Юрий Полисский. Есть неразгаданный секрет

1155px-Vermeer_Girl_Interrupted_at_Her_Music

Есть неразгаданный секрет
давно написанных творений,
пришедших через сотни лет
в мир новых чувств и отношений.

Под парусами облаков
то грозовых, то снежно-белых,
избегнув временных оков,

явились тайною несмелой.
И день за днём, за годом год
мы в вечном поиске ответа.
А время, набирая ход,
уносит старые секреты.

Чтоб таинства высокий свет
звучавшего когда-то слова
свой неразгаданный секрет
донёс до поколений новых.

И странники былых веков,
иных эпох и настроений
под парусами облаков
плывут в безмолвие мгновений.

***

Мы возникаем из тумана

и возвращаемся в туман.

За годом год дорогой странной

людской шагает караван.

 

Никто не знает, где начало

и окончание пути,

Но, сквозь потери и усталость

обречены вперед идти.
Хоть каждый индивидуален,

поток всеобщий однолик.

И в одноликости банальной

любви и гнева тонет крик.

 

Но всем становится больнее,

когда в бессилии одно

из общей связки, леденея,

вдруг отделяется звено.
И рвётся жизненная лента,

как распадается струя.

Звучит прощальностью момента

тревожный голос бытия.

***

Движение — бег по незримой спирали,

виток за витком уносящейся в даль.

В нём — наша жизнь, о которой мечтали,

где радость, надежда, любовь и печаль.

 

Из самых неброских и самых обычных,

неярких мгновений, не солнечных дней

мы строим, в пути ошибаясь привычно,

простые реалии жизни своей.

 

И часто наносим удары друг другу.

и часто, в цепи повседневных проблем,

мы вместо спирали, как лошадь, по кругу,

бежим и бежим непонятно зачем.

 

И, может быть, в той исчезающей дали

сокрыт неразгаданный смысл бытия.

И, может, священная чаша Грааля

здесь прячется, первопричину тая.

 

По многим дорогам упрямо шагали,

брели, как слепые, в охапках огней.

А новый виток бесконечной спирали

нас делает старше и, редко, умней.

***

Есть в каждой жизни звёздный час

и плен небытия.

И есть у каждого из нас

надёжные друзья.

 

От малых лет и до седин

два круга  – путь такой.

И, если ширится один,

сжимается другой.

 

И на дорогах жизни всей

от века и теперь

всё уже, уже круг друзей,

всё шире круг потерь.

***

Мы все находимся в пути.

Своя у каждого дорога.

Кто атеист, кто верит в Бога,

но всем назначено идти.

 

Благодарю судьбу свою

за неизбежность испытаний,

за счастье сопереживаний,

за стих, которым я пою.

 

За то, что на лице моём

ладони женщины любимой,

что высшей волею незримой

я возвращаюсь в отчий дом.

 

Что есть родные у меня,

пусть будут все они здоровы, —

моя надёжная основа,

источник жизни и огня.

 

И что со мной друзья мои

от юных лет до лет осенних.

И с ними в жизненных сплетеньях

любые не страшны бои.

 

И есть призвание одно,

служу которому доныне.

И быть не в творческой пустыне —

такое благо мне дано.
И каждый день не устаю

любить красу бегущих буден.

Благодарю судьбу свою

за всё, что было, есть и будет.

 

 

 

Реклама
Рубрика: поэзия, Uncategorized | Оставить комментарий

Даниэль. Записки Ангела-Хранителя

Виктор Брегеда, Look At Me
(Отрывки из романа)

 «Жизнь — это не то, что происходит с человеком,
а то, ЧТО он помнит и КАК он это помнит».
Габриель Гарсия Маркес

Пролог

Он торопился, выбиваясь из сил, к заповедной кромке необозримого поля красных маков. Оно колыхалось, словно от ветра, плавными волнами, завораживая Его, и казалось морем. Он настойчиво воображал себя бабочкой с красными крылышками в чёрную крапинку: так Его не заметят, и Ему будет дозволено пересечь черту… Но встречный поток воздуха не пускал Его вперед, и Он застыл на месте, несмотря на отчаянные трепетания крылышек. Тогда Он дерзко запротестовал, и Ему удалось взмыть над ветром, опираясь о плотную синеву сильным крылом орла. На краю поля маков Его ждало серебряное море, и надвигалась с горизонта высокая волна. Он смирился… «Нельзя. Меня опять к тебе не пускают. Из-за тебя. Не дозволяется затягиваться думой о тебе, так же как сигаретой при жизни. Вредно. Опять же, для тебя. Ибо моя мысль, уже не заземленная, как прежде, течёт в твою по невидимой землянам серебряной нити между нами. И тебя затягивает в моё измерение. Но это недопустимо, и мне это показали. И я ужаснулся, ибо тебе, живой, не под силу этот мощный пульс остановившегося времени: тебя может закрутить в воронку тоски, и само имя моё способно в этот миг призвать тебя стать частью запредельного. И я смирился. И тебе пока не надо знать, что каждый раз, когда ты гонишь от себя сокрушающую мысль обо мне, не даешь ей разродиться в тебе неизбежной правдой о моей смерти, это ни кто иной, как я, сжимаю себя в кулак усилием воли и стремительно удаляюсь от тебя в провал в себя. Да, я научился здесь этому волшебству. Здесь — почти всем дано быть магами, включая и тех, кто при жизни не совершил и не распознал ни одного чуда. Да, и здесь я по-прежнему ухитряюсь убежать от себя во имя тебя. Ибо, женщина ты моя, я действительно тебя… Нет, нельзя затягиваться думой о тебе, а это неизбежно, если я не становлюсь намеренно кем-то иным. А у меня множество идей, и воображение спасает вовремя. Кем бы мне представить себя, дабы ты отдохнула от меня, пусть нить эта между нами, натянутая, словно струна вашей гитары, ослабеет… И ты сможешь заснуть, проснуться, снова жить, почти не вспоминая обо мне, или… А так хочется тебе присниться. Но и это тоже не разрешается часто. Помнишь, в первый месяц после нашей встречи я как-то написал тебе строки:

«Если б каждая дума моя о тебе
Стать могла стихотворной строкою»?..

Он снова увидел поле красных маков перед собой и с тревогой посмотрел вдаль — горизонт стремительно нёсся на Него. Он мгновенно увидел его уже глазами женщины за рулем автомобиля, необъятная панорама была втиснута в переднее стекло так, что неба было не видно. Его неба. Её неба. Их неба…
…Он успел вспомнить все их 15 лет встреч, пока Она, Его зеленоглазая колдунья, вслух произносила Его строки.

«…Но пока эта книга мала и тонка,
Ведь над нею я редко сижу:
Просто жалко бумаге часы отдавать —
Те часы, что с тобой провожу…»

Успел и насладиться ликованием, что сейчас была Она ближе и постоянно рядом. Об этом Он лишь мог мечтать при жизни. Заметил, как Она обернулась, когда у Неё вдруг мелькнула шаловливая мысль, что Он, невидимый, сидел на заднем сиденье и читал Ей стихи, пока Она летела в своём тёмно-синем «Вольво» вдоль жизни, вперед к Нему по шоссе, набирая скорость.
«220», — прочитал Он Её невидящим взглядом на спидометре. Он шепнул во сне Её золотовласому сынишке, что Ему пора снова спрятаться в морскую раковину, и тот, проснувшись, захныкал на заднем сиденье: «Мамочка-молодаечка, остановись прямо сейчас, хочу очень водички попить…»
Она протянула малышу почти пустую пластмассовую бутылку… «Хочу ещё, водички, дай другую бутылочку», — захныкал малыш через секунду…
Она с раздражением сбавила скорость и остановилась на обочине. Было горько — не успела до конца вспомнить это давно забытое стихотворение того, чьё имя Она лишь изредка позволяла себе шептать после Его смерти… Порывшись в багажнике, она нашла наконец литровую бутылку воды и протянула её сынишке, машинально отвинтив пробку. Он, конечно же, облился, протянув полупустую бутыль маме. Извлекая запасные штаны и майку из багажника, Она пыталась заглушить в себе оборвавшуюся в памяти строку стихотворения, от которой в глазах навернулись слёзы. Женщина нервно отстегнула ремень на детском сиденье сына. Спустив мальчугана на землю и, переодев его, Она перевела взгляд с его пшеничных волос на жёлтое поле подсолнухов. И удивилась, ожидая увидеть режущие глаз волны красных маков. «Ну вот, опять поедешь в мокром сиденье!»
«Ну, мамочка, ничего, не плачь», — ласково попросил малыш и потянулся губами к мокрой щеке матери. Она, оставаясь на корточках, прижала сына к себе и посмотрела на горизонт в конце летящего в небо шоссе с высоты Его взгляда. Увидела и себя с сынишкой возле машины на обочине дороги двумя одинокими точками, будто с высоты плывших над головой облаков.
— Посмотри, мой хороший, на эти поля — они цвета солнца, потому что подсолнух всегда головку солнцу подставляет.
— А почему именно солнцу, мама? Потому что оно жёлтое, как и подсолнух?
— Да, — машинально ответила Она и посмотрела на часы. Они опаздывали, как всегда. После Его смерти всё равно всё было уже поздно, и эти Её земные вольности в обращении со временем Ей казались смешными. А еще Она боялась прибыть куда-либо заранее хоть на минуту и ждать. И перестать торопиться. И эта пауза в Ней разрешила бы задуматься о случившемся и неизбежном — о будущем без Него. А это, как кататься на двухколесном велосипеде. Остановишься — упадешь. «Нет, надо не переставать крутить педали и постоянно торопиться», — напомнила Она себе с укором.
— Ну, скорей залезай в машину, ну, давай же, — строго сказала Она сынишке и дёрнула его за рукав.
—Ты же мне штаны забыла поднять, — захныкал он.
— В четыре года можно и самому это делать…
Он удалялся от них медленно. Вязкая тоска, заполнившая грудь женщины, притягивала Его к этим полям больших жёлтых цветов. Он медлил, пока Она не находила сил очнуться от воспоминания о зёленом платке с желтыми подсолнухами на фотографии, сделанной Им 20 лет назад в Нью-Йорке. Он метнулся в библиотеку Её дома под Мадридом. Этот снимок в рамке стоял среди других фотографий на верхней полке. А на нижней всё написанные Им и Ею книги по-прежнему теснились вместе. Он засмотрелся на снимки Её с сыном и с беспокойством вернулся к обочине дороги возле жёлтых полей. Мальчуган уже вскарабкался в кресло и попросил водички. Женщина вздрогнула от гудка пронёсшегося мимо грузовика: «Забыла даже дверь захлопнуть со стороны водителя, блондиночка», — услышал Он мысль молодчика за рулём…
Она двигалась, словно заторможенная, и Он дождался, пока Она сядет в машину и пристегнёт ремень… Женщина в течении километра, дожав спидометр до 130, нажала кнопку на руле — зафиксировала «круз-контролем» 120 км на спидометре. Когда машина послушно и плавно затормозила на неожиданном крутом повороте при спуске с горы, Она поблагодарила вслух сына за то, что тот уберег их от аварии, попросив срочно остановиться.
Потом Она ещё долго и тщетно пыталась вспомнить первую строку стихотворения, так внезапно возникшего в памяти.
Он проводил их взглядом — дорога петляла лентой и вела снова в гору. Он ощутил, как распухает сердце в Её груди, и решительно прекратил думать о Ней. Нельзя — чуть не вышел казус… Он подсчитал расстояние и время — эта арифметика наложения событий была так же проста отсюда, как земная школьная арифметика. Да, Он правильно рассчитал: не разбуди Он малыша, Она, Его землянка, прочла бы строфу Его стихотворения до конца, и крутой вираж шоссе не поддался бы автомобилю после знака «80». И утонули бы они в жёлтых волнах подсолнухов. И поплыли бы вместе над морем красных цветов…
Он пообещал себе не отвлекать Её собою, особенно за рулём, — лучше во сне.
Он знал, что надо делать — этот навык перетекать во что-либо вне себя Ему нравился. Шум моря из Его земной памяти неизменно вызывал разные желанные состояния, и Он без труда прятался в них от своих капризных желаний — передвигаться куда угодно между многослойными реальностями. Так и сейчас, насладившись воспоминанием о переливающейся солнечным светом волне, Он представил себя маленькой улиткой и забрался в перламутровую витую раковину. Он заворожено слушал шёпот волн. Там, на земле, в солёной воде растворился Его прах, и потому Ему особенно просто удавалось остановить себя в этой серебряной обители…
— Нажимай на четыре, — торопила в лифте сынишку женщина с зелеными глазами. Она нервно поправляла волосы и небрежно мазала губы перед зеркалом лифта.
— Извините, пришлось остановиться, не терпелось малышу, — виновато произнесла она в открывшуюся дверь. Подруга деловито подхватила мальчика на руки и понесла в салон представить его гостям.
— А вот и сынок нашей поэтессы и писательницы, — звонко произнесла она так, чтобы её слова донеслись и до опоздавшей гостьи, заспешившей в туалет. Женщина зажгла свет в коридоре и, не дойдя до туалета, остановилась возле тумбочки. Среди коробочек и свечек лежало несколько раковин. Она поднесла к уху одну из них — из серого перламутра — и заслушалась. К Ней подбежал сынишка, и Она протянула ему раковину, не вместившуюся в его ладонь.
— В морской раковине волны поют вечную песню моря, — сказала Она, — слышишь?
— Это так ушная раковина устроена, это вовсе не шум моря. Поднеси кружку к уху, и тот же эффект, — усмехнулся один их незнакомых Ей гостей подруги и обнажил зубы, покрытые металлической планкой.
«Поздновато в таком возрасте прикус исправлять», — подумала Она и захлопнула дверь туалета. К Её удивлению, малыш не рвался к Ней, и Она даже успела вспомнить вторую строку бесценного стиха из своей молодости.
Сынишка ждал Её около тумбочки в коридоре — он переслушал все раковины поочередно и согласился, что «та, с завитком серебряного цвета» шумит громче… С морской раковиной мальчуган не расставался весь вечер. И когда взрослые особенно громко спорили, а итальянец с проволокой на зубах заливался смехом возле его мамы, он прикладывал раковину к уху и качался в такт «морской музыки». Подруга мамы позволила забрать раковину домой, но мама не разрешила. Побоялась, что возьмет её сынишка с собой при очередном визите к отцу на выходные и забудет там…
В лифте, безразлично разглядывая морщины вокруг глаз, женщина вдруг объявила, что будет писать новую книгу, когда вырастит сынишку, и у неё будет больше времени.
— А как она будет называться? — спросил малыш.
— «Почтальон с небес», или «Записки ангела-хранителя», — уверенно сказала мать, не удивившись этому внезапному ответу, возникшему вне Её. Так уже часто бывало, особенно после бокала вина. И стихи, и проза изливались из Неё водопадом, а Она еле успевала записывать… Она утешила себя Его словами:
«Мне повезло, я на 20 лет старше, и мне не положено судьбой тебя увидеть старой…»
«Ни мне — тебя», — сказала Она Ему в себе.
Бывали у Неё и мгновения провалов — внезапно на короткий миг Она вообще ни во что не верила. Кроме того, что Он Её слышит. А это неизменно возвращало и осязание невидимого мира, чьи очертания то таяли, то маячили в воображении. Они, к счастью, приобретали почти видимые контуры в Её душе ещё и тогда, когда Она заслушивалась музыкой или любовалась природой вместе с сыном. Любовалась болезненно, ибо уже смотрела на всё прекрасное и земное глазами Его печали, как на уже недозволенное, утраченное. Так ностальгически до Его смерти Она не ощущала мир, хотя говорить с Ним внутри себя во время разлук вошло в привычку. Он Ей не раз признавался в том же. Иногда Ей казалось, что из-за их любви Она способна дать Ему видеть всё земное Ее глазами. И уверовала в эту способность, как в необходимость. Иначе было невыносимо смотреть на величественные сосны на склоне гор — на сосны, которыми Он уже не мог любоваться. Почему именно на сосны или на ивы над водой было смотреть труднее всего, Она не знала. После Его смерти видеть их зеленое обличье стало необъяснимо нестерпимым…
Выбравшись из раковины, разнеженный и умиротворенный, Он донес себя до белесого камня возле скалы, уходящей в море, и задумался: «Нет, лучше, чтобы роман назывался «Дневник ангела-хранителя», а следующий Ее сборник земных стихов — «Почтальон с небес».
Он увидел себя над Ее старинным секретером: перед Его портретом горела свеча. Его женщина сидела за компьютером и перепечатывала стихотворение с листа. Изредка Она поднимала глаза на свечу, и Он читал одну и ту же Ее мысль: «Восьмое января — вместе день и месяц составляют число 9 — эзотерическое число. Но что я читала именно об этом, что же значит, когда сумма числа дня и месяца рождения человека делится на 9?»
«У Нее сегодня мой день рожденья, потому и свеча…» Он стал следить за экраном компьютера Ее глазами. Она не удивилась волне холода, побежавшей по телу. Поежилась и добавила тепла на счетчике кондиционера-обогревателя. Пальцы Ее похолодели, и Она застегнула свитер. И уже залпом, не отрываясь, допечатала стихотворение. Потом встала и погладила Его портрет: «Спасибо за подарок — за стихотворение. С днем рождения тебя!».
Она отважилась долго смотреть на Его портрет. В Его глаза. Он смотрел на Нее и тоже затянулся этим взглядом. Ей показалось, что портрет ожил, и Она перекрестила его и пошла в комнату сына. Погладила его лоб и легла рядом, взяв его за ручку… Женщина заснула, уткнувшись в теплую ладошку сына.

«Обрывки слов твоей молитвы
Доносятся к мне сквозь сон,
Мне голубой конверт открытый
Принес небесный почтальон.
Он сел под утро в изголовье,
Мой сон крылом благословил:
«Пришлось прервать на полуслове —
О недозволенном просил
Твой небожитель,
Твой мужчина,
Я все стихами записал,
Все, что душа его просила
Уже родные небеса:
«О, дай мне сил
В крылах могучих
Парить над бренною землей …
Пока она жива, и тучи
Нависли над ее судьбой…»
…«Так Ангел только —
Твой Хранитель —
Молиться мог бы над тобой…»
Прочла на голубом конверте
На месте адреса во сне:
«Молись об Ангеле-поэте,
О белой чайке на волне…»

Он почувствовал усталость и тягу раствориться в фиолетовой тени вокруг дерева с пышной кроной того же ядовитого цвета. Но, сделав усилие, Он направился над морем по направлению к своему излюбленному месту — принадлежавшему только Ему острову белых скал. Этот Его заповедный остров всегда оставался неизменным посреди безграничного мира перетекающих один в другой миражей и ждал Его, стоило только пожелать. О, как Он ликовал, увидев его впервые, потерянный среди этих безлюдных просторов неописуемой красоты! О, как Он обрадовался этому уцелевшему вместе с Ним миражу из жизни: этот остров белых скал посреди лазурной глади воды ожидал Его так давно! Он возвращался к нему — своей обители, где Он мог успокоиться, вообразив себя одинокой горделивой сосной над недвижимой водой, хранящей все Его человеческие тайны…

Глава 1. Женщина-кувшин

…Частенько Его затягивало и на оранжевый полуостров. Но Ему было неинтересно оставаться среди себе подобных — оранжевых скал с абрисами людей-гигантов. Такими себя воображали бывшие земляне с воспаленным чувством собственного достоинства. Возвышаясь над зеркальной поверхностью воды на своих глыбах-пьедесталах, они любовались отражением собственной грандиозности. Некоторые из человеко-скал изредка отрывали свой взгляд от отражения в воде и смотрели вверх, дабы насладиться близостью небесного купола над головой: их исполинские размеры и впрямь позволяли им упираться головами в небосвод, как и легендарным атлантам. Но их многотонная гордыня в этом вакууме остановившегося времени делала их не мобильными — им только изредка удавалось волей духа сжать себя во что-либо более иллюзорное, и потому их перемещение в мирах ирреальности затруднялось беспредельно. Он не раз убеждался, что даже повернуть голову и полюбоваться величием соседа им стоило сил. Еще труднее было найти себе место среди подобных группировок этих удивительно красивых каменных исполинов — они плотно примыкали друг к другу, и побродить между ними стоило немалого труда. Но едва растворив себя воображением до плотности тени, Ему с легкостью удавалось скользить между оранжевыми силуэтами человеко-скал. Он несколько раз уже оставался с ними, наливаясь леденящей лавой гордыни, но освободиться от магнетических оков гигантского отражения в воде становилось с каждым разом все труднее. Он подолгу пытался вообразить себя птицей или стрекозой, но собственное отражение в воде завораживало, и Он терял желание к движению и метаморфозам. Так и на этот раз, почувствовав, что врастает в валун-пьедестал, Он принялся воображать себя свободной чайкой, качающейся на волнах. Обессилев, Он перевел взгляд на синеву над головой и возжелал стать облаком изо всех сил. Не вышло: стал задыхаться в себе самом — каменной глыбе, не интересной ни одной душе. И тогда Он взмолился, как ребенок. До этого молиться, как прежде бывало в подобные минуты слабости на земле, Ему не пришло бы и в голову.
«Дозволено ли небожителям молиться?» — ворвалась к Нему порывом ветра спасительная мысль. «Молиться за любимых, оставшихся на земле, — продолжала шептать ему чарующая голубая вода голосом Его женщины, — или они нам могут только сниться украдкой, от ангелов в тайне…» Эти слова потекли живой силой по Его каменной неподвижности, и Ему снова удалось раствориться в податливую Его воле собственную тень…
Удаляясь от острова оранжевых скал, Он с облегчением вспомнил о белокаменном острове, который Он облюбовал для размышлений и покоя. Он остановил свою тень на камне над водой, уютно вместив себя в образ одинокой и гордой сосны, и предался раздумью. Стихотворные строки Его поэтессы на земле освободили Его из оков человека-скалы и перенесли на Его любимый утес, дали возможность превратиться в сосну, и все произошло тотчас же после молитвы. Он подумал о Ней осторожно и понял, что Она спала — а Он Ей снился… Он увидел Ее сон — скалу над водой, залитую солнцем, — таким видела Его Она всегда: возвышавшимся над людьми и над бытием, вне времени, больше жизни, неистребимым. Он запутался в своих мыслях: кто из них двоих начинал менять их обоих? Он Ей снился скалой и потому в нее превращался по воле неведомых даже небожителям законов? Или это Ей приснилось, что Он попал в беду, и Она Его освободила во сне своими строками стихов, подсказав молиться?.. Или одно перетекало в другое, и причина становилась следствием, подобно скале и сосне?
Он изо всех сил пожелал найти ответ и наклонился с утеса заглянуть в воду — Ему нравилось это Его обличье вечнозеленого дерева. Кипарисом было оставаться труднее — нельзя было лентяйничать, приходилось размышлять. А Он устал и скитаться, и искать ответы, и задавать новые вопросы. А ни о чем не думать удавалось лишь в ракушках — и то только наглухо закрытых, с плотно сомкнутыми створками. Иначе Он мог бы не заметить и снова Ей начать сниться, едва затосковав по Ней. Или еще хуже: если просочится Ее земная реальность в Его спиральный мир, и Она не будет пребывать во сне в тот скрестившийся миг двух параллельных измерений, Ее неизбежно начнет затягивать в Его неземную древнюю печаль, накопившуюся за все Его заточения во плоти, а это нельзя… Ведь Его последняя жизнь окончилась внезапно именно по этой причине: Он вдруг на миг вспомнил сразу все расставания…
Она очнулась среди ночи от сердцебиения. Пока включался компьютер, женщина лихорадочно искала авторучку — не забыть бы приснившиеся строки… Погладив сына по влажным волосам, Она приоткрыла окно и закрыла глаза: не хотелось расставаться с последним кадром из сна. Белые скалы над неподвижной водой… Она полетом птицы приближается к острову с одинокой сосной на утесе и продолжает путь над лазурной водой, почти задевая ее поверхность, к стройным кипарисам вдали — к голубому заливу с мостом из мраморных скал… Тот самый арочный мост, ведущий к Ее несбывшейся заветной мечте…
Малыш закашлялся во сне, и Она торопливо закрыла окно…
Он с облегчением покидал кипарис, и, захлопывая уютные створки фиолетовой раковины, радостно повторял заключительные строки Ее стиха, начало которого Он услышал, задыхаясь в оранжевой скале-великане:

«Дозволено ли мертвым сниться —
К нам возвращаться с того света?
Я знаю… им дано проститься
Во сне. Посмертно…
Мы молим Господа,
Чтоб души смертных спас.
О, небожители,
Как молитесь за нас?»

