и внезапного в сердце удара?
Но ее пенье услышал могучий Нептун в то мгновенье.

Брови нахмурив, он грозно глазами окинул владенья,
Гневно трезубцем взмахнул над зловещей пучиной, морскою.
И, громыхнув в поднебесье грозою, одним мановеньем,
Вздыбил валами пучину, свирепо смеясь под водою.

Судно легко подхватил на лету как скорлупку ореха.
Деву безумную спрятал тотчас он в чертогах жемчужных,
И, поперхнувшись на миг от коварного злобного смеха,
Всхлипнул внезапно и тут же затих, лишь вздыхая натужно.

Девы прекрасной исполнив мольбу, подарил ей забвенье,
Жемчугом бережно девичье ложе усыпал он щедро.
И до сих пор царь морей, вновь и вновь трепеща от волненья,
Девы забвение бдит, охраняя глубинные недра.

Помнит историю древнюю лишь Генуэзская крепость,
Но от бессилья, под гнетом веков, в безнадежном безмолвье,
Смотрит тоскливо дряхлеющим взором уж целую вечность,
Всё порицая жестокость сатрапов и царство безумное моря.

иллюстрация: Стивен Юлл. Изгнанники

Рубрика: Uncategorized | Оставить комментарий

Саади Исаков. Дурачки

Наблюдая за ним более тридцати лет, я думал, что жизнь моего коллеги складывается сложно и путано, отчего рука прямо-таки тянулась к перу, чтобы, положив его судьбу на бумагу, отредактировать, упростить, чтобы хоть как-то разобраться, что к чему и поправить, а то и переписать заново.

В случае с нашим героем корректуру следовало начинать еще до его рождения, потому что он был каллиграфически выведен в метрике как Абрам Адольфович Ярусский, скажем так, не очень благоприятно на глаз и благозвучно на слух для нашей Средне-Русской равнины.

Отца его назвали Адольфом в сомнительный период братской советско-фашистской дружбы, когда это имя было популярно даже среди евреев, как одно время Иосиф, Владлен или даже пресловутый Лев. Тогда оно не имело ни малейшего оскорбительного, предосудительного или преступного подтекста. Отчество тем паче следовала поменять, поскольку папаша Адольф сбежал еще до рождения Абраши, и мальчика можно было бы записать латентным Аркадьевичем или вообще взять фамилию матери Ротшильд. Хотя тоже не выход. Фамилия её опять-таки будто в насмешку.

Ребенок знал об отце со слов матери две вещи: что тот негодяй и одновременно ответственный партийный работник. В понятиях мамы начиная с 1956 года это никак не противоречило одно другому.

Тем не менее Абраша, не зная отца живьем, был уверен, что создан по его образу и подобию. Внимательно рассматривая себя в зеркале, угадывал коренные отцовские черты за вычетом хорошо знакомых маминых. С годами у него сложилась устойчивая картина, и в целом он имел представление о том, как выглядел отец, хотя ни разу не видел его фото.

Однако алименты на сына приходили исправно. Абраша понимал это как взносы в судьбу свыше. На то и жили. Чтобы не тужили, мать подрабатывала вязальщицей красных, грубых шерстяных шарфов, неистово колющих лицо и шею. Деревянный станок, выделенный подпольным цеховиком, стоял посреди их комнаты в коммуналке. Мать работала до обеда, пока Абраша был в школе, чтобы не мешать сыну делать домашние уроки, и вообще ходила в это время на цыпочках. Еврейский мальчик обязан был стать ученым.

Но даже если опустить отчество, а оставить только имя и фамилию, то как-то так получалось, что Абрам, или Авраам, бесцеремонно примазывался не к своему собственному целеустремленному, жестоковыйному и неспокойному на ниве нравственных, научных, экономических и политических достижений народу, а предательски склонялся к другому, славянскому, созерцательному, бесшабашному, с ориентацией на авось и перманентным пребыванием подшофе. Причем происхождение фамилии Ярусский, как ни странно, к русским не имеет никакого отношения, а происходит от города Яруга под Винницей, откуда были родом Абрашины деды по отцу.

В итоге вышло так, что Абраша, унаследовал и те, и другие посконные национальные черты, даром что его предки, близкие и дальние родственники двести лет ходили под бдительным присмотром Российской Империи во всех её переменчивых политических и государственных формах, служили кантонистами, работали ломовыми извозчиками, управляющими поместий, шинкарями, комиссарами, ответственными работниками среднего и высшего звена, дознавателями, деятелями культуры, и нередко крепко дружили с православными или атеистически настроенными хохлами и русаками. Из него получился авральный трудоголик, философ, лежебока, говорун, любитель выпить и закусить.

Не исключено, что характерные славянские черты перешли Абраме по наследству еще и в благодарность за то, что Яруга – единственный в мире населенный пункт, которому присвоено звание «Праведник мира». Во время войны жители села спасли от нацистов все еврейское население, проживавшие в местечке, и несколько семей евреев и цыган, депортированных из Бессарабии и Румынии.

В случае с Абрашей Ярусским, как говорится, чем Б-г не шутит – тот еще шутник.

Известно, что с детства всякому еврею приходится овладевать виртуозным искусством существования. Даже если он записан, как Прохор Степанович Переделкин, выкрест или православный пролетариат. Что тогда говорить об Абраше, которого товарищи с первого класса ласково называли Адольфовичем, а если неласково – прямо-таки Гитлером или просто Нерусским, отчего мальчику было решительно не по себе и хотелось в отчаянии где-нибудь на задворках, на школьном чердаке, под потолком, утыканном крючками сгоревших спичек, или в кабинке туалета, конспиративно всплакнуть.

На свою будущую беду Абраша с юности почуял тягу к гуманитарной науке и художественной писанине. И нет чтобы вопреки этой блажи пойти в строители, нефтяники-газовики, врачи или по коммерческо-пищевой надобности, как было в его народе заведено, он не без помощи невидимой папашиной руки поступил в университет сначала на исторический факультет, а затем перевелся на журналистику. Сходу преодолеть процентную норму на журфак даже номенклатурному папе было не под силу.

Правда, не подкачал собственный замечательный ассортимент природных качеств, благо еще и память у него была феноменальная – он помнил не только даты, но и малоизвестные подробности – прочтенная однажды книга оставалась закрепленной в голове навечно. Абраша был для товарищей запасником всяческих исторических справок, цитат, чтобы не рыться в книгах и не тратить времени зря, а больше уделять внимания пьянке, модной в те времена, и без чего не обходился ни один финал студенческого или рабочего дня, приблизительно часов с трех по полудни. Это тогда называлось «культурно отдохнуть».

Нередко во время попойки кто-то мог блеснуть патетической мыслью, приписав её Бисмарку или Сократу:

– Никто не любит свое отечество за то, что оно большое, а за то, что оно свое, – разве не правильно сказано?

На что Абраша угрюмо поправит:

– Это не Бисмарк.

– А кто?

– Римский фольклор, – и дополнит цитатой уже в оригинале:

– Nemo patriam, quia magna est, amat, sed quia sus.

Понятное дело, память была основной его заботой и тревогой. Он не просто боялся ее потерять, свое несметное богатство, – это стало главной его манией. Он с тревогой заметил, что после товарищеских гулянок что-то странное происходило в его голове. Мозги вдруг посещала легкая судорога, как слабое землетрясение, будто одни клетки серого вещества в конвульсиях массово уходили в мир иной, оставляя другие потеть за себя.

В такой момент его посещала знакомая с 9-го класса мысль: «Не дай мне Б-г сойти с ума…», и Абраша в этот момент искренне верил, вторя классику: «Нет, легче посох и сума; Нет, легче труд и глад».

Будто в отместку за свое происхождение, Абраша всегда слыл самым лучшим учеником, потом самым ответственным работником, самым прилежным и отзывчивым на командировки журналистом. Судьба при папиной поддержке занесла его на работу сначала в газету «Коммунистическая правда», благодаря чему он дважды побывал на Колыме, трижды на Сахалине и однажды сплавлялся на плотах по Лене. В это время его сокурсники, сослуживцы и ровесники неприметного происхождения успешно осваивали международные просторы, куда, по главной и понятной тогда причине собирательного Абрашу не пускали. Разве что в Израиль, и то не всех и не каждого.

Короче, ему с детства приходилось отдуваться за четверых. За Абрашу, за отца-заочника, за Адольфа, за Ярусского, и дополнительно ко всему за ношение очков. Карьера журналиста-международника, даже при поддержке папы, светила ему, мелкому очкарику-коротышке, как служба в швейцарской гвардии при Ватикане. К тому времени невидимый папаша ушел на пенсию и его связи постепенно стали подмерзать и стремительно сходить на нет. Вскоре он, как говорят про значительных людей в некрологе, ушел из жизни, будто приходить-уходить это в их чиновничей воле. Абраша, прочтя о смерти отца в газете, собрался было на похороны, но мать не пустила.

– Нечего, –сказала она коротко с ударением на первый слог. Сын расслабился и не пошел.

Когда мать умерла, после похорон на Востряковском кладбище он тайком сходил на могилу отца, впервые увидел фотографию, и удивился сходству. И тоже в очках.

Итак, Абраша старался жить изо всех сил. Он ставил перед собой цели и достигал их. Конечно, он мог бы сменить фамилию, имя и отчество, но был, что называется, не из тех. В этом вопросе он был бескомпромиссным. И даже в графе не переделал национальность на русский, на что намекала паспортистка, косясь на его фамилию и искренне желая юноше добра.

Сколько Абраша себя помнил, он и с руководством всякого рода был не особо в ладах, с любой властью, верховной и на местах. Причиной тому, если разобраться, был его свободолюбивый дух и нетерпение насилия над собой. Но только в вопросах, касавшихся его лично и его народа. Он не мог отказаться от корней, от призрачного местечка Яруга, где не был никогда. Тут он был непреклонен, упрям, но в других вопросах он был на удивление податлив.

В прочих вопросах он был таким же конформистом и оппортунистом, как и большинство его «полживых» коллег. Абраша часто употреблял в своей речи, как он сам называл, «младологизмы» Солженицына. Ему говорили: надо приспосабливаться. И он приспосабливался. Ему говорили: надо постичь конъюнктуру бытия, иначе партия и гонорары отвернутся от тебя, и праздновать будут другие, но не ты. И он постигал.

Псевдоним он себе выбрал Аркадий Глаголов. Абраша теперь жег и «отжигал» в популярном сатирическом журнале «Гладиатор». Объектами нападок были руководители низшего и среднего звена, вороватые директора магазинов, заведующие овощными базами и прочие проходимцы, а также безнадежно отстающие от пятилетнего плана председатели колхозов. Абраша не сомневался, что выбор жертв был совершенно случаен, что существовала внутренняя партийно-хозяйственная лотерея, в результате которой кому-то доставался несчастный билет. Злые фельетоны были очень нужны. Они давали народу чувство справедливости на земле, веру в социалистическую демократию на местах и неминуемый приход коммунизма еще при жизни, а точнее к 1980 году.

В провинции Абрама Русского обыкновенно встречали на уровне зама секретаря обкома по идеологии с почестями героя-папанинца, вернувшегося со льдины, селили в центральной гостинице напротив обкома партии в отличном номере с казенной, лакированной социалистической мебелью и уже в первый вечер указывали на местного оболтуса, которого следовало разорвать фельетоном в пух и прах, с обязательной финальной сценой, где негативный персонаж «торопливо пересчитывает рубли, десятки и четвертаки в отдельные пачки, заворачивает их в газету, садится в такси, обязательно на заднее сидение, как барин». И тут его берут с поличным борцы с хищением госсобственности в особо крупном размере.

С другой, «неполживой» стороны, Абраше приписывают такие крылатые фразы, как:

«Осиновый кол – начало начал,

Он в жизни моей – надежный причал», – это были его рассуждения об истории Государства Российского вообще и одноименного труда Карамзина.

Или, к примеру: «В борьбе задело Коммунистическую партию Советского Союза. Будьте готовы!

«Коммунизм победим!» – это тоже его.

Когда Горбачев сказал свое знаменитое «Кто опаздывает, того наказывает жизнь», Абраша усомнился в универсальность этой мысли, имея ввиду, что иногда лучше опоздать на самолет, чем разбиться вместе со всеми, и парировал: «Всегда прав тот, у кого в запасе время», подумал и добавил: «Лучше переспать, чем недоесть».

– Ты понял, что сказал? – спросил коллега Миша Федоров, будущий международник.

– А он что сказал? Ты понял?

Частенько Абрашу по заданию редакции отправляли с ближайшим коллегой в командировку. Через пару дней его товарищ исчезал и возвращался лучшем случае через месяц, уйдя в запой. Абраша, как представитель средиземноморского народа, в генах имел особый, выработанный тысячелетиями опыта винокурения и потребления вина, фермент, расщепляющий алкоголь, в то время как другие, представители более северных народов, ничем подобным похвастаться не могли. Этим, собственно, и определялась Абрашина выносливость, а также умение работать, будучи подшофе, в то время как другим начисто отказывал организм.

Когда началась горбачёвская перестройка и бесцензурная «свобода трепа», Абраша, устав от командировок, перешел на работу в «Медицинский вестник», стал писать хвалебные статьи о никем и никогда не проверенных лекарствах и панегирики новым универсальным методам лечения от всех болезней по происхождению преимущественно из США. Ярусский начал зарабатывать на этом хорошие деньги, купил трехкомнатную квартиру и возомнил, что по жизни ему неплохо везет и вожжи судьбы исключительно в его авторских руках.

Тут-то как раз пришло время жениться на Марии, бойкой бабенке галантерейно-продуктового происхождения. Свадьбу сыграли в знаменитом роскошью ресторане «Прага» на Арбате, как тогда было принято в его и её кругах. Они оба уже могли себе это позволить.

В то время он как-то позабыл тревожную цитату классика. И как бывает в таких случаях, судьба напоминила, что жизнь многообразна, что есть и то, и другое, и третье. Потому что умнее, мудрее и хитрее Всевышнего все равно ни у кого быть не получается, даже если ты его наследник по прямой еврейской линии. Что все неудачи в прошлом ведут к достижениям и успехам в будущем. Впрочем, как и наоборот. А если все стабильно хорошо, как в раю, то либо скоропостижно помрешь или убьют, либо уже в гробу.

В 1988 году у них с Марией родилась дочь. Назвали красиво – Дарья. Но дар оказался с Б-ей ухмылкой. То, чего так боялся Абраша, с некоторой коррекцией осуществилось в его дитяти, причем сразу, с самого рождения, в его новой, как говорится, плоти и крови. Природа дала неожиданный генетический сбой, и то, что было плюсом за товарищеским столом и в командировках, могло сказаться минусом при порочном зачатии. Даша была желанным ребенком, и почему это произошло, можно только гадать. Природа, как он тогда посчитал, поглумилась над Авраамом, принеся его потомство в жертву.

Девочка родилась с признаками слабоумия. Понимая, что у Дарьи в СССР нет никакого будущего, Абраша стал подумывать о том, как бы по-хитрому и побыстрее оказаться за рубежом, чтобы не потерять время и хоть как-то изменить ход развития девочки.

Он выпросил у дальних друзей приглашение в ГДР, взял годовалую дочь и полетел с ней в Берлин. Жена должна была прилететь на неделю позже, чтобы не возникло подозрений, когда семья в полном составе летит за рубеж.

Нажитое сложили в серебряную кружку, залили драгоценности густой сметаной, чтобы не звенело и не расплескалось, неясно зачем слегка подкрасили контрабанду свекольным соком.

– Что это у вас там в сумке? – спросил таможенник в аэропорту.

– Суп для ребенка.

Дарья завертелась на руках, надрываясь выпасть из объятий, скулила. Таможенник увидел, что с ребенком что-то не так, не дожидаясь нудных хлопот и возни, пропустил их от себя подальше.

Сперва жили в гостинице «Мезон» недалеко от Александерплац. Ждали Машу. Вышло так, что зря ждали. Надо было без нее идти сдаваться в еврейскую общину. Когда явились все вместе, в общине на востоке Берлина их не приняли, подкачала как раз Мария. Им предложили попробовать сдаться в Ганновере, где община либеральнее по части приема в европейское еврейство.

Потом ему подсказали, сколько надо было дать, чтобы оставили в Берлине. Но помешала гордыня, все та же, что не дала ему сменить имя и отчество в юности, чтобы унижаться перед какой-то всемогущей Ларисой.

Но попасть в Ганновер с советским паспортом было тогда нереально. Эту бредовую идею подсказала как раз все та же Лариса.

Решили остаться в Берлине, мыкались по знакомым и гостиницам. Сокурсник Федоров, теперь уже корреспондент в Берлине, из бдительности, на порог не пустил. Было досадно.

Как оказалось, не приняли за своего ни евреи, ни русские. Деньги заканчивались. Заложили в ломбарде привезенное с собой серебро и золото. Переехали в общежитие по восемь коек в комнате.

Оставалось перебираться в Западный Берлин, но для этого надо было пересечь границу.

В те дни по всей ГДР проходили стотысячные демонстрации, забастовки, митинги. Абраша тоже сходил разок на митинг на Александрплац и слышал, как освистали Эгона Кренца, который был сторонником улыбчивого социализма. Ярусский, как и все вокруг был в предвкушении и ожидании. Как и все, он отчетливо понимал: до падения Стены остались даже не дни, а считанные часы и скоро настанут большие перемены. Не хватало только толчка, который запустит весь этот механизм разрушения стены и направит историю в нужное русло.

С трудом понимая, что происходит, Абраша, сидя на табурете в обшарпанной общаге, в прямом эфире от 9 ноября 1989 года смотрел выступление представителя гэдеэровского Политбюро, Гюнтера Шабовски. Политик на пресс-конференции разъяснял дальнейшей судьбы страны. Трансляция шла уже битый час, и когда Абраша понемногу начал клевать носом, Шабовски вдруг взял бумажку и читает следующее: «Согласно данному решению, вступает в действие положение, в соответствии с которым каждый гражданин ГДР имеет возможность выезжать из страны во всех местах пересечения границы, без предъявления оснований для поездки».

Журналисты поскакали со своих мест и с криками «Когда, где?» осадили трибуну. Шабовски растерялся, запутался в своих бумагах, где было чёрным по белому написано, что решение должно вступить в силу 10 ноября, и чуть подумав, промолвил: «Насколько я понимаю, это положение вступает в силу прямо с этого момента. Безотлагательно.»

Этого было достаточно. Абраша мало что понял, но прочувствовал общий порыв и скомандовал:

– Срочно собираемся.

– Куда? – спросила перепуганная Маша.

– Куда все.

