Владимир Платонов. В то победное лето девятьсот сорок пятого

Приехав на родную Кубань из Архангельска, мы с мамой на время остановились на хуторе Вольном у её сестры, тёти Любы. Была у тёти особенность, она не любила работать в колхозе. Этой весной её в очередной раз судили «за не выработку минимума трудодней», приговорили к году принудработ. В колхозе, конечно. Но я что-то не помню, чтобы её сумели принудить, и она когда-либо вышла на колхозное поле. Ей хватало по горло дел и на своём маленьком огороде, и на базаре в Лабинской – свежее молоко, кислое, сметану, творог, яйца там продавала. И за все её прегрешения руководство колхоза решило отрезать у неё огород, и не просто отрезать, а и перепахать. Случилось, по-видимому, всё в воскресенье, так как мама, работавшая в Лабинской и уходившая туда рано с утра, в этот раз была дома. Я же с утра где-то болтался.

Вернувшись к полудню домой, я застал наш двор пустым и в некотором, как бы это сказать, разорении. Плетень двора на углу у огорода повален, колья выдернуты из него, земля перед воротами взворочена гусеницами трактора. Мама и тётя Люба исчезли.

Тут над соседским плетнём высунулась голова нашей соседки: «Маму и тётю Любу арестовали», – сказала она. Ошеломительную весть я воспринял… неожиданно отстранённо. Она не то, что не взволновала меня, но не было боли, приступа горя. Отрешённо, тупо выслушал я рассказ обо всём происшедшем: так отрешённо выслушивают приговор, так, отупев, ложатся на плаху.

Картина вырисовывалась такая. Утром к дому пришли председатели колхоза и сельсовета, пригнав с собой трактор. Они объявили, что пришли отрезать огород, и тут же скомандовали трактористу перепахать огород. Это был произвол, издевательство – ну отрезать отрезайте, но зачем посаженное губить. Тракторист двинул машину, но едва под напором её плетень затрещал, как мама бросилась, выдернула кол из плетня и на председателя колхоза им замахнулась. Тот шарахнулся от неё, побежал, но она колом его по спине протянула. Председатель совета своей очереди не стал дожидаться и пустился сам наутёк. Мама с колом погналась за обоими, посылая проклятия за самоуправство, тракторист отодвинул трактор назад и стал в ожидании развития событий.

Через полчаса председатели снова явились, но в сопровождении милиционера, у которого в руке был пистолет. Мама до смерти перепугалась и ни к какому дальнейшему сопротивлению была неспособна. Её тут же и арестовали. Тётя Люба, не имевшая фронтового опыта мамы, однако, не спасовала и рванула в бега. Стремглав взлетев по приставной лестнице на крышу дома, она перебежала по ней на соседскую половину, спрыгнула с неё на крышу сарайчика и пыталась уйти огородами и садами, но хитрющий милиционер, для острастки выстрелив в воздух и погнавшийся было за ней, тут же и оставил эту попытку и перехватил тётю Любу на выходе с задов огородов. Маму и тётю посадили в машину и увезли в Кошехабль. Но от мысли перепахать огород отказались.

Переход мой в новое состояние, в существование почти совершенно самостоятельное произошёл необычайно естественно и безболезненно. Я починил поломанный плетень, вечером встретил корову, возвращавшуюся из стада, загнал телёнка в сарай. Куры на насест сами уселись. Пришла соседка и подоила корову. Это она и впоследствии делала дважды в день. Она, видимо, и давала мне хлеб.

… хлебом и молоком я был обеспечен. Молодые овощи были на огороде. С постоявшего в кувшинах день молока я снимал сливки, они превращались в сметану. Излишки молока я отдавал соседке за её труды и за хлеб.

Утром, выгнав корову в проходящее стадо, я уходил на речку, загорал, баловался с мальчишками, купался, даже начал проплывать по девчачьи в реке метра три, и, конечно, ловил рыбу.

Придя домой, я разжигал огонь под таганком во дворе, ставил на него большую чугунную сковородку, выкладывал на неё очищенных и выпотрошенных пескарей и заливал всё сметаной. Рыба, то ли жареная, то ли в сметане тушёная, была очень вкусна, и я ею ежедневно питался. Возможно, соседка давала борща, а раз были куры – значит, были и яйца. Словом, пищей я был обеспечен, и неплохой. Заботы меня не одолевали, я жил безмятежно, свободно и начал привыкать к такой жизни. Мысли, чтобы съездить самому в Кошехабль, узнать, как там с мамой, и не мелькнуло. Да ведь я и не ездил самостоятельно в жизни сам ещё никуда…

… да, жил я беспечно, не съездил и не сходил в Кошехабль, никого ни о чём не расспрашивал, жил, как трава. Впрочем, и окружающие меня, кроме соседки, ничем не выказали участия своего. Никто из родственников не пришёл, не спросил, как я живу. Словно и не было их…