Свою молитву о ней Он прочитал трижды:
«Не забывай меня, женщина ты моя, да не потухнет свет твоих глаз от утрат, да останется твоя земная красота нетленной в строках твоих, да не иссякнет в душе твоей лучезарный ток…»
Она подошла к зеркалу и рывком сняла через голову пижаму. Ей нестерпимо захотелось увидеть свое обнаженное тело. Она нащупала выключатель на стене ванны и, борясь с охватившей Ее волной вожделения, прикрыла дверь. Вид собственного тела, прикосновения ладоней к налившимся грудям с отвердевшими сосками, заставили Ее прислониться к стене и медленно сползти на пол. Ее обуяло желание такой силы, что губы Ее задрожали, и Она с силой раздвинула себе ноги руками, словно в желании овладеть самой собой… Подобное исступление плоти Ей переживать не приходилось… Очнувшись, Она прижала руки к груди. Сердце так бешено колотилось, что Она трудом поднялась с холодного пола и упала на диван в гостиной, не дойдя до кровати. Слезы безудержно лились из глаз… Она отдалась конвульсиям — безмолвные рыдания сотрясали Ее несколько минут. Потом наступило ликование, и Ее разобрал смех: «Истерика — реакция плоти на разрядку. У меня давно не было мужчины…»
Он ругал себя, заползая под небольшой камешек в мелком заливе: «Ей нельзя видеть моих снов! Идиот! Ишь, загляделся на мраморную красотку без головы и рук, видите ли! И зачем ее изваяли эти греки! И понаставили же здесь двойников этих земных шедевров мне на горе! И забыл, нельзя с Ней сравнивать! Ей же мои сны снятся! Кто так пошутил и придумал эту телепатию между небожителями и землянами! Как же научиться мне управлять собственной мыслью — ведь плоти не под силу оргазмы души!»
«О, Создатель…», — Он со злобой обрушил проклятия на соблазнительный женский торс возле дерева с ядовито фиолетовой листвой… Наконец, Ему удалось переплавить женский торс в кувшин, удлиненной и такой же пленительной формы… «Как ребенок здесь, понимаете ли, — бормотал Он, выбираясь из недр кувшина, куда попал неожиданно для себя, — всему учиться надо заново, как в детстве: кто же знал, что горлышко сосуда напоминает этот сокровенный вход в женское таинство… Задохнуться ж так можно от избытка ощущений: теперь понятно, откуда сказочки эти про джиннов, запертых в лампах и кувшинах… Наделали здесь земных реплик — музей на лоне природы придумали! Ладно, эта музыка из моря, от которой только и думаешь, что о любви, так еще нагота плотская в мраморе на искушение повсюду подстерегает! Где же здесь учебники, или книги какие, или хоть инструкции для начинающих небожителей — как со всем этим обращаться, начиная с собственной неуправляемой сути?!» Он тщетно себя отвлекал занятной мыслью о том, что трупы землян своим цветом напоминают именно этот серо-холодный мрамор, но в обнаженных покойниках это отталкивающе, а в нагих статуях — обворожительно… Кувшин снова начал округляться под удлиненным горлышком, и Он с досадой перевел взгляд на разноцветную рыбину, застывшую над травой справа от него, дабы не видеть краем глаза, как в расширенной части сосуда стали образовываться ягодицы настолько аппетитные, что Он все же повернул его к себе, дабы полюбоваться безупречными грудями на оборотной стороне… Он взмолился о пощаде, когда мраморные руки «кувшина» обвились вокруг Его сути, и Он увидел в своих объятиях Ее, жадно втолкнувшую Его плоть в свою… Он ликовал, Он сжимал Ее груди в ладонях, Он впивался в Ее губы… Он смел ласкать Ее, как на земле… Он обрел плоть — Он был живым!..
Дребезжащий звук пронизал голубой залив… Он поплыл над травой, торопливо втиснув себя в образ той рыбины, подальше от статуи великолепной Афродиты и фиолетовой тени у подножия дерева на траве…
— Подделка, копия! — возмутился Он.
— Нет, я оригинал, — услышал Он ее усмешку вслед, — а на земле меня воспроизводили по памяти…
То, что обезглавленная статуя посылала Ему свои мысли в ответ на Его собственные, было самым не удивительным из всего, происходящего вокруг…
…Будильник дребезжал, но Она медлила будить сына в школу… Мальчишка споткнулся о мамину пижаму на полу в ванне и спросил: «Мама, кто же ее скинул на пол?»
«Сама упала», — соврала Она себе и сынишке и заверила себя, что ночной экстаз Ей приснился…
На тумбочке с обложки Ее романа на Нее смотрела обезглавленная женская статуя с дивными изгибами…
…На белоскальном острове одинокая сосна подумала: «Мы снимся друг другу — вот как все просто задумано. И потому я с плотью внезапно воюю собственной, а Она — стихи залпом пишет… Я переживаю то, что видит Она во сне. А Ей снится то, что вижу я наяву здесь. А иногда нам снится одно и то же, и тогда возникает явь…»
А Ее земные сны Он научился отличать от своих посмертных без труда: в них не было ни цветных теней, ни фиолетовой листвы, ни морских раковин того же цвета…

Глава  2  Центрифуга горесчастья

 

Никому не дано Богом больше  страдания,  нежели он может вынести…

(библейская мудрость…)

 

После долгих скитаний по зоне застывшего времени и по реальностям, созданным собственным воображением или прозрением  (что было  неясно за неимением  материальных доказательств),  Он удостоился чести быть посвященным в таинство жизни и судьбы. Его заранее предупредили об этом – среди фиолетовых деревьев  появился шар таких же неустойчивых тонов и представился временным поводырем однопланового назначения. ОН радовался как ребенок: «Вот она –разгадка тайны  вселенского замысла равновесия печали  и радости в судьбах воплощенных сущностей на земле. А может и во всех других реальностях и измерениях?»

От такой близости к правде правд его начало трясти, как в самолете,  и ОН закружился в  спирали полета и был вынужден сосредоточиться на более простой эмоции. Он вспомнил как однажды написал,  что счастливчики это те, кому нечаянно удалось увернуться от ударов судьбы,  а вовсе не те, кому просто везет без причины  Так ОН написал, будучи писателем, которого мучили загадки замысла души… «Но как делать записи здесь, да и для кого, как сделать чтобы их прочли на Земле те,  кому так надо узнать пока не поздно главную  правду о душе?» — гадал он.

После смерти ему великодушно  доверили узнать ответ на заданный при жизни вопрос. ОН застыл  в полете от догадки, что узнав, наконец, правду, маячившую вдали за плотным зеркалом светящейся воды, ОН сможет  передать это откровение на землю через сны, посланные Его зеленоглазой любимой… Как и раньше , во сне ее он  подсоединится к ней, а она запишет свой сон, и не подозревая, что ей приоткрылась правда правд…

Но ОН ошибся. Это не позволялось, по всей видимости.Ибо, как только его сущность проникла за светящуюся завесу воды, ОН, как предупреждал его  фиолетовый  шар-путеводитель, отяжелел и потерял способность управлять своим передвижением в разных реальностях волей мысли.

ОН оглянулся на  вертикальную стену изумрудной  воды и увидел ярко голубой шар с прожилками  и  понял, что смотрит на свое отражение в зеркале души, как и предупредил его фиолетовый круг, явившийся к нему после прогулки  по Храму  Почета и удостоивший его занимательной экскурсией по его овальным залам с  портретами в серебряных и золотых рамах…Особенно запомнился триптих бородатого Леонардо – в трех его воплощениях так похожих друг на друга… Имен не было подписано под картинами  каждой души, но скольких великих мира земного ОН там узнал! Фиолетовый экскурсовод,  отвечал на вопросы мыслью в мысль и  с юмором. Шутя,  что имена многих вовсе не известных  на земле  в  небесном храме удостоены  особого почета,  ОН ярко вспыхивал  — в центре шара словно пульсировало свечение.

— Это сердце души твоей радуется, правда, —  спросил  ОН пурпурный шар,  тоже радуясь за что-то не имеющее названия…

_  Каждая капля выполненного долга, принесенного с  Земли  воинами света и справедливости,  питает наше свечение и мы лучезаримся…», — назидательно ответил шар.

— Так здесь называют состояние счастья? – шутливо поинтересовался ОН.

—    Нет.  Это не счастье по понятиям Земли. Это не состояние мимолетное  — это степень  заряженности сущности током — степень его намагниченности…

Он не понял и попросил объяснить:

-Чувствую себя  как в первом классе когда-то в детстве…

— Чем сильнее намагничена сущность,  тем легче ей подсоединяться к общему факелу света и благодати и пребывать в состоянии единения с Единым…

Он перевел объяснение шара  на земной язык:

-Типа —  чем светлей душа, тем глубже в Боге пребывает?

—  Тем слабее те, кто заставляют тьму править миром, -ответил фиолетовый поводырь и тут же  распался веером на многие  идентичные шары, кружащиеся вокруг мнимого стержня…

— Ты танцуешь?

— Не-е… Я  проецирую себя и это объяснение достанется  не только тебе, но и неким избранным на земле.

— В виде прозрений?

— Да, им покажется, что откуда-то к ним пришли  премудрости…

—  Как ты находишь этих избранных?

— Они находят этот пучок психоэнергии сами. Это по закону притяжение между параллельными мирами. Плюс и минус. Ты не поймешь это все еще мысля по земному. И не надо…

Проплыв в воздухе  мимо портрета Жанны дэ Арк шар завис в воздухе и неожиданно прижался к ногам горящей женщины в  раме.

— Страшно подумать,  что она пережила, — сообщил Он шару переливавшемуся всеми цветами радуги.

Но тот не ответил. Из картины в раме полилась песня на непонятном языке. То ли дельфин, то ли флейта.

— Это поет русалка, — сообщил шар и погас,  восстановив равномерный свет. — Она сама выбрала судьбу такую, когда ей показали,  что тем самым  спасет курс истории и многих от гибели.особенно детей.

—  Добровольно  выбрала в жизни гореть на костре ? —  ужаснулся ОН, разглядывая горящий хвост в основании платиновой рамы.

— Нет.  Во время смерти выбрала. Сделала свой выбор, как дано выбирать всем перед жизнью на Земле проекцию своей судьбы.. Другое дело свобода выбора  при жизни  — следовать своему выбранному курсу или нет.

-Значит мы выбираем дважды:  свобода выбора дана нам не только при жизни, но и до?

— Да ты догадался правильно, — ярко вспыхнув подтвердил шар. Свобода выбирать  дана и  до рождения.

— Типа тянем на экзамене билет и потом отвечаем на заданные вопросы? — уточнил ОН.

— Да потом решаем или нет задачи,  выданные в билете судьбы. В этом и есть милосердие Божье. Мы свободны выбирать и до,  и после рождения, да  и не только родителей,  но и само задание души на земле. У всех свое предназначение, но оно не навязано, оно избирается человеком добровольно и для улучшения миров и собственного мира.

— Да, но как это? Все же тогда изберут родиться богатыми,  вечными и красивыми, здоровыми  и полными счастья и талантов…

-Все имеет цену,-  просветил  его шар и снова закружился по спирали, распадаясь на собственные разноцветные проекции. —  А цену показывают заранее…

— Типа;  выбирай. Либо родись монахом, либо кроликом? Или жабой или бродягой?

— Не усложняй,- засмеялся шар желтым цветом.-  Мне поручено показать тебе Центрифугу Горесчастья – как пучки горя и счастья,  словно из огромного душа,  распределяются перед рождением между всеми развоплощенными без исключения. Готов ты узнать правду правд?

– Всегда готов, — отшутился ОН пытаясь разобраться в азах науки о душе с точки зрения небожителей.

— Я провожу тебя за завесу постоянности времен,  -пообещал фиолетовый спутник, —  подведу тебя к самой Великой Центрифуге – к  воронке  воплощения в телесную сущность. Но ты, пребывая там, должен непременно вернуться назад. — «Постигнувшим замысел божий делать нечего на земле»

-.Это строка из песни известного барда , – сообщил ОН шару. ..

_ Совершенно верно! Эта строка по серебряной нити струилась очень давно, —  согласился шар и,  неожиданно превратившись в прозрачную ленту с переливами серебра,  повлек его за собой по направлению правды правд. — —  Когда мы достигнем  прозрачной завесы,  я потеряю цвет и способность с тобой разговаривать энергомыслью, а ты перестанешь меня слышать. Ты  не будешь виден толпе ожидающих возвращения в жизнь.Будешь урывками  ощущать их, но . не забудь вернуться. Не дозволено жить знающим тайну Горесчастья…

— А если не смогу или не захочу? Ведь свобода выбора дана до рождения?!

— Ну, тогда ты родишься,  но вернешься обратно младенцем, который не успеет поведать тайны запретные другим. В небограде все  продумано.. И если бы не было ошибок, то мир был бы таким,  как его выдумали изначально, Жизнь Вселенной, как и человека,  это процесс вечного творения и исправления ошибок, иначе все бы стояло в равновесии и неподвижности, — читал нотации фиолетовый.

Все понятое и продуманно при  жизни  начинало приобретать смысл, но  вовсе не тот, что ОН ожидал…

— Оказывается умирать  — еще опаснее чем жить,- пошутил ОН, еле поспевая за прозрачной лентой впереди него. Оторвавшись от созерцания своего шарообразного отражения в экране воды,  ОН едва расслышал тающее напутствие  своего проводника,  растекшегося по завесе воды  и цветом,  и формой. «Не приближайся близко к центрифуге.Ибо если тебя окатит из Центрифуги Горесчастьем,  тебе придется спустится в воронку воплощения в тело. А это чревато…

— Вместо кого нибудь рожусь вне очереди? — отшутился ОН, содрогнувшись?

— Кто то на земле захлебнется  болью потеряв рано дитя…

— И сам же их выберу — этих двоих родителей моих будущих?

— Да , причем тех, кому заранее зная доставишь  боль…

— Ох. как мне не нравится этот ваш процесс и закон перерождения из смерти в жизнь! Не хочу выбирать, не хочу жить, не хочу туда ..

— Пребывай тогда  здесь и помоги тем, кому там без твоего надзора  будет еще хуже .

—  Ну и распределение обязанностей! — запротестовал ОН – И  кто все это запустил и выдумал?

— Даже боги ошибаются при исполнении задач, -усмехнулся шар, —  они тоже есть процесс вечной жизни ошибок и поправок…

— Не хочешь ли ты  сказать, что на опыте ошибок при сотворении нашей Земли,  некий бог малого ранга создаст лучший мир и повысится тем самым в ранге?

— ОН его уже создал и не один мир,  и именно они по его замыслу и помогают вашему миру. Только вы это не знаете. Мир под водой. Мир в глубине земли. Мир внутри вас,  мир существующий и невидимый,  –все они взаимодействуют с вами и помогают вам .

— В чем помогают?

— Противоборствовать с анти мирами света…Противоборствовать выбирая свет и справедливость, любовь и сострадание …

— Ты мне пересказываешь библию — ангелы демоны —  и еще летающие тарелки и из Космоса и  из моря.. Жизнь кипит  во вселенной,однако.  — ОН зашел в тупик. —  Кто есть кто? Кто ты, например,  на земле… был или будешь? Я не смогу на земле. Моя частота вибрации слишком высока и я буду всегда невидим глазом человека. И только на цифровых  камерах на фотографиях  я буду выглядеть плотным шаром разных цветов с кругами внутри..  Мне не воплотиться никогда.

— А если я выберу тебя в друзья и возьму с собой в эту воронку светосчастья и горя?

. – Я не пройду занавес неизменной постоянности. Я сольюсь с ней:  вот так… — ШАР действительно растворился и ОН перестал его слышать…

Оттолкнувшись от экрана воды, ОН медленно поплыл в сторону густой серой дымки вдали. Двигался  словно сквозь кисель, а потом стал ощущать как его сжимает плотная масса и он,  словно по туннелю,  заскользил вниз,  несомый ею по спирали. Так ОН в детстве несся с криком по трубе вниз головой в Лунопарке и плюхнулся в бассейн, ударившись животом о дно…

Плотная жижа вокруг него  постепенно затормаживала его скольжение невесть куда.

Потом ОН словно застыл в оледеневшей на глаза воде. Вмерз в твердую поверхность,  похожую на стекло.Но ни холода ни страха не ощутил. Усилием воли высвободиться не удалось и ОН сдался и оглянулся вокруг. То, что предстало его взору,  заставило бы его закричать,  будь он живым…

Со всех сторон сквозь него по необозримой равнине,  походившей на серый потрескавшийся блин , брели … получеловеки. Целыми их назвать было нельзя. У белесых (мраморного цвета) существ не было ничего выше плеч. У многих не хватало рук от самых плеч. Одни обрубки. Брели плавно  вокруг него  с полупроявленные контурами торсы человекоподобных статуй, напоминавшие ту  самую статую  безголовой  и безрукой Венеры  на обложке книги его зеленоглазой землянки. Он вспомнил текст из  этой книги, где  ОНА описала статую,  как нерешенный,  недописанный портрет человекодуши. Мол, при жизни портрет допишем мы сами,  выбирая шаги по жизни,  совершая и исправляя ошибки. И нам дадут снова шанс родиться заново,  дабы дописать портрет души во имя веры в человека.. .

«Не иначе,  как послали ей и  эту мысль,  –догадался он.  — Вовсе это не догадки,  она слышала то,  что ей нашептали такие же  шары- поводыри здешние…

Он стал наблюдать. Сущности — почти все одного роста и силуэта —  все же отличались друг от друга именно  цветом. Вернее оттенками белого цвета. Он вгляделся в тех,  кто были поближе- .некоторые скользили сквозь него…  Состояли они из нечто напоминавшего плотные еле подсвеченные дымки. Были они либо тусклого цвета,  либо еле светящегося перламутрового. Но те, кто были более белые, напоминали скульптуры из снега,  увиденные им однажды в Швейцарии… Сомнений не было: вокруг него  скользили  души к выбору  своих судеб  в предстоящей  жизни. Он присоединился к ним. Но они его не замечали.

С интересом следил  как некоторые из них, проходя сквозь друг друга , иногда задерживались,  сливались воедино,  и потом уже брели рядом,  пропитавшись единым цветом.. Один торс густо сероватого оттенка вдруг впереди него скачком метнулся к одной из белоснежных  фигур и та, пошатнувшись от внедрения в нее, слегка отодвинулась в сторону от захватчика, оставив половину себя наложенной на серого и оба торса на миг засветились нежно зеленоватым цветом.

ОН стоял пораженный —  они занимались любовью во время смерти! Делились собой и перекрашивались в слиянии в один цвет. Акт взаимодарения — небесная эротика! Он подошел ближе  к ним и его обволокла гостеприимная перламутровая тень. Ему было сказочно  хорошо,даже показалось,  что все торсы скользящие вокруг были маленькими звездочками на полотне неба. Но это видение исчезло и он в изумлении осознал, что вовсе не без голов и рук были эти наброски  человеческие, которые заторможено  двигались по поверхности густой и серой . При пристальном  изучении Ему стало ясно,  что  на их головы было накинуто нечто вроде дымчатых покрывал,  сливавшихся  с  густым туманом,  зависшим ровной гладью  на уровне их плеч, над серым блином тверди,  по которой они шествовали… Так бы выглядели для дельфинов в бассейне люди,  стоящие на дне по шею в воде с поднятыми руками. Да,  именно так он запомнил кадр из детства, когда  плавал в аквариуме в Батуми с дельфинами.Дрессировщик стоял  в центре огромного аквариума по шею в воде ,  высоко подняв руки с рыбой над головой,  дабы заставить дельфинов выпрыгнуть из воды… Нырнув,  ОН открыл в воде глаза и увидел этого дрессировщика, стоящего  на дне  аквариума без головы и без рук. Видны  над водой  были только голова и руки,  ровно как и  над гладью серой дымки  в мире запредельном оставались лишь  голова и руки будущих землян. Он догадался;  голова,  чтобы решать какую судьбу выбрать,  а руки чтобы ее претворять в жизнь. Вот оно — наглядное проявление свободы воли  перед жизнью во время смерти…

От любопытства как именно  эти затуманенные головы в серых вуалях буду выбирать билеты собственных судеб,  его затрясло и подкинуло  вверх .Ударившись о плотную поверхность серого тумана,  его швырнуло вниз — на серый жесткий блин,  по которому ступали торсы с невидимыми головами и руками. А было их несметное количество. Полчище будущих землян бесшумно скользило куда-то  вдаль от него в одном направлении. Он представил, что все эти человекодуши сожмутся в новорожденных младенцев вот вот и забудут на все протяжении жизни эту долину двух висящих друг над другом огромных блинов,  этих двух срезов реальности, служивших и полом и потолком  для них  То есть землей и небом. –Небом,  повисшим чуть выше их плеч. Небом,  у которого они были в заложниках,  в плену Времени. «Может,  потому людей так ностальгически манит  небо столь далекое при жизни. Бессознательно  пытаемся к нему дотянуться руками,  —  он задумался.  — Что интересно видят они над этим обручем густой пелены на шее? Что там над нею? . Чего касаются они задранными наверх руками?» —  Он стал протискиваться вверх. В болоте он никогда не тонул, но ощущение именно было такое. Он пытался выкарабкаться из болота вверх сквозь густой серый блин. На миг ему удалось вытолкнуть себя над  ним и он успел узреть невероятное. —  Вовсе не руки взметывались вверх вокруг множества голов в покрывалах!  Разного цвета и размера  — плавными взмахами — несли человекодуши по направлению к Центрифуге Горясчастья их крылья. Ему удалось вынырнуть из тягучей серой глади еще пару раз . Но он устал. От вида могучих предплечий, несущих орлиные крылья и  хрупких ключиц с лебедиными нежными шеями он пришел в неподвижность:. «Вот почему они так плавно плыли над серым блином . души имеют крылья! Они их оставляют здесь перед воплощением в жизнь.!»

Следя за красивыми взмахами крыльев  нескольких человекоптиц,  он невольно вспомнил балет. Балерины тоже еле касаются земли,  словно у них есть невидимые крылья. Но огромные крылья наводили ужас. Некоторые, взметнувшись в высь,  задевали окружающих и те послушно ныряли  в  серую гладь. Несколько раз он видел как нежные крылья застывали параллельно глади, будто,  сложив крылья,  чья-то душа останавливалась, но никто не поворачивал назад, словно ветром их гнало вместе вперед…

Достигнув,  наконец, вертикальной прозрачной стены, за которой мелькали яркие вертящиеся огни,  он был озадачен. Человекоптицы в вуалях легко проникали сквозь этот экран,  а он лишь расплывался по  поверхности и его  нежно сдувало назад . Он нехотя сдался —  опустился к подножию экрана, поняв,  что проникнуть чрез него ему не дозволено. Он пытался разглядеть сквозь движущиеся  торсы откуда исходил пульсирующий фейерверк. Смутно удалось увидеть огромный вращающийся круг  по ту сторону экрана.  Нечто вроде огромного блюдца со светящейся каймой и сотнями прожилок. – Эти дорожки  огненными лентами лавы стремились  из центра круга к кайме и все это напоминало вращающееся огненное колесо.  Торсы,  словно завороженные,  перешагивали искрящуюся каемку и становились рядом с друг другом,  образуя ровные ряды. Это зрелище походило на знакомый ему детский  аттракцион. Шагнув внутрь медленно вращавшегося круга белесые фигуры послушно двигались к центру колеса,  не тесня друг друга, а . издалека они выглядели именно торсами без рук и головы. Процесс этот не останавливался. Новые и новые торсы перешагивали круг и вдоль его осей продвигались к центру центрифуги. Он понял, что в центре должен был находиться некий  сток.:иначе куда же девались те, кто достигали центра центрифуги,  предоставляя место вновь прибывающим?

«Это душе-сток в жизнь. Там как с горки прыгают души в жизнь», -…услышал он чью то подсказку. Рядом с ним повис лазурный шар наставник. Это он. оказывается  слегка придерживал его каждый раз,  когда он пытался проникнуть сквозь экран.

— Посмотри в центр колеса горясчастья  — оно никогда не останавливается. Снизу  к его центру прибывает  с  Земли — сквозь черную дыру соприкосновения двух измерений  — все оставленное умершими горе и счастье. Эта двойная труба-спираль над колесом  вращается над головами будущих землян,  испражняя то горе, то счастье,  причем не одновременно,  а поочередно, приглядись …..