Как и тысячи немцев Ярусские двинулись на КПП. Толпа смеялась, плакала, кричала, веселилась, будто в приступе безумия. Пограничники, не ожидавшие такого поворота и без указания сверху, пытались угомонить берлинцев, но люди всё прибывали и прибывали. Настроена толпа была довольно миролюбиво, на солдат не кричали, камнями в них не кидали, а наоборот, вежливо и даже ласково просили пропустить. Красивые девушки совали обескураженным и пристыженным погранцам цветочки и бутылки с шампанским. Офицеры, растерявшиеся куда больше солдат, оставив безрезультатные попытки связаться с начальством, заперлись в будках и решали сложную дилемму: пустить или не пустить. Противоположную стороны границы вообще никогда всерьез не охраняли.

Настоящий беспредел творился на самом большом КПП на Борнхольмер Штрассе. Именно там и прорвало весь этот людской поток. Последней каплей стал листок с текстом нового закона, который передали начальнику КПП из толпы. Тот, уже вконец обалдевший, махнул рукой и отдал приказ: «Открыть шлагбаумы».

Двадцать тысяч человек ринулись через КПП. Навстречу вышли брататься толпы западных берлинцев. Все начали плясать, петь, распивать спиртные напитки и откалывать от стены кусочки на память. В этой суматохе Абраша с Дашей на руках потерял Машу.

Наверное, где-то рядом с Абрашей среди толпы металась студентка Ангела Меркель[ и отбивали кувалдой кусочки стены Герхард Шредер или посол СССР. Да мало ли кого туда понесло. Но жены-то как раз не было.

Абраша совсем растерялся. Обессиленный, без языка, с ребенком на руках, он оказался на лавочке в лесу, и от усталости заснул. Проснувшись, он обнаружил Дашу на земле. Она ползала по кругу и от голода скулила, ела землю и одновременно громко делала в памперсы. Абраша запаниковал. Денег не было. Они остались у Марии. Был только паспорт и две расплавленные конфеты «Марс», которые он скормил Даше, перемазав ей лицо.

Но постепенно всё как-то нормализовалось. Случайный прохожий, которому Абраша на английском поведал свою историю, вызвал полицию. Те, в свою очередь, направили «русских» сперва в госпиталь, оттуда в приют для бездомных с детьми.

Через пару дней Ярусский благополучно сдался в азюль на том основании, что на родине написал в одном общественно-политическом журнале «неполживую» статью «Еврейское сознание и христианство», смысл которой сводился к тому, что еврей обыкновенно читают Библию и из любопытства Новый завет, чего нельзя сказать о христианах, знакомых со Святым писанием в интерпретации попов, а потому еврей, знакомый с Библией напрямую, знает Святое писание лучше, чем иные адепты православия, а многие христианские ценности у евреев чуть ли не в крови. В результате он получил несколько звонков с легкими угрозами антисемитского содержания. Статья была случайно с собой. Как она попала в карман куртки – загадка. Похоже, что кто-то там, незримый, решил за Абрашу, что так для него все же будет лучше.

Этого хватило, чтобы семью взяли на довольствие как политических беженцев. Денег стало хватать. Бутылка водки стоила 5 марок, сигареты 1,20, жилье в Западном Берлине, прифронтовом городе с 1948 года можно было снять за относительные копейки.

Поиски Маши тянулись, – в течение месяца после падения стены в Германии встало все, начался праздник, дискотека, карнавал. Оказалось, потеряв Абрашу и Дашу, она вернулась назад, надеясь, что Абраша благоразумно вернется тоже в общагу. Наконец-то полиция нашла Марию, Так что через два месяца она оказалась на всем готовеньком. Ярусские, наверное, впервые что называется зажили, сравнялись по благополучию с 1988 годом и даже выкупили кое-что драгоценного из ломбарда назад.

В Германии вместо своих прежних советских прозвищ он получил новую – «Кремлёвич/Kremlchen» за то, что пытался рассказать немцам о русской культуре, однако как ни старался передать смысл «Братьев Карамазовых» или «Трех сестер» на басурманском, в итоге в головах немецких студентов все равно получалось: «Матрешка, борщ и казачок».

Кроме того Абраша, веря в демократические свободы и ценности, консервативно ратовал в либеральном университете за традиционную сексуальную ориентацию и половую гигиену, ополчился на нетрадиционную семью и марихуану, активно сопротивлялся называть негров на русском загорелыми или как там теперь принято, то есть по всем параметрам выходил «агентом Кремля».

Однажды коллега предупредил:

«К нам придет профессор из Америки, будь с ним поосторожнее в выражениях».

«А что такое?»

«Он наполовину черный».

«По пояс?»

Из университета с такими взглядами в конце концов пришлось уйти. Не того он ожидал от народа великих поэтов и философов.

– Не те у нас базовые истины, – сделал вывод Абраша, а это уже был удар по принципам, что называется, ниже пояса. – Как они вообще могут с этим жить?

Одновременно с этим жена Маша решила полностью посвятить себя дочери.

– Я её на свет родила, вместе в обнимку и помрем, – это были её схима и послух. От от некогда бойкой бабенки вдруг повеяло ладаном.

Дарью сдали в спец-интернат. Маша устроилась там уборщицей, днями и ночами пропадала рядом с дочкой, и нашла-таки покой. На Абрашу не оставалось времени. Он же умный, ученый и здоровый не взял на себя схиму на послух, чуждую вообще еврейской натуре как природное недоразумение, и пошел по женским рукам, пока не остановился на одной коллеге по русскоязычному изданию, где теперь работал выпускающим редактором. Она же, потратившая все свои душевные и физические силы на то, чтобы его на себе женить и довести до обряда бракосочетания в Посольстве РФ, коварно заболела ревматоидным артритом в запущенной форме и предательски слегла.

Абраша, молодожен, мечтавший о сытой, спокойной и счастливой жизни на пути к неминуемой старости в сопровождении любезной сердцу барышни с британским котом, внезапно превратившегося в требовательного, эгоистичного негодяя, никак не ожидал такого разворота, расстроился не на шутку, затаился и совсем сник.

Спустя месяц-другой, будто предчувствуя неладное, он по собственной инициативе пошатываясь отправился в больницу, где его хватил на месте удар, по-новому – инсульт. Сколько он пролежал без сознания на полу в туалете приемного покоя, пока его не обнаружил немецкий цыган Йохан с перебинтованной головой, зашедший по малой нужде, никто не знает. Не понимая, что делать и что сказать, цыган с криком выбежал в коридор. Собрав вокруг себя людей, он показал на дверь туалета. Так, по случаю, Абраша попал в руки вменяемых врачей, и его спасли.

У Арбаши отнялась правая сторона и перекосило лицо. Слегка придя в себя, он совершенно запаниковал. Ему чудилось, что он никогда больше не вернется к нормальной жизни оборотистого человека. Время в его голове резко поделилось на две эпохи. На «когда у меня еще не болела голова» и «после того, как со мной случилось несчастье».

Когда через месяц с довеском он вернулся из больницы домой, к нему вышла незнакомая, радостная, хроменькая женщина с крюками, бросила на пол обе палочки и стала целовать в лицо и губы.

– Ты что, больная? – кое-как произнес Абраша, увернувшись от поцелуев.

– Да, у меня больные ножки. Ты забыл, милый?

– Забыл. Ты кто?

– Я Люся. Жена твоя.

– Жена? – у него понятие «жена» прочно совместилось с именем Мария, матерью Дарьи.

– Ты меня не узнал? Я твоя жена Люся, – повторила она и заплакала.

– Не знал. Давно? – спросил Абраша. – Барышня, а мы разве с тобой не развелись? – он и тут все напутал.

– Нет.

– А почему ты не приходила ко мне в больницу?

– Разве ж я могла с больными ножками? Далеко ведь.

– А Мария была, – эту он запомнил, а кто была женщина перед ним, стерлось в его голове, будто за ненадобностью.

– Как мы теперь жить будем? – запричитала Люся, удрученная внезапной изменой мужа. А зря. Абраша вообще стал путать имена. Вальдемара называл Валерой, а Никиту Олеговича – Петром Егоровичем. Дзержинский и Бжезинский у него выходили вообще как одно поучительно-историческое лицо. Он, бывало, хотел сказать так: Дзержинский был могущественным и жестоким человеком, а все равно помер от чахотки. Но произносил только фамилию «Бздежинский», потом силился подобрать слова и не мог. В отчаянии ругался, так и не доведя мысль до собеседника.

Или бывало так:

– Бздижинский, – правильно выговорить фамилию никак не получалось, – смог победить Советский Союз. А все равно помер.

– Все тщетно, – силился сказать Абраша Ярусский, имея в виду, что можно стремиться к любой цели, а финал все равно один. А получилось у него в итоге все равно – «твою мать!» Это он выговаривал поразительно отчетливо.

Не имея возможности передать свою мысль словами, он решил смириться и больше не пытался этого делать. И когда его спрашивали о чем-то, он вместо ответа рисовал на лице блаженную улыбку юродивого и молчал, пребывая в собственных мыслях и фантазиях.

Если кто сильно настаивал, он с трудом выговаривал: «Вы меня все равно не понимаете».

И снова улыбался.

Не мудрено, что на этом фоне старые друзья и знакомые стали от него потихоньку отдаляться, постепенно переходя в категорию бывших. Если они не напоминали о себе, он их не помнил.

Он хотел оглянуться назад. Там было пусто.

Но взамен прежним у него в больнице появился новый друг Йохан, цыган, тот самый, что нашел Абрашу на полу в туалете, маленький и волосатый, как мартышка, с круглыми глазами, с виду очень глупый и с вечно забинтованной головой.

– Опять побил голову, – говорит он Абраше.

– Кто?

Ваня пожимает плечами. Мало ли кто. Только Б-г знает.

Ваня – классический дурачок, одновременно беспомощный и живучий бездельник. Кто-то невидимый о нем заботился и помогал, особенно если тот доходил, как и Абраша, до самого края.

Когда они сидели за столом друг против друга после еды, цыган снимал с Абраши очки, наискось надевал себе на нос, причмокивал губами и смеялся. В то же самое время в голове у Абраши самостоятельно мог происходить разговор. Был ли он на самом деле, сказать затруднительно, но представим, что было именно так, то есть «по правде»:

– Ваня, – так на русский манер переименовал его Абраша, – зачем тебе очки? – говорит и тоже смеется.

– Чтобы почитать.

– Так ты ж грамоте на обучен.

– Я буквы не умею, я цыган. – Ваня этим гордится и снова смеется.

– Хочешь, научу?

– Мне нельзя.

– А «читать» можно?

– Читать можно, а грамоту учить нельзя.

– Почему?

– Мы – люди костра, – подводит итог Ваня, – мы сказки рассказываем по ночам.

Так думает и сам Абраша, потому что они оба молчат и только смеются.

– А если кто изучил чужую грамоту, записал сказки, легенды и опубликовал для других?

– Он предатель. За это его положено отхлестать по лицу женскими трусами, – это самое страшное наказание, как переломить саблю над головой дворянина, – читает Абрам мысли по губам Вани.

– О чем сказки? – спрашивает он.

– О хитром цыгане, о деньгах, о лошадях, обмане, воровстве и конокрадстве.

– И все? А в чем доблесть-то? – спрашивает еврей Абраша.

– В том-то и доблесть. Чтобы хитро украсть и не попасться.

– Да как же так? Как с такой моралью можно жить?

– Воровать нельзя, а воевать можно?

– У Б-га нет такой заповеди – не воюй. Есть не убей и не укради.

– Зато мы можем быстро считать в уме, – Ваня сменил тему, – давай посчитаю.

– 365 помножить на 286.

– Миллион миллионов, – итожит сумму Ваня и заливается хохотом.

Пришли Маша с Дашей. Принесли апельсины, бананы и кефир. У Даши криво и размашисто накрашены губы, модно, как у манекенщиц Вивьен Вествуд, лондонской сумасшедшей от-кутюр. Девушке очень нравится Ваня-цыган, поэтому она кокетливо отвернулась от него и нарочно смотрит в окно.

– Хочу в цирк, – вдруг говорит Даша.

– Цирк – это жизнь, – отвечает ей Ваня-цыган.

– А костер – ваша церковь? – опять смеется Абраша-еврей.

– Синагога. Вот так оно просто. Как лево и право. Разошлись народы в разные стороны. Народ книги и народ костра. Мы, цыгане, – анти-евреи

– А страдали одинаково, но за разное, – говорит еврей Абраша. – Два народа на разных полюсах, а судьба та же.

– Хочешь, расскажу самую страшную цыганскую тайну? – вдруг отчетливо слышит еврей Абрам.

– Не боишься, что накажут трусами?

– Нет, я же дурачок. Таких как я бить трусами нельзя, – хитрит Ваня-цыган.

– Говори. Не утомляй.

– Когда вы, евреи, распяли Христа, – Ваня опять смеется, – мимо проходили цыгане и украли один гвоздь из пяти. Этим гвоздем хотели пробить сердце Христово. Так мы смогли ненадолго продлить ему жизнь. За это Б-г смягчил для нас заповедь «не укради», разрешил цыганскому народу иногда воровать. Поэтому цыгане не видят ничего плохого в воровстве и мошенничестве.

– Незаметно украденное приравнивается к случайно найденному?

– К быстро поднятому, – поправил Ваня. – Учись, Авраам цыганской премудрости.

Абраша рассмеялся.

– Кстати, евреи и цыгане – самые старые народы из выживших на земле.

– Wer Zeit hat, hat Recht. Не так разве?

– Так.

– Значит, мы зачем-то нужны, и есть смысл нашего существования на разных полюсах развития и культуры. Мы есть альтернатива друг другу.

– Мы с презрением смотрим на вас, вы с презрением смотрите на нас.

– А вместе мы презренные людишки.

– У нас в языке нет слов «война» и «солдат». Мы не понимаем, как можно воевать, и не начали ни одной войны. Мы презираем вас за то, что вы убиваете друг друга на войне. Наша последняя война была миллион миллионов лет назад, в долине, где мы родились и жили, где река Цы впадает в реку Ганг. Оттуда нас навсегда изгнали.

– Ваш Иерусалим?

– Только мы не бредим возвращением туда, – Ваня-цыган опять смеётся. – Мы не бредим своей страной.

– А мы не знаем, как можно попрошайничать и жить милостыней, – смеется в ответ Абраша.

– Профессиональные сборщики подаяния. Цыганская меланхолическая филармония.

– Кто-то ж должен принимать от вас подаяние ради искупления ваших грехов? – Ваня в разговоре с Абрашей не так глуп, как сперва кажется. – Мы ведь тоже не бедные. Ты хоть раз видел, как в кабаке цыган с детьми жирует за столом. А рядом, в соседнем ресторане, ходит между столами мать и побирается. И с внутренним презрением смотрит на вас, и несет заработанное мужу и детям. А те едят чрез меру, надкусывают и бросают на середину стола, показывают богатство и достаток. Не доедают и оставляют еду – смотрите, мы плюем на ваши обычаи и законы. У нас тоже есть деньги. Мы тоже богаты. А у вас, цивилизованных, из 45 бомб только 7 достигают цели. Это тоже самое, что надкусывать и бросать.

– В этом и весь смысл?

– Разве не видно?

– Может и есть.

– Смысл в том, что воровать и попрошайничать лучше чем воевать и убивать.

Даша, Ваня и Абраша смеются.

Они все время молчат, однако находятся на своей волне, как дельфины или киты, и ведут беседы, непонятно как понимая друг друга. Марии этого уже не уловить, хотя она сидит рядом и наблюдает. Со своей стороны она видит, что Абраша очень устал, Даша по-прежнему смотрит в окно, а Йохан опять тянется за Абрашиными очками и смеется.

Маша смотрит на них и скучает. Её одолевает тоска.

Постепенно Абраша стал выполнять простые поручения. Например, ходить в магазин за продуктами. Иногда за одним и тем же он ходит по несколько раз. Он может легко забыть, зачем и куда шел. Однажды отправился в химчистку за рубашками. Люся проверила, взял ли он с собой деньги. Абраша показал 50 евро в кошельке. Однако вернулся он ни с чем. На вопрос, что произошло, ответил: «Не мог же я отдать за рубашки мои последние 50 евро».

По ночам Абраша неожиданно прерывал сон.

– Ты куда? – ворчала Люся.

– Мария, в животе совсем темно, – Абраша иногда путал слова, а думать стал исключительно канцеляризмами, как приправленный ими чиновник.

– Я Люся, – жена снова сотворила гримасу и готова была заплакать. – Пойди выпей воды, – сказала Люся и повернулась лицом к стене, чтобы рыдать.

– Красную или черную? – имелось ввиду с газом или без.

Ярусский всунул ступни в домашние туфли и направился в санузел, слил избыток желтого дождя в унитаз и направился на кухню к холодильному электроприбору. Открыв дверь, он обнаружил различные продукты питания, наваленные в хаотичном порядке без всякой логики.

Обратив внимание на батон качественного колбасного изделия, торчавшего инородным телом, Ярусский вытащил его из электрического устройства, поддерживающее низкую температуру в теплоизолированной камере, расположил на предмете кухонной утвари, предназначенный для нарезки, реже разрубания продуктов питания, взял острый режущий инструмент, рабочим органом которого является клинок – полоса твёрдого материала, и стал аккуратно нарезать продукт питания ровными порциями для удобства потребления.

– Авраам, иди сюда, – зазвучало в его голове, – сколько можно возиться с продуктом питания ради процесса удовлетворения потребностей и тратить электричество почем зря.

Ярусский пристыдился, покраснел пунцовым румянцем, надел на правую руку кольчужную перчатку для разделывания устриц, чтобы не нанести себе травмы режущим предметом, выключил свет, но продолжил нарезать дольками продовольственный продукт мясокомбината ровно на столько частей, чтобы полностью удовлетворить свою внутреннюю потребность. Получалось уже не так ровно, как при освещении, и расточительно увеличивало расход колбасы.

Абраша, пока нарезал пищевой продукт, насчитал ровно десять кусочков. Когда стал принимать этот мясной продукт в пищу, оказалось всего девять.

Сперва он нехорошо подумал на кота, нервного, оттого гадившего где попало, и вороватого, но тот спал в дальней комнате на шкафу. Ярусский сходил проверить. До такой степени кот притворяться не умел.

Абрам с горечью осознал, что именно последнего куска ему не хватило до полного удовлетворения насущной потребности. Он отрезал еще два куска, один взамен того, что не хватало, другой про запас, на всякий случай, если опять случится непредвиденное недоразумение или повторное проявление голода.

Но ничего неожиданного не случилось – кусков как было два, так и осталось.