Через месяц вернулась из тюрьмы мама. Тётю держали подольше, но выпустили и её – ей вообще не могли никакого предъявить обвинения: она представителей власти не била. Маму, пожалуй, выручило лишь то, что она была парторгом одного из лабинских колхозов и состояла в номенклатуре Лабинского райкома ВКП(б). А между Лабинским и Кошехабльским райкомами издавна существовала вражда. Лабинцы не захотели сдать своего человека на растерзание неприятелям, обращались с ходатайствами в Краснодарский крайком. И своего сумели добиться, маму выпустили из тюрьмы. Иначе бы её непременно засудили за «сопротивление власти» и за нанесение телесных побоев. Странно, что при всём своём любопытстве, я никогда не спрашивал маму о кошехабльской тюрьме и о камере, в которой она там сидела. Был ли в ней кто, кроме неё, или то была одиночка? Как с ней обращались, какие порядки в тюрьме, как проходили допросы? И сама мама об этом никогда никому не рассказывала. Может, с неё взяли подписку о неразглашении государственной тайны?!

… После выхода мамы из кошехабльской тюрьмы пребывание на территории враждебного Кошехабльского (чуть не сказал – государства) района становилось для мамы небезопасным. Любая оплошность, любой произвол затаивших злобу местных властей могли привести снова к аресту, и мама срочно начала хлопотать о предоставлении ей жилья в станице Лабинской. Моему хуторскому житью приходил конец, наступал лабинский период.

… На переломе лета, когда мы с мамой нацелились на Лабинскую, тётя Люба оставалась на хуторе. В колхоз она по-прежнему не ходила, страсть к предпринимательству обуревала её. Не скрою – тётя Люба мечтала разбогатеть. Мама отдала ей подросшего солидно бычка, тётя продала его на базаре и, на часть денег накупив несколько чемоданов превосходнейших абрикос, укатила торговать ими куда-то на север. Разумеется, не на крайний. Вернулась она дней через десять в крайнем унынии и расстройстве. Абрикосы в дороге помялись, начали гнить, уцелевшие в убыток себе сбыла за полцены. Половина бычка, пожалуй, пропала. Но надежда не покидала её, одолевало желание выбиться из нищеты, поощряя её очень долго к каким-нибудь предприятиям, что само по себе и недурно и совершенно понятно. Только вот во всём ей не везло.

Раздобыв где-то бросового мяса с прожилками жира, тётя Люба завела домашнюю мыловарню, чтобы торговать хозяйственным мылом. Во дворе появился огромный котёл, куда были брошены куски жирного мяса и выварены с каустической содой. Когда мыло сварилось, его, расплавленное, разлили в формы, где оно должно было застыть. Но оно не застыло. Его студенистые куски мылились, им можно было стирать, но для продажи оно, ну никак, не годилось. Но тут убытка особого не было. Мыло дома использовали для себя.

Но тётя всё ещё не сдавалась. Она задумала делать серные спички и их продавать. Дело в том, что заводских фосфорных спичек не было и в помине, огонь добывали с помощью кресала и кремня, о чём я ранее написал, но процесс раздувания тлеющего трута был не очень удобен, да и возможен был далеко не всегда. Серная спичка от трута сразу загоралась. Вот и решила тётя производством таких спичек заняться, и меня приобщив к этому делу. Притащила тётя откуда-то мешок жёлтых кусков серы с поблёскивающими кристалликами на изломах – я к тому времени сотни длинненьких палочек наколол, – и стали мы серу в котелке над таганком нашим плавить. Тут мне пришлось туговато: от едких её испарений никакое удаление не спасало. И не знаю, как я в этот расплав ухитрялся палочками макать. Но макал и вытаскивал, и на концах их сера бульбочкой застывала. Словом, спичек мы наделали уйму, но и этот товар не пошёл – не нашлось любителей деньги платить там, где можно обойтись клочком сена.

… Завела тётя Люба множество кур для себя и на продажу. Наседки высиживали цыплят, они стучали клювиками внутри скорлупы (яйца взяты были уже из гнезда и разложены на столе) и, пробив, проломив скорлупу, выглядывали из яйца жалкие, мокрые. Но, пообсохнув, они становились забавными трогательными ярко жёлтыми пушистыми комочками. Я брал осторожно их в руки и слышал, как быстро-быстро бьётся цыплячье сердечко… Цыплятки разгуливали по двору следом за курицей. Если в небе, высоко в вышине, появлялся вдруг ястреб, курица всполошно крыльями била, и цыплята бежали к ней и укрывались под крыльями, а я и выбегавшая из дому тётя, неизвестным чутьём опасность учуявшая, грозно махали коршуну палками. Кошка, жившая во дворе, тоже вожделенно поглядывала на цыплят и однажды не выдержала. Бросок – и в зубах у неё цыплёнок с перекушенной шеей. Ну, это так ей не прошло, за это она поплатилась. Тётя так её отдубасила, что та перестала засматриваться на цыплят, вообще демонстративно в их сторону перестала смотреть.