Он бы присвистнул,  будь он жив,  от этого комментария и от всего осознанного  в тот миг. Тайна тайн и  заключалась именно в этом. — Ключ к замыслу бытия был именно в этой фразе  — « поочередно, а не одновременно». Видимо, тот кто создал Центрифугу Горесчастья был большим шалуном или еще чего хуже попросту пошутил. А за эту его шалость расплатилось не одна плеяда человекоптиц на Земле. Он захотел накричать на этого шутника: .ибо из душа этого,  видимо, ему налили на голову до жизни лишь горя, не успев полить ему ровно столько же счастья. Он возопил на шар! . Но ведь в библии нам сказали,  что никому не ниспошлют горя более его сил!!! Но вместо протеста  он взметнулся с помощью шара выше и увидел этот самый душ в центре центрифуги человекосчастья

Он пожаловался:

—  А  ведь поливают  неродившихся всех,  словно из душа и  холодной, и горячей водой, но  из двух разных кранов,  как в Англии старой. Нет,  чтоб взять да смешать и поровну всем и пополам горя да счастья брызнуть

— Ты почти прав, сын мой,  одобрил шар, — так и было задумано. Но люди хитрее оказались, нежели их сотворили, ибо каждый только о себе думает, а не как создатель —  о других…

— Ты что был священником на земле, отец мой? — передразнил ОН шар,  так как его разбирал смех от увиденного и злила собственная неспособность рассмеяться. .

— Нет но мы с тобой встречались однажды. Ты же часто ходил в синагогу…

Он вспомнил молодую жену во время службы наверху – под потолком на балконе  нельзя было женщинам спускаться вниз…

— Почему только мужчины в синагогах внизу стояли?  Проверил  он шара раввина. – Но тот не ответил.- Смотри и все поймешь сам…

Наблюдая за торсами, он снова пожалел, что умершим не дано смеяться. Да, огромный  душ таки равномерно и плавно вращался в центре на  уровне невидимых голов  торсов,  излучая фейерверк световой энергии разного цвета — поочередно то изумрудный,  то темно голубой,  казалось,  шел словно дождь .Но комичность происходящего  заключалась в том, что то один торс,  то другой потешно приседал при излучении пучка синего цвета и прятался за спиной впереди стоящего. При этом двойная доза синего излучения горя собранного из сердец усопших угождала в того,  кто не успел пригнуться . И так прятавшиеся за другими успевали пропитаться большей дозой счастья нежели горя. Некоторые даже толкали других и пригибали их силой книзу, когда изумрудный поток бил из «душа» в их направлении. Чье-то счастье миновало тех, кого пригнули вниз  насильно и попадало в их обидчиков-эгоистов позади них..

Высшее проявление черного юмора вселенной –или  злая шутка дизайнера этого колеса Горясчастья?  Кто же вынесет  здесь таким способом не более того, что способен вынести? Тут кто толкнул соседа, когда счастье выдают, — тот счастливчик, а кто не спрятался за спиной  соседа вовремя  — тот горемыка. Получается,что как и в жизни:  счастливы скверные души,  а страдают хорошие…

«Где он этот программист колеса горесчастья?  Чем он думал? Решил, что  все люди солдатиками стоять будут с руками по швам и ждать когда им на голову  поровну плеснут и горя и счастья?! А, может, где  здесь зонты выдают. Как счастье,  — так зонт вниз. Как горе — зонт над головой раскрываем!»…

— Ты не заметил что у торсов нет рук? — спокойно поинтересовался  шар-раввин.

— А чем же они толкаются? —  ОН пригляделся и ахнул: коленками стоящий сзади поддавал под коленки впереди стоящему. « Ну так вот в чем ошибка Создателя! Зачем  человека из обезьяны надобно было ставить на две ноги! Остались бы на четвереньках,  никто не пригибался бы. И всем бы поровну. Не надо было. людской род выпрямлять…»

— Потому перед Богом на коленях стоят в мольбе, — мудро заметил шар-раввин. — Там все равны.Там никто никого не пнет, а  в получении прощения  грехов одинаково распределит каскады милосердия из общего душа . И это при жизни дано..всем.

ОН был страшно зол за весь род человеческий на дизайнеров Центрифуги Горесчастья. . Да, нас сделали людьми, подарив нам свободу воли толкать друг друга и красть  чужое счастье и подсовывать соседу свое горе. И  это и есть  выбор  судьбы. Это ли  свобода выбора? Это на земле мы решаем « быть или не быть» ? А здесь толкнуть или не  толкнуть. Бред. Абсурд. Трагикомедия…

Но его гнев от имени всего человечества скоро стих, ибо  он постиг все великолепие вселенского замысла,  когда,  более пристально  понаблюдал  за торсами,  которые потешно  занимались физкультурой – присядки делали,заложив руки за голову ..Он заметил, что некоторые человекоптицы  вовсе не толкали соседа спереди коленями при выбрасывании пучков счастья из центра колеса,  и не  приседали,  прячась за спиной  соседа спереди при пучке светогоря. Некоторые приседали, чтобы счастье направленное в их сторону, миновало их и  обрушилось на соседа сзади. Иные пригибали  соседа спереди,  наклоняясь над ним и закрывая собой при каскаде горя. А некоторые умудрялись даже ногой дать в подыхало соседа сзади, не щадя его,  лишь бы  он пригнулся  и они смогли бы прикрыть его от направленного в него пучка светогоря.

Равин-шар подтвердил  догадку: «Это и есть выбор каждого. Потом стоящие вместе воплотятся дружно в жизнь сговорившись разыграть избранный сценарий их судеб, но  не узнав друг друга сделают ту же подлость,  а некоторые смогут одержать победу над собой. – И чудеса в сердцах тогда народятся,  когда те,  кто подло толкнул соседа в центрифуге исхода во временную  тленность  вдруг  в жизни наоборот поступит. И душа его вернется свободной от злого умысла в небоград победителем и попадет в самый Престижный зал Почета…»

ОН отвернулся от Центрифуги Счастьегоря и попытался вспомнить кто же стоял в его жизни рядом с ним из тех,  кто пригнулся за него,  когда счастье летело в его сторону,  а кто и нет. Призадумался пролистав наскоро страницы жизни своей: а сам – то  он вприсядку в центрифуге приседал, чтобы прикрыть собой от горя соседу по будущей судьбе избранной  или наоборот,  подленько пригибался за спиной ближнего? Вспомнил и  утраты свои и горя, которого вдосталь нахлебался,  и счастье свое погибельное и любовь недозволенную… И  так ему захотелось узнать имя того подлеца,  кто пригибался перед ним в центрифуге Горесчастья,  позволяя намеренно обрушиться бОльшему горю на его голову,  чем было предписано Божьим замыслом…  Он  пытал  раввина- шара,  но тот не имел такой информации…

Он только задумчиво повторял в ответ : «дорогой ты мой , теперь ты понимаешь откуда такое выражение « сколько бед на мою  голову»…

Он отвернулся от шара-раввина  и задал ему глупый  риторический вопрос: « А а душа, извергающего пучки  любви нет тут у вас?!

— У нас нет,- не растерялся шар,- зато  есть у вас.  Любовь это божья тень, скользящая по душам на Земле, это искра в каждой воплощенной сущности  обитает, .а потом после возвращения с Земли светом оборачивается и звезды светят потому ярче»\

Про тень божью он тоже где то слышал. На какой-то из страниц прочитанных книг…

« Не верю. Ты все врешь! — запротестовал он.  -Не может быть,  чтобы мир наш с нашим величием и трагедиями так был устроен! Кто-то нас все же несет на руках над бедой в страшную минуту. Кто0то более вечный и могучий чем мы сами…И не все зависит в душе от того сколько раз она вприсядку перед жизнью очередной спляшет,  катаясь на этой жуткой карусели!  Если бы подонок впереди меня не приседал так часто,  я бы и жил дольше, и любил бы ЕЕ,  а не потерял отдав в руки  свиночеловеку на растерзание…»

Шар молчал, казалось целую земную вечность. Наконец он сказал женским голосом, загоревшись  ослепляющим  алым цветом:

— Если бы я так часто не приседал впереди тебя,  когда лилось счастье ты бы не встретил ЕЕ и Она бы не полюбила тебя. И выпавшее тебе счастье любви не досталось бы тебе,  а досталось бы мне!

— Самопожертвование значит ты , раввин,  мне подарил?

.-  С чего ты взял,  что раввином я в синагоге  тебе не раз сопутствовал?

— А когда же я вприсядку пускался? –потребовал  он у шара в ярости.

— А ты часто пригибался надо мной,  когда пучки иссиня черного Горясчастья  струились мне на голову. И я потому пережила тебя,    а не наоборот…

— А где была  ОНА, по которой я с ума сходил?! -вскричал он на шар

— А она стояла  впереди нас и именно потому я и сгибалась впереди тебя, когда Счастьегоре струилось  в нас, что она перед тем,  как пригнуться сама,  меня в грудь пихала ногой, — балерина все же. Ноги задирать горазда – вот  все счастье мимо нее и меня в тебя и  летело…

_А-а не потому,значит,  ты приседала, что мне счастье свое подарить хотела, как ОНА! —  с горечью упрекнул  он шар, раскалившейся уже до бела..

И тут он все понял и ему захотелось взвыть по волчьи,  а судьба его захихикала  голосом его жены: «Да именно так. Стояли в линеечку. Я —  за ней,  а  за мной — ты. Как счастье выливали на головы,  она мне  раз  ногой а сама  присядет . Так все  что нам причиталось  — тебе досталось в жизни:  И любовниц тебе вдосталь. И поклонников.  И славы.и премий. И талантов набор целый. И харизмы на полк хватило бы. . А  я дома на диване всю жизнь просидела. Все  вычисляла от какой красавицы блондинки или балеринки  звонил и врал.  И ОНА  тоже немало намыкалась. Вечно тебе нравилась та,  которую еще не отведал. И отсюда даже всех от нее хахалей отпугиваешь. Ни себе,  ни другим.

— Так вот знай. Когда Горесчастье  выливали ушатами, .она стояла как штык. Тебя берегла, знала что в тебя не попадет.

-Каким образом знала — ведь я не прятался  подло за твоей спиной?

— А Она при проливании Горесчастья  в нашу сторону  меня в грудь тоже пихала и я сгибалась:  . а ты надо мной,  чтобы закрыть меня по рыцарски. Она рассчитала правильно. Ты сделал свой выбор —  закрывал меня от боли и принимал горе на себя. Так она стояла —  а мы пригибались, вот  она и твое, и мое Горесчастье  приняла на себя. В тройне приняла страдать. Но  зато ей вон сколько пролилось и Счастьегоря. Первая стояла и при излучении счастья не приседала в плие балетное, дабы мне его отдать!!!  Ей и и дар танцевать, и дар писать, и красота и все что хочешь, а доброта какая и сострадание– до глупости?  До нелепости. Меня виновницу ЕЕ боли и дочь твою у себя приютила и помогала – в квартире своей разрешила жить почти 6 лет и одолжила на жизнь и общались как родные поддерживали друг друга, думала она друзьями стали —  потеряв тебя породнились. Дура набитая.. Недоделок моральный. Она одна была не от тог что любила тебя после смерти верно, кому она кроме тебя нужна была симулянтка – святошу строила. А как счета  накопились за квартиру так надоело ей нас жалеть и помогать раздумала.Вот и не дали ей любви- здесь знают кто что заслуживает…

Он отвернулся от пылающего шара:

—  Нет любви ей не досталось счастливой я, уверен, именно потому, что  ты ей под коленки все же пару раз своими пихнула сзади  когда Счастьегоре  летело  в нашу сторону, вот и не досталось ей предначертанного счастья…

— Неблагодарный,  я при этом сама вприсядку отсиживалось,  дабы тебе струю счастья подарить.  Потому ты с ней столько лет провел у меня на глазах. Туда сюда катался. Как маятник. А под коленки ей дала я уже после твоей смерти и после того как выставила нас с дочерью твоей из квартиры своей. И долг потребовала вернуть. А кто мне вернет украденные годы  и сиротство без тебя? Тогда ее и прокляла всеми бедами и отсутствием любви и унижениями и мытарствами и еще чтобы сын ее ее мучил,  а не радовал… А она писательницу из себя строит. Стихоплетством занимается. Фальшивка и дешевка.Провинциалка и врунья…

Потрясенный,  он прижался к ней, как мог,  – только одной точкой могли  шары прикоснуться к друг другу без любви по законам небограда, но не слиться ни внедриться ни на миг не удавалось. Ни вина,  ни долг, ни даже сострадание  не растворяли предохранительной оболочки шаровидных сущностей и не позволяли проникнуть в друг друга как бы они не прилаживались и не желали этого слияния..

— Я только не пойму кто нас так расставил друг за другом..кто решил кто за кем стоит в этой центрифуге душегубке Горесчастья и Счастьегоря , — смиренно спросил он, понимая что ничего уже никогда не изменить…

— А, в том-то все и дело: кто кого толкнул! Первой я должна была стоять. Но почему-то царевна-леблядь твоя меня оттолкнула,  переступая кромку Центрифуги… и встала  первой ближе к центру, -признался шар.

— Да. Иначе все было бы в жизни иначе. Все судьбы наши переплелись бы иначе. – понял он, ощущая как красный рдеющий  цвет приникшего  к нему шара стал вливаться в него и красить его постепенно в новый для него цвет. А голубой его цвет поглощался на его глазах.

— Это и был ее выбор принять на себя решение за всех троих. Кто спасал себя — а кого спас другой..  А если бы впереди была ты на ее месте, жена моя верная,  то не приседала бы ты когда лилось Счастьегоре в нашу строну. А  кланялась бы до пола усердно, когда струился бы в нас Горесвет.

-Была в этой расстановке и четвертая душа горемычная, -сообщил шар с сожалением и вспыхнул густо синем пламенем. Позади тебя стояла дочь наша с тобой и она  тоже не разу не пригнулась и не присела. В каждой ячейке между двух осей центрифуги извергающей светогоре и светосчастье от центра до каймы  выстраиваются в линеечку  все те,  кто воплотятся вместе по жизни,  и суждено им переплестись душами и судьбами…

«Короче, физкультурой занимаются и на том свете,  как и мы, и кто в лучшей форме,  тот и свободу выбора судьбы  более лихо притворяет  в жизнь, — заключила зеленоглазая балерина, с трудом возвращаясь в реалность из  глубокого сна, подарившего ей столь трагикомичное сновиденье. — Надо же такому присниться! — Центрифуга горесчастья  и счастьегоря в небограде с душем  из двух кранов,  подсоединенным  к земле,  куда по водосточным трубам течет все накопленные испражнения горя и счастья из душ умерших на земле. Recycling просто и точка. Круговорот  горя и счастья во вселенной”.

Она усмехнулась,  но  что-то то в ней заныло. Она отогнала мысль, что ей понравилась приснившаяся правда, что она стояла первой в колеснице Горесчастья. Но Ей не хотелось быть героем. Ей хотелось просто чтобы ОН был молод когда была молода она, а не его жена, вдвое старше ее. И был бы рядом с ней , не женатым . а  свободным. Чтобы не вина его мучила перед женой и перед ней, и не посылал бы он ее, увеча собственное сердце к другим, в попытке спасти от себя, чтобы не мучился,  не позволяя из ревности  быть с другими, так как не позволял себе уйти к ней. Навсегда. Ей хотелось невозможного. И ей вовсе не хотелось стоять перед ним в чертовой центрифуге  и закрывать собой от горя. Ей хотелось стоять рядом и разделять с ним счастье,  не причиняя боли другим. Не крадя ничье  счастье..

Вздохнув по-старушечьи,  Она направилась в кухню выпить воды. И ей послышалось  будто  скулит пес  рядом. Она вышла за дверь и никого не нашла. Сын еще спал.  Решила — послышалось. Но это донесся до нее голос из давно похороненного воспоминания. Когда при жизни она удивила саму себя,  что закрыла собственным телом Его, любимого,  думая,  что в него полетит пуля. В тот миг в подмосковном «почти замке» его друга  ей не было времени выбирать. Была секунда,когда сердце решило за нее:она готова была отдать жизнь только бы не погиб Он.

Они ехали в частной машине, остановленной на проспекте Ленина  в Москве в середине

90-ых годов,  когда творилось не пойми что в Новой и пугающей ее России. Такси тогда не было официальных —  а оружие носили все кому хотелось и было чем заплатить. Небритый таксист с черными немытыми кудрями до плеч с кавказским акцентом ответил,  что возьмет не дорого,  когда услышал что ехать далеко — .30 км от Москвы. ОН сел первый — а потом за руку потянул ее сесть на заднее сиденье,  дабы пока она садится первой,  тот не нажал на газ и не увез бы ее и потом бы просил выкуп. Таких случаев было не мало , как  и многое другое и жуткое. Оба они были еще под впечатлением ужасного происшествия в метро возле гостиницы Россия. Там застрелили сквозь толпу одного американского бизнесмена \владельца гостиницы\, так как он не пошел на предложенную бандитами сделку по продаже гостиницы. Он, опасаясь покушения, ездил на работу в метро  среди густой толпы народа а не в личном автомобиле. .НО это его не уберегло. Стреляли в него сквозь людей унеся жизни случайных прохожих- несчастливцев в метро.

Начался дождь и они  попали в  пробку на загородном шоссе. Шофер чертыхался.Потом  стал требовать двойной уплаты на шоссе и перешел на мат когда ОН стал ему  деликатно  возражать. Угрожал их высадить  на шоссе в дождь посреди степи. Они перешли на крик на  грузинском —  а она стала молиться. Шофер дважды нагнулся на скорости и что то шарил под сиденьем. Она сжала мокрую ладонь ее любимого и попросила пообещать заплатить столько сколько тот просит. Он шепнул ей ,  что тот заломил в середине дороги  втрое больше чем у него есть и на эти деньги можно дважды слетать в Лондон и обратно. Он что-то добродушно сказал шоферу,  уняв свой гнев, и тот смолк и поехал по правой обочине объезжая колонну машин. В течении часа они не проронили ни слова. Наконец, следуя инструкциям на русском,  шофер свернул  на улицу, ведущую в поселок с огромными домами крепостями. Окна которых как и в доме друга  были все как один с железными пуленепробиваемыми ставнями. Шофер смачно  выругался и ее возлюбленный перевел ей на русский, что  что теперь он уже требует еще больше…И  тщетно Он пытался  объяснить шоферу. что они в гостях и он просто журналист и что приехали они  в гости к его другу на пару дней. Тот сказал громко,  подъезжая к воротам автоматически открывшимся медленно,  что пока тот не принесет денег — раз с собой у него их нет —  он меня из машины не выпустит. Машина остановилась.  Он отдал водителю сколько  было обговорено изначально,  но тот стал вопить, обернувшись к ним и брызгая слюной..

Он сжал ее руку . «Когда я выйду, обожди минуту и выходи сама очень спокойно и  иди очень медленно к дому — предупреди Валеру, что бандит нам в машине попался…»

«Она останется здесь! — рявкнул шофер по-русски с жутким акцентом, путая слова. Он был взбешен. — Дурака нашел — она  выйдет и приведет твоих бандитов с пушками! Иди сам.»

Он вышел из машины и медленно направился к воротам. Шофер пригнулся и что-то вытащил из под сиденья. Пробормотав  что-то на своем языке, он ударил кулаком о руль . Наступила мучительная пауза.Потом что-то щелкнуло у него в руках.

«Курок взводит!» — пронеслось у нее в голове… НО это была зажигалка. Шофер усмехнулся:» Ишь наворовали —  замки понастроили, а платить нам отбросам общества — не желают. Он вышвырнул сигарету за окно и снова начал что-то искать под сидением. Ее любимый уже был почти возле крыльца дома —  оставалось  сделать только несколько шагов.. Шофер разогнулся и опустил  правое переднее окно,  хотя хлестал дождь. ОН повернулся к окну и потом  к ней с  ненавистью: И баб себе покупают каких хотят…»

Она просчитала – он не успеет подняться на крыльцо. Тот успеет выстрелить… всего метров 30 до него-  не промахнется… В ней все взорвалось. Она выскочила  из машины и пошла спокойно меряя каждый шаг по линии мысленно прочерченной  взглядом заранее — между правым колесом машины и ее любимым. Если он выстрелит из машины то не попадет в него,  а в нее. Пуля останется в ней. Не настигнет его.  А если выйдет шофер чтобы прицелиться лучше,  то за эти секунды он уже успеет войти на крыльцо. Она прошла  несколько шагов не оглядываясь .ожидая спиной ожога от пули  и лаская шедшего впереди нее любимого мужчину взглядом. Прекрасный  и огромный.  широкоплечий и черноволосый. Он будет жить.Только бы не сбиться с мнимой прямой линии шагов между водителем и человеком,  идущим впереди.  Ей  показалось что видит она его до жути любимого и прекрасного  в последний миг . Она услышала как заревел мотор позади нее ,  но не закрыла глаза . ожидая, что машин поедет на них внутрь или раздастся выстрел. Удаляющийся рев мотора вскоре стих.  . Ее любимый мужчина уже был на крыльце и она рванулась к нему впихнув его в распахнутую  дверь…

Под крыльцом тогда протяжно подвывал пес,  которого не пускали в дом не смотря на дождь. Пара овчарок служила охраной .Но накануне сучка ощенилась и не подпускала самца в дом к щенкам.. Он скулил видимо от обиды. Женщина  вышла к нему и присела на крыльцо. Собак она боялась с детства. На кухне за железными ставнями, закрытыми наглухо, пили чай. Она гладила мокрые уши овчарки и прокручивала в сознании сделанные только что по двору шаги в ожидании  выстрела в спину  из машины..Но она ликовала в душе:» Если бы не этот ужасный случай,  я бы не поняла как же я его на самом деле люблю и не узнала бы,  что способна на такое. Закрыть его собой. Никто не узнает об этом,  тем более бедная мама..Но как же мне повезло,  что я умею так любить. Что есть он и его дано мне так полюбить»

А . потом она представила что когда нибудь его не будет  и он умрет .и она сжала руки в кулаки:  « А этого не будет никогда..Бог этого не допустит. Какой ужас так любить! А то бы было с мамой выстрели он… «

Пес пригрелся к ее ногам и перестал скулить…»Хороший –хороший»,-  шептала она собаке…

«Пошли чай пить позвал друг ее возлюбленного с порога двери. -Промокнешь. Да что ты так  испугалась.Я  же из  окна смотрел. Он блефовал — на мушку брал. Шантажировал. Да трусы они все. За такие копейки у нас не убивают.»

Она нарисовала приснившуюся центрифугу Светосчастья и пунктиром обозначила оси в нем черточками – так изобразив  человекоптиц из сна. Из центра вверх дорисовало к вечеру две прилипшие друг к другу  трубки, которые  жутко походили на перерезанные артерии из сердца. Но  сын сохранил  рисунок и раскрасил колесо в разные цвета… между каждой осью он треугольники раскрасил в новый цвет.  Решив,  что мама не дорисовала в спешке картинку,  он дорисовал аккуратно стержень уходящий в верх из центра колеса и пририсовал еще одно колесо.А через неделю он уже дорисовал целую колесницу римскую,  которую скопировал  со стоящей на комоде бронзовой скульптуры…

Рассматривая  завершенный  сыном  рисунок ее сна, на котором из приснившегося небесного колеса Горесчастья он сделал нето  Римскую колесницу, не то колесницу богов, женщина  не могла отделаться от навязчивой мысли, что он невольно дорисовал и второе  -земное- колесо выборы судьбы  -Центрифугу Счастьегоря:

«Во сне не было мне обьяснено как и кем вращается великая центрифуга! А сыночек дорисовал нехватающее звено откровения о божественном замысле двойной свободы воли человеческой —  и во время жизни,  и до рождения. Два колеса выбора судьбы–одно на небе, а другое на земле, соединенные  осью, по которой  стремится туда и обратно  Горесчастье человеческое а, может, и сама Любовь.. И правит  колесницей Всемудрый Создатель, и крутятся извечно оба  колеса-центрифуги  инерцией Времени,  а полки  человекоптиц вершат очередные судьбы свои , коронованные правом делать  ошибки  и быть прощенными, творить большие и маленькие чудеса в сердцах . Потому что Бог верит в человека даже тогда, когда человек не верит в Бога. А все это во имя Любви,  ради существования которой и создан Человек, чтобы неизменно рождалась и пульсировала в их сердцах, озаряя путь Великой Колесницы  во Вселенной. – Да будет Свет!».