«Интересно, – подумал Ярусский, – надо бы провести эксперимент еще раз». Он посетовал на то, что в прежние времена отрезал колбасу несознательно и не ведя подсчет. Он снова нарезал десять кружков колбасы, однако, когда съел, оказалось, что их снова 9. Тогда он опять повторил эксперимент с двумя. Количество кусков колбасы вновь осталось неизменным.

– Абраша, – звала уже мягче спутница жизни Люся.

– Да погоди ты, – отмахнулся муж.

«У меня тут сугубо научный эксперимент», – думал Ярусский, но никак не мог произнести вслух, и получалось беспомощное мычание. «Я, – хотел сказать он, – на пороге открытия», – но не смог, отчаялся и выругался по матери. Как ни странно, это у него получалось отчетливо, а лучше всего он произносил бессмысленные прелюдии, типа «слушай, что я тебе сейчас скажу», «вот к примеру, ты меня только не перебивай», – но после этого, будто уставал, перенапрягался и произносил невнятную белиберду, например, «На углу 136-й и 140-й улиц». Можно было бы спросить, а где эти улицы? И он ответит: «Ты ничего не понимаешь», – а потом еще и выругается, но безобидно, сожалея, что не смог объяснить простой вещи.

С тех пор, как он с тоской заметил, что старые друзья начали от него отдаляться, Абраша перестал хоть как-то влиять на жизнь, на судьбу и напрягаться. Перестал ходить к логопеду и ортопеду, не видя смысла возвращаться к прежней жизни. Он вообще стал жить как пойдет и полегче. Может, он слегка и подыгрывал своей болезни, может, чуточку претворялся. Ему, похоже, так стало удобно и в некотором смысле комфортно казаться болезным и блаженненьким.

С другой стороны, есть подозрение, что в его голове пропала связь между памятью и речью. Понятия и слова в его голове вовсе не пропали, но донести до других он уже не мог. И в этот момент у него сначала появлялась злость и досада, а потом это все менялось на извинительную улыбку дурачка, точь-в-точь, как у Дарьи…

Он отвлекся на минуту в спальню. Супруга Люся-Мария ровно сопела. Ярусский почувствовал свободу, в который раз полностью изрезал на кусочки колбасу, и с одним и тем же успехом. Вместо десяти кусков у него всегда получалось девять, но из двух всегда оставалось два.

В итоге он съел весь батон, но не даром, как в прежние времена, до того, как у него заболела голова, а в естественно-испытательных целях. Ему открывался закон исчезновения куска колбасы при больших числах, и неизменность при малых.

– Как бы это точнее сказать? – подумал Абраша.

Он взял карандаш, попытался левой рукой записать условие эксперимента, хотел пометить, что для чистоты опыта необходимо соблюдать все параметры: ночь, отсутствие электричества, сухая колбаса любого сорта повышенного качества, терпение и упорство, – но не написал, – левая рука с трудом выводила по две корявые буквы на листе. Он составил вместе три исписанных листочка, получилось слово «меланж», снова выругался, и смахнул карандаш на пол.

– Что опять? – Люся проснулась от звука упавшего предмета.

– Пишу поздравительную открытку.

– Кому?

– Всем. По случаю окончания Земного шара.

– Прямо сейчас?

– Надо всегда иметь необходимый запас колбасы, – подумал вслух Абраша.

– Хватит жрать по ночам, – сердито крикнула Люся из спальни.

– Я позавтракал, могу пойти поспать.

– У тебя в голове все перемешалось. Кто ж так делает?

– Ты ничего не понимаешь, – отчетливо сказал Абраша, но дальше его речевой аппарат отказывался произносить слова, а может и память отказывалась поставлять необходимые понятия, чтобы потом конвертировать их в правильные звуки. Или просто устал. Он постоял молча пару минут, собирая прыть.

– Уйду я в больницу, – сказал Абраша.

– Не пущу никуда, – крикнула Люся.

– Устал я от вас.

Удержать его она не смогла. Абраша на другой день самостоятельно получил у доктора направление, через неделю, в назначенный понедельник, за день до праздника Ханука, собрал необходимое. На сборы потратил весь световой день. Побрился, надел белую рубашку с малиновым галстуком, синий костюм в черную полоску, будто собираясь на торжество, почти новое зеленое английское пальто, подбитое лисьим мехом, купленное давно на барахолке, коричневую ковбойскую шляпу, и пешком с собранным рюкзачком отправился через весь город в Еврейскую больницу.

В седьмом часу вечера было уже порядком темно. По пути Абраша заблудился и шел теперь в наугад. Кончились 136-я и 140-я улицы. Вдалеке, на пустыре возле железной дороги, он увидел яркие огни. Ярусский пошел туда, верно полагая, что там люди. Возле нарядных ворот, оформленных разноцветными лампочками и рождественскими гирляндами, стоял его новый друг, слабоумный Ваня-цыган, тонко и выразительно просил у публики милостыню, изображая болезнь Паркинсона.

Абраша вспомнил и чрезвычайно этому обрадовался, что цирк в Германии – это цыганский кочевой бизнес, табор с уклоном в семейную трудовую деятельность всегда на грани нищеты и банкротства, по сути – узаконенное бродяжничество. Директором обычно бывал отец семейства. Он договаривается с бургомистром об аренде городского пустыря месяца на три-четыре. По окончанию срока табор снимался с места не заплатив ни гроша, зная, что искать его никому и в голову не придет. Кто нынче решится преследовать цыган?

Директор цирка, он же хозяин, он же дрессировщик, опорный в акробатических номерах, на его плечах – легкая, гибкая цыганская молодежь, он же жонглер, метатель ножей, жена его – обручи, ассистентка в номерах мужа, дети – каучук, гимнасты под куполом, батут, жонглеры. Живут в вагончиках, расположенных по периметру шапито. На задворках – грузовик с прицепом для перевозки палатки и алюминиевого каркаса, рядом – жиденький зоопарк из цирковых зверей: лошади, питон, обезьянники, коза, голуби и как чудо природы – здоровый хряк, наполовину розовый, наполовину черный, – вот, собственно, и все.

– Кто тебе голову побил? – спросил Ваня и потрогал пальцем ссадину под правым глазом. – Ты теперь как я, праведник, отмеченный и обретенный.

– Кем?

– Цыганским счастьем. Мир держится на праведниках.

– Чем занимаются праведники?

– Простым трудом. Или живут на подаяние.

– Стало быть, они тоже – цыгане? – Абраша тоже поскреб пальцем. Боли не было, только отшелушилась короста застывшей крови.

– Кот? – спросил Абраша.

– Кот так не может.

– Тогда… барышня? – Абраша опять не вспомнил имени жены. – Ручки у нее не болят.

– Давай с нами жить, – сказал Ваня-цыган, – мы здесь живем. Тебя тут никто не обидит и в обиду не даст.

– Давай, – согласился Абраша, позабыв напрочь, куда и зачем шел.

Они оказались у самого дальнего передвижного вагончика, поднялись по лесенке, вошли внутрь. Было грязно и уютно. Абрам бросил свой рюкзачок на свободную от тряпья, газет и прочего хлама кровать, посмотрел в заплеванное зеркало – поскреб пальцем коричневое пятно на зеленом сукне пальто, взял с откидного столика пустой бумажный стаканчик с кофейным осадком и жирным помадным поцелуем по краю, корочку засохшего хлеба от голода, и они с Ваней весело, как дети, побежали обратно к парадному входу.

Так Абраша ушел в табор учиться цыганской премудрости. Перед каждым представлением он, по-прежнему нарядный, вместе с Ваней встречают зрителей у входа и просят милостыню.

– Иван не дурачок, – бубнит Ваня-цыган, протягивая посетителю бумажный стаканчик для денег. Так говорить его научил Абраша.

– А кто ты?

– Я Йоган. Я кретин, – заявляет он гордо.

Абраша просит милостыню с устойчивой блаженной улыбкой. Он сильно похудел, английское сукно нелепо кроет его как раковина устрицу, а без очков его вообще невозможно угадать. В них теперь – цыган Ваня. Ему подают охотнее, потому что нет ничего трогательнее и печальнее, требующего сострадания, чем цыган в очках с толстыми линзами и забинтованной головой. Вдобавок он может художественно исполнять психиатрические болезни, если на него найдет стих.

Но с первым звуком циркового оркестра, состоящего из пожилых и закостенелых членов задорной цыганской семьи, не задействованных на манеже, они бегут садиться на свои места в ложе. К ним присоединяется Даша. С тех пор, как Абраша поселился в таборе, она здесь бесценный гость и не пропускает ни одного представления.

На манеж выходит клоун, еле-еле передвигая ноги. И сразу падает на ковер. Поднимется ли? На самом деле это переодетый старичок, цыган Николай. Абраша, Даша и Ваня знают, что это дед Вани, но каждый раз в это не верят до тех пор, пока ковёрный не снимет колпак и не покажет подкрашенные черные, толстые как проволока, волосы.

И тогда они трое дружно смеются, в который раз разгадав тайну живого превращения.

Потом пьют чай в вагончике. Очки на Ване запотевают, как в бане, и он разводит руками и отталкивает воздух, будто совсем ослеп. Абраша возвращает очки себе, хотя они ему теперь без прямой надобности. О, чудо! Ваня прозрел! И они снова смеются.

Они молча и счастливо смотрят друг на друга, улыбаются. Абраша, Ваня и Даша. Так и сидят, пока жена Мария не заберет Дарью домой.

В другое время Абраша и Ваня на пустыре, возле палатки шапито, кругами месят грязь в резиновых сапогах. Могут встать посреди лужи и мелко-мелко топать по воде или ломают хрупкий лед, как малые дети, и радостно хохочут, или кормят животных и птиц, как взрослые. Или творят прочую ерунду. Но уже без Даши, потому что её среди дня здесь нет. Она в интернате, где жена Маша такие глупости ей делать не велит и строго за этим следит.

Абраша, между тем, частенько думает, что всю жизнь ставил перед собой амбициозные цели и задачи, зарабатывал, суетился, стремился к чему-то недостижимому, зато теперь ничего этого не делает, и как-то живет, и кто-то особенный наблюдает, обо всем заботится и помогает. Похоже, надо было и раньше просто наслаждаться жизнью. Что теперь он, собственно, и делает.

И выходит, что пока Абраша хотел вмешаться и изменить судьбу, – был несчастлив. Когда, победив свою гордыню, достиг совершенного смирения, – обрел счастье. И получает, как говорится, удовольствие.

А мы все – защиту, потому что Абраша, Ваня и Даша суть берлинские дурачки. Мы живем рядом, и подозреваю, что тот особенный, кто за ними следит, их не обидит. А заодно и город. И нас с вами в обиду не даст.

Да, и последнее. Это касается переписывания набело судьбы Абраши, о чем я опрометчиво заявил вначале, – как оказалось в финале, ничего исправлять не надо. Потому что если задним числом исправить от вольного жизнь какого-нибудь Адама, Моисея или Серафима Саровского, где было тоже много биографических странностей и путаницы, и после этого начать новый отсчет времени, то мир скатится совсем в другую сторону, и неизвестно, будет ли всем от этого лучше.

А так есть, как есть. И на том спасибо.

иллюстрация: Александр Болквадзе. Ходит дурачок…

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Владимир Кевхишвили. Остров Земля

     ***

Когда рядом ты и я –

Время быстротечно.

Но минута без тебя

Длится вечно.

По белым полям листочков воздушных

Бегут ручейки из строчек послушных.

Как волны они несутся игриво,

Плескаясь и пенясь всюду шумливо.

На миг иногда умолкают слегка,

Как будто к плотине подходит река,

Но, прорывая потом все заторы,

Несутся слова опять на просторы.

Обходят, шутя, и мели, и рифы,

Сбираются тут же в новые рифмы.

Впадают в моря отдельные реки,

Меняют пейзажи мира навеки.

Текут и текут в далёкие дали

Легко и беспечно по белой эмали.

Плывут и плывут словесные волны,

Какой-то небесной музыкой полны,

И в этих волнах отражается свет

И солнца, и звёзд, и далёких планет.

     ***

Когда я поступью нетвердой

Всходил на солнечный Парнас,

Я видел мир большой, свободный

Без лжи, без фальши, без прикрас.

В него вступил. И музы были

Подругами суровых дней.

Они всему меня учили,

И голос я забыл людей.

Но песни нежности высокой

Вливались дивно в грудь мою,

И вот, покинув край далёкий,

Я сам теперь их здесь пою.

С улыбкой грусти безмятежной

Из слов слагаю я мосты

В мир лучезарный и безбрежный

Добра, Любви и Красоты

                  ***

Вечер. В синеве просторной

Разливается «Бордо».

На седой вершине горной

Солнце вьёт себе гнездо.

Лес дремучий засыпает,

Воздух кажется пьяней,

Кто-то небо зажигает

Миллионами огней.

Спит сайгак и анаконда,

В мир приходит тишина,

И улыбкою Джоконды

Улыбается луна.

     ***

Когда о чём-то Бога просим,

Наш скромен вид:

Надежду в сердце своём носим,

Что Он нас зрит.

Когда же мы грешим беспечно,

Наш вид нелеп:

Мы думаем, тогда, конечно,

Что Бог ослеп.

                    КАМЕНЬ И ДОРОГА*

Однажды давно на горной вершине

Лежал один камень в высохшей глине.

Прохладой его обдувал ветерок,

В кустах где-то рядом журчал ручеёк,

Цветы расцветали чудесно вокруг,

И светом ласкал его солнечный круг.

А камень всё время в долину глядел,

Он видел дорогу, грустил и хирел.

Он видел, как там булыжники-братья

Дарили друг другу смех и объятья.

Он слышал, о чём они говорили,

Чем восхищались, что сильно любили.

И вот, как-то раз, напрягшись немного,

Камень с вершины упал на дорогу.

Попал он тотчас в стихию родную,

Но встретил беду там сразу другую.

Забыл о покое он и о неге:

Нещадно его давили телеги,

Стада по нему вёл свои свинопас,

Детишки пинали его много раз,

Крестьянские шли по нему башмаки,

Гремели железом солдат сапоги,

Плевали в него каждый день, и весь год

Его пачкал тёплый коровий помёт…

И мучился камень, вздыхал и хирел,

И часто на горы с тоскою глядел.

______________________________

* По мотивам притчи Леонардо да Винчи

***

Ничего не ясно уму…

Почему солнце ярко светит?

Небо синее почему?

Почему есть любовь на свете?

Разве можно это понять:

Где рождаются вечные звёзды?

Как умеют птицы летать?

Отчего так душисты розы?

Загрустил о чём старый клён?

Почему дождь в окно стучится?

Это быль или только сон

И всё это нам просто снится?

Ничего не ясно уму,

И куда-то уходит в вечность

Недоступная никому

Неизвестности бесконечность.

            ЗЕМЛЯ И СОЛНЦЕ

Говорит Солнце день и ночь:

«Ах, Земля, любимая дочь!

Как красива ты и умна,

Как спокойна, добра и скромна!

Как твои пейзажи чисты!

По весне как  душисты цветы!

Как богаты глубины морей

Как нежны покровы полей!

Спеют фрукты и там и тут,

В недрах много полезных руд,

А в лесах поют соловьи…

Всё для жизни, всё для любви!

Щедро всем ты наделена,

Только есть проблема одна:

Ты манишь красою своей

Постояльцев своих – людей.

Миллионы чудесных благ

Ты даешь им за просто так.

Захоти они что-нибудь,

Надо руку лишь протянуть.

Стал ленивым людской народ,

Всё само ему падает в рот.

Мало трудится — ест и спит,

Скоро будет как паразит,

Выпьет соки твои он все

И погубит тебя совсем.

Опустеют твои поля,

Ты пустыней станешь, Земля!»

Отвечает Земля Отцу:

«Нет, пустыня мне не к лицу.

Братцу Марсу она идёт,

И Венере вполне подойдёт.

Ну а мне красота милей,

Хоть страдаю я всё сильней,

Но людей так долго терплю,

Потому, что я их люблю.

А любовь ведь требует жертв,

Кто не любит – уже тот мертв!»

Говорит снова Солнце: «Дочь!

Я хочу лишь тебе помочь.

Если любишь людей – люби,

Но себя и их не губи.

Если любишь людей как мать,

Научи их сильнее стать,

Не навлечь на них чтоб беду,

Приучай их с лучше к труду,

А виновных строже суди.

Лишь хвалы ты от них не жди:

Всё поймут они не теперь,

И «спасибо» скажут, поверь».

Призадумалась тут Земля,

Оросили дожди поля,

Вышли реки из берегов,

Смыли пыль и грязь с городов,

Сотни молний упали с туч,

Гряды двинулись горных круч,

Зашумел седой океан,

Шторм, тайфун, циклон, ураган

Всё смешали в единый миг,

Изменили природы лик,

А потом рассеялась тень,

Наступил долгожданный день…

    ***

Кто знает больно как больным?

Бездомным кто поможет?

Кто руку помощи даст им?

Если не ты, то кто же?

Кто плачущего грусть поймёт?

Кто с ним заплачет тоже?

Темно…Но кто же свет зажжёт?

Если не ты, то кто же?

Жестоких много, злых людей

И равнодушных тоже.

Кто мир наш сделает добрей?

Если не ты, то кто же?

***

Девушка в красном

Жизнь любит страстно,

В жёлтом девица –

Просто тигрица.

Девушка в чёрном

Богу покорна,

В розовом дева,

Что королева.

Девушка в синем –

Море в пустыне,

Солнышка краше

Дева в оранже.

Очень несмела

Девушка в белом

Дева в зелёном

Очень смышлёна.

Свежа и изящна

Дева в блестящем,

Нежна и прелестна

Дева в небесном…

Дарят надежды

Людям одежды,

Но краше всегда

Души красота.

        ***

Я не могу сказать тебе: «люблю» —

Я не хочу нарушить неизбежность.

Но, видя глаз твоих немую нежность,

Я слёз наплыв уже с трудом терплю.

Я не прошу ни дружбы, ни любви —

Давно живу я чувствам неподвластный.

Но, слыша голос твой простой и ясный,

Я забываю все слова свои.

И не могу сказать, как я люблю,

И не могу сказать, как я тоскую,

Но, ощущая боль твою глухую,

Один оставшись, тихо слёзы лью.

***

Душа вся в клочки,

И нет здоровья.

Плачу за строчки

Своею кровью.

        ТОПОЛЬ И ЛОЗА*

Росли у села деревья младые,

И к небу тянули кроны густые.

Меж ними один рос самый чудесный,

Кудрявый и стройный тополь прелестный.

Он выше других уже поднимался,

Но вот как-то раз жениться собрался.

Любовь поразила его словно сон:

В лозу виноградную был он влюблён.