Цыплята выросли в кур, и наш недавно ещё просторный двор стал от них тесен. Настало время их продавать. И тут на хуторе объявилась чума. Не страшная для людей, но губительная для кур. Зайдя с края хутора, чумка переходила от двора ко двору и добралась до нас. Куры начали дохнуть. Каждый день с ног валилось несколько кур, каждый день во дворе валялось несколько трупиков. Есть кур заболевших и умерших, а тем более их продавать, было строжайше запрещено. Тогда тётя, не дожидаясь, пока куры подохнут, отрубила головы всем живым курам, а их было порядочно, и снесла тушки кур на базар. Эта операция, хотя и закончившаяся, не так, как было рассчитано, была единственной, не принёсшей убытков. Все остальные заканчивались плачевно…

В стремлении заработать побольше тётя была экономна и скуповата. «Прожрать и прос… можно всё», – частенько выговаривала она, когда мама изредка рубила к обеду подросшего петушка. Но в других эту черту не одобряла. «Ишь ты, – пренебрежительно говорила она о ком-нибудь из расчётливых наших соседей, – ел бы каменья, а с… бы поленья» …

Всё это уходило в прошлое. Мы с мамою уезжали.

… Хутор, однако, не захотел отпустить нас без скандала. Как раз накануне отъезда пришёл посыльный из сельсовета и заявил, что у тёти Любы отнимается (он выразился: конфискуется) её новая турлучная хатка. И начал выбрасывать из неё наши вещи. Это было так возмутительно незаконно, что я вдруг сорвался. Не помня себя, с воплем: «Негодяи, грабители, подлецы!» – я вцепился в этого мужика и бил его, бил, бил своими слабыми кулачонками что было сил. Еле меня, взбесившегося, от него оторвали. Это был второй случай в жизни (после избиения в школе донимавшего меня затрещинами сильного пацана), когда я «психанул», контроль над собой потеряв.

… Итак, мы уходили из хутора. Пройдя пешком по дамбе от Малой Лабы до Большой, мы спустились с правой её стороны и пошли берегом вверх к переправе выше разрушенного моста. С грустью смотрел я, идя к переправе, на широчайший изумрудной зелени луг между реками. Ещё недавно совсем высились на нём великаны-деревья, густые, ветвистые. Таких в жизни последующей никогда не видал, и породы которых не знаю. Это были гиганты в четыре, не меньше, обхвата. Разбросанные негусто по междуречью, обильной тенью своей в знойные дни они привлекали людей из Лабинской на отдых. До революции был там станичный сад, загородный, так как в центре станицы ещё был один, поменьше и с обыкновенными акациями и липами.

После гражданской войны этот брошенный неухоженный сад, тем не менее, не одичал, а превратился в заливной луг, и деревья, высаженные на нём сто лет назад при основании станицы, вымахали неимоверно, превратившись в невиданных исполинов. Если брать по нынешним меркам, то они вполне бы могли соперничать высотой с пятнадцатиэтажными зданиями. Даже, сделав поправку на тогдашний мой рост, я не могу их умалить. Каждый раз, проходя мимо них при походах в Лабинскую, восхищался я этими свободно стоящими, широко раскинувшими ветви свои великанами, коих было не менее сотни. С десяток таких деревьев стояло и по левую руку от дамбы.

И вот в лето тысяча девятьсот сорок пятого года, в лето победного окончания страшной войны сделали то, от чего воздержались в самые трудные, тяжкие военные годы, – лабинские власти разрешили пустить дивную красоту под топор. Это было непостижимо, горько, обидно. И всколыхнулись во мне некрасовские слова: «Плакала Саша, как лес вырубали…» Нестерпимо было смотреть, и ничего нельзя было поделать. Рубили сказочные деревья, рубили нагло, открыто, безжалостно. Пилам деревья не поддавались (в поперечнике метра два, это я по оставшимся пням после прикинул) – не было таких длинных пил, их топорами рубили, медленно, нудно – не один день уходил. Когда гигант рушился и распластывался на земле, неделями топорами расчленяли его на короткие чурбаки, а те на поленья раскалывали. Всё лето так и рубили подряд за деревом дерево, разделывали, кололи. Кому доставались эти дрова, я не знаю, но вязанки знакомых поленьев продавали и на лабинском базаре, не узнать их было нельзя. Жаль, не сообразил тогда посчитать годичные кольца, чтобы узнать точный возраст. А может и сосчитал, да забыл.

… когда мы теперь шли к переправе, деревьев не было ни одного: среди травы белели свежими срубами – ранами точно – неохватные пни.

Мы с мамою уходили в новую жизнь. На хуторе оставались только куры, корова и тётя.

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

1 отзыв на “Владимир Платонов. В то победное лето девятьсот сорок пятого

  1. Ольга:

    Правда жизни.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s