Сон этот  не давал покоя зеленоглазой возлюбленной нашего обитателя небограда. И она с того дня  начала везти поэто-дневник своих снов под названием «Книга догадок». Открывался он двумя стихами.

***

И ходят слухи — будто после смерти
Душа – художница по памяти творит
Наброски жизни и пейзажи круговерти,
И мыслеформы сокровенные, внутри
Сердец остановившихся навеки,
Становятся картинками небес,
А среди них порхают человеки
В сетях своих поступков и чудес …
И каждый мир свой создает по праву,
А кисть — воображение и мысль,
И это труд души — а не забава —
В Невидимый свой мир перенестись…
И тот, кто Верил и мечты лелеял
И каплями добра себя дарил,
Не нарисует огненного Змея —
Распишет небо тысячью светил,
Увидит поле маков и березы,
Раскрасит пустоту в волшебный цвет —
В цвет золота, подсолнуха, мимозы…
Быть может, это —  так. Быть может, нет…

 

Изумрудный казус
огонь изумрудного цвета…
видение — сон поэта?
приснилась душа раздетой —
пылающая любовь?
горела зеленая кровь?
а может другая планета?
а может быть просто лето —
трава истекала соком ,
искрящаяся осока —
с брильянтовою росой,
околдовывала красой …
и нещадные солнца ласки
небывалые дали краски ,
и влага светилась странно…
и взгляд мой как от дурмана
увидел цвета иные…
я видела сны цветные
глазами самих цветов?
глазами иных миров?
лучше спать без цветных очков…

 

Глава 3. Белокаменная радуга

«Мы вновь с тобою над землей
По радуге пройдемся вместе, —
Ты, невредимый и живой,
И я, в руке сжимая крестик…»

…Глаза у Нее были неземные. Он знал это еще при жизни. В них словно отражался невидимый живым запредельный мир. Ее взгляд вызывал в Нем беспокойство, — казалось, Она нередко всматривалась в недозволенную никому завораживающую реальность. Она принесла с собой из небытия с рождения правду нетленного, чего-то желанного, но недоступного для Него, чего-то, что высмеивало саму смерть и утоляло тоску по несбыточному. И Ему неистово захотелось присвоить себе Ее взгляд, отвоевать Ее у этого заворожившего Ее мира, перевести Ее внимание на себя, и незаметно подглядеть Ее тайный мир, этот неведомый источник излучения потустороннего света. Он знал в теории все таинства бытия, запретные основы Каббалы, изучил множество философских трудов, передумал о бесчисленном количестве теорий и догадок человечества. Но что-то в глазах этой незнакомки заставило Его усомниться во всем, что Он знал. Она узнала нечто, что Он не найдет уже никогда, иначе как сделав Ее своею…
Встреча с Ней и само знание о Ее существовании изменит всю Его жизнь, как бы Он не сопротивлялся. И это все уже когда-то произошло и повторялось по Его же желанию, потому что когда-то Он жил не так, как хотел, что-то не успел и не понял вовремя. Он что-то важное загадал очень давно, так давно, что само загаданное стерлось из памяти, но Он, едва увидев Ее впервые, сразу же понял, что этому заветному желанию суждено исполниться именно через Нее. Понял и тут же испугался, ибо интуиция подсказала Ему, что оба они дорого поплатятся за все обещанное. Он не успел взвесить все трагедии, которые Его сознание стремительно перечисляло, пока Он осматривал Ее с головы до ног. Представив Ее без разноцветного широкого свитера, беззащитной и дрожащей на ветру, и почему-то ступающей босиком по снегу в темноте в березовой роще, Он лишь успел опередить собственные мрачные мысли и загадал умереть первым. Он знал, что они расстанутся в далеком будущем, став настолько необходимыми друг другу, что Его главным желанием перед кончиной будет поскорее встретиться с Ней снова в любом измерении и в любой форме, даже если Он будет деревом, а Она его корнями…
Он усмехнулся, вспомнив собственные строки, написанные годом позже, после их встречи:

«Как в небо — ствол, и в землю — корни,
Так никогда не быть вдвоем».

От следующей строки — «но сохранять смешную верность, куда бы ни ступали мы, пока не втянемся в поверхность без высоты и глубины» — Ему стало тесно в раковине воспоминаний и Он, представив себя ветром, посмел отважно взглянуть на эту поверхность «без высоты и глубины», усыновившую Его после расставания с Его зеленоглазой землянкой.
Это пространство вокруг Него сочилось изумрудным светом — да, именно тем самым зеленоватым родным свечением глаз Его любимой женщины. В памяти маячил Ее свитер с крупными разноцветными квадратами и широкие штаны фиолетового цвета — точно такого цвета были и кроны деревьев в Его безмолвном царствии небытия. Рассматривая этот кадр памяти из Его первой встречи с Ней, Он уже не удивлялся, что Ему было дано и читать мысли других в тот момент. И Он повторял с наслаждением подслушанную Им мысль Его будущей возлюбленной: «Ну и угораздило меня сегодня одеться так несуразно! Нет, чтобы как всегда — в обтягивающие трико и короткую юбку. Наверняка Он подумает, что я бесформенная под этим балахоном!»
«Да, таки глаза у Нее неземные, — сообщил он зеленому пространству вокруг себя, — и я знал это еще до смерти. Может, потому и полюбил Ее, мою зеленоглазку, и узнал, еще до встречи, на той модельной фотографии в квартире друга. И потому и поставил ультиматум другу: не уйду, пока не придет. Пусть по его звонку срочно придет. Это было тогда так важно — увидеть ту женщину на фотографии перед собой и заглянуть Ей в глаза. «Почему? — с усмешкой в растерянности спрашивал Он себя тогда, изучая Ее изгибы, облаченные в ланжаре, на оборотной стороне модельной карточки. — И сдалась же мне эта незнакомая баба на фотке», — но все в Нем запротестовало против обычного выражения «баба».
Это прозвище для красивых женщин Ему неизменно помогало тут же забыть и об очередной новой беспокоящей воображение незнакомке, и о самом беспокойстве, которое неизменно поселялось в Нем в ответ на присутствие новой приманки Господней, облаченной в легко снимаемые одежды. Но в этот раз беспокойство в Нем только нарастало.
Мысль о том, что встреча с Ней не состоится, лишала его желания двигаться и вообще чего-либо желать. «Каприз пресытившегося мужика?» — раздраженно допрашивал он себя, пытаясь перебить Ее взгляд на фотке воспоминанием о сладких стонах последней бабы в Его объятиях. Он поморщился, вспомнив шепот томной брюнетки на прощанье: «Позвонишь?» Нет, конечно же, не позвонит, — ни ей, ни всем остальным. «Я женатый — и никогда не уйду от жены, люблю ее, но тебе не понять…». Обычный ответ. Его личная выстраданная правда, которой ни одна из них не была достойна… Нет, Она была не одной из них. Она была родом — оттуда. Куда Он так хотел заглянуть внутри себя. Она нужна Ему для чего-то важного в Нем самом.
Он ждал Ее прихода и, стесняясь самого себя еще больше, чем друга, допивал третий стакан коньяка.
«Только не влюбляйся», — сказал Ей друг, положив руку на дверцу холодильника. Он машинально открыл морозильник и медлил, пока из него тянуло дымчатым холодом. Она передернула плечами от холода и усмехнулась.
— Он женат, и все от Него сходят с ума, просто типаж такой — увидишь.
— Мне это не грозит. Обещаю: ничего серьезного у нас не будет.
Она не спешила пройти в комнату, где Ее ждал настойчивый незнакомец. Задержалась в коридоре перед зеркалом, окинула себя взглядом. Пожалела, что одета в широкий длинный свитер и в штаны, не облегающие ноги. После балетной репетиции, с влажными волосами после душа, она выглядела хуже обычного.
— Он там от твоей фотки приторчал. Странно: этот красавец-мужчина искушен до ужаса. Учти.
Друг захлопнул холодильник, забыв положить Ей кубики льда в стакан для спиртного.
Она молча села на диван напротив ожидавшего Ее красавца-мужчины. Друг медлил на кухне, все не мог найти подходящего фужера. «Красавец-мужчина» с глазами Мефистофеля кашлянув в кулак и сдвинувшись на самый край дивана, спросил шутливо, что Она обычно пьет. Она не услышала вопроса: взгляд Ее, прикованный к глубокой ямке на Его невыразимо впечатляющем подбородке, осторожно скользнул к Его такой же дерзкой переносице и впился в Его глаза. В Его взгляде светилась затаенная усмешка, не то горечи, не то осознания собственной неотразимости.
Она растерялась.
Пауза была такой долгой, что Она успела прочитать всю свою мысль, застрявшую в сознании, словно ледокол во льдах. Он — этот мужчина перед ней — станет гербом Ее судьбы; во имя Него Она не побоится совершить подвиги и безумства; Он обречет Ее познать любовь и заплатить за это любую цену. Ей стало спокойно: Она не уйдет с земли, не познав невероятной любви. А главное — между ними будет нечто несравненное, — такое бывает у немногих. О такой любви слагают легенды и пишут романы. После такой любви ничто уже не утешит. Никто. «Даже если не навсегда. Даже если расстанемся навсегда. Даже если будет изменять и любить других, — торопились в Ней собственные предсказания, — даже если бросит. Даже если навсегда останусь одна. Даже если…», — Она перечислила вихрем все, кроме «даже, если Он умрет, и придется жить после. Без Него»… Это в голову Ей не пришло. Он показался Ей бессмертным, Он стал Ее идолом и полубогом. Он заключал в себе мир, о котором Она не смела заикаться сама с собой. И Он смотрел на Нее не отрываясь, в изумлении. Словно увидел перед собой нечто неповторимое и невозможное.
Друг подал Ей стакан амаретто и сел напротив Нее рядом с красавцем-мужчиной. Он понял, что произошло некое замыкание во времени — догадался впервые, несмотря на свои тридцать, что некоторые события заранее начертаны в ином — управляющем этим — мире и нависли неумолимой тучей над головами двух друзей его, сидящих в тот миг в его скромной комнате в центре циничного металлического Нью-Йорка. Он втайне позавидовал их обреченности. Он прочел в их глазах готовность не останавливаться ни перед чем.
Не мешкая, друг вышел, сославшись на срочные дела.
В уже опустелом баре, на первом этаже отеля, в котором Он неизменно останавливался во время командировок в Нью-Йорк, Она снова пила амаретто. Уже было 4 утра, — а они не могли наговориться, словно встретились после разлуки, и нужно было рассказать много важного о себе перед тем, как их тела начнут разговаривать на ином языке. Перед тем, когда разговаривать не будет необходимости.
Они растягивали время. Они отдаляли миг неминуемого погружения друг в друга. Он испытывал неловкость девственника перед Ней. А Она воображала себя героиней секс-фильмов о манекенщицах Парижа, дабы не показаться смущенной. Он прокручивал все варианты, как же с Ней начать первый миг сближения. А Она представляла, как Его губы прикоснутся к Ее груди впервые, и готова была потерять рассудок только уже от этой одной мысли. Оба они не скрывали уже ясного обоим тайного сговора о близости и взаимном согласии потерять всякий стыд. Нет, они просто не признавались самим себе, каждый по-своему, что все прежние сексуальные опыты стерлись в памяти при их встрече, и они впервые должны были отдаться плотскому приключению неведомой природы… И каждый вместе с тем недоумевал: все это уже было когда-то с ними? Не потому ли так страшно — снова прыгать в ту же пропасть…
Годами позже Он с нежностью вспоминал не раз, как Она стеснялась открывать глаза, когда Он впервые, стараясь не раздавить Ее своей тяжестью, шептал Ей, что хочет смотреть в Нее глубже, чем кто-либо заглядывал в другого. Она приоткрывала глаза лишь на секунду, прикрывая их не от невыносимости наслаждения, а в попытке не открыть Ему себя. Своей безоружности перед Ним. Своей покорности. Своей готовности на все, лишь бы удержать Его в себе. Он не мог насытиться Ею всю ночь. Пресыщения не наступало. Наоборот, Он желал Ее еще больше, чем минуту ранее. Он тонул в Ней и в себе рядом с Нею.
Наутро Он пообещал себе посетить всех подруг срочно после Нее, дабы Ее поскорее забыть. Никто никогда не будет иметь над ним такую власть. Ни одна самка… Он уткнулся в Ее волосы и понял, что ослабел, как мальчишка. Его посетила любовь, Его, цинично отрицавшего верность и… За этим «и»…таилось неразгаданное. Единственное неразгаданное таинство бытия. В Ней, этой женщине, пропитанной Его запахом, таилась разгадка беспокоящего Его таинства неумирания, самой жизни в иной форме, чем данной всем. Их история любви будет единственной на земле — так никто еще не любил…
«Ну и напился же я», — сказал Он себе в ванне, оглянувшись на кровать, где Она уже заснула, утомленная его натисками. Он заснул, отвернувшись от Нее, от себя самого, с мыслями о всевидящей сове из детства.
В следующий свой приезд — через неделю — Он привез ей фигурку совы, строгой мудрой совы с выпуклыми глазами, и поставил на Ее подоконник.
«Она всегда будет знать твои мысли и твои измены мне, учти — она видит все, даже в темноте, невидимое никому, и сообщает мне во сне. Я всегда буду знать о тебе все — каждый вздох твой и шаг…». Он сам не понимал, что говорит правду.
Она содрогнулась, но это внимание к Ее персоне говорило о многом. Она не возражала. И думала о семи конвертах — они лежали в столе, цветные конверты с присланными Им стихами — по одному на каждый день…
…Залюбовавшись изумрудным цветом пустоты вокруг Него, Он понял, в чем дело — Ее глаза были с другой планеты, где Он сам никогда не рождался. Там жили, не умирая, питаясь животворным светом добра и мудрости, излучающимся от особой звезды-солнца. Там творили прекрасное и любили друг друга, не принося боли. Именно оттуда посылались на землю невидимые проводники вдохновения и прозрения — именно оттуда пришло в сознание многих людей их желание творить музыку и писать картины неземных красот… Именно оттуда лились потоки будущих стихов и мотивы песен… И там все танцевали и собирали цветы. И музыка была такой же многоголосой и наполняющей, как оргАн в соборах на земле… Именно там обитательницы в женском обличье обладали подобным взглядом, умудренным знанием прекрасного и вечного.
Он ощутил печаль и ностальгию по этому недозволенному Ему миру. И снова, как прежде, тут же возникло перед Ним видение белокаменного арочного моста, походившего на мраморную радугу, и дарившая покой мысль, нет, уверенность, что настанет миг, и Она, Его инопланетянка с зеленым взглядом, поведет Его за руку по другую сторону — там Его ожидал Ее мир. Он ждал терпеливо, ибо миг их совместного великого перехода во вселенную избранных еще не настал по Ее земному времени, державшему Ее взаперти. Но Она уже предвидела этот миг, и Он знал это из Ее стихов, написанных Ею после Его смерти.

«…Мы вновь с тобою над землей
По радуге пройдемся вместе, —
Ты, невредимый и живой,
И я, в руке сжимая крестик…»

Умиротворенный этим воспоминанием об их первой встрече, Он позволил себе вслушаться в Ее мысли перед сном. Она записывала строки нового стиха:

«Ты и я — разводные мосты над просторами пустоты…»

Она погрузилась в сон. Ей снилось, будто Она — в длинной белой шали с разноцветными квадратами, в широких индийских штанах — шла по каменной радуге над морем с зелеными водами. Она вела за собой за руку пленника — Его крылья были связаны, на ногах были цепи, сплетенные из желтых роз с острыми шипами. Его рука крепко сжимала Ее руку каждый раз, когда Он оступался. Она шла, уверенно ступая по обледенелой радуге. Ее словно поддерживала невидимая сила, и каждый раз, когда Ей грозило быть скинутой вниз от рывка оступившегося пленника, Ее словно приподнимало над поверхностью моста, и Она становилась все невесомее и сильнее в своей уверенности, что они достигнут конца радуги. Она не смела оглянуться на идущего позади Нее. Она знала, что достигнув цели — ступив на землю по другую сторону океана пустоты — Ее огромный светящийся спутник будет свободен. Спадут надетые им самим цепи, и расправятся Его могучие крылья. Ему снова будет позволено обитать во всех желанных мирах. Но Он забудет о Ней, о той, кому поручили провести Его по стольким судьбам за собой, дабы в итоге завоевать право избранных — право великого перехода в пространство необратимости, в отчизну, откуда изгнали всех позабывших главное таинство бытия. Они — Она и Он — снова вспомнят его, дойдя до конца вместе. И не будет потом ни встреч, ни расставаний, ни печали. Будет память об их шагах по радуге, сделанных вместе, воспоминание в виде зеленоватого свечения, — именно оно будет призывать других, позабывших и потерянных, проделать путь по мосту-радуге через пустоту…
Когда они достигли середины — самой верхней точки дугообразного белокаменного моста, перламутровая волна сверху бережно подхватила обоих, и они, едва касаясь скользкой поверхности, начали свой спуск по обледенелой радуге к подножию зеленого простора…

 

Послесловие

В день своего пятидесятилетия сын зеленоглазой возлюбленной нашего безымянного небожителя изрядно выпил. Слишком много виски он выпил после того, как в очередной раз с грустью листал альбом с фотографиями покойной матери. Его неизбежно влекло вглядеться в бездонные черные глаза самого важного мужчины в Ее жизни. Так долго смотреть на фото своего небесного сторожа он отважился впервые за долгие годы. И когда навязчивая мысль о том, что мать и душехранитель его детства наконец вместе, стала невыносимой, он захлопнул альбом и налил виски не в рюмку, а уже в синий граненый стакан. Потом ему показалось, что в груди у него лопнула пружина, и он онемел от шквала обрушившейся тишины, насыщенной чем-то знакомым и долгожданным. Он начал задыхаться от этой упоительной тишины, расстегнул порывисто пуговицы на рубашке, но горло внезапно сдавило, и он беспомощно опустился в кресло матери возле письменного стола. Он лихорадочно искал ручку и бумагу в одном из ящиков с Ее стихами, и, почувствовав, как пальцы его холодеют, начал записывать слова, разрывавшие мозг…
Проснулся он от боли в шее, голова его лежала на листе с каракулями, в руке была зажата авторучка. Камин давно догорел, и в комнате было холоднее обычного. Он поднял с пола упавшие очки и принялся читать написанное им на пьяную голову несколько часов накануне. Около четырех утра, судя по дате под строками, как оказалось, стихов:

 

«А мне видится — где-то, когда-то,
Между радуг спиральных широт
Мы витали, свободно крылаты,
В одеяньях эфирных сирот…
И цвета распадались на звуки,
И звучали земные стихи
О любви неземной и разлуке,
И набатом звучали шаги
По каменным грУдям Земли,
И не вяли цветы на могилах,
Отраженные в зеркале неба,
Пока имена любимых
Теплились в памяти верных…»

 

Так сын зеленоглазой женщины начал писать стихи… Годами позже он их пел, писал к ним музыку, а его неотразимая внешность и загадочная грусть во взгляде, приправленная тремя ямочками на лице, когда он улыбался, покоряли слушателей и доводили представительниц женского пола до экстаза… Три ямочки — одна на подбородке, две по бокам, на щеках. И еще у него были удивительно черные и густые для блондина ресницы и еле заметное родимое пятно чуть ниже левого глаза, формой напоминавшее слезу…
Пройдет много лет, он напишет много песен и стихов, но то, самое первое стихотворение, написанное ночью на обороте одного из рукописных листков с текстом романа его матери, будет неизбежно оставаться его самым родным и любимым. Он унесет его с собой и споет им — Ему и Ей — при встрече. Это будет его подарок с земли в дань их любви. И там он узнает их истинные имена. А они, узнав его, тоже назовут по имени… Этим древним именам изумрудного цвета будет непостижимо много лет…
— Ты — это я. А мы — это ты, — при встрече скажет ему ирадоН, и бывшая землянка, атевС, поймет, наконец, смысл этих самых слов, сказанных няней Ее месячного младенца когда-то там, на Земле. По словам той русскоговорящей няни, ей привиделся накануне черноволосый исполин, который велел передать ее хозяйке именно эти слова: «Я — это Она, а он — это мы».

председатель жюри Международного творческого конкурса «Гомер» Николай Черкашин вручает диплом лауреата конкурса Даниэль за её роман «Записки Ангела-Хранителя»

Рубрика: проза | Оставить комментарий

Сергей Карпухин. До-бытие. Бытие до…

«Происхождение сущности бытия сущего

непомыслено. По-настоящему более

всего требующее осмысления

по-прежнему  скрыто. Для нас оно еще

не стало достойным мышления. Поэтому

наше мышление еще не попало в свою

собственную стихию.» [1]

                                                                                                         Мартин Хайдеггер

Сущность бытия сущего

Слова великого немецкого философа, вынесенные в эпиграф, наиболее точно определяют главную проблему философии, одновременно являясь опровержением слабой философской сентенции о том, что для мышления принцип универсализма уже не есть основополагающий принцип.

Любые философские, физические или космологические системы апеллируют к субстанциальному как некой совокупности абсолютных и универсальных констант бытия, дающих возможность построения непротиворечивых теорий, описывающих реальность. Но теории страдают приближением, поскольку, подлинно субстанциальное ускользает от описания и по-прежнему скрыто от нас. Эта особенность абсолютного, как утаивание, сокрытие,  ускользание от мышления отмечалась в разные времена многими философами. Кант пишет: «Давно уже заметили, что во всех субстанциях нам неизвестен подлинный субъект, а именно то, что остается после устранения всех акциденций (как предикатов) стало быть, неизвестно само субстанциальное…». [2]  На протяжении всей истории человечества мы задаем к субстанциальному один и тот же вопрос: «Что является первопричиной этого Мира?» В истинном значении это вопрошание распространяется за понимание и знание, и обращено к чему-то непомысливаемому. Тем не менее, диалектически необходимо, чтобы это непомысливаемое раскрывалось в мышлении как самое близкое к нам и через нас. «Обычно думают, что абсолютное должно находится далеко по ту сторону, но оно как раз есть вполне наличное, которое мы носим с собой и употребляем, хотя явно не сознаем этого.» [3] Именно сопричастность к универсальному позволяет нам выводить непротиворечивые суждения, истинность которых зиждется на том, что в мышлении можно схватить как нечто Целое — то, что древние греки называли Одно во Всем. Но что же такое это – неуловимое, непостижимое и Всеобъемлющее как сама Бесконечность, лежащее в основе Всего как тотальное пронизывание всего, и при этом не поддающееся анализу и какому-либо описанию из мира истины и конечного?  Чтобы как-то приблизиться к этому океану Непостижимого мышлению нужно отказаться от определенности своего-конечного.  Здесь речь не идет об абсолютном отстранении от конечного, но о временном отодвигании и заглядывании за это отодвигание, с целью схватывания super esse или plus quam esse сверх-бытия или более-чем-бытия.

В завершающей классическую философию гегелевской диалектике первой дефиницией абсолютного высказывается бытие. [4] «От истоков западной мысли у греков всякая речь о «бытии» и о «есть» движется в русле обязывающего для мысли определения бытия как присутствия.» [5]  По Хайдеггеру бытие присутствует. Мышление и сущее в целом лишь восприемники этого «присутствия дара бытия». Но кто  дарующий? В чем, и причём раскрывается присутствие этого дара бытия? Мышление в вопросе беспокоит это при-чём, поскольку без него оно чувствует  без-основность, неосновательность, шаткость и призрачность своих суждений и определений и собственного существования. В желании обрести покой и основание  оно хочет участвовать не только при акте своего рождения и жизни, но и при акте собственной смерти, и видеть, как и откуда оно получает эту данность бытия. Кто или что несет ему этот дар?