Шептали ему друзья с перепугу:

Найди, мол, себе другую подругу,

Но видно судьба иначе решила,

Лоза его сразу нежно обвила,

Союз заключён был тотчас семейный,

Навек нерушимый и неизменный.

На тополе стала лоза приживаться

И плодоносить и вверх разрастаться.

Это заметил крестьянин смышлёный,

Он стал подрезать у тополя крону,

Чтоб тот за собой вверх лозу не тянул,

И скоро стал тополь и куц и округл.

Хоть жизнью семейной он наслаждался,

Подпоркой лозе теперь он являлся.

А рядом собратья его всё росли,

Листвой шелестя высоко от земли.

______________________________

* По мотивам притчи Леонардо да Винчи

  ***

Кто от бурь себя не прячет?

Я один.

Кто ночами горько плачет?

Я один.

Целым миром кто владеет?

Я один.

Ничего кто не имеет?

Я один.

Кто зрит небо в зной и стужу?

Я один.

Кто ногой ступает в лужу?

Я один.

Кто стихи вмиг сочиняет?

Я один.

А потом, кто их читает?

Я один.

            ***

У берёз зеленеет крона,

По коре ползёт муравей,

Удивлённо смотрит ворона,

Где-то песню запел соловей.

Просыпается солнце рано,

Никому теперь не до сна,

Потому что явилась тайна,

Потому что пришла весна.

            ***

Дорогая, ближе к делу:

Ночь уже сошла,

Ярко небо заблестело,

Звёздам нет числа.

Подойди ко мне поближе,

Руку дай свою.

В целом мире мы одни же,

Я тебя люблю!

Пусть печали и тревоги

Будут далеко!

Я зову тебя в чертоги,

Где легко-легко…

Ты устала дорогая?

Ничего, пустяк.

Просто ночь была такая,

Я люблю и так.

***

В моей жизни нет отрады,

Светлого нет дня,

И всегда со мною рядом

Только боль моя.

                  ***

Всю жизнь мы бежим за счастьем,

Но вдруг попадаем в сеть…

Спасибо трудностям частым,

Что нам дают шанс прозреть.

Мы плохо помним о долге,

Стремясь лишь в радости жить.

Спасибо болезням многим,

Что нам не дают грешить.

Но если и им не внемлем,

И продолжаем впредь

Страстям предаваться  хмельным –

На помощь приходит смерть.

         ***

То жар, то холод,

То сердца стук.

Любовный голод

Сильней всех мук.

Кто не страдает,

Тот не поэт.

Уже светает,

А сна всё нет.

        ДЕВА И ВОИН*

Разрушены стены, город в огне,

На улицах крики: «Пощады!»

Вражеский воин на быстром коне

Несётся посланником ада.

Доспехи сверкают, конь ржёт и хрипит,

А меч свежей кровью красной залит.

Он скачет вперед, отважен и смел,

Главу приподняв удалую.

Но вот среди груд разбросанных тел

Он видит девицу младую.

Прекрасна как день, свежа и стройна,

Над старцем седым склонилась она.

Тут воин, узрев девичью красу,

Как зверь возбужденный добычей,

С коня соскочил, её за косу

Схватил рукою привычной.

В глазах его вспыхнул жадный огонь,

Но дева вскричала громко: «Не тронь!

О чужеземец, зачем тебе я?

Тебе дам я лучше награду.

Волшебное зелье есть у меня,

За жизнь с ним бояться не надо.

Коль ты им натрёшься с ног и до плеч,

Не тронут тебя ни стрелы, ни меч.

Не веришь? Так сам ты в том убедись,

Что я тебя не обманула.

Попробуй мечом отнять мою жизнь!»

И грудь перед ним распахнула.

Достал воин вмиг булатный кинжал,

И в грудь его деве с силой послал…

В белую кожу кинжал тот вошёл,

Кровь хлынула тёплой струёю,

И дева упала, а воин пошёл,

Назад взгляд бросая порою.

Два тела лежали там на траве,

Дева и старец – глава к голове.

__________________________

* Из грузинского эпоса «Башиачуки»

   ***

Вот и спрятался серый день

В тень,

Стало всё красиво вокруг

Вдруг.

Жемчуга на небе зажгла

Мгла,

Льётся песен хрустальных тишь

С крыш.

Всё плохое уходит прочь

В ночь,

Остаётся светлая грусть –

Пусть…

***

Оскудела земля Господня,

Хоть растут города в высоту…

Что-то стало с людьми сегодня,

Потеряли они мечту.

Ожирели и отупели,

Равнодушием души губя,

Раньше были великие цели,

А теперь – каждый сам за себя.

Раньше были у всех идеалы –

Мир, Свобода, Правда, Любовь,

А теперь ничего не стало,

Лишь порочность волнует кровь.

Все стремятся лишь к наслажденьям,

Позабыв Добра красоту,

Соревнуются в извращеньях,

И уже перешли черту…

Для того ли Земля сбирала

В своих недрах уголь и газ,

Для того ли жизнь созидала,

Чтоб лентяев кормить сейчас?

Для того ли отцы и деды

На войне погибали той,

Чтобы внуки славной победы

Отравили себя наркотой?

Для того ли страдал Спаситель,

Чтобы мы превратились в свиней?

Чтобы каждый планеты житель

Предавался порокам сильней?

Не услышали люди Бога,

Не пошли дорогой Добра,

И теперь ждать уже недолго,

Что наступит расплаты пора.

     ЛЕРМОНТОВ

Вдали от суетного света,

Лучами славы не согрет,

В тени великого поэта,

Почти забыт другой Поэт.

Он, мира грубого далёкий,

Бежавший от его золы,

Как парус в море одинокий,

Белеет среди чёрной мглы.

И ни ветра, ни ураганы

Не остановят его путь,

Он сам подобен океану,

И в бурях любит отдохнуть.

От уз земных душой свободен,

Плывёт по звёздным маякам.

Он небу синему подобен

И вечно юным облакам.

***

Что ты ворон кричишь у меня под окном?

Что ты душу мою вынимаешь?

Может быть, возвещаешь о пире большом

И собратьев своих призываешь?

Что ты пёс целый день у меня во дворе

Так протяжно и жалобно воешь?

Может быть, заскучал у себя в конуре

Или кошку с осины не сгонишь?

Что ты птичка мала, так неловка была

И в светлицу мою залетела?

Ты замерзла, видать, и немного тепла

У меня отыскать захотела.

Громче ворон кричит, чует сердце беду,

На столе догорает лампада…

По пуховому снегу гулять я пойду,

Только ждать меня больше не надо.

  ***

На моей посмертной тризне

Будет сто похвал.

Но никто при моей жизни

Мне руки не дал.

    ***

И в холод, и в зной, и в ненастье,

Не слушая сердца глас,

Мы ищем повсюду счастье,

Но счастье внутри у нас.

Нам с кем-то бороться нужно,

И от зари до зари

Мы бьёмся со злом наружно,

Но зло всё у нас внутри.

Не бесы нам строят козни,

Не Ангелы в рай ведут,

Мы сами сейчас, сегодня

Свой выбор делаем тут.

        ***

Однажды, как в пещере среди скал,

На лоджии я с книжкою лежал.

Носились тучки где-то в вышине,

Луч солнца отражался на окне,

И ласточки кружилися вокруг,

Строительству свой посвятив досуг.

И видел я, как по краю перил

Мой кот с беспечной важностью бродил.

Казалось, будто на ходу он спал,

Вид ласточек его не волновал.

Он так зевал, что я боялся: вот,

Сейчас себе он челюсть и свернёт.

Внезапно свежий ветерок подул,

В глазах кота какой-то блеск сверкнул.

В нем словно пробудилась тигра спесь,

Одним движеньем он напрягся весь,

Шерсть ощетинил, к телу хвост прижал

И сиганул с седьмого этажа…

Я закричал тогда что было сил,

И в тот же миг глаза свои открыл:

Носились тучки где-то в вышине,

Лежала книжка рядом, в стороне,

А в изголовье мой пушистый друг

Непонимающе смотрел вокруг.

           ДВА ГОЛОСА РАЗЛУКИ

1.ЕГО

Меня не любишь больше ты…

Я знаю, это глупо, глупо –

Смотреть и улыбаться тупо,

Все сожжены уже мосты.

Меня не любишь больше ты…

Теперь я это понимаю,

Никто не виноват, я знаю,

Слова напрасны и пусты.

Меня не любишь больше ты…

И раньше не любила тоже.

Но это было так похоже

На сон волшебной красоты.

2. ЕЁ

Словно набат билось сердце в груди:

«Не уходи! Не уходи!»

Словно костёр полыхало всё тело:

«Я не хотела! Я не хотела!»

Губы одни улыбнулись слегка:

«Прости. Будь счастлив. Пока».

***

Охладели мои чувства,

Нет кипения страстей,

Лишь высокое искусство

Не умрёт в груди моей.

Ни сомнений нет, ни веры,

Только знание одно,

Чувство долга, чувство меры

Кем-то Свыше внушено.

Пусть печален я наружно,

Но печали нет внутри,

Звездам радуюсь жемчужным

От зари и до зари.

Пусть живу я нелюдимо

И от света прячусь в тень,

Но хранит меня незримо

Ангелов небесных сень.

***

Всюду смех, всюду праздник

Бесконечного пира…

Наша Земля – «Титаник»,

А мы – пассажиры.

   ***

Не хочу я писать о бедах

И несчастиях, что нас ждут,

Но сегодня людей ко свету

Может вывести только кнут.

Как погиб когда-то Израиль,

Как разрушен был гордый Рим,

Этот мир, что Бога оставил,

Будет так же оставлен Им.

Как лоза, не давшая плода,

Как губитель всего вокруг,

Человек и его порода

Скоро вкусят тысячи мук.

И тогда от бед и страдания,

На еще не остывшей крови,

Прорастут ростки покаяния

И всеобщей братской любви.

               ***

Тянет в небо меня сильнее

Взмыть без возврата.

Может быть на Кассиопее

Я жил когда-то?

Может быть, в стране серебристой,

Средь звезд жемчужных,

Я оставил свой дом лучистый

И братьев дружных?

Может, ждут меня – не дождутся

Родные где-то?

Обо мне, может, слёзы льются

В минуту эту?

И светло мне, и одиноко,

И сердцу жарко,

Когда вижу звёзд разных столько

На небе ярком.

***

Песнь поёт соловушка,

Кот же спит все дни.

Может спать на солнышке,

Может и в тени.

А в начале лета

Яблони цветут.

Но не нужно это

Спящему коту.

Не кусают блошки,

Не урчит живот,

Снятся ему кошки,

Снятся круглый год.

Пусть поёт соловушка,

Пусть проходят дни,

Хорошо на солнышке,

Но милей в тени!

***

Если спросят, как пишу

Я стихи порою,

Не таясь, всё расскажу,

Тайны все открою.

Мне Идея лишь нужна,

Словно дождь из тучки,

Лист бумаги, тишина,

И, конечно, ручка.

  ***

Жду Идею, словно чуда,

Замедляет время ход,

В голове подобье зуда,

На коленях дремлет кот.

Мысль внезапно прилетела,

Странный я закон открыл:

День за днём стареет тело,

А в душе всё больше сил.

    ***

Не хватает порой мне слов,

Ни славянских, ни древнегреческих.

Из каких же приходит снов

Столько мыслей нечеловеческих?

Невозможно всего узнать,

Находясь в этом тленном мире.

Невозможно всё рассказать

Даже нежной и чистой лире.

В этой жизни, как будто в кино,

Мы играем роль не случайно.

Но понять нам дано лишь одно:

То что всё – великая тайна

        ***

Я его растила,

Я его ждала,

От беды хранила,

Не уберегла.

Счастье быстротечно

В суете земной.

Горе бесконечно –

Спит сыночек мой.

Он не терпит муки,

Просто видит сны,

Просто его руки

Очень холодны.

Просто стал он бледен

И дыханьем нем.

Может ему вреден

Воздух этих стен?

Я окно открою,

Песню я спою,

В детстве как порою,

Колыбельную:

Спи, мой ангел ясный!

Спи, моё дитя!

В край всегда прекрасный

Лебеди летят.

Спи, мой лебедь нежный!

Спи, родимый мой!

Для души безгрешной

Сладостен покой.

Спи, голубчик милый!

Спи, мой дивный свет!

Для души невинной

Счастья в мире нет.

Погубили люди

Добра молодца,

Пусть с ним рядом будет

Богородица.

МОЯ ЭПИТАФИЯ

Его речь была странной, поступки капризны,

В нём ангелы жили и черти.

А самым счастливым днём в его жизни

Был день его смерти.

   ***

Повсюду Божья благодать

Нисходит к каждому обильно.

Не нужно сильно горевать,

Не нужно радоваться сильно.

Повсюду несказанный свет

С небес как будто льётся, льётся…

Не нужно удивляться, нет —

Он каждого из нас коснётся.

Всё, что ушло, придёт опять,

Всё превратиться в сон жемчужный…

Не нужно от любви бежать,

И вслед за ней бежать не нужно.

                     ***

Я видел странный сон: огромная река

В прозрачных водах отражала облака;

Разделена она была надвое

Невидимой, но верною чертою.

И в часть одну той ослепительной реки

Входили люди, обречены и тихи.

На их ногах я видел знаки чёрны,

И шли они, и их скрывали волны.

И ясно было мне, что им возврата нет…

Из части же другой реки на Божий свет

Иные люди радостно ступали,

И знаки белые на них блистали.

От вида их легко мне было до тех пор,

Пока на ноги я свои не бросил взор.

Вмиг сердцем охладел я в ту минуту,

Заметив знаки, чёрные как путы,

Что были кем-то уж положены на них,

И я побрёл к реке тогда вослед других.

Но грустно было мне и одиноко

Идти по прихоти слепого Рока.

Росла и мучила тоска меня в душе,

Когда стал видеть я, что у воды уже…

И закричал тогда я: «Люди! Люди!»

Но звук пустой лишь вырвался из груди.

И бросил я на мир тогда прощальный взгляд…

Вдруг чудо: девушка пленительней наяд

Из стороны другой на брег ступила

И мрачный мир наш светом озарила.

В тот миг всё словно изменилося вокруг,

Остановил свой путь по небу солнца круг,

Всё замерло тогда, и ей навстречу

Я бросился с возвышенною речью.

Всю душу я свою той деве рассказал,

И, взяв её ладонь, от счастия рыдал.

Но, выслушав всё тихо и спокойно,

Она продолжила свой путь достойно.

Тотчас везде опять как прежде стало вдруг,

И звуки раздались, качнулся солнца круг,

А я неторопливо и уныло

Побрёл туда, где моё место было.

                 ***

Всё – свет, всё – благо, всё – добро,

И боль и расставания.

Прочь страсти, злато, серебро!

Да здравствуют страдания!

Несчастен тот, кто телом здрав,

Кто в жизни всё имеет,

Кто ищет новых лишь забав –

Душа его болеет.

Блаженны нищие и те,

Кто плачет, жаждет, стонет,

Кто одинок и кто в беде,

Но голову не клонит.

Как просто это и старо

Спасительное знание:

Всё – свет, всё – благо, всё – добро,

А боль – лишь испытание.

***

Желаний плоти не убить,

Им каждый потакает.

Но если тело ублажить,

Душа сильней страдает.

И чтобы эту боль унять,

Мы снова тело холим.

Душа терзается опять –

Не чувствуем мы боли.

Желаний слышим лишь язык,

Идём за ними смело.

И корчится душа в тот миг,

И покидает тело.

                   SOS!

Мы – неудавшаяся цивилизация,

Мы погибаем, увы.

Погрязнувшие в деградации,

Давно мы уже мертвы.

Ещё мы ходим по улицам,

Встречаем закат и рассвет,

Плачем, смеёмся, целуемся,

Но нас никого уже нет.

Нет ни Европы, ни Африки —

Лопнул гнойный нарыв.

Жители нашей Галактики

Видели яркий взрыв.

Нет ни героя, ни труса,

Не спасся никто в этот раз.

Пыль и космический мусор –

Всё, что осталось от нас.

    ***

Я странником был в этом мире –

Никто не дал мне кров.

Я звал людей игрой на лире –

Никто не слышал зов.

Я был униженным, несчастным,

Я жаждал и алкал,

Но руки к людям я напрасно

С мольбою простирал.

Я тяжко болен был душою,

Нагим и нищим был,

Никто сочувственной рукою

Мне слёзы не омыл.

Я был один на всей планете

Все ночи, все утра.

Ни от кого на этом свете

Не видел я добра.

Лишь Ангелы Господни Свыше

За мной сюда сошли

И белоснежных лилий чище

Одежды принесли.

       ***

Адам и Ева – предки человеков

Различных рас, народностей и вер.

А праотцом для всех земных поэтов

По праву стал Божественный Гомер.

                ***

Зачем искусство нам дано?

В чём книг предназначенье?

Зачем театр, балет, кино –

Одно лишь развлеченье?

Должно ль искусство ублажать?

Наш отдых делать лучше?

Картина – зрение ласкать,

А песня – наши уши?

Дано ль прекрасное, чтоб жить

Проблемы в неге пряча?

Пищеварению служить

Искусства ли задача?

Нет, нет и нет! Поэт – пророк!

И композитор тоже.

Чрез них глаголит людям Бог,

А правда горька всё же.

Поэт рождён, чтоб к свету звать,

Будить, а не забавить,

Чтоб чёрным чёрное назвать,

А светлое прославить.

Он должен быть к неправде строг,

Свет Истины лелеять,

И в душах, поразив порок,

Ростки Добра посеять.

А прорастут когда в сердцах

Возвышенные чувства,

Пройдут и боль, и плач, и страх,

И мир спасёт искусство!

         АРТИСТ

Яркий свет и тысячи лиц,

Море рук и крики девиц,

Я стою сейчас, словно Бог,

В этот сладкий час одинок.

О чужой пою я судьбе,

Только думаю о тебе,

Только мысль в душе, словно нож:

Ты ко мне уже не придёшь!

А нужно опять улыбаться

И вновь лицемерить душой,

А нужно опять притворяться,

Что всё у тебя хорошо.

Я играю роль веселей,

Только в сердце боль всё сильней.

Мне несут цветы, как всегда,

Не вернёшься ты никогда!

А нужно опять улыбаться

И вновь лицемерить душой,

А нужно опять притворяться,

Что всё у тебя хорошо.

Кончилось счастье,

Сердце на части

Рвётся от мук.

Лиц бесконечность,

Глаз бессердечность

Вижу вокруг.

Я стою сейчас, словно Бог,

В этот сладкий час одинок.

Пусть прошла любовь, словно дым,

Мои слёзы вновь спрячет грим.