Итак, вопрос сформулирован: «Как из дологического небытия приходит бытие?» В этом вопросе нас интересует при-ход, как нисхождение и истечение из Бесконечного небывания в Бесконечное есть, которое и рождает все многообразие мира в мышлении. Трудность, связанная с парадоксом конечного мышления, постигающего бесконечное, снимается, если мы обращаемся к пере-ходупри-ходу из непомысливаемого в мышление. В приходе мы видим некую подвижность, движение чего-то «через»-«trans» нечто, как потаенную возможность в представлении Абсолюта. Но движение еще не есть абсолютное, поскольку любое, самое незначительное движение является отрицанием, как полагание иного в форме не движения, что означает различение, определенность и, значит, конечное. Мышление различает и определяет, а всякая система, имеющая какое-либо различение, какую-либо количественную или качественную определенность и берущая начало во временной или пространственной точке, является конечной.*

_____________________

* В данном случае, в частности, и в других случаях, в целом, автор под системой понимает любую выделенность из Процесса, или любую конфигурацию взаимодействий любого масштаба и субстанциальности.

Решение противоречия между адекватностью познания и тотальной изменчивостью всего сущего лежит в «поле незавершенности», путем наделения свойством изменчивости самих субстанций (спинозовских экзистенций).  Еще в XI в. Петер Абеляр обратил внимание на такое свойство субстанций как их неустойчивость, «…именно потому, что субстанции могут быть субъектом всего они по своим формам подвижны и неустойчивы.» [8]

Этот метафизический принцип однозначно говорит нам о том, что не может быть бесконечным то, что было конечным. Здесь мышление само себя загоняет в ловушку, в то, что Гегель называл «дурной бесконечностью», в то, что возможно постигать, но невозможно постичь. Истинную же бесконечность Гегель мыслит как совпадение «с самим собою» и «с другим» «в переходе» к этому другому. [6]  В таком определении  есть самодостаточность бесконечности безотносительно к истине. Истина – это одежды, в которые мы рядим сущее в надежде, что их размеры окажутся ему впору. Через истину мы апеллируем к возможности адекватного познания  сущностей, которое конституируют нечто неизменное. Мы апеллируем к субстанциальному знанию как к достижимому. Но субстанциальное уклоняется от мышления. И сама истина как  «истота бытия» [7] и  его исток есть приход бытия в мышление, сама есть граница перехода сущего в понятие, как некое отодвигание границы знания и незнания, и, следовательно, изменчивость, определенность и конечное. Значит, мышление не достигает сущего, а  истина  не  адекватна предмету. Она есть ложная истина, как оформленность в мышлении и в Логосе несовершенства. Несовершенство дает истине некоторую степень свободы в продвижении к своему существу – к оформленности абсолютной. Но мышление не достигает Абсолюта и, именно, поэтому высказанная истина – есть ложная истина.  Подлинная же истина  — это несказуемое. Она безнадёжно застряла где-то между убегающим не проявленным сущим и вечно догоняющим мышлнием.  Она всегда позади сущего и впереди мыслимого.

Существование уже само по себе есть изменчивость, и поэтому субстанциям необходимо должна быть присуща изменчивость. Эта имманентная сторона субстанции, как нечто подвижное, неустойчивое и изменчивое, присущее сущности, достаточно хорошо была далее разработана в философских системах Лейбница и Канта. Таким образом, адекватность истины предмету заключается в их тотальной изменчивости. Здесь проблема корреляции. У Гегеля есть замечательный образ: «… мышление должно подчиняться предмету, сообразовываться с ним»; [9] «и притом  оно должно сделать себя адекватным своей материи в качестве мягкой неопределённой формы» [10]. Это намекает нам на то, что подлинную истину нужно искать на путях не Логоса, но Эйдоса. Никто не сможет отменить научные истины, или общественные законы. Нужно только с осторожностью относиться высказыванию идей или формулированию законов  в качестве завершенных истин. Абсолютизируя конечные сущности, мышление впадает в заблуждение, идеологию и зло, что не раз являла  история науки в виде несовершенных законов, или история человечества в виде человеконенавистнических идеологий. Следование же мышления за развивающимися сущностными процессами, как эйдетическое про-движение к Абсолюту выводит его из мира заблуждений на подлинный путь – в мир незавершенных истин. В этом смысле любой закон в любой области наукознания есть лишь формализованный эйдетический образ, ограниченный в своём формализме. Яркий тому пример – открытие «Периодической системы» Дмитрием Менделеевым. Именно поэтому говорят, что мы лишь проводники Божественной воли, или, что все законы уже существуют.

Диалектически необходимо, чтобы все изменчивое имело конец. Из этого с необходимостью следует, что и сущности присуще несуществование. Чтобы оправдать такое утверждение нам необходимо поставить вопрос о существовании самого Сущего как целого. Возможно ли несуществование Сущего?  Мышление выделяет и определяет сущее из бытия как противопоставленное не-сущему. Но ведь нет противоречия в утверждении: изменчивость как различенность и определенность есть конечное. Из этого утверждения непротиворечиво вытекает парадокс: «сущему присуще как существование, так и несуществование». В этом тезисе нас интересует союз «так и», как переход между существованием и несуществованием связывающий их тонкими нитями,  как тень реального становления из не-сущего в сущее и обратно, и который сам по себе есть пустота, но в обозначенной связке – абсолютная и тотальная наполненность действия, без которого ничто не может проявиться в Сущем. Кант, говоря о «некоторой вещи действительно существующей, но, тем не менее, нигде в мире не находящейся» [11] подразумевал субстанциальное. А Аристотель в поисках «начала» писал о его фундаментальной характеристике: «ибо существует нечто движущее, что остается неподвижным». [12] И теперь, чтобы непротиворечиво разрешить этот парадокс нам придется отказаться от лейбницевского понимания субстанций как независимых, предустановленных и вечных монад, и допустить либо множество субстанций существующих вне себя и представляющихся через другое, либо существование одной и только одной субстанции.

Если субстанция нуждается в представлении себя через другое, то она должна обладать этим другим и отдавать это другое. И это обладание-давание здесь уже не спинозовское принятие на себя одной субстанцией атрибутов другой, но принятие и отдавание самой сущности, как «совпадение в переходе с самим собой и себя в другом». Значит, чтобы снять парадокс в мышлении, лейбницевским монадам необходимо придать трансмутационный характер и, вместе с тем, конечность существования. То есть, субстанции необходимо должны существовать как транс-субстанции, перетекая одна в другую «через»-«trans» нечто Одно уходящее из мышления. И именно этот «уход за» мышление как про-движение, про-двигание Одного и есть подлинно субстанциальное. Опосредованно на трансмутационный характер субстанций указывает и сама возможность вопрошания к субстанциальному, имманентной стороной которого является уклонение от мышления и, вместе с тем, в этом уклонении, раскрывание перед вопрошающим.

Сущность вещи неявна; она прячется от мышления в Сущем за множеством конечных существований. Чтобы узреть подлинно субстанциальное, мышлению необходимо последовательно устранить всё несущественное, и далее устранить   сущность, чтобы увидеть за ним несуществование в его тотальности и непосредственности. Устранив, таким образом, все, в том числе и субстанцию существования мышление видит, что, тем не менее, оно не устранило само это устранение. В нём оно чувствует потаенную возможность устранять как существование, так и несуществование. Если путем устранения устраняются все модусы бытия реальности мира, и в остатке лежит что-либо, то оно будет являться сущностью всего и говорить о реальности мира самого по себе безотносительно познающего мир субъект-мышления.

В Абсолютной Реальности это устранение есть пере-ход, про-движение одного состояния в другое, которые не безразличны друг другу в силу причинно-следственных отношений, но безразличны к определению порядка и беспорядка. Упорядоченность и неупорядоченность  –  это операция мышления; где порядку соответствует некоторая степень обобщения хаоса. В реальности нет ни порядка, ни хаоса, а есть иерархия систем  взаимодействий, изменение которых соответствует переходу на новый уровень системности. Мышление желает порядка,  поэтому оно не всеобъемлюще. Его имманентным признаком является множественность субстанций. В попытке узрения абсолютно Одного мышление, продвигаясь за свое имманентное, вынуждено искать переход от конечного к бесконечному устраняя субстанции. И оно неизбежно находит этот переход как транссубстанции и, далее, устраняя самоё себя, видит, что  не остается ничего кроме этого у-странения. Но ведь это и есть то, что «остается после устранения всех акциденций (предикатов)», тот «подлинный субъект» и «само субстанциальное». То, что в мышлении было взаимообусловленной совокупностью всех категорий, предикатов и сущностей, за мышлением стало теперь полной неопределенностью и неразличенной сплошностью. И само мышление, здесь утратило различенность, но, тем не менее, не утратило главных характеристик абсолютного: про-движение (неуничтожимость), про-стирание (стирание всех границ) и при-сутствие (бытие). Мышление мысля себя как «простирание продвигающегося присутствия», здесь на мгновение достигает истины, верифицируя себя с Абсолютной истиной и становясь всеобъемлющим, но не бесконечным. Абсолютная истина есть идея и ничего кроме идеи. Она не есть адекватность абсолютному или бесконечному, но адекватность идее об абсолютном и бесконечном как оформленность и завершенность духа.  Как Одно, реальность взывает к абсолютному понятию. Абсолют и является тем, что не нуждается в каких-либо определениях, чем он сам есть, он уже Абсолют в выражении Универсума, отрицающий собой наличие какой-либо иной протяженности, иной субстанции (в том числе и мышления), кроме самого себя, говорящий: «Все есть конечное, – я бесконечное». Он вполне самодостаточен и абсолютно завершен в своей принципиальной незавершаемости, — он есть Все и есть Целое и это уже не субстанция, а Supersubstantia — Сверхсущность, которая, при-сутствуя,  про-двигается, про-стирается, устраняя и снимая все границы, и в существование и в несуществование, и в сущее и в понятие, и это устранение как про-движение есть процесс (processus). Здесь Процесс, до сих пор мыслившийся в рамках непредикативного определения, высказывается как подлинный субъект и субстанциальное, опровергая собой известную философскую сентенцию, что если нет мышления – нет и сущего.

Метафизическая концепция Абсолютного про-движения

«Мы используем единственное число, говоря

об Универсуме, Природе, о Füsis, что можно

перевести как Процесс. Существует  один

всеобъемлющий факт –  развертывающаяся

история Вселенной. Вот эту общую ткань

мира, служащую основой для всего

возникающего, сущностью которой является

процесс, сохраняющий связность, Платон

обозначает термином “Восприемница и

Кормилица всего возникающего.» [13]

                                                                                                    Алфред Норт Уайтхед

      Категория «процесс», или то, что мыслилось под ней, встречается в различных философских и религиозных учениях на протяжении всей истории становления философской мысли, но как фундаментальная категория, как собственно Процесс, она была положена в основание философской системы в первой половине XX столетия английским философом А.Н.Уайтхедом. Процесс им понят как становление. Эта философская традиция восходит к философии Гераклита, и рассматривает становление как категорию более фундаментальную, чем бытие. В концепции Уайтхеда бытие соответствует возможности, а становление – действительности. Но возможность в его диалектике раскрывается как действительность, предустановленная другой действительности, т.е. в рамках становления же, но не бытия. Гениальность и заслуга А.Н. Уайтхеда была в том, что он впервые в истории философии гипостазировал считавшуюся многие столетия абстрактной категорию «процесс» и вдохнул в нее жизнь и силу созидания. «И так, природа есть структура развертывающихся процессов. Реальность есть процесс.» [14]  Но вместе с тем, он не увидел Процесс как абсолютное, что привело и к неполному раскрытию сущности его имманентного в относительном. А «знать истину частично», по его же словам, «значит искажать Вселенную». [15] Излагая один из метафизических принципов своей концепции, Уайтхед пишет: «… подлинной сущностью реальности является процесс. Поэтому, каждая актуальная вещь может быть понята только в терминах ее становления и исчезновения».  [16]  По свидетельству А.Ф. Лосева уже античная диалектика «рассматривала каждую категорию как принцип бесконечного становления, и в этом смысле мы даже у Плотина находим учение о текуче-сущностных категориях и об их взаимно-диффузном характере», [17] но, пишет Лосев в другой книге:  «… можно ли допустить, что предмет только меняется? Нет, никакой предмет не может только меняться. Если он подлинно меняется и существует, он должен еще сохранять некоторый неизменный образ. Так старик не похож на того младенца, которым он был при появлении на свет, но это – один и тот же человек, хотя и все время менявшийся. Таким образом, всякое изменение предмета предполагает и его идеальную неизменность». [18]  Эта реминисценция аристотелевской мысли  «… ибо существует нечто движущее, что остается неподвижным», [19]  указывает на то, что Процесс необходимо должен быть понят не только в терминах становления и исчезновения, как реальность и сущее, но  и как абсолютное понятие и сущность любой категории. Процесс есть становление, исчезновение и тотальность изменения Одного во Всем, как абсолютное Одно.

Такое утверждение вступает в противоречие с выводом, сделанным Платоном в «Пармениде»: «Если имеется только одно, то этому одному нельзя приписать никакого предиката, потому что всякий предикат уже потребовал бы наличия чего-нибудь иного кроме одного.» [20]  Эту трудность мы видим и в гегелевской диалектике, где первой дефиницией абсолютного высказывается бытие. [21]  Но бытие, как начало и чистая абстракция, по Гегелю, тождественно ничто. Это тождество и нераздельность двух пустых категорий, где бытие есть ничто, а ничто есть бытие, выступает у него в качестве надбытийной и надничтойной связки, которая «раз и навсегда лежит в основе как первая истина и составляет стихию всего последующего». [22]  И мышление, следующее в русле гегелевского понимания основания, как завершенного в своей абстрактной тотальности бытия, не в силах освободиться от дуализма этого основания, поскольку, как одно, оно не может иметь самодвижения ко всему «последующему», если оно одновременно не включает в себя имманентно и своей противоположности – ничто, при полной неразличимости в связке  «бытие – ничто» этих двух категорий. В то же время дуализм снимается, если мышление ставит в начало и основание категорию Процесс. Любая категория требует своей противоположности и, следовательно, не может полно и всеобъемлюще представлять Абсолют. Но Процесс  как абсолютное про-движение, отрицает себя в форме процесса, т.е. не имеет противоположности, так как в своей тотальной завершенности он есть голое, пустое продвижение, которое поглощает и вбирает в себя Всё, в том числе и гегелевское бытие и ничто, снимая в мышлении антиномичность познания, являясь тем вожделенным «началом» античной философии – «эйдосом эйдосов», «субстанцией субстанций». Речь не идет о движении, или о какой-либо из форм движения, но об Абсолютном про-движении, которое, отрицая себя, себя же тем самым и прибавляет. Здесь в рамках «Метафизической концепции Абсолютного про-движения» Процесс высказывается  как первая до-бытийная дефиниция Абсолюта и утверждается наряду с другими фундаментальными категориями, как единственная и истинно абсолютная и всеобъемлющая категория, которая представляет Абсолют, не прячась за другими категориями, не умаляется и не уничтожается в столкновении с ними, и для которой все есть лишь фрагмент, лишь часть целого и единичность всеобщего, и, даже, мышление и истинность суждений, для которой безразличны, как полное неразличение и неопределенность, что и есть бесконечное. Процесс есть та кантовская «предпосылка, не нуждающаяся в предпосылках», [23]  которая пронизывает и вбирает в себя и небытие, и бытие, и ничто, и становление, и наличное бытие, и движение, и не-движение, и качество, и количество, и меру, и сущность, и не-сущность, и т.д., и сам субъект-мышление, и является как самой первой, так и самой последней дефиницией Абсолюта, как самой бедной, так и самой богатой категорией и подлинным предикатом Абсолюта. Мышление выводит новую аксиому: «Отсутствие процесса есть тоже процесс». Данная аксиома приводит к пониманию того, как дается бытие и откуда оно про-исходит. Бытие не может быть дано небытием и оно не может происходить из Ничто. Бытие дается Процессом и про-исходит из Процесса. Процесс же исходит из Процесса как абсолютное начало движения и про-движение, как безусловное условие самодвижения «ко всему последующему» всех онтологических категорий, которые в Процессе обретают покой и основание, по Хайдеггеру – «имеют Место». «Иметь Место» – значит, присутствовать, находиться, быть вложенным во что-либо. И здесь раскрывается подлинный смысл бытия как присутствия «при» и вложенности «в» Процесс, дающего и дарящего данность бытия. Таким образом, в рамках «Метафизической концепции Абсолютного про-движения» сделана попытка ответить на главный вопрос метафизики при помощи отказа от статуса категории бытия как  фундаментального  внеположного основания, и признания Процесса первой дефиницией абсолютного, как более подходящего на роль такого основания. Процесс есть Одно, и он есть про-движение одного во Всём и всего в Одном, как про-движение саморазвивающегося Абсолюта.

Далее, аксиома: «Отсутствие Процесса есть тоже Процесс» показывает, каким образом разрешается парадокс существования. Вложенность бытия в Процесс, вместе с тем, есть отрицание абсолютного Ничто. Если мышление высказывает Ничто как абсолютное отрицание, оно тем самым отрицает возможность собственного существования. Традиция понимания Ничто как не-сущего, а сущего как абсолютного существования, идущего со времен античной философии и встречающаяся в новоевропейской философии, приводит к парадоксам существования и возникновения всего многообразия мира из пустоты, либо существования мира только в сознании. «Ничто – не предмет, ни вообще что-либо сущее.»  [24]  Вот новоевропейская дефиниция Ничто. Известный тезис гласит: «ex nihilo nihil fit», – «из ничего не возникает ничего». Но «ничего» не возникает из абсолютного несуществования, значит, Ничто должно  было быть абсолютно противопоставлено как иное любому существованию и существованию в целом и, значит, недоступно постижению не только мышлению, но и несоприкасаемо с любой сущностью. И если мышление определяет мир как нечто Целое и Одно, то где оно должно искать это Ничто? Оно будет искать Ничто за этим Целым, без всякой надежды его определения, тем самым, обрекая себя на вечное вопрошание в системе парадокса: «Что есть Ничто?» и на вечный выбор: «Либо само мыслящее есть Ничто, либо Ничто есть Нечто». Но некорректность вопроса и проблема выбора снимаются, если мышление ставит вопрос иначе: «Что есть Ничто из Процесса?», который укладывается в «Метафизическую концепцию Абсолютного про-движения», (поскольку, как мы выяснили, более фундаментального основания, чем Процесс нет). В первом приближении мышление постигает Ничто как отрицание сущности, что, в общем-то, вписывается в традицию понимания Ничто как не-сущего. Взывая из сущего к Ничто,  мышление  в хайдеггеровском «ужасе» взывает к «бездне», «сокрытому» и «потаенному». Эта бездна «ускользает», прячется и уклоняется от мышления как некое «отступание» Ничто перед сущим. И это отступание есть одновременно прирастание и прибавление сущего, и «при-открывание» сущего из бездны Ничто. Ничто, отрицая, прибавляет и, скрываясь, приоткрывает. Значит, отрицание сущности есть в то же время и при-открывание Сущего в целом. Через постижение Ничто мышление постигает природу Сущего, где Ничто отвечает вопрошающему умолчанием. Что есть дифференциальное уравнение для камня, лежащего у дороги? Или, даже, порхающая бабочка над ним?  Что есть красный цвет розы для слепого? Или, например, для ребенка, только что народившегося на свет, – понятия логики?  Здесь Ничто актуализируется как неопределенное нечто,  противопоставленное другой сущности и сокрытое в ином. И в другом случае, оно актуализируется как неопределенное нечто, противопоставленное мышлению и сокрытое в ином как  возможность при-открывания. А. Бергсон об этом писал: «Собственно говоря, ничто, о котором здесь идет речь, представляет собой не столько отсутствие какой-либо вещи, сколько отсутствие какой-либо полезности.» [25]  (По Бергсону «ничто много»). Мышление черпает мир сущего из мира Ничто. Но если в мышлении Ничто есть нечто из сущего, то может быть за мышлением Ничто «ни есть» и оно «чистое ничто»? Минуем процесс трансцендирования. В последнем своем пределе мышление устраняет свою сущность и различенность, падая в бездну неразличимой сплошности, для которой любая различенность и есть Ничто. Но и здесь Ничто абсолютно  противопоставленное, как иное любой различенности и тотальности, как абсолютное отстранение от другого, ни есть при этом чистое ничто. Даже абсолютно отстраняясь от другого, в качестве несуществования, пустоты и неразличенности, Ничто в-бытии-для-себя существует как тотально самоустраняющееся про-движение и наполненность. Можно сказать более радикально: в инобытии небытие бытийствует. В то же время, абсолютная отстраненность от другого есть следствие отстранения другим, как отверженность в нежелании и «в ужасе» бытием ничто. Это сторонение  бытием небытия есть странность ложного существования Ничто, как возможность возвращения в лоно отвергнувшего существования истинного, либо существование в другом, как возможность возникновения и про-явления.  Принципиально речь идет не об отрицании, как абсолютном противопоставлении (еще одна традиция понимания Ничто как отрицания), но об устранении и самоустранении Ничто, поскольку Ничто отрицая Всё и, далее, отрицая Процесс, тем самым (исходя из предыдущей аксиомы «Отсутствие Процесса есть тоже Процесс»), одновременно и ввергает себя в Процесс. Точнее, здесь «чистое ничто» и как категория и как возможность сущего, есть отсутствие Процесса, что, тем не менее, есть тоже Процесс. И  поэтому о Ничто нельзя сказать: «Ничто ни есть», – «Ничто  есть», и оно есть в другом, как сокрытая противопоставленная отстраненность от бытия, небытия, сущего, не-сущего, пространства, времени, самого мышления и т.д., при полном бессилии отстранения от Процесса. Можно сказать, что Ничто, как и истина бытийствует,  примеряя на себя чужие одежды.

Итак, Ничто можно определить не только как не-сущее, но и как сущее и предмет, что, тем не менее, не есть главное. Главное – в сущности Ничто есть и как сущее, и как категория — сокрытое противопоставленное иное. Мышление, основываясь на таком понимании, выводит новую аксиому: «Ничто есть всегда нечто из Процесса».

Теперь в рамках «Метафизической концепции Абсолютного про-движения» должен непротиворечиво разрешиться парадокс существования. Сущность – есть экзистенция, значит, изменчивость и конечное. Если речь идет о бесконечном существовании, то под этим должна подразумеваться трансмутационность субстанций, через Процесс перетекающих, переходящих друг в друга, т.е. не тотальное исчезновение в этом переходе сущностей, но лишь «умирание» в ином абсолютном. Если какая-либо субстанция существует, то ей необходимо присуще и несуществование, и поэтому, из этого следует, что существование сущего не выводимо из его собственного существования, и что сущее не может адекватно представлять Абсолют.  Единственной субстанцией, которой не присуще несуществование, является Процесс как Абсолютная бесконечность. Строго говоря, в понятиях Абсолюта ни что не может быть Бесконечным кроме Процесса и в масштабах Бесконечности, ни что не может быть Абсолютным кроме Процесса, и он протекает через все формы жизни, мыслимые и немыслимые, объемлет все, и растворяет в себе любые категории и сущности, которые необходимо рассматривать как составляющие Процесса, как фрагмент Бесконечности, как частное Целого.

В то же время Процесс не есть некое общее свойство всего, которое, по утверждению Уайтхеда воссоздает только себя и «не создает тех объектов, которые включает в себя в качестве собственных факторов.» [26] Вне онтологии Процесс есть сама вещь –Res эманирующая из себя другие вещи. Например, пространство-время, выделенные из Процесса Процессом же, есть тело, как результат протекания процессов на макро и микроскопическом уровне. Не мышление выделяет вещь из Процесса, но Процесс предъявляет вещь мышлению. Именно поэтому необходимо отказаться от антропного принципа – Мир существует помимо и независимо от мышления. Безусловно, мышление влияет на формирование Мира, но не является определяющим. Т.е. мышление, выделяя точку пространственно-временного континуума, выделяет тем самым событие, но не саму вещь. Вещь актуализируется в мышлении. Предъявляемая мышлению вещь есть явление и для него оно становится событием как озарение, и истинной, когда раскрывается в своей сущности. Это указывает на то, что все многообразие мира предъявляется мышлению из Процесса и только из Процесса.

Далее, из этого логически вытекает, что «жизнь» есть тоже эманация Процесса, как результат интенсивности процессов на микроуровне, обусловленных фундаментальной асимметрией. Она есть  эманация Сущего, в форме биологического существования, стремящегося выйти за пределы своего собственного существования. Процесс есть эманация другого, которая являет вещь Сущему и предъявляет сущность мышлению. И это означает, что в истинном гносеологическом понимании не бытие соответствует возможности, как это видится Уайтхеду (возможность не дана как бытие, она сама про-движение к бытию и небытию), но Процесс есть подлинная возможность бытия любой действительности как потенциальность акта действительности.