  ***

Всё это глупости, поверь!

Я говорю тебе, я знаю:

И радость встреч, и боль потерь,

И ада мрак и свежесть рая.

Всё, что волнует нашу кровь,

Все наши шумные утехи,

Друзья, враги, игра в любовь,

И неудачи и успехи,

Всё, чем забита голова,

Что жаждут кожа, губы, руки,

Все эти нежные слова –

Плоды тщеславия и скуки.

Все эти милые грехи,

До неба мир что превозносит,

И эти горькие стихи,

Что голос мой к тебе доносят…

Как говорил один поэт:

Всё только суета сует.

               ***

Я так мало пожил на свете,

И как будто вовсе не жил.

Всё боялся попасться в сети,

Мало чувствовал, мало любил.

Над собой не хотел я власти,

Потому и был одинок.

Сколько мог принести я счастья!

Сколько радости дать я мог!

Хоть тянулся к любви наружно,

Но боялся всерьёз страдать.

И хранил то, что было нужно

Без раздумий другим отдать.

Показаться хотел железным,

Без тепла, без сердца в груди,

Но остался вдруг бесполезным

Жизни красочной посреди.

Я согласен с судьбой отчасти,

Не прошу уже ничего.

Пусть другие узнают счастье –

Я не был достоин его.

        ***

Подруга Зима, ты снова со мною!

Рассеялась тьма опять пред тобою!

Опять всё свежо и так необычно,

От яркого света глазам непривычно.

Нет пыли и грязи больше вчерашней,

И сладок и томен воздух пьянящий.

Как будто в раю всё ярко и бело,

Прозрачней и легче кажется тело,

Деревья, как ангелы, в белом цвету,

Несут на ветвях серебра красоту.

И снег валит снова нежный, пушистый,

Ах, если б душа была столь же чистой!

    ***

У кого-то годы мелькают,

У меня секунды стоят.

Кто-то время догнать желает,

А я возвращаюсь назад.

Мысль летит в знакомую местность,

Оставляя во времени след,

Мысль несёт меня в неизвестность,

Там, где времени вовсе нет.

      ***

Ночкой тихою, ночкой вешнею

Сяду я один под черешнею,

Ночкой вешнею, ночкой лунною,

Я возьму гармонь свою чудную.

Песню я спою, песню звонкую

Про любимую, про далёкую,

Про далёкую, про любимую,

Про мечту свою несчастливую.

Сколько раз во сне мне являлася!

Сколько раз потом удалялася!

Сколько лет душа всё надеялась,

А любимая так не встретилась.

Сколько я дорог за ней хаживал!

Сколько слов напрасно я сказывал!

Сердце загорелось и вспыхнуло,

А любимая не окликнула…

Ночкой тихою, ночкой вешнею

Буду я один под черешнею,

Ночкой вешнею, ночкой лунною,

Песню буду петь неразумную.

Песню буду петь, песню звонкую,

Про любимую, про жестокую,

Про жестокую, про любимую,

Про мечту свою несвершимую.

Сколько я дорог за ней хаживал!

Сколько слов напрасно я сказывал!

Сколько лет душа всё надеялась,

А любимая так не встретилась.

Сколько лет в ночи зажигал я свет!

Сколько без неё я встречал рассвет!

Сколько раз в любви признавался я,

Но всегда один оставался я.

Ночкой тихою, ночкой вешнею

Сяду под любимой черешнею,

Ночкой вешнею, ночкой лунною,

Я возьму гармонь свою чудную…

***

Одинок поэт на свете

Среди тысяч бед и мук.

Но звезда тем ярче светит,

Чем темнее ночь вокруг.

     ***

Если б сосчитать обиды все,

Что мне люди нанести сумели,

Если бы суммировать долги,

Что друзья мне так и не вернули,

И ещё когда бы перечесть

Женские предательства и месть,

То от доли тысячной того,

Что судьба мне в жизни посылала

Сердце у любого человека

Разорвалось бы на множество кусочков.

Но когда читаю я о судьбах

Лермонтова, Ахматовой и многих

Русских замечательных поэтов,

То кажусь себе счастливцем величайшим

И прошу у Господа прощения

За уныние и веры колебанья.

    ***

Научи меня, Вечный Творец,

Стать опорой для слабых сердец,

Для себя ничего не искать,

Но любовь Твою излучать.

Научи, Царь Небес и Земли,

Прославлять Тебя и в пыли,

От людей униженье стерпеть

И с любовью Твоей умереть.

Научи меня, Боже Святой,

Своей истине самой простой.

И ещё я прошу научить

Ни о чём Тебя не просить.

                 ***

Говорили Христу, что пророк

В Галилее не может родиться.

Но решил по-своему Бог,

И в ином все могли убедиться.

А сейчас, через много лет

Получилась опять конфузия:

Говорят, что русский поэт

Не приходит из солнечной Грузии.

       ***

Стихи мои –

Это плоть моя,

Песни мои –

Это кровь моя.

Дал мне Творец

Терновый венец,

Силу пророчества,

Мрак одиночества,

Свет и страдание,

Непонимание

Дальних и ближних,

Чувств много лишних,

Муки сомнения,

Горечь забвения,

Обиды, упрёки

Людей недалёких,

Врагов бессердечных

В шкурах овечьих,

Насмешки холуев,

Иуд поцелуи…

И всё же, и всё же,

Господи Боже,

Чаша сия –

Есть воля Твоя.

Путь к звёздам, наверно,

Лежит через терны,

Вещали пророки:

«Врата не широки

В Божие Царство.

И всех ждут мытарства

На этом пути».

Но надо идти…

Крест мне вручите!

Сердце распните!

Позорьте, бесславьте,

В грязи изваляйте!

Плюйте и бейте,

Кровь мою пейте,

Братья мои,

Отец, их прости!

   ***

О чём тоскуешь ты, Земля?

Какую мысль таишь безмолвно?

Мы близнецы с тобою словно –

Ты одинока, как и я.

Среди космических морей

Плывёшь всё время ты по кругу,

В орбиту втиснутая туго,

Так много лет, так много дней.

Ты мир прекрасный создаёшь:

Леса, поля, озёра, реки –

Сокровища свои навеки

Почти задаром отдаёшь.

Многообразьем жизнь кишит,

Плоды трудов твоих вкушая,

Благодаря и прославляя

Ту, что питает и живит.

И лишь «разумный» человек –

Венец природы, образ Бога,

Тебе приносит горя много

Из года в год, из века в век.

Он отравляет то, что пьёт,

И загрязняет то, чем дышит,

Всё чаще раньше срока мрёт,

Но голос разума не слышит.

Из недр он достаёт твоих

Дары бесценные природы

И ядовитые отходы,

Кладёт затем на место их.

Орудия убийства множит

На много лет, чтоб про запас,

И тем гордится, сколько раз

Тебя он уничтожить может.

Пейзажи лучшие кроит,

Буравит скважины глубоко,

Эксплуатирует жестоко

И кровью братиев багрит.

Ты терпишь всё, лишь иногда

Землетрясением, цунами

Покажешь власть свою над нами,

И плачут многие тогда.

И говорят: «За что, за что?

Что натворили мы дурного?»,

А после начинают снова

С усердьем, выросшим раз в сто.

Как пыль, ты можешь их смести

Жестоких, подлых и коварных.

Своих детей неблагодарных,

О, мать Земля, прости, прости!

                ***

Не из газет, не из кино,

Но от того, что жизнь послала,

Я понял всё, что знал давно,

С рожденья, с самого начала.

Упала пелена с очей,

И звуки все внезапно смолкли.

В мозаику живых лучей

Собрались битые осколки.

Непостижимое уму

Так просто и так ясно было…

Но эту тайну никому

Я рассказать уже не в силах.

***

За каждое мгновенье жизни,

Что завершилась, наконец,

За мой приют в иной отчизне,

Благодарю Тебя, Отец!

Благодарю за все мытарства,

Что Ты мне долго посылал —

Открыты двери в Божье Царство,

Для тех, кто на Земле страдал.

Благодарю за всё, что было,

И чего не было со мной,

За всё, что сердце здесь любило

И ненавидело порой.

Благодарю за то, что гнали

С порога всякого меня,

За то, что в душу наплевали

И не увидели огня.

Благодарю за то, что не дал

Ни славы, ни богатств земных.

Ты мою душу лучше ведал

И дал сокровищ мне иных:

Страданьями очистил душу,

Чужую боль дал понимать,

Высокомерие разрушил,

И научил людей прощать.

За то, что стал я здесь добрее

Благодарение прими,

За все высокие идеи,

Что выдавал я за свои,

За веру чистую, простую,

Что в сердце Ты вложил моё,

И за любовь Твою Святую –

Спасибо, Господи, за всё!

         ***

Вселенная дышит:

Пульсируют звёзды

В едином и чётком

Космическом ритме.

Вселенная дышит:

Узоры галактик

Как иней мерцают

На древе небесном.

Вселенная дышит:

Сердец миллионы

Свет устремляют

В пространств бесконечность.

Вселенная дышит,

Живёт, созидает

Миров многомерность

В единстве всеобщем.

Вселенная дышит,

И тысячелетья

Летят как секунды

В большом организме.

Вселенная дышит,

Вдаль устремляется,

Вглубь развивается,

Стремясь к совершенству.

Вселенная дышит…

К ЗЕМЛЯНАМ

Дети одной прекрасной Отчизны,

Разные внешне — будьте едины!

Русские, немцы, баски, китайцы,

Греки, румыны, американцы,

Люди Корана, Библии, Торы,

В прошлом оставьте распри и споры!

Обиды свои навек позабудьте,

Дружной семьёю мирною будьте!

Вас миллиарды в разных обличьях,

Нужно ли думать лишь о различьях?

Вы не одни на этой планете,

Бог — ваш Отец, вы все — Его дети!

Рубрика: поэзия | 1 комментарий

Татьяна Боженкова. Каникулы у дедушки

                                                                       

    Летний вечер, в окна заглядывают любопытные ветви вишен. Деревья шелестят листвой, иногда ветром задует в комнату нежный, пахучий листок. Этими ароматами полнится воздух — прозрачный и свежий: пахнет и вишневым садом и травами, которые никто не выкашивает и они, вперемешку с полевыми цветами, буйно разрослись между деревьев в саду. Яблонево-вишневый сад — большой, тянется до самого берега реки Ворсклы, впадающей в Днепр.

       Стол в столовой накрыт. На столе пыхтит пузатый  самовар, начищенный так, что блестит, как зеркало, и в нем отражаются дубовый буфет,  резные полки с книгами и картины на стене. Возле самовара возится Дуня: расставляя чашки, вазочки с вареньем, блюда с пирожками и тарелки с холодной, нарезанной кусками телятиной.

     -Дуня, ты опять забыла наколоть сахарную голову — восклицает женщина в чепце.

     -Уже наколола, барыня, сейчас принесу, — откликается девушка.

      Это плотная, на крепких, широко поставленных ногах, как макитра, в которой она же замешивает тесто,  молодуха. На её  лице горит румянец. Она бойкая, и на дела, и на язык девушка, никогда не смолчит на замечание хозяйки, женщины дет шестидесяти пяти, но рано состарившейся. Елизавета Константиновна сидит в кресле с вязанием, но не вяжет, а зорко наблюдает за Дуней.

      Из сада слышны взрывы смеха, это на летние каникулы собралась вся молодежь:  двоюродные сестры и братья, внуки Елизаветы Константиновны и Петра Федоровича.

      Каждое лето они — шумная и веселая ватага, съезжаются со всех концов России в Кобеляки, погостить у дедушки с бабушкой. Здесь им раздолье: можно и по деревьям полазать, и в прятки поиграть, и в лапту, и в реке покупаться.

       Три девочки живут в Петербурге. Средняя Ирина в этом году выпускница института Благородных девиц. Порядки там очень строгие, потому и приехала с радостью за вольною волей в деревню на всё лето. Младшая из них, Татьяна, занимается в балетной школе, а потому ходит, вывернув носки ступней слегка в стороны, будто стоит в третьей позиции. Она легка и грациозна. Родители с трудом упросили в училище и её отпустить  на каникулы. Ирина не столь изящна, как младшая сестра,  но в ней намечаются командирские замашки, и только и слышны её приказы:

     — Становимся в круг – будем водить хоровод, как деревенские девушки!-

      И, несмотря на то, что она не самая старшая, её слушают. Она втихомолку, втайне от взрослых, покуривает, поэтому голос слегка сипловат. Старшая их сестра очень миловидна, но спокойная и рассудительная, как старушка. Зовут её Шура.

        Две девочки живут в Киеве. Старшая из них Наталья — блондинка, с очень приятным голосом. Если вся компания решает что-нибудь спеть, то запевает всегда Наташа. Младшая – Татьяна,  застенчива и на её личике, обрамленном каштановыми кудряшками, часто вспыхивает румянец. Татьяна еще учится в гимназии, а Наталья уже занимается вокалом с учителем и мечтает об оперной сцене.

          Ещё три девочки: Наталья, Нина и Вера, и их брат Игорь живут в Екатеринославле. Нина и Вера еще совсем малышки, а вот Наташа это белокурая, очень жеманная девушка, подросток, в ней много артистичности, но и коварства. Игорь  любознательный и озорной подросток с живыми карими глазами и темно шатеновыми волосами. Он часто убегает от сестер в общество сельских мальчишек, чтобы поиграть в «мужские» игры, его редко найдешь, если только время не приближается к обеду. Тут он сам появляется, загорелый и довольный, с уловом рыбы. Но поев, вновь убегает к сельским мальчишкам.

        И последняя — Аннушка, или Нюра, как её называет мать, которая приезжает вместе с ней погостить у родителей, Елизавета Петровна приходилась Клавдии Ивановне теткой по матери. Клавочка очень красивая статная женщина лет 40, но в лице её нет живости, оно как- будто заморожено в ожидании, то ли чуда, то ли беды. Зато Аннушка  живая, веселая и необычайно добрая девочка, ученица старших классов гимназии в Кременчуге, где она живет с матерью и бабушкой.

        Вся эта ватага детворы собирается на всё лето в Кобеляках, дети проводят время в играх, чтении, постановках спектаклей, купании в Кобелячке или Ворскле, и конечно, в озорстве. А  тихими звездными украинскими вечерами, сидя на террасе, слушают, затаив дыханье, рассказы дедушки о Крымской войне, участником которой он был.

Каждый вечер начинается с одной и той же просьбы:                                                                     

       — Дедушка, расскажи, как ты воевал!

        И дедушка, одетый в китель, наглухо застегнутый на все пуговицы, не смотря на летнюю жару, расправив пышные усы, начинает свой рассказ: 

         — Крымскую войну мы проиграли, Несмотря на победы на первоначальном этапе 1853-54 годах, а также захват ключевой турецкой крепости Карса в  55 году.

        В начале 4 октября  53 года Турция объявила войну России.  Но потом Турцию поддержали Англия, Франция и Сардинское королевство, вот тут нам пришлось туго.  Предпосылки войны были такими-

        — А что этой Турции от нас надо, что она постоянно учиняет с нами войну?- спрашивает Аннушка и краснеет от смущения, что осмелилась задать «взрослый вопрос».

Дедушка ухмыляется в усы и продолжает:

       — Не перебивай, внимательно слушай, тогда поймешь, двумя словами это не объяснишь. Политика вообще очень запутанное дело, как проход по лабиринту. Только очень опытный политик сможет, не заблудившись, миновать все подводные камни и козни противника. Англия мастак таких запутанных проходов.

      В 20-30-х годах  19 века  Османская империя пережила ряд ударов, поставивших под вопрос само существование страны. Греческое восстание 21 года.  В 27 году объединённый англо-франко-российский флот в битве при Наварине (это бухта в Ионическом море, потом по карте посмотрим)- уточняет он — уничтожил практически весь османский флот.-

      Его рассказ нарушается неумолчным стрекотом цикад и надрывным кваканьем лягушек, слышным с реки из камышей.

      — В 30 годуГреция становится самостоятельной. Согласно  мирному договору между Россией и Турцией,  Сербия делается автономией, а Дунайские княжества (Молдавия и Валахия) переходят под протекторат России.

       В  30 году Франция оккупировала Алжир, одну из вотчин Османской империи, а в 31 году от огромной империи откололся Египет. Египтяне даже  пытались захватить Стамбул, но Россия выставила  10-тысячный корпус русских войск, в поддержку турецким войскам, что позволило предотвратить захват Стамбула, а с ним, вероятно, и распад Османской империи.

      — Лучше бы разбили Турцию — говорит Игорек,- тогда бы она с нами  дальше не воевала.

      — На всё воля Божия — отвечает дедушка и продолжает свой рассказ:

      — Заключённый по итогам этой экспедиции  договор предусматривал закрытие Босфора для кораблей любых стран, кроме России.

       Рассказывая, он начинает нервничать, ходить большими шагами по террасе и без конца курит трубочку с хорошим табаком, а потому весь в клубах дыма. От этой привычки,  непрестанно курить, седые усы его имеют желтый оттенок. Голос у него мягкий, но уверенный. Он превосходный рассказчик и потому дети с удовольствием внимают ему:

      — В 41 году  действие  договора истекло. Это открыло дорогу флотам Великобритании и Франции в Чёрное море, явилось важной предпосылкой Крымской войны. Англия в политике всегда руководствовалась идеей: загребать жар чужими руками, а потому постоянно натравляла турецких политиков на войну с Россией. В сохранении Османской империи были заинтересованы Британия, Франция и Австрия, которые считали  невыгодным появление России на Средиземном море и вообще усиление России.

       Звезды низко нависают над террасой, заглядывая в окно столовой, а огромный диск луны серебрит загадочным светом и дом и сад. Малышня уже мирно посапывает на диване и, вошедшая бабушка, ворчит на Петра Федоровича:

       — Устроил тут лекцию по истории и не видит, что дети уже уснули.-

       — Дуня — зовёт она — помоги детей перенести в спальню. Да и вам пора на боковую — говорит она, обращаясь к старшим.

        Бабушка уносит вместе с Дуней малышей, и все дети  тянутся за ней умываться и спать, не забыв при этом поцеловать деда в прокуренную щеку. На веранде остается дед и Клавдия Ивановна.

Петр Федорович обращается к  невестке:

      — Клавочка, когда ты замуж выйдешь? Такая красота зря пропадает — говорит он.

       Лицо Клавочки замкнутое на семь засовов, еще больше мрачнеет и закрывается.

      — Поздно уже, пойду и я спать — говорит она и уходит.