Также через этот метафизический императив раскрывается сущность физического времени. Альберт Эйнштейн писал: «Чтобы придать понятию времени физический смысл, нужны какие-то процессы, которые дали бы возможность установить связь между различными точками пространства. Какого рода процессы выбираются при таком определении времени несущественно.» [27] Специальная и Общая теории относительности постулировали относительность пространства и времени, и тем самым привели к пониманию конечности этой единой сущности. Эйнштейновское «пространство-время» меняет свои геометрические и временные свойства в сильном поле тяготения. Геометрия становится неевклидовой, время замедляется и даже «замирает» вблизи гравитационного радиуса черных дыр. Но, что означает  «время течет с замедлением»? Это означает, что меняются параметры длительности, которые, в свою очередь, зависят от смены интенсивности процессов. Постулировав относительность пространства-времени, Эйнштейн постулировал тем самым неинерциальность всех систем. Но пространство и время в этих системах в истинном значении зависят не от системы отсчета, а от интенсивности процессов присущих этим системам. Т.е. каждая неинерциальная система имеет свой масштаб пространства-времени. И это означает, что время протекает в отдельных системах с характерной для них интенсивностью, которая зависит от распределения гравитационных масс. Именно интенсивность процессов, точнее, их разность (асимметрия), структурирует материю на классы, виды и длительности.  «…Неравновесие создает структуры, […], рассеяние приводит к сложности.» [28] Это точное замечание Ильи Пригожина, тем не менее, не приводит его к подлинному раскрытию понятия времени. Для него вслед за Н.А. Козыревым остается желаемым наделение этого вторичного понятия физическими свойствами. Для нас же из всего вышесказанного с очевидностью вытекает, что подлинное физическое пространство-время – это Процесс, который создает, дает время (длительность) и ставит собой пространство (протяжённость). Направленность времени, следовательно, есть не что иное, как причинно-следственная направленность процесса,  обусловленная фундаментальной асимметрией.  И именно в таком понимании времени раскрывается подлинная суть стрелы времени, её направленности и необратимости. «Время есть не что иное как форма нашего внутреннего созерцания», [29] (Кант)  и оно есть метод, через который мы воспринимаем и фиксируем процессы. (В свете выше сказанного неправомерно говорить так же и о «поворотившемся  вспять» времени, поскольку даже обратимые процессы оставляют незатронутой такую свою характеристику как «направленная длительность»). «Времени нет без человека» [30] – это радикальное хайдеггеровское утверждение говорит о том, что Процесс предъявляет вещь мышлению, а мышление определяет её как время и пространство, но не наоборот. Кант пишет: «Итак, время есть лишь субъективное условие нашего […] наглядного представления […] и само по себе, вне субъекта есть ничто.» [31] Здесь наше понимание времени не отличается от кантовского за исключением категории Ничто. На самом деле время есть Процесс, схваченный мышлением в его непосредственности. Оно есть способность мышления  вычленять  и расчленять физические, психические и другие процессы, как способ удержания  своего-бытия-в-мире. Т.е. пространство и время — это лишь метафизические понятия, суть обозначения методов и способов (как геометрия, математика или физика), при помощи, которых вычленяются, фиксируются, постигаются процессы, происходящие в материи и в мышлении. Вне мышления нет ни времени, ни пространства, но есть только Всеобщий Процесс и взаимодействие процессов, а это говорит нам об ограниченности применения данных категорий. Очень емко об этом сказал М. Хайдеггер: «Природа не имеет истории.» [32] Как бы ни было печально, но приходится признать, что Вселенная не нуждается в Антропном принципе и сознание лишь равноправный, но не привилегированный участник великого действа, развертывающегося на подмостках Мироздания. Перефразируя этот тезис, в терминах философии процесса можно сказать, что Процесс не нуждается в Антропном принципе как неком наборе физических условий ведущих к появлению «наблюдателя». Скорее наоборот, «наблюдатель» нуждается в Процессе, который органично вбирает в себя все, включая и самого «наблюдателя». Причём, данный тезис распространяется не только на нашу Вселенную, но и на любую совокупность вселенных как Мегавселенную.

Далее, мышление, охватившее Процесс как целое, апеллирует к Вечности. Время в мышлении – скаляр, как темпорализация конечных процессов, но и вечность тоже темпорализация бесконечного Процесса в форме Одного.  Поэтому время и Вечность это идеальные численные абстракции выдернутые из реального Процесса. И число как наиболее  идеальная абстракция, вопреки расхожему мнению, не есть абсолютная точность, но всегда квазиточность и приближение, сколь угодно большое, но, тем не менее, приближение. Своей идеализацией числу наиболее соответствует истина. Собственно поэтому любые науки, в особенности точные, всегда апеллирует к истине и претендует на истинность выводимых ею законов. Знание в Логосе атомарно, а видение дискретно. Поэтому, в отличии от научного постижения, реальному видению всегда будет более соответствовать эйдетический, сущностный в своей чистоте способ постижения реальности, как совокупности всех возможных описаний и исчислений свойств предмета, всегда страдающих приближением. Здесь, мы не умаляем научный способ познания, но отмечаем, что этот способ имеет свой предел, за которым возможно только метафизическое постижение реальности.  Вот что пишет один из адептов точной науки, физик Стивен Хокинг: «…если не считать очень простых случаев, мы не умеем находить точные решения уравнений, описывающих теорию». И далее: «…если мы и найдем полную систему основных законов, перед нами на много лет вперед будет стоять вызовом нашему интеллекту задача разработки новых приближенных методов, с помощью которых мы могли бы успешно предсказывать возможные результаты в реальных сложных ситуациях.» [33] Реальность требует принципа неопределенности. Это говорит о том, что невозможно иметь абсолютно точные, адекватные реальности  замеры каких-либо процессов, (даже частота излучения атомов при переходе с одного уровня энергии на другой, регулирующая ход самого точного инструмента, квантовых часов, составляет погрешность 10-11-10-13).  И поэтому нельзя говорить об адекватности числа или времени реальным процессам. Число и время неадекватны реальности, как истина неадекватна предмету. Число и любая абстрактная категория соответствует степени обобщенности системы. Система же, предъявленная мышлению как целое, есть сингулярность и всегда страдает приближением. Феномены сингулярностей возникают именно тогда, когда какая-либо сущность или понятие предъявляются мышлению в-бытии-для-себя и, сингулярности снимаются, если мышление рассматривает эти сущности или понятия в-бытии-для-другого. И рассматривать их необходимо не в объективных или истинных (объективируя мир, мышление отклоняет его от реальности), но в реальных связях с подлинно субстанциальным. Процесс есть отклонение от числа и всегда отрицание сингулярностей. В том числе и космологической сингулярности. Это указывает на то, что пока не созданная полевая теория будет более соответствовать реальности, чем атомарная, где элементарные частицы должны трактоваться как энергетические субстанции в духе В.Гейзенберга. Исходя из вышесказанного Вечность не есть бесконечное время, как простое сложение прошедшего, настоящего и будущего времен, но есть завершенное время, оформленное как Одно, т.е. не логическое становление числа, а его алогическая данность.

В данной концепции первой до бытийной дефиницией абсолютного высказывается Процесс. Процесс дает бытие и поэтому «Бытие не есть.  Бытие дано…», [34] оно происходит из Процесса. Небытие также включено в лоно процесса и тоже как данность. (Традиция понимания небытия только как не-данности в данной концепции выступает только в качестве антиномии бытию). Процесс дает бытие, отрицая небытие, через становление качества, количества и меры, становясь наличным бытием и являясь через сущность как вещь. Таким образом, в Сущем Процессу соответствует «Всё», возможности — про-движение, небытию – несуществование, бытию — реальность, становлению — процесс,  наличному бытию — действительность, истине – явление сущности, нечто — вещь и сущности Всего — Процесс. Здесь возможность  — это Процесс, как про-движение, про-двигание к несуществованию и реальности одновременно акта становления действительности, который через субстанцию актуализируется в нечто.

Итак, Процесс одновременно есть: в онтологии — категория, как абсолютное начало про-движения других категорий; в сущем – подлинная сущность их бытия, сама самоподающая и животворящая наличность и всесозидающая демиургийность. Здесь Процесс понят как саморазвивающийся Абсолют, Абсолютная бесконечность и гносеологическая парадигма, в отличие от Процесса Уайтхеда, который не достигает в себе подлинных начал в абсолютном и относительном. (По Уайтхеду «субстанциальное бытие должно быть выведено из становления». [35] Но поскольку мир чистых идей есть тоже эманация Процесса, то и становление и любая другая категория должны быть выведены из Процесса). Главное – Абсолютная бесконечность не есть материя или идея, – она есть Процесс. И мышление, экстраполируя такое понимание на современную картину мира, необходимо должно коррелировать эту картину с идей Абсолютного про-движения.

Несингулярная Вселенная 

В рамках «Метафизической концепции Абсолютного про-движения» непротиворечиво разрешается проблема космологической сингулярности. Сингулярность устраняется при помощи идеи о неуничтожимости Процесса и, следовательно, его интенсивности (пространства-времени), и, следовательно — физических условий (возможно не экзотических). Для отдельной системы условия причинности нарушаются при величинах, меньших планковских, когда прекращаются какие-либо взаимодействия любых процессов. Но этот факт свидетельствует не о рождении мира из ничего, а о выделении новой системы из ряда других, где отсутствие процессов одной системы как несуществование (мир возможностей) накладывается на флуктуации метрики другой системы как тотального существования (мир действительного), что объективно соответствует событию (сингулярности) рождения новой системы, но что для Абсолютной бесконечности есть квазисингулярность и не нарушение причинности. Вспомним: феномены сингулярностей  возникают, когда какая-либо сущность или понятие предъявляются мышлению «в-бытии-для-себя».  Это значит, что начало расширения Вселенной должно было произойти на фоне тотального существования, а не абсолютного не существования, как это вытекает из космологических теорий, использующих классические понятия пространства-времени и не рассматривающих проблему начала в метафизическом смысле. Смысл же заключается в том, что подлинное начало нужно искать не в пространственно-временных координатах с соответствующими физическими условиями (сингулярность), но в фундаментальных физических условиях, являющихся общей тканью всего возникающего, что  методологически соответствует переходу на новый уровень системности, где космологическая сингулярность, в духе современных квантовых теорий, «размазывается» по метрике, и где классическими понятиями пространства и времени описывается лишь частное. Сингулярность – это грубый механизм дифференциации процессов и расчленения материи. Другими словами, описывая рекуррентно физические условия рождения системы (т.е. сингулярность), не правомерно говорить о том, что в пред-начальной стадии (т.е. мир возможного, где нет физических взаимодействий), нарушается причинно-следственная связь этой системы с другими системами, (т.е. с Всеобщим). Подлинное начало ускользает  и уклоняется от мышления, пытающегося его зафиксировать, и «размазывается» в бесконечной толще материи Бесконечного Процесса. Никакая система не может являться пределом системности, т.е. абсолютно завершенной, если она не есть Абсолютная бесконечность (т.е. Процесс). В то же время Абсолютная бесконечность в виде Процесса ставит ограничения на простирание любой системы в бесконечность, и это значит, что главным условием существования системы будет являться  пере-ход от одной системы к другой (т.е. открытость); от одного уровня системности на другой (т.е. иерархия). Этот тезис намекает нам на ячеистость структур всех, как материальных, так и нематериальных систем, включенных в мироздание, ограниченных в своем существовании и простирании, и достигающих бесконечности только в совокупности, и только через Процесс. Об этом Уайтхед высказывается так: «С помощью процесса Вселенная избегает ограничения со стороны конечности.» [36] Всякая система имеет сингулярность, т.е. подвержена  рождению, длительности и коллапсу. Но в истинном  значении система не аннигилирует абсолютно, а распадается на новый класс систем, т.е. на систему теперь необходимо посмотреть под другим углом зрения, либо сменить точку отсчёта. Это аксиоматическое утверждение распространяется на любые классы систем, вплоть до космологических образований, и ставит запрет на фридмановскую сингулярность для такой системы как Вселенная.  Энергия любой системы не аннигилирует, но перетекает (распределяется) в другие системы. Энергия неуничтожима, а перетекание одна из главных характеристик процессов происходящих во Вселенной.

Далее, в рамках метафизической концепции Абсолютного про-движения решается проблема кривизны пространства (и значит бесконечности или конечности Вселенной) однозначно в сторону положительной кривизны. С одной стороны это утверждение вытекает из предыдущего тезиса об ограничении на простирание любой системы, (ещё раз, «не может быть бесконечным то, что было конечным»),  а с другой – из нового тезиса, что любая выделенность из физического процесса не может соответствовать нулевому потенциалу энергии.  В рамках данной концепции любая протяженность или выделенность из Процесса есть существование и, следовательно, рождение и уничтожение. Существование же элементарной частицы или виртуальных частиц в виде поля любого порядка, должно сопровождаться флуктуацией метрики и, значит, ненулевой энергией. То есть, если мышление выделяет какую-либо сущность, как существование и длительность, то необходимо должна подразумеваться  и масса покоя, сколь угодно малая, но отличная от абсолютного нуля*. «Любая форма энергии является источником гравитации, то есть, как мы можем сказать, источником кривизны,…» [37]

На эту роль может претендовать как нейтрино, так и недавно обнаруженная «тёмная материя».

Таким образом, плотность вещества во Вселенной должна превышать критическую плотность, что соответствует положительной кривизне пространства-времени, замкнутости и ограниченности нашей Вселенной**.

___________________________

* В 2002г. стало ясно, что нейтрино имеет массу покоя. Это следует из эксперимента проведенного Раймондом Дависом мл. (США) и Машитоши Кошиба (Япония). При помощи нейтринного детектора уловителя нейтрино в течение года было зарегистрировано 100-200 нейтрино. За эту работу они были удостоены Нобелевской премии по физике.

** В 1998г. на ежегодном Конгрессе Американского Астрономического общества было декларировано, что Вселенная из-за недостаточной плотности вещества находящейся в ней будет расширяться вечно, но в связи с обнаружением  массы покоя  нейтрино эта декларация выглядит преждевременной.

_______________________________________

Тем не менее, это не приводит данную систему при коллапсе в начальное состояние, т. е. в состояние, в котором она находилась ранее (космологическая сингулярность), как вытекает из Теории «Большого взрыва»,  но для неё существует единственная  возможность реализации — аннигилировать в другие системы, при некоторой вариабельности самой сингулярности. Причем такая возможность аннигиляции может указывать на прекращение пространственно-временных отношений в данной системе, но не в качестве коллапса и большого хлопка, а в качестве слияния  с другой пространственно-временной системой, где слияние методологически рассматривается как смена масштаба системности. Этот тезис можно проиллюстрировать на примере «таяния» черной дыры, или слияния двух сверхмассивных  черных дыр. В первом случае, когда черная дыра прекращает своё существование, её изолированное пространство-время как бы «растекается» в более широком пространственно-временном поле. И во втором случае, две изолированные пространственно-временные системы при столкновении друг с другом прекращают своё раздельное существование, (что в действительности соответствует энтропийному обмену двух систем) и далее, сливаясь в целое, существуют в качестве нового образования, что в реальности есть не нарушение причинности и абсолютное существование. И, даже, если мы будем рассматривать, как частный случай, нашу Вселенную единственно существующей, замкнутой и изолированной системой с положительной кривизной пространства-времени, мы должны согласиться и с тем (исходя из тезиса о неуничтожимости Процесса), что такая система на каком-либо этапе своего развития должна иметь возможность энтропийного обмена с неким фундаментальным основанием,  являющимся общей тканью всего возникающего.

Решение двух вышеизложенных вопросов космологии в подобном ключе должно привести к смене масштаба однородности и пониманию структуры Вселенной как Мегавселенной с крупномасштабной ячеистой структурой, подобной структуре, описанной в блестящем сценарии «Раздувающейся Вселенной», в создании, которого внесли большой вклад А. Гус, А.Д. Линде, А.А. Старобинский, С. Хоукинг и др. Не вдаваясь в подробности, [38] отметим, что этот сценарий замечательно описывает развитие Вселенной с t = 0 и t = t1, вплоть до фридмановской стадии развития и снимает многие важные проблемы космологии такие как: проблема горизонта, эвклидовость пространства-времени, изотропия, высокая удельная энтропия и др., не решая, тем не менее, наиболее сложный вопрос космологии – вопрос сингулярности. Его не решает и такая передовая теория как Теория струн. В рамках сценария «Раздувающейся Вселенной» высказывается гипотеза рождения нашей Вселенной в результате квантовых флуктуаций из так называемой пространственно-плазменной пены, или в результате «отпочкования» от какой-либо другой Вселенной. В данном сценарии такая структура образуется под воздействием скалярного поля j на ранней стадии развития Вселенной. И если следовать этому сценарию рекурентно, то мы вновь с неизбежностью сталкиваемся с феноменом сингулярности. Но сингулярность устраняется, если пред-сингулярным состоянием является пред-установленная данность, в которой:

1) никакая система не может являться пределом системности,

2) где Процесс ставит ограничения на простирание любой системы в бесконечность.

В свете этих тезисов крупномасштабная структура Мегавселенной должна пониматься как стационарная, вечная и  постоянно флуктуирующая метаболическая транссистема с относительно жесткой решеткой «стенок» доменов (отдельных вселенных), существующих в условиях колоссальной плотности и энергии этих «стенок». Эти  домены и их стенки должны существовать  друг относительно друга как адиабатические системы с сохранением собственной удельной энтропии. В процессе эволюции под воздействием адиабатических возмущений стенки отдельных доменов меняют плотность и разрушаются, а из точек наибольшей плотности в некоторые области доменов должен происходить выброс высвобожденной энергии, что в классическом понимании соответствует космологической сингулярности, т. е.  рождению новой системы. Далее, как уже говорилось, развитие вновь рожденной системы хорошо описывается сценарием «Раздувающейся», или по А. Гусу «Инфляционной Вселенной» и далее, моделью «Горячей Вселенной». Полагается, что в ранний период под воздействием  резкого расширения  новой Вселенной, вещество вытесняется  на периферию, что должно приводить к образованию новых уплотнений (условно стенок), по своим свойствам напоминающих «сверхмассивные черные дыры». Именно эти стенки могут претендовать на наличие  загадочной «тёмной энергии» обеспечивающий механизм продолжающегося расширения нашей Вселенной. В рамках «Метафизической концепции Абсолютного про-движения» начальные возмущения, приведшие к расширению, должны были быть адиабатическими («следовательно –  как указывал в свое время Я.Б.Зельдович – мы должны найти следы первичных плотных дисков в современных структурах» [39]), период же резкого раздувания соответствует энтропийному обмену между двумя системами, после чего темпы расширения резко снижаются (это подтверждают наблюдательные данные расположения квазаров), что указывает на неполный энтропийный обмен и постепенное преобразование систем, вновь, в системы  с превалирующими адиабатическими процессами. Именно поочередная смена энтропийных процессов на адиабатические снимает трудность в подобных структурных моделях, о которой говорил Я.Б.Зельдович, как о бесконечной вероятности катастрофы в любой мировой точке. [40]  Невозможность полного энтропийного обмена между двумя системами ставит запрет на бесконечность такой вероятности и говорит в пользу существования Мегавселенной.

Дело в том, что если мы принимаем метафизическую предпосылку о том, что Абсолютная бесконечность, в сущности, есть Процесс, то нам нет никакой необходимости для обоснования начала физического мира искать все более широкие и экзотические физические условия, всё более углубляясь в материю и расчленяя ёё, но достаточно сам процесс мышления привести в соответствие с идеей Абсолютного про-движения о невыделенности и неавтономности любых систем, любого масштаба и субстанциальности, в том числе и таких, как мышление и Вселенная. Надо сказать, что точку зрения на Вселенную, как на предустановленную,  стационарную и вечную, одно время высказывал Альберт Эйнштейн. В дальнейшем, под воздействием своих релятивистских взглядов, он признал эту гипотезу самой большой ошибкой в своей жизни. На какое-то время релятивизм текуче-сущностных процессов, превалирующий в видимой Вселенной, заслонил на многие годы, не только Эйнштейну но и другим учёным, образ крупномасштабной структуры Вселенной. Но сейчас, в начале XXI века, всё больше ученых вспоминают о той «Эйнштейновской ошибке», приходя к пониманию, что в будущая Теория Всего объединит в себе черты как «инфляционной», так и «стационарной», космологических моделей. На самом деле эти модели не противоречат, а дополняют друг друга  и коррелируя в  переходе на другой уровень системности. И это означает, что нужно  сменить масштаб и посмотреть на нашу Вселенную, как на одну из множества подобных Вселенных, встроенных в общую ткань Мега-Вселенной.

Здесь мы не делаем попытки создания каких-либо космологических моделей, или сценариев – это является прерогативой квантовой физики и космологии. Или подмены решения сложных физических и космологических задач метафизическим решением. Но принципиально считаем  возможным формулирование метафизических принципов, которые могут экстраполироваться на космологию в качестве векторов в поисках решения практических задач с привлечением теоретической физики и космологии с их мощным математическим аппаратом. По словам А.Н. Уайтхеда: «Прояснение фразы «Все вещи изменяются» и есть главная задача метафизики.» [41] Нужно только добавить, что прояснение это лежит на путях за-бывания, того что «все вещи изменяются», как главной характеристики бытия. Чтобы узреть «сущность бытия Сущего», мышление с необходимостью должно забыть само бытие, и самоё себя, и в этом за-бывании(в пере-ходе от-бытия-за-бытие) выйти за-бытие, чтобы увидеть ещё не оформленное, не проявленное и не названное бытие.

Многих может напугать этот образ холодной абстрактной всеобщности, но это ложный образ ограниченного мышления, не способного двинуться дальше самого «бедного» понятия. В пределе речь идёт о знании-познании мира в его существе, т. е. в абсолютной его наполненности. На этом зиждется убеждение в том, что любая наука, игнорирующая метафизические основания познания Мира (и это подтверждает история науки), как правило, приходит к частному характеру законов. Абсолютизируя любое конечное, мышление впадает в заблуждение, идеологию и зло, но,  мысля Абсолютное,  оно освобождается от антиномичности суждений и попадает в лоно Абсолютной Истины, не испытывая далее никаких затруднений в определении сущности любых категорий. Метафизическая концепция или,  по Уайтхеду,  «схема как таковая есть матрица, из которой могут выводиться истинные предложения (propositions), применимые к конкретным обстоятельствам». [42] Такая матрица даёт возможность видеть сущность предмета, не исчерпывая его все возможные описания и исчисления. Она позволяет сформулировать базисные понятия достаточные и необходимые для преодоления непонимания и примирения между различными системами мышления. Такой сущностный подход, с необходимостью в ближайшем будущем должен возобладать, дав ростки нового «ренессансного» мышления, на базе которого могут быть построены новая философия и наука, способные видеть и постигать другие горизонты в освоении Вселенной!

Несмотря на весь скепсис, укорененный в научном сознании по отношению к метафизике, думается, что наиболее общие вопросы могут органично решиться в рамках метафизической концепции, а не физической или какой-либо другой. По словам Мартина Хайдеггера, «метафизика есть основное событие в человеческом бытии. Она есть само человеческое бытие. Из-за того, что истина метафизики обитает в этом бездонном основании, своим ближайшим соседом она имеет постоянно подстерегающий ее риск глубочайшего заблуждения. Поэтому до серьезности метафизики науке со всей ее строгостью еще очень далеко. Философию никогда нельзя мерить на масштаб идеи науки.» [43]

            Причина  Всего

«Кончен счет, например, метрам, и мы ищем

новую единицу измерения глупости.»

                                                       Н.В. Широкий

      Нас можно было бы обвинить в том, что мы, поддавшись соблазну, строим свои суждения на старой философской привычке «быть», но мы не видим никакой принципиальной возможности, построить суждения из точки «не быть» и смоделировать жизнь Универсума в бесконечность небытия. Что бы ни лежало в основании этого мира — сущее или ничто, бытие или небытие, оно само-для-себя-бытие и, следовательно, самодостаточно и для себя первопричина, существующая в инобытии как следствие. Мир вечно-первопричинен как Процесс и причина Всего — Процесс.

Процесс есть: Causa activa, Causa corporalis, Causa cognoscendi, Causa essendi et fiendi, Causa exemplaris, Causa finalis, Causa formalis, Causa materialis, Causa movens, Causa sui, Causa vera (действующая причина, физическая причина, основание познания, основание существования и возникновения, причина парадигматическая, конечная причина, формальная причина, материальная причина, движущая причина, причина себя, истинная причина).