       Утром дети поднимаются рано. Даже если кто и был лежебокой, то другие устраивают такую возню и шум, что спать  невозможно. Каждое утро они бегут на речку окунуться в еще прохладные, после ночи, струи реки. Ворскла в этом месте имеет большие изгибы, да и кусты близко подходят к берегу, потому вокруг  пустынно и дети резвятся и пищат в свое удовольствие. Игорек уходит еще на рассвете с местными мальчишками на рыбалку. К завтраку возвращается с ведерком пескарей и плотвы и краснопёрок. Девочки, под присмотром Клавдии Ивановны,  прыгают солдатиком с большого валуна, что торчит из воды.  И только отважная Иринка решается прыгнуть вниз  головой в воду. Невдалеке из воды торчит большущая коряга. От времени она вся покрылась темным мхом, свисающим с нее, как борода у старого деда. Коряга напоминает  страшное, диковинное животное. Малышня поначалу пугливо озирается на неё, но  войдя в воду,  увлекшись игрой и брызганьем, забывает обо всём на свете, кроме этого чудного веселья.

      Наплескавшись, все укладываются на золотистый песок и любуются  птицами, что со щебетом носятся над рекой. Противоположный берег  отлогий и там живут береговые ласточки. Они так ловко выныривают из своих гнезд, вырытых в песчаной круче, хватают налету мошек, мух, стрекоз и возвращаются в гнезда, видно там у них  птенцы. 

     У самой воды стоит ива,  наклонившись к воде  гибкими ветвями. В её тени на поверхности воды разбегаются круги — это любопытные рыбки выглядывают, высоко ли взошло солнышко. Заглатывают пузырьки воздуха и вновь уходят в глубину.

      — Девочки, вы уже обсохли, пора возвращаться, бабушка наверняка заждалась нас к завтраку — говорит Клавдия Ивановна и вся детвора, одевая на бегу платья, устремляется к дому. Ветви хлещут детей по плечам и лицу, вызывая дружный хохот. Встревоженные детскими ногами тимьян и клевер щекочут ноздри своими пряными запахами. Аннушка наклонилась, а с земли в её глаза  заглянул синий, синий цветочек в пять лепестков, узких длинных, и такого ясного цвета, как небо над ней, и с любопытным глазком в центре,  что и срывать не захотелось.

      — Ты что там замешкалась, Аннушка, догоняй — кричит ей мать.

       Дом стоит на взгорке, а потому виден издалека. Это старинный деревянный шалеванный дом, выкрашенный в голубой цвет. На окнах ставни более глубокого голубого цвета. Ставни закрываются на ночь и днем в сильную жару, потому в доме всегда  прохладно. К дому  пристроена большая веранда, на которой сидит бабушка в широком по летнему платье и в белом чепце. Она приветливо улыбается навстречу детям:

        — Ну, что накупались, озорники, — говорит она, широко улыбаясь,  сразу видно, что она любит всех девочек и несказанно рада, что они приезжают на всё лето.

         Девочки пьют молоко с ржаным хлебом. Молоко только что принесла из погреба бойкая Дуня, а потому оно холодное до ломоты зубов.

       После купания все идут в дом подремать. Дуня только что вымыла полы, на них разложили тулупы, овчиной кверху.  Вот на них и отдыхает вся детвора.  В доме прохладно,  пахнет чистотой и овчиной. Кто спит, кто читает, а кто ведет тихую беседу, чтоб не мешать другим.

       И вновь вечер опускается на старый дом, укутывая его словно теплым, печальным пледом. Громко трещат цикады, им вторит сверчок, что живет в доме на кухне. После жаркого дня так приятно сидеть на веранде, любоваться на звезды, которые низко, низко опускаются над домом, будто висят на невидимых паутинках. И, если прищуриться, то они начинают раскачиваться, как на качелях и напевать сказочную песню. Дедушкин голос, днем такой деловой и строгий, вечером звучит мягко, будто тенор  в опере.  И на очередную просьбу кого-нибудь из детей:

    — Дедушка, ты нам сегодня еще что-нибудь расскажешь о войне?-

Дед сопит и ворчит:

    — Вот неугомонные,  расскажи им, да расскажи- вроде недоволен просьбой, на самом деле он рад вспомнить о боевой  юности.  Да и кто же не любит вспоминать свои юные годы?

    — Дедушка, а сколько тебе было лет, когда ты попал на войну? – спрашивает Игорёк

    -Всего лишь двадцать, милый внучек. И хотя прошло так много лет, но каждый день тех при­были вой­ска Ду­най­ской ар­мии. Вот с этими частями в Севастополе появился и я.  Пятого октября  страшных и жестоких событий ясными картинами стоит передо мной, как будто это было вчера-

       -В пер­вых чис­лах ок­тября  54 года в Крым  со­юз­ни­ки про­из­ве­ли пер­вое бом­барди­рова­ние Се­вас­то­поля, длив­ше­еся три дня. После бодрого марш броска, который мы совершили, направляясь в город, руины и особенно мертвые тела, которые не успевали убирать, произвели на всех гнетущее впечатление.  Косили людей не только бомбардировки, но и болезни.  Пер­вый день бомбардировки  ом­ра­чил­ся тяж­кой ут­ра­той адмирала В.А.Кор­ни­лова. Пос­ледни­ми сло­вами ге­роя бы­ли:

    «Ска­жите всем как при­ят­но уми­рать, ког­да со­весть спо­кой­на. Бла­гос­ло­ви, Гос­по­ди, Рос­сию и Го­суда­ря, спа­си Се­вас­то­поль и флот…»

       Эту бомбёжку мы не застали, пришли позже. А вот второго такого же обстрела я уже был свидетель. Жуткое ощущение, когда не знаешь — куда упадет снаряд, только слышен свист летящих ядер. В десяти шагах от меня разорвался снаряд, обсыпав нас штукатуркой и осколками. Попал он в телегу с возницей. Возницу разнесло в клочья, а лошади оторвало заднюю часть. Она жива была какое-то время и, лёжа в луже крови, жалобно ржала. Солдатик пристрелил её и разрыдался  сам.

       Город на­ходился в кри­тичес­ком по­ложе­нии и А.С.Мень­ши­ков — главнокомандующий,  решил пе­рей­ти в нас­тупле­ние. Он при­казал  ата­ковать опор­ный пункт ан­гли­чан   Ба­лак­ла­ву.

 Тринадцатого ок­тября мы имели при Ба­лак­ла­ве слав­ное для на­шего ору­жия де­ло, но на сле­ду­ющий день ото­шли к Се­вас­то­полю вви­ду слиш­ком боль­шо­го не­равенс­тва сил. Это было первое сражение, в котором я участвовал. Бог миловал, я даже не был ранен.  Город пережил 11 месяцев осады, однако в результате был сдан войскам союзников

       Еще десятого сен­тября  54 года, после поражения при  р. Альме по при­каза­нию  А.С. Мень­ши­кова на­чалось за­топ­ле­ние ко­раб­лей — для прег­ражде­ния неп­ри­яте­лю дос­ту­па на рейд. Флот жер­тво­вал со­бой для кре­пос­ти. Один за дру­гим опус­ка­лись на дно си­ноп­ские по­беди­тели, их эки­пажи и ору­дия доставили на берег,  что и об­ра­зова­ло гар­ни­зон и ар­тилле­рию воз­дви­га­емых ук­репле­ний и ба­тарей.  За счёт чего на­ши си­лы учет­ве­рились, сос­та­вив 16000 шты­ков. В этот день ан­гли­чане за­няли Ба­лак­ла­ву, а фран­цу­зы пош­ли на Фе­дюхи­ны вы­соты — все­го в трех вер­стах от Се­вас­то­поля.  Если бы к тому времени существовало минирование, то и корабли топить бы не пришлось. Но минные заграждения стали применяться после Крымской войны.-

    — А кто такие «синопские победители» — спрашивает Игорёк

    — Синопское сражение: в ноябре 53 года турецкая эскадра  направилась из Стамбула в Сухуми для высадки десантных войск  на Кавказе. Ведь война велась не только в Крыму, но и на Кавказском побережье, и на Дальнем Востоке.  Но наиболее напряженная обстановка сложилась в Крыму.  В пути турецкие корабли  застал шторм. Суда укрылись в Синопской бухте, что находится на турецкой территории. Наши корабли курсировали в Черном море, подойдя к Синопу одиннадцатого  ноября, адмирал  П. С. Нахимов обнаружил в бухте отряд турецких кораблей под защитой 6 береговых батарей и решился  атаковать неприятеля.

 В общем Синопское сражение закончилось полной победой русского флота. Турки потеряли 15 кораблей из 16 и около 3 тысяч убитыми и ранеными. В плен были взяты командующий турецкой эскадрой адмирал Осман-паша, три командира корабля и около 200 матросов. Русская эскадра не имела потерь в кораблях, но многие из них получили повреждение. Синопское сражение было последним крупным сражением парусных флотов, в котором наряду с парусными кораблями участвовали  первые паровые корабли.-

-Дедушка, а лошадке больно было? – говорит Верочка и её серые глазки полны слёз.

На веранду выходит бабушка,  увидев расширенные от испуга и мокрые от слез глаза детей, повышает голос на деда:

       -Ты своими рассказами и взрослых с ума свести можешь, а это дети, что за страхи ты им рассказываешь, зачем?-

     — Но должны же дети знать историю своей героической Родины из первых рук — ворчит дедушка, и обижено засопев, уходит в дом.

     — Напрасно Вы так- говорит  Клавдия Ивановна  -он и правда нужное дело делает, всё меньше и меньше героев той далекой войны, а внуки должны знать, как тяжело нашей Родине дается мир-

       Лизавета Константиновна, тоже насупившись, уходит в дом. А дети весь оставшийся вечер не шалят и о чем-то очень тихо перешептываются, как бы боясь спугнуть ту волну патриотизма, что висит над верандой.

       Прошло несколько дней, днём дети налазились по деревьям, наелись вишни, вымазали и щеки, и рты, и платья. Отправились в свои комнаты переодеваться, а Дуня, расставляя опять на веранде чашки и тарелки к ужину, ворчит.

      — Вот теперь попробуй отстирай вишневый сок с платьев —

      Из-под дома, как каждый вечер, когда вся семья уютно располагается на веранде, готовая чаёвничать, вылезает толстая, покрытая буграми жаба. Она злобно на всех глядит, как будто это к ней пришли незваные гости, забавно отдуваясь, как старушка после быстрой ходьбы. Выпучив глаза, слушает она вмести со всеми дедушкин рассказ. Это  забавно, и вся компания весело смеётся над её ужимками. А дедушка, расправив усы, поучает:

     — Ну, что ты тут расселась, половила бы лучше мух и мошек, а то развелось их не в меру, вон и к сахару подбираются, кыш, назойливые-

      Жаба обижается и прячется под крыльцо. Что вызывает новый  взрыв дружного детского смеха.

      Сегодняшний вечер дети решили посвятить постановке  маленького спектакля. Девочки пробежали по дому, собирая шляпы, юбки, платья.

       Решили ставит «Графа Нулина» Пушкина.  Режиссер спектакля и главный исполнитель — Аннушка. Хотя ей еще нет и тринадцать лет, но она по-женски изящна. Одетая в мужской костюм, исполняет роль Нулина, со шляпой то в руке, то на голове, то положит её на стол, в общем, шляпа тоже играет. Она на память знает всю поэму, в помощники взяла только двух человек: Татьяну — на роль жеманной Натальи Павловны и Игорька — на роль мужа. Слов у них почти нет. Наталья Павловна игриво обмахивается веером и изредка что-то роняет; то платок, то шляпку. Муж появляется только в конце: приезжает с охоты и удивлен, что у жены гость. Игорька нарядили в забродские сапоги, которые ему велики, а потому он переваливается в них, как пузатый и неуклюжий кот Василий, что живет в доме. Аннушка же носится по сцене и декламирует дивные  пушкинские строки: 

Пора, пора! рога трубят;
Псари в охотничьих уборах,
Чем свет уж на конях сидят,
Борзые прыгают на сворах.
Выходит барин на крыльцо,
Всё, подбочась, обозревает;
Его довольное лицо
Приятной важностью сияет.
   
На щеках у девочки горит румянец, но читает она без запинки и роль графа Нулина исполняет с  напористостью; то бросит вызывающий взгляд на Наталью Павловну, то покрутит несуществующий ус. Зрители, а их кроме домочадцев, еще и соседи, которых пригласили на это увеселение, радостно смеются.

      После спектакля все: и артисты, и зрители пьют на веранде чай из пузатого самовара и со смехом перебрасываются репликами о только что виденном спектакле. Женщины обмениваются рецептом засолки огурцов. А Клавдия Ивановна с молоденькой соседкой обсуждают новые модные фасоны платьев.

      Весь вечер на старой березе, что растет у входа в усадьбу, кричат и суетятся вороны, как будто беду накликивают. Ночью пошёл дождь, он лупит по крыше, как барабанщик по барабану, то увеличивая темп, то умеряя.

      К утру дождь не прекратился, ветер завыл в печных трубах. Дом скрипел,  натужно стонал и кряхтел, как дряхлый старик.  Вся детвора томилась в гостиной: кто прикорнул на диване и дремал, кто читал. Рядом с Верочкой мирно спал, свернувшись калачиком кот Василий. В гостиной так же уютно  в своих  креслах разместились  Петр  Фёдорович и Елизавета Константиновна. Недовязанный чулок сполз с колен бабушки, а она то-ли дремлет, то-ли мечтает, только взгляд её затуманенный,  устремлен куда-то вдаль. Верочка пристает к деду:

      — Дедушка, расскажи сказку об оловянном солдатике — говорит она,  и нижняя губка у нее капризно оттопыривается.

      -Да я уже и не помню её, давай вместе, я буду рассказывать, а ты поправляй, если ошибусь:

«Было на свете 7 оловянных солдатиков, и все сыновья одной оловя…..» —

      В этот момент не входит, а скорее врывается в комнату Клавочка, в руках она держит развернутую газету. На лице её, всегда строгом и замкнутом,  волнение и растерянность:

     -Война!!!!!!!!!-  произносит она, почти задыхающимся голосом.

Все в ужасе смотрят на неё. Первым приходит в себя Пётр Фёдорович.

     -Да с чего ты вдруг решила?- спрашивает и в голосе его нерешительность и надежда,  может это ещё ошибка.

     -В газете написано Германия объявила войну России:  вот вам и результат убийства эрцгерцога Фердинанта в Сараеве-.

Дедушка с тревогой смотрит на Игорька:

     — Слава Богу, что тебе только четырнадцатый годок, и ты не подлежишь мобилизации, когда же минет Россию сия чаша, и хотя бы одно поколение в ней проживет без войны, мирной жизнью?»

     Россия вступала в одну из тяжелейших, и полную многочисленных жертв войну.  Шёл июль 1914 года.  Никто из них не знал, что счастливое время закончилось и наступает время великих перемен и великих бед, которые достанутся  этой семье и на долю всей России.

04-2018

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Екатерина Сереброва. Зверь во тьме

— Человеческая душа – потёмки, а уж получеловека – тем более, — сказал целитель Алексей Орлов. Этому юноше с вытянутым лицом было девятнадцать, но он уже был известен в целительских кругах как успешно прогрессирующий специалист, умеющий справляться с самыми сложными случаями.

Потому к нему и обратился красавчик маг Алик Лихачёв, старше его всего на год. Он позвал Алексея к необычному пациенту – своему другу Максу. Осунувшийся и бледный пациент, мало напоминающий былого атлета, лежал перед ними на больничной койке. Он был в коме. Магической.

— Но ведь вы лечите души, правда?.. – слабая надежда Алика на помощь другу ещё теплилась.

Кто ему расскажи с полгода назад, что маги верят в души, он бы не поверил. Но, как оказалось, мир магии был полон загадок, до которых ему ещё предстояло добраться. Теперь Лихачёв знал о сознании, глубинах подсознания и душе.

— Я проникаю в лучшие воспоминания, которые помогают больным вылечиться… но для этого они должны быть в сознании, — целитель пощупал лоб Макса. В другое время этот гордый одиночка не позволял дотрагиваться до себя, а теперь у него не было шанса воспротивиться.

Мало того, что Максим пребывал в магической коме, ещё он был получеловеком, что всё усложняло. Внутри него жила звериная сущность – Ягуар, который находился под контролем и стал человеку-Максу только хорошим подспорьем и дополнительной силой. Пока однажды обиженный на весь мир молодой и сильный маг, зовущий себя Драглусом, не направил всю свою агрессию на Максима и не отправил его в кому.

Алик корил себя, что не помог, хотя его усилий и было бы недостаточно. Оставалось заботиться о беспомощном друге несколько месяцев кряду и не терять надежду на его пробуждение.

Надежды было чертовски мало.

— Даже если у меня получится, то это будет для него очень болезненно, — осторожно высказался целитель, видя состояние Алика. – И, возможно, навсегда изменит его сознание, — с сожалением посмотрел Орлов на Максима.

— Каким образом?

— Я полагаю, сейчас его две сущности – человека и ягуара – борются между собой. Я опасаюсь не того, что не смогу продраться до глубины его души – смогу, — эмоционально выразился Алексей, — а того, что одно моё неловкое действие, одно неправильно задетое воспоминание – и в нём навсегда победит зверь.

— Но Макс не оборачивается в ягуара полностью.

— Ягуару будет достаточно завладеть его сознанием, и мы уже не услышим, что по этому поводу думает Максим. Он будет зверем в запертом теле человека, — озвучил он страшную мысль.

— Какая ирония: сначала мы разбудили зверя, а теперь не знаем, как усыпить, — горько усмехнулся Алик, припоминая события трехлетней давности, когда Макс только-только познал свою ягуарскую сущность.

— То, что мы будем делать, совсем не похоже на ваш предыдущий опыт. Тогда вы обращались к его подсознанию, здесь же речь идёт не о подсознании и не о сознании, а о душе – это нечто куда менее уловимое и гораздо более тонкое по своей природе. Зверя нельзя «усыпить», мы обойдем его и обратимся сразу к его памяти и чувствам. Ведь человечность Максим не утратил, — произнёс целитель. – Полагаю, он будет за неё бороться. И зверь за себя – тоже. А мы покажем Максиму путь, по которому он сможет пойти. У него появится путеводная звезда, на которую он, человек, будет опираться, когда станет худо. Уже сейчас Максим больше не получеловек, он полузверь, и разница, конечно, есть. Более того, именно это, я полагаю, и удерживает его живым.

— То есть он жив из-за Ягуара? И лучше его в принципе не трогать?

— Трогать придется, из комы он самостоятельно не выйдет. Но про последствия я объяснил. Я вижу, каково вам, и поэтому всё же готов рискнуть. Вам решать.