Литература:

  1.     М. Хайдеггер. Разговор на проселочной дороге. М., «Высшая школа», 1991,

с. 145

  1.     В.С. Библер. Кант – Галилей – Кант. М., «Мысль», 1991, с. 143
  2.     Г.В.Ф. Гегель. Наука Логики. Энциклопедия Философских наук, Т. 1, М.,

«Мысль», 1975, с. 125

  1.     Г.В.Ф. Гегель. Наука Логики. Энциклопедия Философских наук, Т. 1, М.,

«Мысль», 1975, с. 217

  1.     М. Хайдеггер. Время и бытие. Статьи и выступления. М., «Республика»,

1993, с. 394

  1.     Г.В.Ф. Гегель. Наука Логики. Энциклопедия Философских наук, Т. 1, М.,

«Мысль», 1975, с. 234

  1.     М. Хайдеггер. Разговор на проселочной дороге. М., «Высшая школа»,

1991, с. 49

  1.     П. Абеляр. Диалектика. Вопросы философии. №3, 1992, с. 164
  2.     Г.В.Ф. Гегель. Наука Логики, Санкт-Петербург, «Наука», 1997, с. 34
  3. Г.В.Ф. Гегель. Наука Логики, Санкт-Петербург, «Наука», 1997, с. 34
  4. В.С. Библер. Кант – Галилей – Кант. М., «Мысль», 1991, с. 109
  5. Аристотель. Сочинение в четырех томах, «Мысль», 1981, с. 105
  6. А.Н. Уайтхед. Избранные работы по философии. М., «Прогресс», 1990,

с. 550

  1. А.Н. Уайтхед. Избранные работы по философии. М., «Прогресс», 1990,

с. 130

  1. А.Н. Уайтхед. Избранные работы по философии. М., «Прогресс», 1990,

с. 645

  1. А.Н. Уайтхед. Избранные работы по философии. М., «Прогресс», 1990,

с. 680

  1. А.Ф. Лосев. История античной эстетики. Последние века. Кн. Первая,

М., «Искусство», 1988, с. 41

  1. А.Ф. Лосев. Из ранних произведений. М., Изд-ва «Правда», 1990, с. 205.
  2. Аристотель. Физика. Кн. первая, гл. 1/25. Соч. в 4-х томах. Т. 3.

Академия наук СССР, Институт философии. М., «Мысль», 1981, с. 105

  1. А.Ф. Лосев. История античной эстетики. Последние века. Кн. Первая,

М., «Искусство», 1988, с. 9

  1. Г.В.Ф. Гегель. Наука Логики. Энциклопедия Философских наук, Т. 1,

М., «Мысль», 1975, с. 217

  1. Ф. Гегель. Наука Логики, Санкт-Петербург, «Наука», 1997, с. 71
  2. В.С. Библер. Кант – Галилей – Кант. М., «Мысль», 1991, с. 192
  3. М. Хайдеггер. Время и бытие. Статьи и выступления. М., «Республика»,

1993, с. 22

  1. А. Бергсон. Творческая эволюция. Материя и память. Минск.,  «Харвест»,

1999, с. 329

  1. А.Н. Уайтхед. Избранные работы по философии. М., «Прогресс», 1990,

с. 579

  1. А. Эйнштейн. Сущность теории относительности. М., «Иностранная

литература», 1955, с. 29

  1. И. Пригожин. Будущее не задано. Сборник. Человек перед лицом

неопределенности. М., Ижевск., Инст. комп. иссл., 2003, с. 17

  1. И. Кант. Критика чистого разума. М., «Мысль», 1994, с. 59
  2. М. Хайдеггер. Разговор на проселочной дороге. М., «Высшая школа»,

1991, с. 93

  1. И. Кант. Критика чистого разума. СПб., «Тайм-аут», 1993, с. 59
  2. М. Хайдеггер. Разговор на проселочной дороге. М., «Высшая школа»,

1991, с. 19

  1. С. Хокинг. Краткая история времени. Санкт-Петербург., «Амфора», 2000,

с.232

  1. М. Хайдеггер. Разговор на проселочной дороге. М., «Высшая школа»,

1991, с. 84

  1. Tanaka Y. Einstein and Whitehead. The Principle of Relativity Reconsidered// Historia

Scentiarum. March, 1987. № 32. p.117.

  1. А.Н. Уайтхед. Избранные работы по философии. М., «Прогресс», 1990,

с. 381

  1. А. Эйнштейн. Сущность теории относительности. М., «Иностранная

литература», 1955, с. 44

  1. Я.Б. Зельдович. Избранные труды. М., «Наука», 1985, с. 179-191;

И.Д. Новиков. Эволюция Вселенной. М., «Наука», 1990;

С. Хокинг. Краткая История времени. Санкт-Петербург., «Амфора», 2000;

Б. Грин. Элегантная Вселенная. М., «УРСС», 2004

  1. Я.Б. Зельдович. Избранные труды. М., «Наука», 1985, с. 313
  2. Я.Б. Зельдович. Избранные труды. М., «Наука», 1985, с. 190
  3. А.Н. Уайтхед. Избранные работы по философии. М., «Прогресс», 1990,

с. 280

  1. А.Н. Уайтхед. Избранные работы по философии. М., «Прогресс», 1990,

с.18

  1. М. Хайдеггер. Время и бытие. Статьи и выступления. М., «Республика»,

1993, с. 26

 

©  С.И. Карпухин   1991 — 2003 г.г.

 

Трактат «До-бытие. Бытие до…» опубликован на  Международной конференции «Этика и наука будущего», Москва, 2011 г.

Рубрика: эссе | Оставить комментарий

Юрий Лебедь. И сколько б не жил – всё равно будет мало

Я не выброшу белый флаг,

О пощаде не взвою ни разу.

Мое сердце –

Мой левый фланг.

Ну а правый,

Конечно, разум.

 

Если надо, месяц согну,

Для старухи корыто склею…

Я, наверно, люблю страну,

Если так за нее болею.

 

* * *

 

В обнимку с правдой нагло ходит ложь.

И только время – самый умный сканер.

Как высоту на горло не возьмёшь,

так не докажешь правду кулаками.

 

А помыслы благи и высоки.

Пусть на сердцах лежит давненько иней,

мы тянем к подбородку кулаки.

А истина опять посередине.

* * *

Все мы ходим под солнцем,

а значит, под Богом.

Он разум нам дал,

подарил телеса.

И выбрать позволил

жену и дорогу,

дорогу, какая

ведёт в небеса.

 

Но труден тот путь,

словно муки Тантала,

заманчив,

как тысячи песен сирен…

И сколько б не жил –

всё равно будет мало,

ведь нам ничего

не предложат взамен.

 

И если не ангелы встретят,

так черти.

Такое придумают –

только держись.

Печально, но жизнь

не бывает без смерти,

а смерть – это просто

расплата за жизнь.

* * *

За спиною – приглушенный смех.

Значит, что-то сделал не так…

Снова в небо взмывает снег,

снова бьются сердца не в такт.

Отстучали любовный ритм,

а теперь с каждой встречей – сбой…

Под ногами земля не горит –

мирно мы разошлись с тобой.

 

Разорвали порочный круг.

Не спасли нас цветные сны…

Лишь пожатья дрожащих рук,

как признанье былой вины.

* * *

Осень – время красивых,

но всё же потерь…

Осень – время чудес,

что на грани безумства.

Но однажды тобой

для меня незакрытая дверь

станет самым высоким

закрытым искусством.

 

 

Рубрика: поэзия | 1 комментарий

Виталий Свиридов. Возвращённая Одиссея

Возвращённая «Одиссея» или космос национального самосознания в контексте исторических романов в стихах Николая Тютюнника

Сразу же хочу оговориться: данный очерк не является литературоведческим исследованием творчества современного украинского литератора Николая Григорьевича Тютюнника. Это всего лишь читательский взгляд на один из аспектов работы писателя,..взгляд, не всегда беспристрастный, но слава Богу, не ущемлённый политической коньюктурой и национальной нервозностью последнего времени.
Широкий диапазон литературного пристрастия писателя вызывает уважение не сам по себе, но в цельной совокупности им созданного.
Николай Тютюнник — поэт, прозаик, переводчик, и журналист,..лауреат десяти литературных отечественных и международных премий, автор более, чем двадцати пяти изданных книг,- личность масштабная и цельная; Писательский ум его часто обращён за горизонт событий, образуя при этом эпически ёмкое, гармоническое пространство не только внутри задуманного им сюжета, но и внутри него самого. «Славен мир Божий вокруг нас, но ещё более славен мир Божий в нас самих»- писал Лонгфелло.
Николай Тютюнник — романист по призванию; Однако, созданная им, в своё время, тетралогия «Лугари», явилась не только настоящей летописью Донбасса, но может быть, в большей степени — знаковой работой для переосмысливания формы традиционного жанра.
Искусство вообще претерпевало всегда значительные изменения во времени, изобилуя подчас странными метаморфозами. Искусство слова, в этом смысле, не является исключением. Но «искусство никогда не проходит — утверждал Виктор Шкловский, — оно всегда самоотрицается, заменяя способ выражения не для того, чтобы переменить форму, а для того, чтобы найти ощутимое и точное выражение для новой действительности». Новая действительность современного мира — это «пресс-папье», осуществляющее высокоинформационное давление на людское сознание в условиях жёсткого (кризисного) цейтнота.
Надо сказать, что полемика по поводу «кризиса романа» ведётся давно, и «не без раздражения» — как заметил один из патриархов литературной критики советского периода. «Кризис романа?! — искренне удивлялся Константин Федин — кризис может переживать каждый художник,…но будет ли это кризис романа?»

Можно вспомнить спор между Альберто Моравиа и Андре Моруа — известным французским писателем и литературным критиком, в пятидесятые годы прошлого столетия… Андре Моруа с самоотверженной страстностью романтика отвергал доводы Моравиа о «смерти романа»…
Тем не менее, сегодня надо признать, что темпы современной жизни в мире, обременённого к тому же смутными страхами «глобализации», действительно требуют изменения и художественной формы, и художественного содержания в литературе; Можно сказать точнее: у Времени нет времени!..
В этой связи, симптоматичен творческий путь Николая Тютюнника — от новеллы, к традиционному классическому роману, и далее — к роману в стихах. И дело, видимо, даже не в том, что писатель обладает счастливой способностью совмещать в себе три таланта — поэта, прозаика и переводчика…
Я не стану утверждать, подобно Карлейлю, что «поэт тот, кто думает музыкальным образом», но мысль «вооружённая рифмой» безусловно обладает и музыкальным свойством проникать своими вибрациями гораздо глубже в душу человеческую, нежели мысль рифмой не вооружённая.
Украинский язык поэта, как нельзя лучше способствует осуществлению этой трансформации — он мелодичен, выразителен, напевен, и при этом достаточно пластичен для образования и передачи значительного количества идей и образов фольклорно-песенного характера; Не будем забывать о древнем генезисе украинского языка…
Как бы там ни было,  по отношению к традиционному роману, может быть именно лирическая особенность «романа в стихах» и создаёт ту «дьявольскую разницу», о которой говорил Пушкин.
Нельзя сказать, что «роман в стихах» — нечто новое. В западной литературе этот жанр обозначился давно (ещё в пору Байрона) — похождениями Дон-Жуана,..да и всё то, что нам кажется новым, как сказал Екклесиаст – «уже было в веках»; Однако, у каждого писателя своя историография и, говоря языком священного писания: своё «время собирать камни», и своё «время разбрасывать камни»…
Для Николая Тютюнника три созданных романа в стихах: «Маруся Богуславка», «Бунтарська галера» и «Iван Сiрко», обозначили не только творческие ориентиры на будущее, но и образовали собою обширную историческую область внутреннего духовного космоса, заполненного национальными характерами, героическими усилиями и преодолениями, равными по своему масштабу, разве что подвигам мифологических героев древней Эллады. О каждом из трёх романов правильнее было бы говорить отдельно, и вероятно, я бы так и поступил, не будь ряда обстоятельств, мешающих этому. Кроме того, я воздержусь исследовать сущность коллизий в различных сюжетных построениях, чтобы не пересказывать романы, упрощая их содержание до схемы народной сказки.
Академик А.Н.Веселовский, создатель «Исторической поэтики», видел искусство как явление неизменяющимся, внеисторичным. В. Шкловский, напротив — считал, что «настоящее преодолевает прошлое, съедает прошлое, как хлеб. » Не будем судить, кто из них прав более, кто менее,…наверняка мы знаем одно: генеалогические корни будущего находятся в почве мифологии прошлого. «Миф и легенда часто гораздо глубже воплощают в себе дух истории, чем сами исторические факты» — справедливо отметил для себя Митрополит Анастасий.
Обращение художника к прошлому — это возвращение его к самому себе,.. к своим истокам. Не удивительно, что сюжетная структура любого из романов в стихах Н. Тютюнника,- это не «развёрнутая метафора», а живая картина из украинской истории 17 века, в которую автор переносит центр тяжести своей духовной жизни не выходя, однако, полностью из реалий современного мира, частично утратившего в 21 веке черты национальной идентичности.

«До мене знову, нiбито з туману, приходять тiнi, свiтлi, як з роси.
I я iзнов сiдаю за романа, сiдаю, бо вже чую голоси.
Так – так, я чую. Я їх ясно чую. I навiть розумiю – про що рiч.
Тi свiтлi тiнi поруч десь ночують, й щоночi кличуть знов мене на Сiч.»…

Эти восемь поэтических строк откровения Николая Тютюнника на самом деле являются частью эпиграфа к его роману в стихах «Iван Сiрко».
В центре сюжета одноимённого романа в стихах фигура легендарного атамана запорожской казачьей вольницы, в наиболее драматический период его жизни(1672г.) Роман ладно скроен. Интрига внутри сюжета, с ненавязчивой периодичностью обусловливает ряд конфликтов и столкновений; Причём, время, как в кинематографе, показано параллельным, «перебивочным», т.е.- «время события» поочерёдно перемежается со временем воспоминания, рассказывания,..и всё это происходит в русле живого, метафорического языка – от колоритно — диалогового до живописно-пейзажного:
«-У-у-у! Й-е-ех! Ну, виповзки вонючi! Егей, Жученко! Чуєш? Розв’яжи!
Почув, пiд’їхав. Подививсь колюче. А очi (видно й поночi!) – чужi.
-Чого тобi?-Чого-чого…Ледащо!Чи думаєш довести до плачу?
Нехай кайдани… А ремнi цi нащо? Боїшся, що в залiзi утечу?
-А хто йо’ зна. Ти ж, кажуть, сiроманець.Перегризешь, як цап голодний – хмиз.
— Я все життя гризу отих османiв. Але тебе найпершого б загриз!»

Ёмкий, не развёрнутый,  короткий диалог в столкновении сторон… а какова драматургия в тексте!..
или:
«Набрид вiзок. Хоча б розм’яти ноги.Пiд вечiр степом стелеться туман.
Тополi вибiгають на дорогу. Й сухим верхiв’ям шепчуть:»О-та-ман…»»

или:
Уже позаду й бiдолашна гребля, I невеличкий, з пригорщу, ставок,
Де нiжнi й завше сумнуватi верби. Нагадують покинутих дiвок.»

Воистину яркий пример «говорящей живописи»!.. Не скрою: велико искушение продолжить цепочку лирических отступлений, умело распределённых автором по всей линии сюжета, с целью либо ослабить драматургическое напряжение в «острых» местах романа,.. либо, напротив — усилить сценический контраст в тексте. Искушение продолжить велико, но я хочу вернуться к началу произведения, к эпиграфу: —
До мене знову, нiбито з туману, приходять тiнi, свiтлi, як з роси.
I я iзнов сiдаю за романа,сiдаю, бо вже чую голоси…»

В истории литературы подобных откровений не мало; Авторы высказывают их по-разному, но суть сводится к одному и тому же – к «вдохновению». К тому самому возвышенному, почти восторженному состоянию души, при котором осуществляется таинство рождения стиха – Таинство поэзии. У поэта Слово не рождается в голове (во всяком случае, так утверждают сами поэты) – оно приходит свыше, в минуты особого воодушевления. И как тут не вспомнить Пушкина!..
« Но лишь божественный глагол до слуха чуткого коснётся, душа поэта встрепенётся…»
«…И мысли в голове волнуются в отваге. И рифмы лёгкие навстречу им бегут. И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,.. минута – и стихи свободно потекут.»

«Божественный глагол» — для Пушкина, не отвлечённая иносказательность на волне творческого воодушевления. Поэт прекрасно знал и Священное писание,..и что, « Вначале было Слово»… Но кроме того, гениальный реформатор русского литературного языка был ещё и человеком чрезвычайно образованным для своего времени, который Платона читал не в переводах с древнегреческого, а в подлиннике; Он знал, что по Платону творческий процесс – «Божественная одержимость»…
Здесь, видимо, надо остановиться, чтобы не смущать ни себя, ни читателя, уходом в сторону психологии творчества – в область крайне запутанную и тёмную даже для специалиста. Скажу только одно: прошла утомительная череда веков, прежде чем платоновская «Идея» оплодотворила специфический консерватизм западного мышления, и такие понятия, как «эйдос», «архетип», «мировая душа», «космос», — стали неотъемлемой частью теоретизирования в вопросах психотехнологий  настоящего и будущего. От иррационального «умопостигаемого» феномена  Платона к  рациональной концепции «коллективного бессознательного» Карла Юнга — именно в этой плоскости, как мне видится, и находится скрытая причинная обусловленность не только написания исторических романов, но и всего того, что осуществляется из осколков прошлого.
Национальный эпос – не видимый «водный» ресурс нации, пробивающийся на поверхность быстротекущих явлений жизни родниками народной мудрости; Это происходит в часы художнического озарения и напряжения творческих усилий художника.
Один из таких родников в украинской литературе нашего времени – литератор Николай Тютюнник. В этой связи можно говорить о проявлениях некоторой творческой ассимиляции среди литераторов, их идейном взаимопоглощении, заимствовании в плоскости единого, как я уже говорил, скрытого эпического ресурса, но каждый отдельно взятый «чистый родник» писательского осуществления, несомненно отличается от остальных живительных родников, наличием в нём высокой концентрации особых минеральных качеств и свойств, и особого специфического вкуса, присущих только этому источнику!
«Вiдчувається вплив Лiни Костенко, але це добрий вплив…мабуть ця рiч житиме.» — так сказал о «Марусе Богуславке» Николая Тютюнника лауреат государственной премии им. Т. Г. Шевченко, академик Иван Дзюба. Анатолий Шевченко, украинский критик и публицист, говоря о «Марусе Богуславке», вспомнил выдающегося предшественника и однофамильца — Григора Тютюнника: — «…в хороший Григорiв слiд ступаючи, Микола Тютюнник творить власний художнiй свiт. Вiн сповiдує тiж принципи, що i його видатний однофамiлец: правда, справедливiсть, «милосердя людскоЇ душi у всiх їi виявах». I, можливо, найоптимальнiше цi принципи виявилися у чудовому вiршованому iсторичному романi Миколи Тютюнника…»
Вообще, — художник, выражаясь языком Канта – «вещь в себе», но вполне самоосознающая своё -Я, для которого непреложны лишь две мировых ценности: «звёздное небо над головой, и нравственный императив внутри себя». Именно этот Закон безусловного повеления и создаёт тонкую взаимосвязь между внешним проявленным миром и внутренним духовным космосом художника, который, в свою очередь, является лишь малым сегментом обширного духовного космоса своего народа.
Я возьму на себя смелость утверждать, что осуществлённость художника – это открытая дверь между «мирами» прошлого и настоящего, через которую, архетипы национального самосознания совершают свой кругооборот «вечного движения», вечного обновления погружающегося в материю людского сознания.
Слепой аэд (певец) древней Греции – Гомер, вернул историческое зрение не только грекам позднего времени, но и всему миру, непревзойдёнными, до сих пор, художественными жемчужинами в стихах – « Илиада» и «Одиссея».
«Одиссея» — это не просто сказание о десятилетнем странствии – возвращении домой после Троянской войны богоподобного царя древней Итаки, находящейся на одном из островов Эгейского архипелага. «Одиссея», на мой взгляд, — это сакрально-ритуальный путь всякой исторической нации к самой себе, в тех, или иных отличиях исторического маршрута, исторического времени. Не таковы ли, хотя бы и в ином масштабе, хотя бы и фигурально, исторические романы в стихах Николая Тютюнника?!.. Можно лишь сожалеть об отсутствии сколько-нибудь серьёзных попыток разобраться в вопросах этой интереснейшей темы; Она ещё ждёт своего исследователя!
Вероятно, не будет преувеличением сказать, что из трёх романов в стихах, о которых я уже упоминал выше, роман «Маруся Богуславка», на мой взгляд, является самым фундаментальным произведением.
« У Франції – сказал как-то Петр Сорока-кандидат филологических наук, лауреат премии им.Н. Гоголя и премии  им.В.Сосюры, — така річ розійшлася б багатотисячним накладом, автор отримав би солідний гонорар і престижну премію…»  Видимо П. Сорока прав, однако, этот могучий Царь-Колокол работы Тютюнника, может быть, ещё и не прозвонил по — настоящему, во всю свою мощь на обширном пространстве украинской литературы.
Остальные два романа в стихах лишь примыкают к нему, не «дотягивая» по весу и внушительности до основного, но они также самодостаточны и весомы, находясь в одной плоскости с главным творением мастера.
О романах можно говорить как о «несходстве сходного»: сюжетно эти работы, если и не совсем перекликаются между собою рядами событий, то, в известном смысле, воплощают в себе главную авторскую сверхзадачу – возвращение человека на своё место, к самому себе в своё жизненное пространство, невзирая на перипетии жизненных обстоятельств и удары судьбы: —
«На яснi зорi, на тихi води, у край веселий, у мир хрещений!»…
Автор далёк от средневековой героизации персонажей в своих романах, но героический дух вольного казачества присутствует, как основная жизненная сила — в каждом фрагменте, в каждой детали, в каждом изгибе сюжетной линии. Сюжет «Галеры», как и сюжет «Богуславки» построен на исторических сведениях из архивных летописей…
В первом случае — события переносят нас в Мраморное море, на «Сарну» — лучшую галеру турецкого флота 17 века, где в 1642 г. чудом совершив бунт на корабле, «здобули волю 280 бранцiв-християн»…
Во втором романе – (мы погружаемся в события конца 17 века) —  в потрясающую историю освобождения из турецкого плена семисот пленных казаков; Героиня романа – «дiвчина-бранка», Маруся из украинского городка Богуслава, находясь невольницей у турецкого паши, ценою собственной жизни совершает подвиг… В наши дни, в Богуславе можно увидеть памятник героине.«Тепер, їдучi на свою Звенигородщину через Богуслав, де стоїть пам’ятник цiй героїнi, завжди згадиватиму тебе…» — написал в своём отзыве о «Богуславке» Николаю Тютюннику Василь Шкляр.
Признаться, о Николае Тютюннике вспоминаю и я, всякий раз, когда перелистываю страницы романа. Наше знакомство с ним состоялось несколько лет тому назад — на одном из традиционных творческих фестивалей. Я впервые услышал отрывок из романа «Маруся Богуславка» в исполнении самого автора. На открытом воздухе голос Тютюнника звучал мягко, проникновенно, и, как мне показалось — в каком-то особом баритональном регистре с «серебрянобархатным» оттенком… Отрывок из финальной части романа понравился, — чувствовалась работа мастера. Особенно запомнились строки:
«… Стоять рядком. Стоять – рука в руцi.

I тiлькi  очi, смiлi, гордi очi, Як свiчечки, палають на лицi.»…
Способность художника к глубоким и ёмким обобщениям волнует всегда: cпособность вмещать огромное в малом!
Мастер не машинально изображает ситуацию, как её «Господь на душу положил», — у него всё выверено, взвешено, всё обусловлено опытом и исключительным знанием материала!.. Учтены тончайшие психологические и композиционные нюансы, — до тонкости,..до иллюзии зрительного восприятия:
« I тiлькi очi, смiлi, гордi очi, Як свiчечки, палають на лицi.»
Когда Николай Григорьевич прочитал эти строки, — помнится, я подумал тогда: — « М..да! Этому научиться нельзя – этому не научишься… с этим приходят,..и уходят.»
О «Богуславке» говорить можно часами – в работу эту надо войти… И действительно, стоит ли говорить всуе, когда под рукою (только переверни страницу!) – такие поэтические образы и такие живописные полотна:
«Свiтає вже. Завиграшки ярило висвІтлює сліпі віконця хат.
А в полі вершник, як млинові крила, устиг уже верст сорок відмахать.»