— Я понял… — Алик, нервничая, теребил своё магическое кольцо. – Дайте мне минутку… — он выдохнул, переводя дух. — Не уходите далеко.

Целитель кивнул и оставил их одних.

***

Алик вспоминал, как начиналась их дружба с Максом.

Три года назад они случайно встретились, когда тот едва начал осознавать, что он – не вполне человек. Эти звериные черты просыпались в полулюдях, в отличие от оборотней, не с рождения, а постепенно, годам к двадцати. Максу Сухареву на тот момент было двадцать три. Внешние признаки он замечал и ранее: усы у него выросли в десять лет, жёсткие и кошачьи. Тогда же ногти приобрели странную форму и очень плохо поддавались подстриганию, были чрезвычайно острыми. Волосы на теле росли интенсивнее, а иногда выпадали клочками. Острое зрение, особенно ночное, сильный нюх не приносили мальчику счастья. Мать отказалась от такого сына, общество тоже его не приняло. Он не знал, почему, пока его не забрал к себе родной дядя-оборотень. Но ясности относительно себя Максу это не прибавило, он отличался даже от родной стаи.

Десять лет минуло, и, наконец, он был замечен Аликом.

Алик Лихачёв воспитывался бабушкой, рано став сиротой, и думать не думал, что он – маг. Открыв в себе магию и узнав о главном своём даре – становиться невидимкой и делать все материальные предметы, людей при своём касании, Алик зажил повеселее. Ему помогли освоиться в клане стражей, которым руководил Высший светлый маг Звездочёт. Там же Лихачёву изготовили магическое кольцо, концентрирующее его магию и позволяющее легче пользоваться и управлять ею.

До встречи с Максом Алик вёл себя безрассудно, повинуясь страстям и не думая о последствиях. Ему сопутствовала удача, а дар невидимости развязал ему руки. С детства он любил риск и быструю езду, потому одним из первых дел, что совершил, научившись управляться своей невидимостью, стал угон машины. Отсюда и заработал прозвище Лихача, столь же удачно сочетающееся с фамилией. Но занимался Алик всё же не только глупостями и кражами, со временем стал помогать молодым магам осваиваться и обретать себя, а взрослым – находить приют в клане стражей, в котором жил сам. Обзавёлся множеством знакомых, хотя близких друзей у него не было: мало кто видел за маской повесы Лихача добрую, ранимую душу.

Когда Алик обнаружил Макса, и тот попросил помочь понять, кто он, то Лихачёв сразу почувствовал, что этот напуганный получеловек станет ему другом. Сложно было понять, почему, да и с оборотнями он встречался при самых неудачных обстоятельствах его жизни. Оборотней и полузверей в обществе магов в большинстве своём недолюбливали и презирали, и боялись, конечно. Лихачёв сразу понял, кто такой Сухарев: жёлтые зрачки, клыки, острые когти и довольно массивная, крупная фигура выдавали в нём полузверя. Однако Алик увидел человечность и беззащитность в его глазах. Он чётко уловил, что этот парень – не такой, как его сородичи. И взялся помочь.

Лихач понял, что вести его надо не к Звездочету, а Декурду – Высшему темному магу, главе клана ведьмаков, оборотней и «прочей шушеры», — как говорили в клане стражей. Того самого Декурда, который несколько лет назад рвался погубить всех стражей вместе с их главой. Сейчас между двумя Высшими магами худо-бедно поддерживался нейтралитет, но соваться в темный клан, будучи членом светлого, было, как минимум, неразумно. Но Алик с Максом набрались храбрости и наглости и заявились с просьбой о помощи ко двору Декурда.

Средь горных вершин раскинулись владения темного мага и его клана – живописное место неописуемой красоты. Нетронутый лес вокруг, водопады… Звездочёт, в отличие от своего соперника, предпочёл место поближе к людям, хотя и не менее прекрасное – остров Ольхон.

Алик и Макс, уже посвящённый во многие необходимые детали о кланах и прочем, всеми правдами и неправдами сумели-таки проникнуть на территорию недружественного клана. И они не могли поверить, узнав, что Декурд примет их. Они стояли у дверей его комнаты, на которой было вырезано изображение ящера, без хвоста, но с высунутым языком, и не знали, чего ожидать от хозяина этого роскошного, современного особняка.

Коротко постучав, Алик попробовал открыть дверь. Ручка, выполненная в форме трезубца, свободно поддалась. В большой комнате было свежо и прохладно. Со Звездочётом Декурда роднила любовь к минимализму в интерьере: никаких лишних декоративных элементов, только необходимая мебель. Тёмный маг предпочитал серые тона и иногда голубые. Холодный серый камень обрамлял стены, массивный стол по центру и несколько стульев по краям выполнены из слоновой кости.

И вот, дав визитёрам время привыкнуть, к ним вышел Декурд. О, он оставлял глубокое впечатление: статный, манерный, с пристальным, испытующим взглядом серых глаз. Козлиная бородка и острый, выпирающий подбородок делали его похожим на картинного Ивана Грозного – таковы были первые ассоциации Алика, который до своих шестнадцати посещал обычную школу и историю изучал. Одет Декурд был на казачий манер: на теле — светлый кафтан со стоячим воротником, плотно облегающий талию и доходящий до колен, а на ногах — высокие сапоги и шаровары, заправленные вовнутрь. Это было странное сочетание внешности русского царя и горного жителя, но выглядел Декурд достойно и представительно.

Поглаживая подбородок указательным пальцем с массивным золотым перстнем, он усадил Алика и Макса на твёрдые стулья, а сам устроился за столом на мягком высоком кресле. Тёмный маг не встретил их с распростертыми объятиями, однако был достаточно любезен и провел обстоятельную беседу, когда гости коротко рассказали, с чем пришли.

Он тогда разъяснил Максу, что значит быть получеловеком:

— Зверь даёт тебе силу, он защищает твою жизнь даже во сне — животный инстинкт не дремлет. Проблема в том, что обратно загнать его будет нельзя. И когда он «пробудится», то постепенно начнёт заглатывать твоё сознание, будет пытаться побороть твою слабую, — вкрадчиво подчеркнул Декурд, — человеческую, суть. И я не встречал полулюдей, которые так долго могли бы держать «зверя» в узде, как ты. Поэтому не представляю, как тебе лучше поступить.

— Но вы можете помочь «пробудить» его? – Макс и Алик озадаченно переглянулись.

— Разумеется, я могу, — Декурд вывернул пальцы без вреда для них. – Как менталист я проникну в твоё сознание, а потом и в подсознание, и «выдерну» зверя наружу. Мы так делаем с маленькими полулюдьми – иногда им полезнее раскрыться поскорее, чем ждать раздвоения сознания…

Декурд, наклонив голову, не сводил с Макса глаз, будто уже сейчас проникал в его голову и пытался что-то там выяснить. Он говорил плавно и растягивал слова, порой вставляя ненужные паузы. Алика не покидало чувство тревоги: они толком не знали намерений и возможностей этого мага, которому собирались довериться. Сухарев насупился, обдумывая то же самое.

— А что требуется? К чему готовиться? – спросил Максим.

— К такому нельзя быть готовым, — усмехнулся повелитель ведьмаков. – Разве что морально.

— Когда Звездочёт помогал мне с раскрытием магического дара, он проникал в моё сознание и считывал эмоции, извлекая самые несчастные воспоминания – приятного мало, — поделился Алик.

— Звездочёт, — с особым чувством сочетания уважения и ненависти произнёс его имя Декурд, — поверхностный менталист. Он работает только с сознанием – а это всего двадцать процентов мозга. Потому ему никогда не справиться с мозгом оборотня и получеловека – он не умеет проникать в подсознание, в самые потаённые уголки – там, где и скрываются ваши зверёныши, — сказал он Максу.

Было опасно упоминать Звездочёта, не зная о реакции Декурда, но в итоге именно это его всколыхнуло и заставило разговориться.

— Зверь там… буквально? – спросил Сухарев.

— Конечно. Но ты не станешь зверем во плоти, если не захочешь. Это удел оборотней. Твой зверь – это твоё альтер-эго, как сказали бы учёные не-маги. Скрытая часть тебя. Она, как и твои неосознаваемые фантазии, сны, страхи и тому подобное, содержится в так называемой области бессознательного. Тут как ни назови, а суть одна – пока зверь себя не проявит, ты о нём не узнаешь и не сможешь управлять и контролировать его. В особый момент ярости, гнева или отчаяния зверь обычно прорывается и больше уже не уходит.

Декурд всё ещё выжидающе смотрел на Максима, а тот не давал никаких однозначных реакций. Магу явно было интересно наблюдать за тем, кто так отличался от представителей своего вида. А Сухарев не давал ему эмоций, зато активно встревал Алик.

— У магов тот же механизм раскрытия магии – через страх, горе, — ввернул Лихач.

— И магия, и появление звериной сущности – необратимые процессы, — кивнул Декурд, но на Алика упорно не смотрел. – Но магия раскрывается в человеке и в самые его счастливые моменты, а вот зверь получеловека подпитывается только негативными эмоциями.

— Знаете, я готов рискнуть, — сказал, наконец, Сухарев.

— Уверен?

— Мне сказали, что опасно держать зверя в себе, не зная, когда он вырвется.

— Опасно, — согласился тёмный маг.

— Значит, я уверен.

— Что ж, тогда прогуляемся по лабиринту твоего подсознания, для чего погрузим тебя в сон. Ты участвовать не сможешь, но всё почувствуешь, — моментально оживился Декурд, закатывая рукава и подымаясь.

— Там прямо-таки лабиринт? – полюбопытствовал Алик, чем явно начал утомлять Декурда.

— Каждый сам громоздит себе эти лабиринты в голове. Но да, поплутать придётся, — ответил тёмный маг с неохотой.

— А меня возьмёте? – с непринуждённой улыбкой спросил Лихач.

— Это ни к чему, — бросил Декурд, заходя Максиму за спину и подставляя для себя стул.

— Нет, если это возможно, то возьмите, — вмешался Макс, обернувшись. – Я не хочу, чтобы вы один разгуливали по ему… лабиринту.

Декурд закатил глаза и одним мановением руки притянул к себе стул, на котором сидел Алик. Не успел Лихачёв возмутиться, как рука тёмного мага легла ему на макушку. То же он делал и с Максом. Секунда-другая, и они погрузились в пучину…

2

Алик помнил это удивительное «путешествие», как сейчас.

Они с Декурдом стояли в лесу, негустой туман окутывал их. Пространство казалось бесконечным. Тут не ощущалось и время. И собственное дыхание. Ни холода, ни тепла, ноги как-то держались на земле, хотя не чувствовались и они.

Если для Алика это было в новинку, то Декурд был спокоен. Он дотронулся до шеи, и в его руке образовался вдруг трезубец, который он тут же перевернул, зубцами вниз. Алик смотрел на него вытаращенными глазами, на что тёмный маг указал ему на свою шею – там светился знак перевернутого трезубца.

— Это знак тьмы. И он трансформируется в оружие, когда это необходимо. Будешь хорошим малым – получишь такой же, — сказал Декурд.

Алик поёжился от такого предложения.

Они прошли вперёд по лесу и вышли на развилку с двумя тропами.

— Налево пойдёшь – смерть обретёшь? – предположил Алик.

— С таким длинным языком – обязательно, — ответил Декурд серьёзно. – Сейчас мы встретим разных существ, которые нам подкинет Максим. Важно избавиться от них, иначе не доберёмся до цели. Но чтобы не плутать по кругу, будем сворачивать всегда налево.

— А почему налево? – Лихача вдруг испугало это.

— Потому что я так сказал.

Сказал – и сделал. Алику осталось подчиниться.

И первыми же существами стали черти — кучка мелких тварей с оттопыренными ушами и большими острыми зубами. Двое подпрыгнули и кинулись к Алику на шею и на спину, царапая, кусаясь и вгрызаясь в кожу. С двух укусов нечисть продиралась глубоко под кожу, вонзая свои и когти, и зубы. Они буквально раздирали человека на части. Лихач не ожидал, но он чувствовал боль очень даже по-настоящему!

— Что ж вы стоите? – вскрикнул он Декурду. Тот стоял, никем и ничем не потревоженный.

С ухмылкой на устах тёмный маг соизволил помочь Лихачёву. Он взмахнул трезубцем, на концах которого вдруг образовалось пламя – огонь мигом отпугнул всех чертей, и те исчезли.

— Ваших рук дело? Мы столкнулись с адскими церберами у ворот на вашу территорию, которые тоже превращались в чертей.

— Задумка моя, — ответил Декурд. – И она подействовала, раз Максим их боится.

— Что ж вы стояли? – Алик почесал укус на шее. До спины дотянуться не смог.

— Задумался, — не стал искать оправдания тёмный маг. – Тех чертей одолел не ты, верно?

— Вообще-то, с церберами справился Макс, а от четей пришлось убегать с помощью моей невидимости.

— Так воспользуйся ею в следующий раз, — усмехнулся Декурд, продолжив путь.

Алик от негодования не нашёл, что ещё добавить. Он и не знал, что магия здесь работает!

Через некоторое время они вновь оказались на развилке. Свернули налево и набрели на не менее приятных существ – змей.

И опять Алик оказался под ударом – десятки гадюк собирались его атаковать. Он попятился назад. Декурд вытянул вперёд руку с кольцом, откуда выпрыгнула другая змея! Двум людям осталось отойти. Яростно шипя, змея мага набросилась на угрожающих им пресмыкающихся. Схватка была неприятной, даже мерзкой, но недолгой. Расправившись с ними, змей Декурда вернулся обратно в его кольцо…

— Что, тоже не знаешь, что это? – подстегнул Алика тёмный маг, когда они пошагали дальше по лесу. Туман становился всё гуще.

Лихач не удостоил его ответом.

— Уроборос – символ цикличности всего. Жизни и смерти, начала и конца, созидания и разрушения. Света и тьмы. Очень полезный артефакт, особенно для таких путешествий.

— Я думал, кольца содержат только нашу магию, и их нельзя подбирать.

— Звездочёт никогда не раскрывал своим ученикам всех знаний до конца, — ухмыльнулся Декурд, наслаждаясь своим превосходством. – Ты же видишь, что моя сила не только в змее, верно? Твое кольцо – неплохая, возможно, защита, средоточение твоей магии, но оно не несет в себе никакого дополнительного практического применения. Оно не послужит тебе оружием.

— Мне не нужно оружие. Я противник насилия.

— Но носишь при себе кинжал и пистолет?

Алик никому их не показывал, хорошо прятал и поразился осведомлённости Декурда.

— Исключительно для самообороны. Несколько встреч с оборотнями вынудили.

— Все мы действуем исключительно из защитных мер, — произнёс тёмный маг.

Их разговор прервался: они выбрались на новую развилку.

Алика и Декурда поджидали волки…Они не стали выжидать, а с рёвом бросились на них обоих. Тёмный маг резко и отточенными движениями крутанул трезубец, откуда полилась вода – ею он облил волков, чуть замедлив их атаку. А потом Декурд повертел трезубец в обратную сторону – и на зубцах уже зиждилось пламя. Волки, опустив хвосты, побежали прочь.

— Макс не может бояться волков. Его папа и дядя – оборотни, — удивлённо проговорил Алик, когда они двинулись дальше.

— Своих можно бояться не меньше, чем чужих, — тёмный маг тоже был удивлён.

Здесь не могло быть никакого движения воздуха, как и запахов, но Алик готов был поклясться: он почувствовал дуновение ветерка. Зловещего такого, шепчущего об опасности. И доносился он с тропки, ведущей налево. Несмотря на это, Декурд решительно свернул туда. Лихач, помешкав, пошёл за ним.

На них вышел медведь. Здоровенный, чёрный зверь.

— Чёрный дух, — прошелестел Декурд.

Он принялся вертеть трезубец в руках, подбирая способ противодействия, но Алик просто взял его за локоть и заставил сместиться с тропы. Лихач провернул своё кольцо, призывая тёмного мага к тишине свободной рукой. Так они и застыли – Алик сделал их невидимыми.

Медведь потоптался, попыхтел, сделал несколько шагов. Он явно был удивлён их исчезновению. Втягивая носом воздух, поводил лапой перед собой. Мишка чуял людей, но не видел. Животных обмануть было не так уж просто, но Алик в этом поднаторел: главное в этом деле – не суетиться. Лишний вдох, чих, скрип или шаг – и ты пойман.

Тактика сработала. Медведь разочаровано помычал и ушёл восвояси. Алик отпустил Повелителя ведьмаков.

— Не так уж я и моя магия бесполезны, — самодовольно протянул Лихачёв.

Декурд фыркнул, ничего не говоря.

Следуя установленному правилу, на развилке они свернули налево и оказались у пещеры. Изнутри доносился жалобный писк.

— Киса-киса, — позвал Алик, ступая вперёд.

Декурд остановил его, выставив перед ним трезубец. Тёмный маг использовал свой артефакт как фонарик, осветил им пространство пещеры – там, вдали виднелся силуэт, но никак не кота, а кого-то сильно крупнее. Одинокий, напуганный, непонятый другими, отвергнутый и одновременно опасный – Алик как никогда ясно ощутил боль Макса, как свою. Сам он не был опасен окружающим, но под маской весельчака и лихача был страх. Лихачёв боялся открываться людям, впускать их в свою душу (как ягуар – в пещеру), чтобы потом не потерять. Они с Максом лишились родителей, самых дорогих людей, и не сразу обрели себя настоящих. Алик готов и дальше поддерживать друга по несчастью.

Несмотря на то, что зверь внутри пещеры – это та, несущая угрозу, вторая сущность Максима.

Послышалось рычание.

— Нападёт – и всё испорчено, — проговорил Декурд. – Нужен осторожный, дружелюбный подход.

— И как его выманить?

— Я достаточно общался с вервольфами и полузверями, чтобы это знать.

Декурд достал из кармана кусок свежего мяса – да он был неплохо подготовлен! Насадил на зубец, как шашлык на шампур, вытянул перед собой и поманил, цокая языком. В одно мгновение образ тёмного, невозмутимого колдуна был разрушен: перед Аликом стоял милейший человек, сюсюкающийся с кем-то из кошачьих.

И вот, немного выждав, на свет стал медленно выходить зверь. Пятнистый окрас напоминал то ли леопарда, то ли гепарда. Хищник недоверчиво посматривал на людей, сверкая глазами в темноте, и угрожающе рычал, но таки вышел. Красивый зверь, грациозный.

— Осторожный и опасный зверь, убивающий одним прыжком, — с восторженностью во взгляде проговорил Декурд.

— Леопард?

— Нет, это ягуар.

Ягуар схватил, наконец, мясо, убедившись, что люди не представляют угрозы. И как только это произошло, Алика и Декурда вернуло назад.