Кто когда-либо жил в настоящей деревне, даже во времена и не очень отдалённого прошлого, тот, наверняка ещё не позабыл, что такое – Покосы!.. Это особый сплав людского труда и праздника:
« I, Натщесерце, — на покоси, Де відсьогодні зранку всі,
I де снують залізні коси,Як вуженята по росі.
I вітерець, блука, мов п’яний, Крилом торкається млина.
Та сінокосу дух духм’яний  I він, здається, обмина.

Бо запах тут такий густющий  Й такий стійкий, неначе гать,
Що, мабуть, навіть чорна туча Його не взмозі розігнать.
I слава Богу і Пречистій, Що, підхопившись до зорі,
Вже другий гін, міцні й плечисті, Долають наші косарі.
I – вжик! I –вжик! – співають коси.
Чир – гик! Чир – гик! – то вже бруски.
I сиплються сріблясті роси, хоч підставляй під них миски.»…,

Когда я впервые прочёл эти строки, то ощутил себя Вакулой из повести Гоголя, в царском дворце посреди Приёмной Залы: — «Боже ты мой, какой свет!..какая работа! Что за картина! Что за чудная живопись!..а краски! Боже ты мой, какие краски!»…
Вот бы это благоухание живого искусства да в детские школьные учебники «Рідної мови» рядом с иллюстрациями картин Васильковского!
Однако Николай Тютюнник опытный мастер мизансцен в драматургии исторического жанра, и у него, как и в жизни, красота природы со всей её притягательной внешностью – коварна, как коварна благозвучность волшебного голоса Сирены из древнегреческой мифологии,- от этого она кажется ещё более реальной в своём безыскусственном контрасте с действительностью, в границах которой разворачиваются события…
История Украины – это драма «Витязя на распутье»…- налево пойдёшь,..направо пойдёшь,..прямо – себя потеряешь! Геополитическая Украина – это не глухой угол национальной пассионарности, выражаясь языком Гумилёва, — это столбовая дорога с бесконечным многорядным движением между Востоком и Западом,..это вселенский крест национального самосознания, уготованный самой мировой историей многострадальному народу.
Герои романа Тютюнника не бесстрастные картонные чучелки, которых писатель дёргает за ниточки, приводя в движение, и направляя их по собственному желанию куда ему захочется, — напротив, порой возникает ощущение, что сами литературные герои направляют авторскую волю писателя в необходимое им самим русло… В диалогах они естественны, самобытны и необычайно свободно организованы во взаимоитношениях; Даже декорации рабочего пространства (тех, или иных событий ) продуманы, обусловлены, и не случайны. Вот как выглядит, например, пейзаж зимней Кафы( ныне Феодосия):
«Давно зима. А тут ні жменьки снігу. Студений вітер. Чорні роги скель.
I злющі хвилі з усього розбігу шалено б’ються в чийся корабель
или

«Весна до Криму приліта з-за моря — така вже довгождана запашна!
Впаде дощем на крутоплечі гори  I з вітровієм далі вируша.
Така прудка, мов непосида-хлопчик! Блищить в лощинах снігова вода.
А далі – степ, де ховрашок, як стовпчик, Уже весну навшпиньки вигляда.»

Рамки жанра исторического романа, настоятельно требуют от автора и соответствующих декораций, и соответствующий антураж…Диапазон творческих возможностей художника обязан быть достаточно большим, а «живописная палитра» его частотного словаря – должна быть достаточно богатой…Чтобы уметь живо выразить не только тему «Покоса» в «Марусе Богуславке», а и портрет турецкого паши в «Галере» — например, или жанровую сцену в романе «Iван Сірко» — «Письмо запорожцев турецкому султану», или воссоздать исторически обличительную картину казни пленённых «ляхами» запорожских казаков на площади Варшавы:
«…Гула Варшава, як бджолиний рій.  Пани зібрались, щоб чинити страту.
Якийся з них привів жовнірів стрій  I щось кричав їм голосом кастрата.
Блищали проти сонечка шаблі – Нагострена на когось синя криця…
I українські діточки малі  хапалися за мамині спідниці         .» 

«- Дивись, ведуть!..  Вони ішли самі,  байдуже позираючи на грати.
Зчорнілі, закривавлені й німі,  Бо вже було несила й розмовляти.
Петра найпершим витягли кати. Та й розлетілись, бо знизав плечима.
Ще й головою потім покрутив,  мабуть, когось шукаючи очима..
Жовнір Петра іззаду- палашем…А в неї й ноги вже тоді із вати…
З’явився хтось, закутаний плащем…Й сокирою почав…четвертувати!
Ще й скалився, набичений, як тур. Уздрівши козака безмірну силу.
Бо як не вмре холоп від цих тортур — То можна буде потягнути й жили!»

Нельзя спокойно «перебирать» подобные фрагменты из «Маруси Богуславки» без тяжёлых смутных воспоминаний, реминисценций из «Тараса Бульбы» Гоголя,.. из романа Г.Сенкевича – «Огнём и мечом»…  Кровь!… по всей Истории-кровь…
Содержательная часть художественных произведений в литературе внешне не видима,- она в структуре взаимоотношений героев, как пресная вода, связанная в глыбе льда; Выпить её можно лишь растопив лёд. О сюжете рассказывать бегло, сжато, — то же самое, что перевести роман «Преступление и наказание» Ф. Достоевского на язык комикса… Ни первой, ни второй задачи я перед собою не ставил применительно к романам в стихах Николая Тютюнника.
Более того, свою работу я бы мог считать вполне законченной (в рамках подзаголовка самой статьи) если бы не досадное ощущение чего-то не договорённого, не до конца высказанного, возникшее в связи с концовкой романа «Маруся Богуславка».
И действительно: сюжетная структура романа сложна и многорядна, построена на повторах и возвратах, на умышленных изменениях ритмики в стихотворном тексте, на растягивании временных границ, на сжатии их… Причём, если первые десять глав романа поглощают воображение читателя своим эпическим размахом, то финальные две главы откровенно выталкивают его за пределы сюжета чрезмерным сжатием пространства и сумасшедшим ускорением событий…более того, в кульминации последней главы разрушается ритмика, размер, исчезает рифма в конце романа… В глаза бросается явная композиционная асимметрия, вызывающая невольную ассоциацию с усталостью автора, с желанием поскорее завершить работу.
Но это ошибочное впечатление ; Оно быстро развеивается, уступая место благоговению и эстетическому наслаждению,.. удовольствию от осознания авторского мастерства и изобретательности.
Последняя, двенадцатая глава «Маруси Богуславки» организована психологически очень взвешенно и точно — от первой строфы эпиграфа до финального утвердительного – «Аминь!»
Повествование почти на всём протяжении главы ведётся от первого лица, от Маруси,..причём, так ведётся, что читатель видит живую, совсем ещё молодую женщину, в динамике всех её психофизических реакций на происходящее вокруг:
События развиваются резко по нарастающей: «Вже п’ятий рік турецької неволі». Утро. «Великдень» -.
«Зі святом, Земле! Світлим Великоднем!
Нехай навіки всюди щезне мла!
Вкотре молюсь, I присягаю вкотре.

Щоби мені Пречиста помогла!»
Маруся, зная о том, что в подвалах турецкого паши томятся соотечественники-невольники, подчиняясь внутреннему голосу предков и совести, решается освободить их, тайно завладев ключами. Замысел удаётся во время утреннего Намаза, когда турки отправляются в мечеть. Среди освобождённых казаков находится Богдан – земляк Маруси, влюблённый в девушку ещё до турецкого плена. Ошеломляющая встреча, однако, радости не приносит обоим: невольникам надо расстаться, и как можно скорее…Маруся уйти вместе со всеми не может, — главная причина этого несчастья в том, что она является наложницей паши, и уже донашивает в себе его плод.
Безысходность положения, в котором оказывается отчаянная молодая, но хрупкая женщина, совпадает с драматической кульминацией сюжетной линии…и обрывается вместе с повествованием на высокой пронзительной ноте…
Надо обратить внимание, как мастерски, без лишних слов и метафор, автор изображает стрессовое состояние героини,  провоцирующее у неё не потерю сознания, а утрату рассудочности:
«А далі все в якомусь там тумані: Страшний гармидер, штовханина,крик…
I стало парко, як в тутешній бані, I став чужим і немічним язик»…
«I все кругом пливе, пливе, пливе…
I все кругом реве, реве, реве…» —

видно, как переходом с четырёхстрочной строфы на двустрочную, резко изменилась стилистика и ритм повествования,.. изменилась суть повествования, и речь Маруси, постепенно, теряя первоначальную организованную осмысленность в поле традиционного стихосложения, становится (уже в рамках верлибра, а затем и белого стиха) вялой, бессвязной, порой похожей на бормотание, обращённое скорее вовнутрь себя, нежели к миру…
«Та чого ж ви б’єтеся? Чого ви штовхаєтесь? – кричу я, але кричу мовчки, бо в мене нема ні голосу, ні язика…Та чи й ти штовхаєшься, любий мій синочку, товчеш своїми ніжками маму в живіт? Може, зізнатись, що ти живешь у мене під серцем? А то ж кинуть нас обох до чорної ями, до голодних хижаків, які не пожаліють твоїх маленьких ноженят, не пожаліють твоїх маленьких рученят…I не буде в тебе навіть могилки, і не буде в тебе навіть дерев’яного хрестика…»
 «Вже повели. Куди мене ведуть?
Хто ж то кричить отак на мінареті? Оце і все. Моя остання путь.
Співають півні. Теж останні. Треті.
Чиїсь холодні пальці…як вужі…I навкруги – чужі, чужі, чужі…
О, Господи! Хоча б одне лице…»

Затем возникает череда видений, то ли галлюцинаций, то ли реальных событий, происходящих вокруг,..
«I знову все в якійсь спекотній млі… I раптом — дзвін: ті-лінь, ті-лінь, ті-лінь…
Прийми, Господь, твою рабу…АМИН.»
Пробегая повторно взглядом последнюю страницу романа, мне, вдруг, зачем-то вспомнился образ Офелии в «Гамлете» Шекспира,.. и «Реквием» Моцарта…
В конце своего предисловия к «Портрету Дориана Грея» Оскар Уайльд напишет следующее – «Всякое искусство совершенно бесполезно». В другом месте и в другое время, как бы оправдываясь, он пояснит, что «нужно заставить прописные истины кувыркаться на туго натянутом канате мысли ради того, чтобы проверить их устойчивость».
Николай Тютюнник не занимается эквилибристикой «прописных истин»,..Он – добросовестный, талантливый художник, и степень полезности совершённого им, оценит время.

Виталий СВИРИДОВ,
член Межрегионального союза писателей Украины,
лауреат литературной премии им. Б.Л. Горбатова
лауреат литературной премии им. Вл.Даля

Алчевск.январь2013г.

 

Рубрика: рецензии | Оставить комментарий

Олег Гаврилов. Уходит эпоха 

                                                                                           Олег Шовкуненко. Безвозвратно утекающее время  

                                                                                                                           Е.Е.
Уходит эпоха.
Уходят с эпохой
как волны — за валом вал —
все те, кто, как мог,
до последнего вздоха
собою её прикрывал.

Страдает память от малокровья —
не помнит обид и бед.
Она безнадёжно больна любовью
к тому, чего больше нет.

Уходит эпоха с секундой каждой,
как мёд из надрезанных сот.
Уходит эпоха, пока однажды
она совсем не уйдёт.

Так и должно быть это, вроде,
но слишком уж быстро бежит —
за горизонт как солнце заходит
эпоха с названием «жизнь».

Она — корабль, плывущий навстречу
сладкому пенью сирен,
она — две группы цифр с навечно
связующим их тире.

Эпоха уходит как суша под воду
по пяди. Ещё чуть-чуть —
укроет некогда гордые своды
осевшая илом муть.

Уходит эпоха огромных свершений,
великих, прекрасных побед,
эпоха чудовищных заблуждений
и неизбывных бед.

Теряют свой прежний смысл понемногу
заветы её страниц.
Отмечена вехами некрологов
потеря её границ.

Теперь ты сам — часть её постамента.
За то, что ты жил и пел,
срываешь последние аплодисменты
собравшихся у ЦДЛ.

(Прощание с Е.Евтушенко,
Центральный дом литераторов,
Москва, 11.04.17)

Голгофа  

По Библии в итоге
нас всех когда-нибудь
ждёт суд в конце дороги,
с которой не свернуть.

Но есть ещё на свете
Голгофа — суд земной.
На нём душа в ответе
сама перед собой.

Бессильны злато кофра
и скипетр в руке —
на суд земной Голгофы
приходят налегке.

Не всех ведёт дорога
к распятию во млге —
не всем дано быть Бога
ребёнком на земле.

Тому же, кто не верит
во много раз трудней —
крестом забиты двери
в чертоги горних дней.

Он знает изначально,
что всё нельзя успеть,
поскольку жизнь случайна
и неизбежна смерть.

Голгофа жизни — совесть,
безжалостный судья.
Покой его весов есть
мерило бытия.

Раскаяние тоже —
Голгофа: не спеша,
хлыстом снимает кожу
с самой себя душа.

«Что в этой жизни сделал?
Куда ты так спешил?
Как послужило тело
взрослению души?

Кем был? Как жил? Что смог ты?
В чём жизни смысл и суть?» —
сжимается Голгофы —
шипами в сердце —
грудь.

22 октября                                                                                                                    3.

Стали ржавы, ветхи
и пусты
и деревьев ветки,
и кусты.

Растеряла неводы
листва,
облетела с неба
синева.

Не кружат на фоне
голубом
взмыленные кони
за окном.

Льёт из тучи вымени
поток.
Каждый камень вымыт —
чист и мокр.

С койки встать простуда
не даёт.
В мойке встал посуды
целый флот.

С мёдом чай, таблетки
честно пью,
вспоминаю лето,
жизнь свою.

Думаю порою
о тебе —
мог бы я с тобою
жить без бед?

Вместо неба — студень.
Дождь идёт.
Завтра, видно, будет
гололёд —

радужная соль,
хрустальный наст.

Утро будет солнечным,
Бог даст.

Волшебная палочка  

Волшебная палочка есть, существует!
Я сам – и волшебник и маг!
Налево шаманю, направо колдую —
машу ею этак и так.

Она открывает тяжелые двери
в чертоги фантазий и снов —
она позволяет на время поверить
в чудесные сказки кино.

Она заживляет на сердце ранку
и лечит тело от ран.
Она превращает почти в самобранку
почти что любой ресторан.

Конечно, порой её пассы – мимо:
она не может вернуть
ушедшей (выставившей) любимой,
согреть остывшую грудь.

Она не поможет снять камень с шеи
так просто, как с пальца кольцо, —
на яшме памяти, как на камее,
высеченное лицо.

Волшебную палочку очень удобно
хранить (вот что значит прогресс)
в бумажнике между других, ей подобных,
вершительниц малых чудес.

Её волшебства ограничены сметой:
быть может, вот-вот сообщит
мой банк, что опять у кудесницы этой
исчерпан желаний лимит.

Ветераны

Уже давно на праздничных парадах
в строю колонны Вашей больше нет —
всё тяжелее кажутся награды,
котомка лет и память о войне.

День ото дня всё больше ноют раны,
последней битвы приближая срок.
Мне кажется, в глазах у ветеранов
стоит вопрос:

«Скажи, cынок,
зачем мы шли в атаку, в рукопашной
друзей теряли, вечно молодых, —
затем ли, чтобы вы отчизну нашу
спустя полвека превратили в дым?
Как получилось так, что обманули
вы наши ожидания и сны?
Мы шли за нашу Родину под пули,
а вы без боя сдали полстраны.»

Мне стыдно перед теми, кто не трусил,
кто, в будущее веря, шёл вперёд,
кто воевал и жил тогда в Союзе,
а нынче и не знает, где живёт.

Помпезные военные парады
и пышность славословия едва ль
заменят эту пустоту утраты,
как павшего посмертная медаль.

Вас меньше с каждым годом на парадах,
как некогда на фронте с каждым днём.
Не так есть, нам было бы Вас надо
благодарить за то, что мы живём.

Мне стыдно, что не можем защитить Вас,
когда Вам на медали и мундир
потомки тех, кого Вы били в битвах,
кого Вы победили, льют кефир.

У каждого из Вас своя есть повесть
о пройденных дорогах той войны.
Из Ваших глаз в глаза мне смотрит совесть
бесславно нами преданной страны.

Глаза в глаза — глаза я опускаю.
Нет у меня для оправданья слов.
Так на вопрос «Где брат твой Авель?»
Каин
ответ свой дать был тоже не готов.

Сердце моё

Делим с тобою мы, сердце моё,
всё — даже самую малость.
Столько прошли мы с тобою вдвоём…
Сколько ещё нам осталось?

Горе моё, радость моя —
верное, глупое сердце.
Через тебя мир вижу я
и не могу насмотреться.

Сердце моё, ты искало тепла.
Ты то слабело, то крепло.
Ты обжигалось, сгорало дотла
и восставало из пепла.

Ты принимало на веру не раз,
сердце, наивное сердце,
честное слово за чистый алмаз,
ломанный грош за сестерций.

Сердце моё, верный спутник мечты,
держишь ещё ты в объятьях
женщину ту, что мне выбрало ты,
но не сумел удержать я.

Было жестоким ты тоже не раз,
сердце, холодное сердце,
прячась от чуждых, чужих тебе глаз
за равнодушия дверцей.

Сердце моё, жизнь ещё не прошла,
много ещё в ней хорошего.
Так почему же всё чаще тепла
ищешь теперь ты в прошлом?

Мы до конца с тобой будем вдвоём,
но извини меня, сердце,
если в дороге твоим лишь теплом
трудно порой мне согреться.

Щенок

Залез поглубже под диван щенок
и там сидеть ещё он долго будет —
он мокрой  тряпкой получил шлепок
от той руки, которую так любит.

Его кумир, взведённый им на трон,
его, пусть небольшой, судьбы хозяин —
прекрасен и умён, однако он
в умении любить щенку неравен.

Щенок винит не руку за шлепок,
а худшую из всех на свете тряпок,
которую, наступит только срок,
он разорвёт, как тот злосчастный тапок.

Но вот зовут!..
Он поднимает хвост,
но все ещё обиженно — для вида,
летит на лучший в мире голос — тот,
который лечит все его обиды.

Вот так и я, как глупый тот щенок, —
всё жду, чего? — не знаю сам, тоскуя:
не так болезнен слов твоих щелчок,
как то, что он — с тех губ, что так люблю я.

Благослов  

Благословен ночной покой,
ночная тишина.
Благословен февральский зной
и эта ночь без сна.

Благословенна в этот час
не спящая жара,
тем более в Москве сейчас
мороз и снег с утра.

Благословенны океан,
шум волн и ветерок.
Благословенны спящий кран,
молчащий водосток.

Благословенны силуэт —
на чёрном —
чёрных крон,
парящих в бездне
окон свет
и тёмных окон сон.

Благословенны те, кому
старается помочь,
к стеклу прикладывая тьму
салфеткой влажной,
ночь.

Благословенны все друзья
далёкие мои
и женщины, которых я
когда-нибудь любил.

Благословенны головы
и сердца миражи.
Благословенна неба высь.
Благословенна жизнь.

Благословенна тайна строк,
связующих в одно
в груди трепещущий комок
и бездну за окном.

Так просто                                                                                                                           9.

Так просто не могу тебя оставить,

Но не оставить просто не могу.

Всё лучшее я в сердце сберегу,

Всё остальное примут тлен да память.

 

Когда одну дорогу проторили

Два вспененных ручья весенних вод,

Когда позвали их с собой в полет

Двух берегов распахнутые крылья,

 

Одной реки змеиные извивы

С тобой вдвоем, пока могли, вели мы

Через пороги, дни и города.

 

Но неизбежно — поздно или рано —

Два берега, подходят к океану,

Объятья размыкая навсегда.

Три стороны монеты  

Воспоминания ведут
который раз по кругу,
в котором свет, тепло, уют,
в котором мы друг с другом,

в котором вечно длится день,
когда тебя я встретил,
когда я понял — нет нигде
другой такой на свете.

Казалось, что я раздобыл
счастливую монету
для ставок в казино судьбы
на кон тепла и света.

Казалось, что мы всё с тобой
сумели сделать, чтобы
была монета золотой
и самой высшей пробы.

Казалось, что ну вот теперь
удача непременно
нас защитит от всех потерь —
монета неразменна.

Как чаще — решкой иль орлом —
она ложилась за день,
неважно — были мы вдвоём
там при любом раскладе.

Но вот пробралась со двора
к нам женщина чужая —
мы жили вместе с ней, сперва
её не замечая.

Ты от неё была тогда
почти неотличима,
лишь взгляд её стальным был, а
твой взгляд — скользящим мимо.

Монету нашу отдала,
нас не оповещая,
на переделку — в переплав
та женщина чужая.

Осталось золота на треть
всего лишь в той монете —
заполнила собою медь
две остальные трети.

Орёл и решка с двух сторон —
она и ты.
Я — рядом,
меж параллельных двух миров
орла и решки —
рантом.

С тех пор то ты лишь, то она
смотрели вверх с монеты,
с тех пор мой рант смотрел лишь на
четыре части света.

Искал я вновь удачу, но
не преуспел при этом —
не принимают в казино
фальшивые монеты.

Поставил я вопрос ребром —
чужую гнать подальше,
а медь хотя бы серебром
сменить, но жить без фальши.

Ты для решенья призвала
ту самую монету —
орёл добра и решку зла,
и рант любви при этом.

Монеты этой серебро
мне принесло б удачу,
когда бы стала на ребро
она, а не иначе.

Но не было в ней серебра,
и не было везенья
мне ни от твоего добра,
ни от её решенья.

Я отступал, за пядью пядь
позиции теряя —
я просто не хотел принять
того, что ты –
чужая.

В конце концов,
я понял, что
в подобных отношеньях
есть тот, кто любит, и есть тот,
кто в них —
для украшенья.

Любить неблагодарно ту,
которая не любит —
мучительно делить мечту
с той, кто её же губит.

Царица, получив свой трон
из рук гвардейцев, строже
потом их судит.
Есть резон —
ей слуг любить негоже.

Я в пальцах памяти кручу
монеты круг заветный —
бесценный символ прежних чувств,
как золото бессмертных.

В нём — ты и я…
она и ты…
Я б выбросил монету…
Но есть пока твои черты
на ней,
нет сил на это.

…Картины прошлого ведут
опять по кромке круга,
в котором свет, тепло, уют,
в котором мы друг с другом,

в котором вечно длится день,
когда тебя я встретил
и понял — нет другой нигде
такой как ты на свете.

Рубрика: поэзия | Оставить комментарий

Кристина Адраховская. Гнев Паллады

1258373544_david_jacques_louis_the_combat_of_mars_and_minerva

 Жак Луи Давид. Битва Марса с Минервой (Ареса с Афиной)

Обвернусь чёрной тучей,
брошу сноп острых молний,
расколю гневом небо
на сотни частей!!
Чтобы ты
смог увидеть,
чтобы ты
смог запомнить:
без меня ты —
песчинка
в Пустыне.

Реверс сознания

Степнячка лихая, сарматка, хазарка, скифянка! (М. А. Смирнова)

А память острой гранью акинака*
пронзила вековое тело мрака…
И вот… неяркий свет… Там брызги крови…
неясность образов… но чётко — брови…
разлётность сильных плеч… могучая рука…
послушен смелый конь касанью каблука…
Полынью дышит степь… дымы… огонь… и БОЙ…
Мечом — то в плоть, то в щит…

Мы БЫЛИ ТАМ.. с тобой…

Мы — ноты восходящей гаммы Бытия

Мы — ноты восходящей гаммы Бытия.

Он — До, ты — Ре, а Ми, возможно, я.

Дисгармоничностью секунда сердце ранит,

но терцией сбывается аккорд желаний.

Под чуткий камертон Божественного плана

настраивает Жизнь своё фортепиано.

Звучит Вселенская Симфония Творца,
и нет ей ни начала, ни конца…

 

 

Рубрика: поэзия | 1 комментарий