Так Макс стал постепенно свыкаться со своей сущностью ягуара.

Они с Аликом пробыли какое-то время в тёмном клане. Пока Сухарев сживался с новыми ощущениями, Лихачёв успел влюбиться в ведьму, в жену самого Декурда! И даже расположить её к себе. При помощи Макса Алик устроил себе и своей зазнобе побег, чуть заново не развязав войну двух кланов. Тогда-то свою силу показал взбунтовавшийся сын Декурда, Драглус. Но ничего такого, что привело в итоге к коме Макса, от него тогда ожидать было нельзя. Побег завершился с миром.

Друзья зажили по-новому. Алик обзавёлся женой, но не забывал и о друге, который начал осваиваться среди людей, теперь зная, кто он таков. В один момент, когда Макс был подавлен и зол, Ягуар едва не победил – он когтями вскрыл своему обидчику вены, человека еле удалось спасти. Но Лихач всегда умел успокоить Максима и вовремя остановить, напомнить, что человека в нём больше, чем зверя. И таких происшествий не повторялось: зверь был взят под контроль, Макс использовал только его лучшие качества. Сухарев же в мирном существовании умел и пошутить, и подбодрить Алика, и всячески напоминал тому в ответ, что Лихач – не вор и мошенник, а добрый маг. Удалось ему поладить и с женой Алика, которая готовила Максу успокоительные отвары. Словом, они были хорошими друзьями и опорой друг дружке.

Пока не объявился пропавший из клана Драглус, сеявший хаос: он убивал невинных, не разделяя их на магов и людей, детей и взрослых. Его нужно было остановить, что и попытался проделать Ягуар. Но с первого раза не вышло, а во второй Драглус сам настиг Макса… Силы были неравны с самого начала. Алика рядом не было: умелый гонщик впервые опаздывал, но уже получил сигнал о помощи от друга. Они не справились бы и вдвоём, однако Лихач обязан был сражаться рядом с ним.

Сухарев бился изо всех сил, вся его ягуарская сущность готова была растерзать врага, но Драглус полыхал пламенем, как дракон… а против огня любой зверь бессилен.

***

И вот Макс лежал в коме, а Алик, прибывший слишком поздно, сидел у его кровати подавленный и разбитый. Он мог бы успеть укрыть друга: стать невидимым перед непобедимым соперником – не трусость, а благоразумие. А теперь друг без сознания и может умереть.

— Док, можете войти? – крикнул Лихач.

Он нашёл этого целителя Алексея Орлова случайно. Алик обращался и к официально признанным лучшим целителям, и к врачам-не-магам, и на «чёрный рынок» ведьмаков – никто не давал ему и призрачных шансов на выздоровление Максима. А у Алексея был особый дар.

И Алик в него поверил.

Худосочный юный Орлов вернулся в палату.

— Я подумал, мы можем попробовать, — объявил Алик. – Будем решать проблемы по мере их поступления. Пока главная задача – вытащить его из забытья.

— Хорошо, — скромно отозвался Алексей, сложив руки перед собой лодочкой. – Я возьмусь за Максима. Вы должны быть рядом, — Орлов пододвинул себе стул к кровати Макса и устроился поближе. – Я попытался считать его последние воспоминания при первом осмотре и понять, что произошло, но не увидел самой схватки. Я увидел только мага с изображением головы дракона на лице, и всё.

— Я застал окончание их схватки… Этот парень, дракон, в прямом смысле полыхает огнём. Он поднакопил энергии и отбросил Максима, как котёнка, а потом ушёл через огненное кольцо портала. Я только успел потушить Макса, и он уже впал в кому.

— Ладно, я понял, — проговорил Алексей и положил ладонь Максу на лоб, а другой взял Алика за руку, — вы будете моим проводником. Мы пойдём от худших воспоминаний к лучшим, чтобы вытащить его из тьмы.

— Док, погодите, так он во тьме? В смысле, его душа… «отошла»?

— Да. Но мы её «поймаем», — позитивно заметил целитель. — Его душа – это человеческое начало, не звериное. А всякая душа наполнена чудесами, о которых люди, маги и не подозревают.

— А вы их видите?

— А я их нахожу.

— Тогда вперёд, — Алик окончательно убедился, что лишь Алексею по силам добиться хоть малейшего сдвига.

Алик ощутил головную боль, толчок со спины, и чувство, что из-под ног выбило почву. Им овладела паника, но ненадолго. Затем наступила такая лёгкость, воздушность, что надобность в твёрдом стоянии на земле отпала – лишь сила привычки удерживала их в удобном положении. Он повернул голову и увидел Алексея.

Но они уже не в светлой палате, а в полумрачном пространстве. И Макса не видно. Алик понял: они у него в голове. Орлов был прав: это «погружение в душу Макса» было совсем другим, нежели тогда с Декурдом. Совпадали только ощущения, но не «картинка». Целитель подбадривающе кивнул ему, и они двинулись вперёд.

Зиждился слабый свет, проявлялась ванная комната. Алексей и Алик заглянули за дверь.

Маленький мальчик со слезами, всхлипывая, сбривает усы – вибриссы под носом и на щеках. Он не смотрит ни на них, ни на себя в зеркале. Сквозь Алика вдруг проскользнула женщина – типичная учительница с прямой спиной и строгим, цепким взглядом. Мама Максима. Она со смесью страха, жалости и отвращения глядит на мальчика, по щеке которого стекает кровь из-за неумелого бритья. Максим ждёт от неё помощи, но мать молчит и не помогает сыну. Вместо этого она протягивает Максу сумку.

«Я записала тебя в интернат, — говорит она. – Побудешь там немного, а потом я тебя заберу». «Это из-за того, что я урод?», — глаза его моментально наполняются влагой. «Ты не… — она так и не договаривает. – Это ненадолго». «А папа может меня забрать?», — с большой надеждой спрашивает ребенок. «У тебя нет папы, и ты это знаешь». Мальчик не плачет, хотя его нижняя губа дрожит. Воспоминание тускнеет и пропадает.

Исследователи души продолжают своё дело. Мимо них отдельными фрагментами и отголосками проносятся насмешки ровесников Максима – одноклассников, ребят из интерната. Потом они слышат рык и звук удара – Макс-подросток поборол одного из обидчиков. Лихачёв и Орлов с грустью наблюдают, как он, осознавши и испугавшись своей реакции, в порыве сбегает из детдома и начинает бродяжничать.

Но потом тьма постепенно рассеивается. Подросток Макс встречает дядю. Они крепко обнимаются, дядя рассказывает ему об оборотнях и своей стае. Неожиданно сквозь пелену на них уставились два больших глаза – зеленый и голубой. Они полыхают, слышится раздирающий душу кошачий крик.

Их резко выдернуло из этого «путешествия».

— Ничего, сейчас зайдём заново, — успокоил Орлов.

— В конце… были глаза того самого дракона – Драглуса, — Алик был потрясён не столько увиденным, сколько тем, что буквально на себе прочувствовал животный страх Макса. Его эмоция прошла через Лихачёва, и он ещё сильнее захотел выручить друга, вытащить его из омута.

— Я догадался. А дядя погиб?

— Погиб, от Драглуса.

— Значит, и его мы должны пропустить. Нам важно добраться до счастливых моментов. Давайте.

Целитель снова взял Алика за руку, а вторую ладонь прислонил ко лбу Макса. Сухарев изрядно взмок, но больше с ним никаких изменений не произошло. А его спасители снова отправились к нему в сознание.

Лихач только сейчас заметил, что у Орлова в этом их путешествии что-то появляется в руках. Приглядевшись, он узнал клубок — Алексей разматывал нити памяти Макса…

Мимо Алика и Алексея стали проноситься предыдущие воспоминания Макса – его мама, насмешки детей, дядя. Они увидели и попытки юного Сухарева наладить жизнь среди людей. Города и поселения быстро сменяли друг друга, как и его профессии – строителя, слесаря, разнорабочего и так далее. И оттуда тоже доносились насмешки, звуки драк. Прорывался и рык ягуара. Орлов наматывал нити, не останавливаясь на плохом. И вот, они добрались до встречи Алика и Макса. Лихач узнал себя молодого и нахального, заулыбался. Орлов, поймав его взгляд, перестал мотать клубок.

Они оказались в машине Алика – спорткаре, конечно, угнанном. Лихач-из прошлого болтает о магии, Звездочёте, Декурде. О кланах, о кастах, в числе которых оборотни.

«Ты поможешь узнать, что я за уродец?», — спрашивает Максим без особой надежды.

«Во-первых, ты не уродец. Ты – получеловек, вероятно. Чтобы это установить, поехали со мной», — азартно предлагает Алик.

«Учти, на опыты я не дамся», — бурчит Сухарев и глядит исподлобья.

«А во-вторых, я докажу, что быть особенным – это круто, — продолжает Лихач, — а ты особенный. Пока наслаждайся лучшей поездкой в жизни и ни о чем не думай».

Тогда Алик был очень самоуверенным и не знал, что Макса укачивает. Он разгоняется до максимума, применяет свою магию на машине, и та – исчезает для всех остальных. Они несутся, ловко маневрируя между машинами, не тормозя на светофорах.

— Мне всегда было жаль, что я ещё и не растворяюсь – сквозь другие тачки не проедешь, — усмехается Алик-из настоящего.

Орлов тоже улыбается. Но это – не то. Где-то поблизости рычит ягуар – плохой знак. Картинка расплывается. И вновь – большие разноцветные глаза Драглуса, которые начинают сужаться… Зверь воет. Алексей лихорадочно сворачивает нитки в клубок – их с Аликом возвращает в реальность.

— Что-то не так? Мы можем вернуться? – Алик испугался.

— Страхи поглощают Макса, — подтвердил целитель его опасения. – А когда он боится, его место занимает Ягуар.

— Да, я знаю… Но надо продолжить, у него дальше больше положительных воспоминаний.

— Я нанизываю ниточки по порядку, мы не можем перескочить плохое, — пояснил Орлов. –Но он сам возвращает нас к Драглусу, раз за разом. А это очень болезненно. Оно разрушает его душу. Опасно продолжать.

— Док, я с ним поговорю. И мы продолжим. Люди ведь слышат, когда в коме? Врач говорил, что да.

— Слышат, но у него такой ор внутри… Может не услышать, Алик.

— Я должен это сделать.

— В последний раз, — согласился Орлов.

Лихач кивнул и наклонился к уху Максима.

— Эй, друг, соберись. Мы тут за тебя бьёмся, между прочим! – Алик волновался.

Он не был готов его потерять. Он потерял родителей в детстве и долго не мог обрести новую семью. И сейчас, когда уже обрёл близкого друга, которого считал семьей, больно было так быстро отпускать его. Алик долгое время доказывал Максу эту его человечность. Доказывая и самому себе, что он далеко не конченый эгоист. Они прошли через многое вместе, и как тут можно было бросить его одного? Родство душ ведь не выдумка? Кто как не Алик способен достучаться до Макса?

— Вспомни, как катались по городу, и ты ругался, чтобы я сбросил скорость, а не ржал над тобой, а потом всё равно садился в мою машину, зная, что я не уступлю. А помнишь, как вытащил меня из бара оборотней? Меня потянуло выпить, как обычно, но я утратил чуйку, натолкнулся на этих ликантропов. Ты подоспел вовремя, дружище, — Алик сжал руку Сухарева. – Такого им наплёл, даже драться не пришлось. Я так тобой гордился.

Алик поднял голову на Орлова. Алексей держал свою ладонь на лбу Макса – контролировал его состояние. Целитель кивнул, не давая никаких подробных ответов.

— А помнишь… — Лихач изрядно и сам поработал над тем, чтобы вспомнить хорошее, – как нас ведьма обманула? Провела обоих! Стояли, как идиоты, недвижимые, пока она уносила наши денежки и артефакт, купленный часом ранее у её подруги. Ну и смеху было. Макс, — он устало сделал паузу и понизил громкость, — ты мне нужен. Ты кажешься суровым, но душа у тебя светлая, других таких друзей у меня нет. Я уже вытаскивал тебя, помнишь?

Алексей вдруг схватил Алика за руку и резко погрузил обоих в подсознание Сухарева. Клубок в его руке был размотан, и они очутились в комнате. Там также лежал Макс, рядом сидел Лихач. Алик сперва не узнал ни место, ни время, но затем вспомнил: это они были в клане, в безопасности, в период кризиса, когда Ягуар выходил у Сухарева из-под контроля. Лихачёв, как и сейчас, сидел тогда верным сторожем другу. Важно было следить, чтобы зверь не погнал Макса «на подвиги».

Лучи рассвета освещают комнату. Лихач-из прошлого дремлет с открытыми глазами и сразу пробуждается, когда его касается рука – Максим немного смущённый, но благодарный.

Алика-из настоящего резко толкнуло вперёд. Орлов стоял уже возле него, держа за плечи. Лихачёв опустил глаза: наяву его тоже крепко сжимала рука Макса! Он приходил в себя, но кто к нему вернётся: зверь или человек? Лихач и боялся, и ждал, когда же Сухарев откроет глаза. Уже давно самым верным признаком главенства зверя стали жёлтые зрачки. Веки Максима задрожали, он пробуждался. Целитель замер, Алик забыл, как дышать. Друг раскрыл глаза – зрачки на миг показались жёлтыми, но они зелёные! Перед ними Макс! 

Лихач обнял друга, тот недовольно поморщился – недотрога, как обычно.

— Чёрт, ты провалялся почти пять месяцев!

— Не ругайся, — слабо прохрипел Максим, щурясь. Глаза у него болели.

— Себя бы вспомнил, — усмехнулся Алик. Эмоции счастья переполняли его. Он обернулся к Орлову. – Как вы поняли, что пора «погружаться»?

— Ор прекратился, — кратко ответил Алексей. – Нам всем нужно передохнуть. Я принесу вам укрепляющие снадобья и необходимое питание, — с лёгкой улыбкой обратился он к Максу, не глядя ему в глаза, и удалился.

— Твой целитель. Вытащил тебя из темноты.

— Ор, значит, — тихо отметил Сухарев.

— Не волнуйся, — тут же поддержал его Алик. – Ты вернулся, и ор ушёл. Всё хорошо. Ни о чём не думай и набирайся сил.

— Алик.

— Ась?

— Спасибо.

— Рано ты, котяра, от меня сбежать решил, — отшутился Лихач. – Ну, я перекушу и дам тебе отдохнуть. А ты никуда не уходи.

Макс выдавил слабую улыбку. Алик ликовал: будь, что будет, а эту битву с тьмой они победили.

Сухарев медленно прикрыл глаза: его раздирала головная боль — Ягуар скребся внутри…

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Галина Разбаева. Таинственна жизни дорога

Дорога

Вся жизнь, как дорога.

Дорога – как жизнь.

То криво, то прямо,

То тропкой во ржи.

Вдруг, слева болото,

А справа – трава,

Петляет, вихляет…

Права – не права.

Одиночество

Луна – апельсиновый ломтик

На небе вечернем повисла.

Излучиной серой дорога –

Гигантское коромысло.

На сумрачном бархате неба

Холодные звезды сияют,

Сребристым мерцанием света

Наивную душу пугают.

Таинственна жизни дорога,

Загадочно светит луна.

Попутчиков в жизни так много,

А я почему-то одна.

Недосказанное

Маленький кусочек счастья

Где-то там остался позади.

Лентой уходящая дорога-

Жизнь, притормози, не уходи!

Сколько недосказано, не спето,

Сколько слов не сказано друзьям…

Бесконечно длинная дорога —

Череда подъемов, впадин, ям…

Спутники

Серебристая дорога

Убегает лентой вдаль.

Вместе с ней летит разлука,

Вместе с ней живёт печаль.

Ты умчи меня, дорога,

В неизвестные края.

Там, где счастья в жизни много,

Может, буду счастлив я.

Бесконечная дорога

Серебром струится вдаль.

А по ней бежит разлука.

Рядом с ней всегда – печаль.         

Мой путь

Переплетает паутинки-мысли

Дороги неразгаданная суть.

Обрывки жизни, целые страницы

Мелькнут…и продолжается мой путь.

Надежда

С неба звёздочка упала,

Закатилась за овраг.

Я тебе её достала –

Молча, спрятала в кулак.

Загадай скорей желанье,

Посмотри на небеса –

Как прекрасно мирозданье,

В нём есть наши голоса…

Радость

Солнечное радостное утро.

Отчего-то крылья за спиной.

Может от того, что наконец-то

Мою душу посетил покой.

Снежная бескрайняя дорога:

Окончанье где-то там, в раю.

Жизнь – такая радостная штука,

Песню счастья я о ней пою.

Тоска

Тоненькая струйка подсознанья —

С вечным миром слабенькая нить…

Отчего, в минуты ликованья

По-собачьи хочется мне выть?

Бестолковое души метанье,

Непонятны приступы тоски.

Через тонкий лучик подсознанья,

Господи, подсказку мне пришли.

Через жаркую молитву покаянья,

Спотыкаясь, падая в пути,

Милости прошу, как подаянья.

Господи, помилуй и прости!

Млечный путь

Ночь накрыла землю

Бархатным платком.

Аккуратно блёстки

Вышила на нём.

Чтоб не заблудился

Ночью кто-нибудь,

Вышила дорогу –

Звёздный млечный путь.

Походная

Что взять с собой в дорогу,

В далекий трудный путь?

Набей рюкзак вещами,

 Но песню не забудь.

Устанешь от дороги,

Иль друг предаст в пути,

А песня, что из дома,

Не даст с ума сойти.

Что привезти с собою

 Из Дальних дивных стран?

Нездешний шум прибоя,

Что дарит океан.

Лабиринт

Я прикрыла глаза

            И вошла в лабиринт

Он угрюм

            И таинственно пуст.

Я шагнула вперед –

            Под ногою моей

Вдруг раздался

Пугающий хруст.

Ни вперед, ни назад –

Я на миг замерла.

Ужас липкий

            Мне смежил глаза.

Ни дышать, ни кричать,

            Ни на помощь позвать –

Я наказана –

            Божья гроза!

Я усилием воли

            Открыла глаза:

Жизни радость

            Со всех сторон!

Вмиг исчез без следа

            Лабиринта кошмар.

Слава Богу,

            Что это лишь сон!

Возвращение к себе

Последнее купе последнего вагона,

Вдали от трескотни навязчивых друзей,

Устало проводив вокзальные перроны,

Перебираю что-то в памяти моей.

Гуляет мысль моя по лабиринтам где-то.

За ней я не стараюсь уследить.

Усталая, придет она и скажет:

«Вернулась я, давай, поэт, творить!»

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий