Иван Жук. Прозрение


Знойным летом, в густом потоке машин, мчащихся вдоль высотных строений центра Москвы, серебрилась и старенькая «Тойота». За рулем у неё сидел сорокапятилетний сухопарый мужчина в белой сорочке с двумя расстегнутыми верхними пуговицами, в брюках и в дорогих туфлях, — Антон Павлович Санин.

Вокруг правой руки у него болтались черные, словно сделанные из вишен, четки.  

Пока старенькая «Тойота» с трудом продвигалась по темноту приземистому тоннелю, а позже, вынырнув на простор, стремительно уносилась в потоке других машин вверх по выгнутому дугой мосту, из радиоприемника долетало:

— С легкой руки звезд артбизнеса, которые первыми имплантировали себе под кожу электронный модулятор высокочастотных колебаний, в простонародии названный микрочипом, процесс приобщения России к стандартам международной жизни, изо дня в день набирает силу. Как сообщил нашему каналу всемирно-известный нано-технолог, профессор Андерсен:  уже сегодня добровольно вживленные микрочипы спасли жизни сотням тысяч россиян. В частности, вовремя передав сигнал изнутри человека в момент внезапно начавшегося инсульта или инфаркта, электронные модуляторы позволили предотвратить больше семи тысяч дорожно-транспортных происшествий. В трех тысяч семнадцати случаях — помогли определить онкологические болезни на ранних стадиях их развития. Около двадцати тысячам больных церебральным параличом они полностью восстановили деятельность их, казалось бы, безнадежно поврежденных костно-мышечных аппаратов. А что говорить о денежных электронных карточках, которые, как известно, легко теряются и могут оставить своих владельцев, путь ненадолго, но, тем не менее, — без элементарных средств к существованию? С вживленными микрочипами никакие потери карточек больше вам не страшны! Ну, и, самое, пожалуй, главное: являясь поистине незаменимыми помощниками в борьбе с мировым терроризмом и с воровством детей с целью их купли и перепродажи в рабство, в том числе и – сексуальное, — в случай поголовной ципизации населения Земли они полностью исключат возможность любых видов подобной преступности в принципе. Думаю, что сфера применения микрочипов на благо человека поистине безгранична и с каждым днем она будет только углубляться и расширяться.…     

Провернув тумблер радиоприемника, Савин отключился от авто-радио и перешел на автономный режим прослушиванья.

В салоне машины торжественно зазвучали первые звуки Девятой симфонии Бетховена.   

И тотчас же, контрапунктом к ним, урбанистические пейзажи огромного мегаполиса за окошком автомобиля постепенно сменились — сельскими, подмосковными. Тенистые аллеи теперь прерывались лишь трехметровыми каменными заборами, за которыми возвышались двух или трехэтажные краснокирпичные псевдо-средневековые замки. И всё чаще, на фоне аллей и особняков, короткими резкими перебивками, начали возникать картинки из жизни Антона Павловича.

      Вот он, одетый в домашний халат и в шлепки, нависнув над замершим на кровати восемнадцатилетним гигантом-сыном, едва прикрытым скомканной простыней, сказал:

   —  А я тебе говорил: айфоны да интернет до цугундера доведут!      

   Филипп примирительно просопел:

   — Ну, причем тут мои айфоны? Просто я уже взрослый, папа! Мне — восемнадцать лет.

   — Ах, вот оно что, – саркастически улыбнулся Санин. – Взрослые мы, оказывается! И теперь, подсобрав стипендию за последние пару лет, мы можем себе позволить фотомодель по вызову.

   — Никакая Таня не фотомодель! – раздраженно ответил сын. – Она моя однокурсница. Будущий маркетолог. И, между прочим, твоя землячка. Тоже решила к Москве прибиться.

   — А ты ей решил помочь? Добрый взросляк, ничего не скажешь, — слегка усмехнулся Санин и, покосившись на темный абрис крепкой длинноволосой девушки, одевавшейся у окна, за шторой, с ирониею продолжил: — И где же вы жить теперь собираетесь? И на какие шиши, простите?  

   — А нельзя Тане на даче у нас остаться? – с надеждой взглянул на отца Филипп.

   — А на правах кого? – поинтересовался Санин.  

   — Ну, мы пожили бы, присмотрелись… — потупился Филипп. – Сейчас многие так живут.

    — А не понравится эта Таня, ты заведешь другую? Третью, четвертую, тридцать пятую. Бордель на дому? Отлично! А я при нём бык кормящий?       

   — Понятно… — кивнул Филипп и злее уже добавил: — Только дача-то – мамина. Так что ей и решать!

   — Ах, так! – помрачнел отец и после секундного размышления вытянул руку к сыну: – Ключи от дачи. И — быстро.

   Филипп покраснел, набычась.

   — Да не слушайте Вы его! – выскочив из-за ширмы, метнулась на помощь Филиппу Таня. — Это я во всем виновата. Я его соблазнила, — встала она между отцом и сыном.

  — Слушай, Таня, уйди отсюда — попунцовел Филипп и, сняв с брелка один из пяти ключей, бросил его на столик, у изголовья койки: — Ты мне мешаешь, Таня!

   Оценив опытным взглядом подружку сына, её роскошные рыжие волоса, Санин снова сказал Филиппу:

   — И от квартиры, если не затруднит.

   Филипп снял и второй ключ с брелка и тоже бросил его на столик.

   — И от машины, — подбирая брошенные ключи, дожал отец ситуацию до конца.  

   — Антон, не сходи с ума?! – вдруг долетело от двери в спаленку.

    В комнату вошла среднего роста, пожилая женщина со следами былой красоты на несколько увядшем, в сетке тонких морщин лице. Это была Людмила Ивановна, супруга Санина — мать Филиппа. Решительно подвязав поясок японского кимоно, она подступила к мужу и, протянув к нему холеную, в золотых кольцах, руку, тихо и властно попросила:   

– Верни Филиппу ключи. Пожалуйста.

— И не подумаю, — по-мальчишески дерзко ответил Санин. – Он у нас взрослый. Вот и пускай понюхает.

— Антон, — терпеливо сказала Людмила Ивановна. – Наш сын — ничего такого не сделал, чтобы его из семьи выбрасывать. Так что отдай ключи. И попробуем вместе найти выход из сложившейся ситуации.

  — Сомневаюсь, что это у нас получится, — резко отрезал Санин. – Они пожить для начала хочут. И только потом подумают, жениться им али нет. Вот я и предлагаю: пускай приглядятся друг к другу где-нибудь «в шалаше». А там, если надумают обвенчаться, поговорим о свадьбе.

— А почему бы им не пожить на даче? – присела Людмила Ивановна на стул, у изножья койки. – Места тут предостаточно?  

— Ты хочешь стать начальницею борделя? – спокойно ответил Санин. – Он будет менять тут Тань. И я содержи их всех? На правах примака при бандурше.

 — Тошик, ну, что ты всё опошляешь? — скривилась Людмила Ивановна: — Причем тут примак при бандурше?

— А при том! – разъярился Санин. — Это ты же внушила Филиппу мысль, что я понаехал на всё готовенькое! А ты тут одна – хозяйка! Но то, что как эта дача, так и наша московская сталинка, вот уже тридцать лет скромно висят у меня на шее, вы даже не замечаете. Так что одно из двух: либо я отдаю ключи: и вы начинаете жить по-взрослому, сами себя оплачивая. Либо – одно из двух….

И он, положив свои и Филиппа ключи на столик, завернулся в полы халата, собираясь уйти из комнаты.

Простите, это я во всем виновата, — скромно сказала Рыжеволосая. – И это мне пора уходить. Прощайте.

И она, развернувшись на каблучках, направилась к выходу из гостиной.

— Таня, постой! – поспешил за девушкою Филипп. – Да погоди же ты, — схватил он Татьяну за руку.

— Руку!.. убери, — тихо, но веско сказала девушка. – Счастливенько оставаться, — и, усмехнувшись в глаза Филиппу, с достоинством удалилась.

Филипп взволнованно огляделся. И зло посмотрев на Санина, крикнул в лицо отцу:

— Ну, ты и… сталинист!

После чего стремительно повернулся и поспешил за девушкой.

С иронией посмотрев вдогонку убегающему Филиппу, Санин зевнул:

— Вот так. Чьи-то отцы сексотили и за это сталинки получали, а я – чуть разврат пресек и сразу же сталинист. Любопытная диалектика.

— Ну, что ты всё время всех осуждаешь? – вскочила со стула Людмила Ивановна. – Тут он — разврат пресек! Там – мертвого тестя в доносительстве обвинил! А сам-то ты кто, святой?

— Ну, не святой, конечно, — спокойно ответил Санин, поднимая ключи со столика и суя их обратно в карман халата. – Но и не сталинист. Стараюсь жить честно. С людьми поступаю по справедливости. Чего и другим желаю.

   Вновь замелькали стволы деревьев, освещенные через кроны косыми солнечными лучами. 

   Сквозь них появилась кухня: покрытый белой клеенчатой скатертью длинный прямоугольный стол. За столом, у распахнутого окна, за которым темнели аллеи сада, сидел над тарелкой Санин.

Выкладывая ему в тарелку жареную картошку с хорошо прожаренным бифштексом, Людмила Ивановна сказала:

— Слушай, Тошик, зачем ты с Филиппом так? Он как-никак – наш сын.

— Поэтому и учу, – спокойно ответил Санин. – Как и положено любящему отцу.

— Но он-то – не понимает, — сказала Людмила Ивановна. – Ещё наломает в горячке дров.

— Ну, и пускай ломает. Не всю же жизнь ему за компьютером. Пусть шишек себе набьет. Трудности закаляют.     

— А если вразнос пойдет?! Наркотики, то да се…

— А я присмотрю за ним. И если что-то не так, подправим.

— Ага! Так он будет ждать, пока ты его подправишь? Он ведь твоей породы! Дерзкий. Самовлюбленный. Пойдет в разнос, не взнуздаешь.

— Слушай, Людочка, — пережевывая бифштекс, улыбнулся супруге Санин. – Я как-никак – детдомовец. Всю жизнь – из последних пёр. А он – профессорский внук, москвич! Неужели не видишь разницы? Нахлебается с этой Таней, и возвратится в дом. Под крылышко папы с мамой. Зато уже без истерик. Истинно православным мальчиком.

— Ну, ты и… жестковыйный! – не выдержала Людмила Ивановна. – За одно слово, что ты не хозяин в доме, сына родного готов сгноить! Бессердечный злопамятный эгоист!      

— И это говоришь мне ты?! – отложив вилку и хлеб на стол, слегка приподнялся Санин. – Та, что ни разу в жизни у кроватки больного сына так и не посидела? Кто ради «искусства», на хрен, престарелых родителей перед смертью по хосписам распихала?!

— Ой! Только не трогай моих родителей, — поднимаясь из-за стола, брезгливо скривилась Людмила Ивановна. – Можно подумать, ты их больно любил?! Да, поначалу, пока к Москве подбирался, всё, было, папе в глазки заглядывал, да маме ручку целовал…. А как в деловары выбился, сразу же помрачнел. Может, из-за тебя и я родителей по хосписам развезла. Потому что уж больно жалко мне было на них смотреть, как ты их денежными подачками да молчанкой своей изводишь. 

— А квартиру ты их из жалости в ту же осень и продала, как только по хосписам их спровадила? И из жалости, надо думать, на деньги от сдачи квартирки той по Парижам потом разгуливала? Да просто за стариками ухаживать не хотела! Вот и спихнула их с глаз долой. А теперь, видите ли, меня в бессердечии обвиняет. Ну, ты и молодца!

   — Не хочу с тобой разговаривать! – с чувством собственного достоинства расправила плечи Людмила Ивановна и направилась вон из кухни.

   — Ясное дело! – сказал ей вдогонку Санин. – Когда сказать нечего, надо уйти красиво. Ермолова, ёшкин дрын!

   Третья картинка воспоминаний возникла уже при выезде саниновской «Тойоты» в среднюю полосу России. За окошком автомобиля замелькали заросшие бурьяном поля с редкими покосившимися избушками, и сразу же, встык за ними, возникла знакомая спаленка сына Антона Павловича, Филиппа. 

На сей раз гигант в очках был уже по-дорожному экипирован, — на нём были драные на коленях джинсы и видавшая виды тенниска. Он стоял над своей кроватью и, пугливо оглядываясь на дверь, упаковывал рюкзак.

Застывшая рядом мать нашептывала Филиппу:

— Фил, ты не прав. Сказал бы, что женитесь, и папа б её оставил.  

— Да, но как я мог такое сказать, когда Таня сама же мне предложила: давай вначале поживём, присмотримся, а там уже видно будет, — и Филипп запихнул в рюкзак последнюю скомканную сорочку.

Наблюдая за тем, как он не умело завязывает веревку на рюкзаке, Людмила Ивановна вздохнула:

— И ты ей поверил? Да? Ах, дурачок ты мой, дурачила! – запустила она пять пальцев в короткую стрижку сына. — Да любая дама с провинции, а уж, тем более, с такой дыры, как твоя Танюша, с радостью согласится выйти за тебя замуж. Красивый. Крепкий. С образованием.

— Скажи ещё с московской пропиской, — надевая лямку рюкзака на плечо, просопел Филипп.

— Ну, да, и с припиской, — согласилась Людмила Ивановна. — Что тоже немало важно.

— Но Таня-то не любая дама! — топнул ногой Филипп и с рюкзаком на предплечье направился к выходу из спаленки. – Таня – это Таня! – повернулся он на секунду к матери и вдруг, за слегка приоткрытой дверью, как раз за порогом спаленки, увидел отцовские ноги в шлепках. И тотчас же взбеленился:

   — Только не говори мне, что это не так! Да, каждый судит сам по себе! Вор считает, что все воруют. Подлец думает, что все подслушивают. А бабник во всякой женщине видит лишь проститутку! Но это Ваша гнилая правда! А я не хочу так жить! Не хочу и не буду! Так-то! И чихать мне на вашу московскую регистрацию! – вынул он из кармана паспорт и злобно швырнул его.     

Затем он толкнул пред собою дверь. И, якобы только сейчас заметив не успевшего ускользнуть в глубину коридора Санина, насмешливо усмехнулся:

— О, папа! Так мы подслушиваем?! Вот это христианин! Столб и утверждение истины.

— Не кощунствуй, — сухо одернул Филиппа Санин и, проходя мимо сына, в спаленку, спросил уже у супруги: — Люда, ты, случайно, не видела мой синий галстук? Тот, в котором я в Думу езжу? 

— Нет, — направляясь к нему навстречу, сказала Людмила Ивановна. – Не встречала.

— Куда же он…? — одетый в белую накрахмаленную рубашку и хорошо отутюженные брюки, прошелся Санин туда-сюда и огляделся в спаленке.

— А почему это ты свой галстук да у меня в спальне ищешь? – с гаденькою ухмылочкой вдруг громко спросил Филипп. – Или, пока мы с мамой в Москве бываем, ты здесь какой-нибудь секретарше роман с продолжением надиктовываешь? То-то я вижу, то чья-то булавка у меня на столе валяется. То трусики женские под кроватью.  

— Негодяй! — ринулся к сыну Санин и, практически без замаха, врезал Филиппу лязгнувшую пощечину: — А ну-ка, пшел вон, щенок!   

— Тошик, Антон, прекрати, немедленно, — встав между сыном и мужем, обратилась к супругу Людмила Ивановна. – Ну, что ты опять завелся! Где же твоё хваленое православие!? «Когда тебя бьют по левой, надо подставить правую»!

— Нет, уж, – сквозь зубы ответил Санин. – Щеки я буду врагам своим подставлять.  А сына – учить обязан! – и, обращаясь к сыну: — Ну, что ты стоишь? Пшел вон. Или проси прощения.

— Никогда, — подтянув на плече рюкзак, двинул Филипп к двери, что выводила из спаленки в коридор.

Стремительно обогнав его, Людмила Ивановна преградила дорогу сыну:

— Филипп, не пори горячку, — встала она на пути Филиппа, выставив руки вперед и вверх, — Лучше уж извинись! Ты ведь неправ, не так ли? Никаких женских трусиков ты под своей кроватью не находил. Это же очевидно.

Вырываясь из цепких объятий матери, Филипп слегка оттолкнул её. Этого незначительно толчка оказалось вполне достаточным, чтобы Людмила Ивановна пошатнулась и, не устояв на ногах, рухнула боком на пол.

Видя, что сын уходит, а она уже явно не успевает вскочить на ноги, Людмила Ивановна встала перед Филиппом на колени и потянулась к нему руками:

— Филиппушка, милый, не уходи! Ты же себя погубишь!

Однако Филипп, не сказав ни слова, перешагнул через всхлипывающую мать.И только уже выходя за дверь, по-мальчишески дерзко выкрикнул:

— Никогда я сюда больше не вернусь! Ни-ког-да! Пусть этот катахизатор сам себя и катахизирует!     

Видя рыдающую жену, сидящую на полу, а так же стремительно удаляющегося вдоль по длинному гулкому коридору сына, Санин зааплодировал:

— Замечательно сыграно. Молодцы! Смоктуновский и  Мирошниченко отдыхают!

И он, развернувшись на каблуках, решительною походкой вышел из спаленки, в коридор.

Раздался громкий хлопок двери; и на полу, посреди развороченной спальни сына осталась сидеть лишь одна согбенная несчастная пожилая женщина, — склонившаяся на руку, подвывающая Людмила Ивановна.

   И вновь замелькали серые бревенчатые избушки, покосившиеся заборы, перекошенные окошки с разнообразными то синими, то зелеными изразцами.

Встык с заброшенною деревней в кадре возникли ноги бегущей сквозь заросли бурьяна молодой, хорошо загоревшей женщины, той самой, с которою переспал Филипп. 

Миг, и опять замелькали дали, запыленные заросли крапивы, двухметровые дебри борщевика, за которыми пролетали покосившиеся, со вздыбленными стропилами, остатки шифером крытых крыш.

По мере того, как драматизм в музыке нарастал, бегущие женские ноги начали возникать всё чаще. До середины бедер прикрытая окровавленной влажною простыней, рыжеволосая подружка Филиппа стремительно пробегала сквозь заросли бурьяна.

В очередной раз появляясь в кадре, она на мгновение замерла.

На фоне высоких зарослей возникло довольно бледное, заплаканное лицо, отрешенно взирающие в пространство, ничего не видящие глаза. Потерянно оглянувшись, Рыжеволосая прокусила до крови пухлую нижнюю губку и, в отчаянии закрывая ладонью рот, стремительно понеслась снова сквозь борщевик.

Между тем, продолжая слушать Бетховенскую симфонию, Антон Павлович, одной рукой – неспешно перебирая четки, другою, весьма вальяжно, повернул руль машины немного вправо.

 Оставляя после себя целое облако густой придорожной пыли, «Тойота» послушно свернула за разбитый коровник с многолетними худосочными березками, растущими из проломов в разбитой шиферной крыше. И по извилистой грунтовой дороге начал стремительно подниматься в гору.

На вершине сравнительно небольшого холма, прямо на фоне солнца, слегка выступал над чащобой борщевика покосившийся ржавый прямоугольник заброшенной остановки.

Приближаясь к нему, изрешеченному сотнями проржавевших дыр, сквозь которые, прямо в глаза водителю, били солнечные лучи, Антон Павлович поневоле слегка сощурился. И, уже проезжая мимо, краем глаза заметил Рыжеволосую.

Она уже не бежала. Кутаясь во влажную, тут и там прилипшую к её телу банную простыню, она как бы слегка пританцовывала на месте: окровавленными ступнями, будто в замедленной киносъемке, топчась по осколкам битого на бетонной плите стекла.

   Всего одно мгновенье Антон Павлович настороженно всматривался в лицо приближающей к автомобилю девушки. А, поравнявшись с нею и на мгновенье узнав её, он провернул руль влево.

  Так и не сбавив скорости, «Тойота» промчалась мимо Татьяны на останове и укатила по склону холма, в низину.

   Облако поднятой за машиной пыли скрыло собою видимость за задним окном машины. А с обеих сторон дороги вновь замелькали густые заросли придорожного бурьяна, изредка прерывавшиеся заборами да покосившимися избушками.

   Санин на миг расслабился….

……………………………………………………………………………….

И именно в этот миг,неизвестно откуда взявшись, огромный, груженый бревнами лесовоз, вылетев из метели, с  ревом понесся лоб в лоб на камеру.

Руки водителя крепко вцепились в руль. Один, другой поворот баранки, и, уходя от лобового столкновения с лесовозом, автобус вылетел на обочину и устремился сквозь редколесье.

 Мимо пронесся груженый бревнами лесовоз, а по стеклу «Ивеко» уже с треском хлестали ветки убеленных снегом кустов и сосен. 

Колеса «Ивеко» взвизгнули.

По лобовому стеклу автобуса разбежались мелкие, как паутинки, трещинки. И тотчас же, на возвышенность под окном, из разжавшейся мужской руки, вывалились четки.    

Визг тормозов и постукиванье ветвей стремительно оборвались.

В очередной раз стукнувшись о сосну, автобус грузно остановился.

Сами собою включились дворники и с визгом заскребли по сухому потрескавшемуся лобовому стеклу автобуса.

Уже в относительной темноте, склоняясь к сгорбившемуся у лобового стекла Антону Павловичу Санину, крепкий скуластый сорокапятилетний мужчина в новенькой камуфляжной куртке, — это был американец Крис, — поинтересовался:

— Э, босс, как ты там?

С трудом поднимая голову, несколько постаревший и слегка поседевший Санин, размазав рукой по лбу темную струйку крови, тихо и односложно буркнул:

— Нормально.

И, дотянувшись до четок у лобового стекла автобуса, сгреб их в кулак и сунул в карман бушлата.

Из салона старенького «Ивеко» выбрался очень шустрый, двадцатипятилетний вихрастый водитель, — Сенька. Осматривая автобус, —  он завис на самом краю обрыва, — Сенька зло и сердито выругался:

— Ну, народ…! Зеньки вылупит, и вперед!

— Дальше-то ехать сможем? – не стал развивать тему Санин.

— Посмотрим, — возвращаясь в салон автобуса, сухо отметил Сенька и, уже усаживаясь за руль, вздохнул, запуская двигатель: — И когда же всё это кончится? Страна, кажись, в полном ауте. А эти всё колются или квасят. Прямо, аж зло берет!

— Сеня, не заводись. Наши продукты нужны в Даниловом. И это для нас – единственное, что нас должно тревожить, – твердо отрезал Санин.   

— Как это — единственное? — достал сигарету Сенька. – Но это же — наша земля горит! – прикурил он от зажигалки.

— Покури, — усмехнулся Санин. – И будем считать, что мы с Крисом не слышали, как ты слово давал завязать с курением.

— Да, но это всего лишь обычная сигарета! – попробовал оправдаться Сенька.

— Вот именно, что обычная, — прервал его речи Санин. – А они, как минимум, на ЛДС сидят. Вот попробуй понять… своих товарищей по несчастью.

И Санин, усевшись на откидном сиденье, справа и чуть позади от Сеньки, достал из бокового кармана бушлата старенький, в ветхом чехле, планшет. Разложив его у себя на коленях, он спокойно включил его.

Пристыженный, комкая сигарету, Сенька выжал сцепление до отказа.

С треском ломая ветки, небольшой бронированный автобус с боковой защитой колес от пуль резко рванул назад.

— Осторожней! – рыкнул на Сеньку Санин. – Чай, не дрова везешь! Стыдно, так повинись. А норов свой в деле потом покажешь. Если не прокурил ещё!  

— Простите, — смирился Сенька и начал не торопливо выезжать из сосняка на дорогу.

Наблюдая за их «беседой», Крис лишь насмешливо улыбнулся и, лениво прикрыв глаза, откинулся на сиденье.

Солнечные лучи с трудом просачивалось сквозь плотный густой туман, клубившийся за обочиной, когда бронированный «Ивеко» с ревом понесся по автостраде.

Мимо мелькали редкие, полуголые деревца, среди которых, то там, то тут проносились сгоревшие или просто брошенные у обочин автомобили. Изредка, в просветах между деревьями, возникали рухнувшие плетни с покосившимися за ними заколоченными избушками да припорошенные снежком, так и не скошенные поля.

А, между тем, в салоне, глядя с экрана монитора на сидящего у ноутбука Санина, постаревшая лет на десять Людмила Ивановна, до подбородка укрытая одеялом, возлежа на подушке, рассказывала:

— Ты теперь — Генерал у нас. Целый Укрепрайон под твоим началом! Куда уж тут нам до вашего! А всё ж таки и у обычных смертных бывают свои победы. Я, вот, не умерла, и это — такая радость! Теперь и у Фили нашего появится шанс на счастье!

Туман за окнами стал рассеиваться. Сквозь него проступили дали: заброшенные поля с торчащею из-под снега картофельною ботвой, полуразрушенные коровники с чахлыми деревцами на разбитых шиферных крышах, покосившиеся столбы с оборванною проводкой. И пока они проносились мимо, а Санин не торопливо перебирал четки, Людмила Ивановна рассказывала:   

— Помнишь ту девушку, твою землячку, из-за которой ты выгнал его из дома? Таня её зовут. Они так любили тогда друг друга. Но, поддавшись всеобщему настроению, немного перемудрили… А ты, как обычно, погорячился…. А тут ещё кризис этот.… Вот всё и разлетелось: и семья, и страна, да – всё…. Филипп укатил в Америку.… А недавно, с отрядом глобал-легионеров, поговаривают, вернулся…. Хорошо бы найти его…. И эту Татьяну – тоже.… Да и женить на ней… Они ведь хорошая были пара … Оба красивые, романтичные… Вот уже год, поди, они мне вместе всё время снятся…

Посреди заросших березняком полей, перегородив дорогу шлагбаумом, «Ивеко» остановила группа бородачей в камуфляжной форме с автоматами Калашникова в руках.

Прервав электронное письмо супруги на полуслове, а планшет с её застывшим изображением отложив на автобусном возвышении, между собой и Сенькой, Санин молча взглянул на Криса. И как только его товарищ, не говоря ни слова, отступил в глубину салона, где и, вскинув с плеча автомат Калашникова, изготовился к нападению, Антон Павлович не спеша подошел к передней дверце автобуса.

 Та со скрежетом распахнулись.

 От импровизированного блокпоста к Санину подступил сутулый, в тулупе и в валенках, бородач. В самом центре его бекеши, там, где должен быть знак различия, невзирая на белый день, мерцал небольшой фонарик. Освещая им лицо Санина, Сутулый поинтересовался:

— Куда путь держим?

Застыв на ступеньке, в проеме передней дверцы «Ивеко», Санин односложно ответил:

— В город, по делам.

— А документы есть? – в тон ему вопросил Сутулый.

— Пожалуйста, — протянул ему документы Санин.

— О! Из укрепрайона?! – переменяясь в лице, улыбнулся Сутулый Санину и, протянув ему дорожное предписание с печатью Армии Обороны, вежливо  подытожил: — Молодцы, православные, что там и говорить! Всюду дурдом, а у вас порядок!

Но, видя, что Санин лишь молча следит за ним, Сутулый несколько стушевался:

— Ну, ладно: извините за неудобство. Счастливого Вам пути.

— А ты, отчего это фонарик не выключаешь? – пряча документы за отворот бушлата, поинтересовался Санин. – На улице вроде бы ж не темно?

— А это — не фонарик, — с улыбкой сказал Сутулый. – Это – тепературометр.

— Не понял? – напрягся Санин.

— Вспышка чумы на Псковщине, — доверительно объяснил Сутулый. – Чтобы по всей России эпидемии не устроить, решили мерить температуру у проезжающих. Как только зашкаливает, в изолятор, — указал он кивком головы на деревянный домик у себя за спиной. – А раз в день приезжает санэпидемнадзор. И если больной заразный, отправляют в Псков. 

— А что же мы об этой чуме ничего не слышали? – насторожился Санин.

— Ну, это уж я не знаю, — разведя руками, осклабился Сутулый: — Наше дело — исполнять приказ. А кто там что знает — чего не знает, это уж… – и, замечая за Саниным, в глубине салона, застывшего с автоматом Криса, насмешливо усмехнулся: — А у вас, как я вижу, и иностранцы служат? Видно, совсем у них, за бугром, зашкаливает, когда даже к нам, на Псковщину, кое-кто перебрался. Впрочем, не нашего ума дело. Хлеб, да кашу жуем, и ладно.

— Счастливо оставаться, — спокойно ответил Санин, и, ещё раз внимательно осмотрев бородачей в тулупах, отступил в глубину салона.

 Сутулый  молча смотрел на Санина, когда дверцы перед его лицом со скрежетом запахнулись. И автобус, мягко взревев мотором, отъехал от блокпоста.

— Какие мысли? – расположившись на переднем откидном сиденье автобуса, снял с головы ушанку Санин.

— Не профессионалы, – внешне спокойно ответил Крис. – А прибор – дорогой, серьезный. Заодно и снимал ведь нас. Явно кого-то здесь поджидают. Надо пробить бы их по приметам.

Санин утвердительно кивнул:

– Вот и свяжись со штабом. А заодно уж и выясни, что тут за вспышка чумы на Псковщине?

И пока Крис, повинуясь его приказу, молча склонялся к рации, Санин раздумчиво продолжал:

— А как он тебя с твоей стрижкой вычислил! Да и мне подлизнуть успел. Православные — молодцы. А сам – так глазами и потрошит. Зарежет, не поперхнется. Если бы не болезнь Людмилы, лучше бы задержаться. Хотя, продукты Москве нужны, — и, посмотрев на Криса: — Ну, и что там Подсолнухи говорят?

   — Чума, действительно, зафиксирована, — сняв с головы наушники, отрапортовал Крис. – Два случая в Опочке. Эфиопы беглые завезли. 

— Ну, а эпидемолог?

— Похоже – местный парень, некий батька Шпилевой. Его банда может работать на кого угодно. Лишь бы платили деньги.  

— Не густо, — ответил Санин и, снова включив планшет, продолжил просмотр видеосообщения.

На экране вновь появилась лежащая на кровати Людмила Ивановна. До подбородка укрытая одеялом, она снова заговорила:

— Пора бы нам примириться. И зажить одной дружной большой семьей! Ведь это так классно, Тошик!

Рядом с Саниным появился Крис. Вопрошающе посмотрев на Антона Павловича, он поинтересовался:

— Что-то серьезное?

Приостановив видеописьмо на полуслове, Санин ответил сухо:

— Видео-сообщение с нарочным по пустякам присылать не станут.

Из темноты, бесшумно, появлялись странные беспризорники. Одетые, кто — в зимнюю куртку и рваные башмаки, кто – в шорты и в тенниски с самыми безобразными, похожими на гниющую плоть рисунками, пяти…, шести…, семилетние мальчики и девчонки, держа в руках нож и вилку, принюхиваясь, продвигались вдоль лестниц и коридоров. Пялясь слепыми глазами в темень, скорее всего, по запаху они сходились к замершей у колоны стройной рыжеволосой женщины в белом ситцевом платье. Повзрослевшая лет на десять, бывшая однокурсница, а заодно уже и сожительница Филиппа в ужасе поджидала медленно приближавшихся к ней подростков. И только в самый последний момент, когда уже все слепцы, поднимая ножи и вилки, готовы были наброситься на Татьяну, она вдруг вышла из ступора и медленно, словно преодолевая прозрачную, тягуче-упругую среду, ринулась коридором вверх, навстречу пылающему вдали выходу из туннеля.

Потрясая вилками и ножами, толпа слепцов-беспризорников так же с трудом, не спешно, поспешила за убегающей.

Впереди, при выходе из туннеля, вовсю полыхало пламя. Горела потрескавшаяся земля, обугленные деревья, поскрипывающие в огне, мягко раскачивающиеся качели с медленно оплавляющимися на них пластмассовыми… Филиппом и Татьяной.

 Освещенная отсветами от пламени, Татьяна медленно приближалась к ним. Но вот разглядела лица, размякающие в огне, и в ужасе снова остановилась.

Сзади к ней приближалась толпа слепцов. В предвкушении будущего обеда, обезумевшие подростки потрясали вилками и ножами и, дружно принюхиваясь, шипели:

— Пахнет Шалой-Два! Догоним и отобедаем!

Впереди — тихо гудело пламя. Из него то выныривали, то вновь уходили в огонь качели. На качелях медленно оплавлялись пластмассовые Татьяна и Филипп.

Обращаясь к аркообразному, каменному потолку туннеля, остановившаяся Татьяна в ужасе закричала:

— Нет!

И, резко вскочив с подушки, испуганно огляделась.

Рядом, на койке, спокойно храпел Филипп. Его огромная, хорошо накачанная фигура занимала едва ли не всё двуспальное, крытое белыми простынями ложе. За Филиппом, на туалетном столике, тихо тикал будильник. От занавешенного окна его освещало солнце. Вокруг было тихо, мирно.

Проведя по стриженной наголо голове ладонью и вытерев пот со лба, Стриженная понемногу пришла в себя: отодвинулась от Филиппа, набросила на себя дорогое японское кимоно и, прикурив у столика сигарету, вышла из спаленки в коридор.

Восьмилетняя девочка в длинной ночной сорочке, сидя на односпальной койке, стремительно выбивала пальчиками по буквам клавиатуры, когда на пороге «Детской» из-за двери появилась Стриженная.

Наблюдая за тем, с какими серьезностью и азартом её проснувшееся дитя играет в компьютерную игру, Стриженная спокойно, с нежностью улыбнулась. И, уже окончательно приходя в себя, погладила девочку по головке.

Мельком взглянув на экран монитора с расстреливаемыми на нём бесчисленными монстрами, Стриженная отступила к зашторенному окну: рывком распахнула штору и, щурясь от потока хлынувшего на неё яркого солнечного света, прислонилась лбом к стеклу.

Рядом возник Филипп. Нежно взглянув на Стриженную, он спросил:

— Что, опять сны?

— Да, — неопределенно повела плечом Стриженная.

— Догнали и растерзали? – взглянул на жену Филипп.

— Нет, на этот раз не успели, — с подрагивающей улыбочкой прояснила Стриженная. – Впервые в жизни я добежала до выхода из туннеля. Но там, на качелях, сидели мы с тобой. Только пластмассовые. А вокруг бушевало пламя. И мы медленно оплавлялись. Это так страшно, Фил.

— Это всего лишь сон, — успокоил Стриженную Филипп. – А сейчас мы возьмем с тобою Лизунчика и сходим, прогуляемся в зоопарк.

— Хорошо, — улыбнулась Стриженная. – По мороженому ударим! Сто лет не ела мороженого!

Собиравшийся было вскочить с постели, Филипп на секунду окаменел. И вдруг, резко преобразившись, сказал уже жестко и деловито:

— Ладно, десять минут на секс, и на поимку ГАО.

Услышав знакомое слово «секс», девочка покраснела и, втягивая головку в плечики, принялась очень быстро барабанить пальчиками по клавишам.

Зато Стриженная, напротив, лениво зевнув, ответила:

— А, может быть, сразу – на операцию? Чтобы зазря не мучиться?

— Всё будет нормально. В люлю, – сухо сказал Филипп.

— Смотри! — вихлявой походкой направляясь к кровати дочери, развязала поясок на кимоно Стриженная. – Чтобы потом не ныл.

— Хватит болтать, сержант! – разъяренно взглянул на жену Филипп. – Сказано: в люлю, в – люлю.

— Как прикажите, капитан, — насмешливо усмехнулась Стриженная. – Я ведь не возражаю. Просто за Вас — волнуюсь. Очень важному человеку его личные полшестого обычно ломают психику. Как командовать легионом, когда ты сам себе приказать не можешь?     

— Слушай, ты! — сгребая жену в охапку, бросил её на постель Филипп.

Падая навзничь, на белые простыни, Стриженная расслабилась и, выставив руки перед собой, весело рассмеялась:

— Ну, что ж: для начала совсем не плохо! Иди ко мне — мой импотент мэн?!

Грузно наваливаясь на Стриженную, Филипп прошипел ей на ухо:

— Замолчи.

— А разве ты больше – не импотент? – нагло спросила Стриженная.

— Прекрати, я кому сказал! – ударил жену по щеке Филипп.

— Ну, хорошо. Не хочешь быть важным мэном? Тогда я буду называть тебя «весельчак»!

— Заткнись, сука! Удушу! – ерзая на супруге, ткнул её кулаком под дых Филипп.

Пересиливая боль, Стриженная нахохлилась и вдруг весело рассмеялась:

— Ладно. Не весельчак. Тогда: господин – полшестого, да? Так тебе больше нравится?

— Заткнись, идиотка! – снова ударил жену Филипп.

Извиваясь под телом мужа, Стриженная поежилась и злее, насмешливее сказала:

— Болтунец! Половой демократ. Гниломудый мерин!

Филипп принялся избивать жену, но она повторяла и повторяла:

— Импотент. Гниломуд. Кирюша.

Как только за спиной у Лизы прозвучало «импотент мэн», Лиза уткнулась лицом в монитор компьютера и, натянув на уши наушники, принялась очень быстро выбивать дрожащими пальчиками по клавишам клавиатуры.

Пока за спиной у девочки истово сексовались её родители, Лиза смотрела в экран компьютера, всё стремительней и стремительней нажимая пальчиками по клавиатуре.

На экране с огромной скоростью возникали тысячи разноцветных шариков. Всё с большей и большей скоростью они выстраивались в ряды, — белые – к белым, синие — к синим, оранжевые – к оранжевым, — и так же стремительно, как возникли, тотчас же исчезали.

В последний раз выдохнув: — Импотент, — Стриженная расслабилась.

Влажный от пота, с клочком кимоно в руке, Филипп расслабленно вытянулся на женщине и на секунду замер.

Полежав так секунды три, Стриженная сказала:

— У тебя получилось.

— Сегодня ты хорошо меня завела, — тихо сказал Филипп и, отвалившись от тела Стриженной, принялся одеваться.

Детские пальчики, между тем, продолжали стучать по клавишам.

— Ну, всё, Лизонька, выключай. Поехали, — накрыв руку дочери на клавиатуре, сдернул с неё наушники Филипп.

— Куда, папа? – с трудом поднимаясь с кресла, спросила Лиза.   

— «Чипироваться», — ответил Филипп, потянувшись к комбинезону.

— Прямо сейчас?- поинтересовалась Лиза.

— А почему бы и нет? – взглянул на неё Филипп и, кивком приказав Стриженной, чтобы она одевала девочку к выходу, направился к двери в ванную.

— Хорошо, — грустно сказала Лиза и выключила компьютер.

В ванной комнате Филипп внимательно оглядел своё лицо в большом овальном зеркале. И вдруг, на одно мгновенье, резко преобразился: щелкнув зубами, Филипп по-звериному оскалился. После чего вновь превратился в строгого, немного рассеянного мужчину в серебристо-белесой форме глобал-легионера.

         Поздним ноябрьским вечером, помахав светящимся жезлом перед приближающимся к посту «Ивеко», грузный, в черной кожаной куртке, Капитан ГАИ приказал шоферу остановиться.

        Сенька послушно притормозил.

        Пока от бетонного блокпоста с зенитною установкою возле входа к автобусу не спеша подходил Капитан ГАИ, Санин молча взглянул на Криса.

     И тот, отступив в глубину салона, не торопливо снял с плеча автомат Калашникова.

С характерным чуть слышным скрипом дверцы автобуса распахнулись.

При тусклом свете дешевенького фонарика Капитан обратился к Санину:

— Ваши документы.

Не говоря ни слова, Санин протянул ему документы.

Устало взглянув на них, Капитан  несколько оживился:

— Ого. Генерал Армии Обороны!?

По его обрюзгшему, с серыми мешками под красными от усталости глазами прошлось некое подобие улыбки:

— Ну, и как там у вас, на Псковщине? — покосился он на товарищей, застывших неподалеку. – С бандитами разобрались?

— У себя, в Укрепрайоне, да, — спокойно ответил Санин.

— И что, и без чипов обошлись? – как бы по между прочим, поинтересовался Капитан.

— Без чего? – не понял Санин.

— Ну, у нас тут бытует мнение, — протягивая Санину документы, ответил Капитан, — что если всем не блокировать какую-то часть головного мозга, отвечающую за выбор цели, то хаос в мире неустраним. В принципе, — кивнул он на транспарант, со светящейся над дорогой надписью: «Чип – это самый короткий путь в царство всеобщей правды, мира и справедливости!»

Видя его спокойное, каменное лицо, но при этом вполне живые, взглядом указывающие в сторону кинокамер глаза, Санин ответил:

— Ерунда.

— А у нас тут всех, кто не хочет добровольно чипироваться, собираются увольнять с работы. И с хлебными карточками у таких – большие проблемы.

Санин понимающе кивнул. И, возвратившись обратно, в салон «Ивеко», обратился от дверцы к Крису:

— Крис, подай-ка буханку хлеба, да парочку кур, пожалуйста.

Убрав автомат за спину, Крис склонился к мешку с продуктами и протянул генералу пакет с гостинцами:

— Плиз.

Передавая пакет с продуктами Капитану, Санин доверительно сказал:

— Прошу, Капитан. Крепитесь. И если что, подъезжайте к нам. Можно со всей семьей. Обещаю Вам, с голоду не умрете. 

— Спасибо за приглашение, — принимая пакет с продуктами, ответствовал Капитан. – Думаю, в ближайшее время к Вам подъеду не только я, но очень и очень многие. Даже с Америки и с Европы.

— Без проблем, — улыбнулся Санин. – Места, надеюсь, хватит.

Вдоль длинного белого коридора, выстроившись в шеренги, стояли вроде бы абсолютно разные, ничем не связанные между собою люди. Здесь находились и глобал-легионеры в серебристо-белых комбинезонах и в круглых, «космических» шлемах с рожками. Чуть дальше, вплотную к ним, стояли бритые бизнесмены в демисезонных пальто и в шляпах, с папочками подмышками. За бизнесменами, рваным строем, важно прогуливались казаки в белых овчинных тулупах и в белых валенках, с бекешами на макушках. За казаками, сбившись в кучку, стояли скукоженные больные в полосатых больничных халатах и в шлепках на босу ногу.  За больными шли вечно грязные, подвыпившие бомжи в самых разнообразных зимних пальто и в куртках. За бомжами располагались дюжие санитары в белых халатах и в белых крахмальных шапочках. Ну, а в самом конце колонны – в беспорядке стояли благочестивые сгорбленные старушки в белых платочках на головах, пару суровых монахов в черных вылинявших подрясниках, и даже один Владыка в блестящем шелковом саккосе с золотой панагиею на груди.

Облаченный в белый халат, сухой седовласый Профессор Андерсен не спеша подступил к Епископу и, сложив руки в лодочку для благословения, сгорбился в легком полупоклоне: 

— Благословите, Владыко.

Сделав широкий круг правой рукой по воздуху, Епископ ткнул пучком пальцев прямо в ладонь Профессору:

— Благословляю. 

И сразу же вслед за этим, в сопровождении, с одной стороны, Филиппа в серебристо-белесом комбинезоне капитана глобал-легионеров, а с другой стороны – Владыки, санитарка с папочкой у груди и чинный Профессор Андерсен двинулись вдоль собравшихся.

Пока они проходили мимо старух, монахов, семи санитаров в белом, улыбающихся бомжей, казаков, встретивших приближающихся начальников бодрыми криками: — «Любо!», «Любо!», — Профессор Андерсен лишь кивал да сдержанно улыбался.

Но вот, поравнявшись с глобал-легионерами, Профессор Андерсен внимательно посмотрел на Лизу и, обращаясь к Стриженной, сказал:

— А вот Лизу чипируем чуть попозже. По завершении операции.

— Есть, господин Профессор! — откозырнула Стриженная.

— Девочка, дедушка, гениально! — утвердившись в своем решении, улыбнулся Профессор Андерсен. – Пускай она здесь побудет. Она может нам здорово пригодиться.

Ночная Москва встретила «Ивеко» почти гробовым безлюдьем. От некогда сверкающих торговых центров остались лишь похожие на гигантских механических жуков ржавые полуразрушенные конструкции, кое-где уродливо прикрытые остатками стекла. Высотки жилых кварталов зияли пустыми глазницами окон. Лишь на первых этажах угадывалась жизнь: из решетчатых окон кое-где торчали трубы «буржуек», откуда вился сизый дымок. Он окутывал некогда горделивые, ныне же потемневшие от копоти и дождей, облезлые фасады домов, усиливая ощущение заброшенности и упадка. Подходы и подъезды к обжитой части многоэтажек были перегорожены надолбами и импровизированными баррикадами из металлолома, добытого, скорее всего, при разграблении тех же торговых центров. Баррикады несли на себе следы жестоких боев, и каждая на свой лад предупреждала потенциального агрессора о готовности дать скорый и решительный отпор. И только во множестве, тут и там развешанные плакаты с флюоресцирующими надписями: «Мировой терроризм без чипа непобедим!», «Порядок и безопасность без чипа недостижимы!», — говорили о том, что, вопреки всеобщему хаосу, что-то всё-таки развивается.

— Ну, что, в больницу? – с трудом выруливая среди брошенных у обочин автомобилей, спросил Сенька у Санина.

— Для начала – в Данилов, — ответил тот. – Продукты разгрузим, письма. С Владыкою пообщаемся. А там уже и к Людмиле. Возможно, её увезти придется. Не таскать же больную по всей по Москве?

Сенька кивнул: согласен, мол, — и выехал на широкую, освещенную светом фар дорогу.

Пока за окнами, посреди монастырского двора, молодые трудники в рабочих халатах и Сенька с Крисом разгружали освещенный фонарем автобус, крепкий могучий чернобородый Владыка Феогност, потчуя чаем Санина, поинтересовался:

— И как же вы там справляетесь? С таким-то притоком беженцев?

— Ну, для начала расселяем людей в землянки, — прихлебывая из чашки, спокойно ответил Санин. – А там – помогаем строиться. Школу открыли, вот, столярные мастерские. Церковь отремонтировали. Справляемся, с Божьей помощью.

— Во, во! Именно так и надо! – поднял вверх указательный палец Владыка Феогност и, встав из-за стола, принялся расхаживать по коврам огромного белокаменного кабинета, уставленного старинными резными шкафами с духовной литературой: — без крыши над головой – нельзя.… Да только духовность – главное! Не будет духовной крепости, и все наши стройки века – разрухою обернутся. Вон, при Советской власти, до Луны, кажись, долетели. А в результате….?! Так что, крепитесь там. И помните, что без Бога – ничего путного мы сотворить не можем.

Со второго этажа белокаменной средневековой башни, на монастырский двор, вела узкая деревянная зигзагообразная лестница. Не торопливо спускаясь по ней, Владыка Феогност тихо заметил Санину:

— А с вашего полигонамы скоро плутоний вывезем. Здесь, под Подольском, новый спецхран достраивают. Вы уж там потерпите. Месяца через два освободим вас от непосильной ноши.

— Наконец-то, — сухо ответил Санин. – А то чушь какая-то получается: ядерный зонтик для всей России, а охраняют – «ряженые». 

— А Крис, что, не помогает? — неторопливо спускаясь вниз, взглянул на него Владыка. – Мы ж его специально в Подсолнухи к Вам направили казачков твоих подтянуть?!   

— Иностранцев у нас не любят, — откровенно ответил Санин. – Да и казачки-то мои в основном охранники. Сколько их не подтягивай….

— Понимаю, — похлопал его по руке Владыка. – Ну, уж как-нибудь дотерпите. Правсовет на тебя рассчитывает.

Внизу, посреди двора, куда неспешно спускались Санин и Владыка Феогност, возле пустого уже автобуса стояли лишь Крис да Сенька. Рядом сновали монахи с ящиками, толстые тетки в сереньких спец.халатах с ковриками подмышками, рабочие в спецодежде с досками под руками. Здесь же, сиротливо оглядываясь по сторонам, стояла и группа паломников: несколько мужичков в болоньевых ветхих курточках с рюкзачками да с туристическими ковриками за плечами, да троица разнокалиберных благочестивых матушек в демисезонных пальто, в сапожках и в характерных платочках на головах. 

Завидев спускающихся во двор Санина и Владыку, один из паломников встрепенулся и поспешил через площадь, к лестнице. Увидев его маневр, вся ватага мужчин и женщин ринулась за ним следом. Бойко расталкивая мужчин, первой к лестнице подоспела сухонькая старушка в длиннополом суконном пальто и в ботиках, в мохеровой шапке на голове. Выставляя перед собой сложенные в лодочку руки под благословение, она умилительным голоском ласково обратилась к Владыке Феогносту:

— Владыко, благословите!

Владыка рассеянно размахнулся, однако благословлять не стал.

— Да ты, мать, никак чипированная!? – пригляделся он к узким слезливым глазкам замершей перед ним паломницы. И действительно, это было одна из тех самых чипированных старушек, которые присутствовали в больнице, во время обхода профессора Андерсена. Теперь она, столь внезапно разоблаченная Епископом Феогностом, тотчас же стушевалась и, опуская глазки, попыталась юркнуть в толпу мужчин, напиравших на неё сзади.

      Рябой узколицый парень попробовал было придержать беглянку. Да только старушка вильнула в сторону и, вырываясь из рук у парня, зло прошипела ему в глаза:

— Отцепись, недоумок! Чего пристал?!  

— Пропусти её, — приказал Владыка, и как только Рябой отпустил беглянку, пока та с трудом протискивалась сквозь толчею паломников, сгрудившихся возле  лестницы, задумчиво заключил:

— Чего-то она тут рыщет?

И, оглядевшись по сторонам, начиная благословлять приближающихся к нему паломников, тихо спросил у Санина:

– А у вас там чипилов много?

— Нет. Пока не встречал, — сухо ответил Санин.

— Ничего, появятся, — устало сказал Владыка и перевел разговор на другую тему: – Ну, а к старцу Досифею давно заглядывал? Как он там поживает?

— Так он же в Оптиной, — напомнил Санин. – И электроники не приемлет. А съездить как-то оказии не представилось.

— Значит, ещё не знаешь, — задумался на секунду Владыка Феогност и после короткого размышления уверенно произнес: – Плохо разведка твоя работает. И впрямь иностранцев у вас не любят. А, между тем, прозорливый старец к тебе, на Псковщину перебрался. Где-то там, под Щеглово, келейку себе надыбал, и молится за весь мир.  Надеюсь, ты понимаешь, что такие люди, как отец Досифей, просто так по России не разгуливают.Так что ты уж найди его. Благословись у старца.  

При подъезде к Четвертой градской рекламных щитов с флюоресцирующими надписями: «Чип – это путь в свободу!», «Счастье – это когда тебя изнутри в трудный момент поддержат!»  — стало намного больше, чем где бы то ни было по Москве. Здесь же начали появляться и первые фонари.

Сама же больница, располагавшаяся за высоким железно-кирпичным забором, сияла множеством фонарей и ярких рекламных баннеров с фотографиями счастливых улыбающихся актеров, на множестве языков и на все лады восхваляющих чудо-чипы. Сразу за фонарями с висящими между ними баннерами, ярко светились окна пятиэтажного снежно-белого корпуса поликлиники. После пустой и холодной Москвы с её темными безлюдными улицами сюда поневоле хотелось зайти и провести хоть часок в уюте, среди хорошо мягко снующих по коридорам улыбающихся врачей и чинных посетителей.    

За широко распахнутыми воротами, перед входом в приемное отделение поликлиники, освещенные шаровидными фонарями, стояли несколько иномарок, пара военных автомобилей и двухэтажный бронированный автобус с тонированными стеклами. Пока Сенька тщательно припарковывался между этим автобусом и новеньким черным «Джипом», Крис обратил внимание Санина на множество кинокамер, развешанных на столбах:

— Голливуд.

— Возьми с собой навигатор, — выходя уже из автобуса, тихо заметил Санин.

— Я и робика прихватил, — поправляя полу камуфляжной курточки, тихо отметил Крис.

В хорошо освещенном холле, у проходной в больницу, один из трех санитаров в белом с приветливою улыбкой обратился к Крису и к Санину:

— Простите, господа. Но к нам, в больницу, с оружием не положено.

— В смысле? – притворно не понял Санин.

На что Санитар, указав на экран рентгена, приветливо объяснил:

—  Робинсон и АК-9 придется сдать.

Крис и Санин переглянулись и всё же повиновались: откинули полы курточек и сдали по автомату: Крис – свой, американский Робинсон, Антон Павлович – наш АК-9.

Обменявшись с Саниным крепким рукопожатием, знакомый уже нам профессор Андерсен уселся спиной к окну и, указав генералу на кожаный стул — напротив, с другой стороны огромного пластикового стола, с любезной улыбкой предложил:

— Присаживайтесь, пожалуйста. Очень приятно встретиться. Наслышан о ваших подвигах в Псково-Великолукском укрепрайоне. Даже как-то не очень верится, чтобы один человек без всяких психотропных технологий смог навести порядок практически над территорией современной Франции. Вы, что, экстрасенс, колдун или вновь испеченный Сталин?

— Чтобы выжить, понадобился порядок, — сухо ответил Санин. — Вот люди и самоорганизовались.

— Ну, а в других местах: что, трудностей не хватает? – недоверчиво сузил глаза Профессор. – Почему-то везде хаос, и только у Вас, на Псковщине…. Может, климат какой особый?..

— Может и климат, — спокойно ответил Санин и перевел разговор на другую тему: — Как там моя супруга? Что с ней?!

— Буду с Вами предельно откровенен, — сняв очки, протер их Профессор Андерсен: — Ваша супруга, Людмила Ивановна, — умирает. Операция, которую с нею проделали, так называемые, «независимые айтишники», смертоубийственна. По-хорошему всех этих «спасителей человечества» судить бы надо.

— А что там за операция? – спросил Санин.

— Видите ли, — одел очки Профессор Андерсен, – чипирование, как и всё в науке, имеет свою теневую сторону. Чип, действительно, улучшает работу всех органов человека, значительно удлиняет жизнь, дает возможность мгновенного контакта практически с любым абонентом «экосистемы». Но его удалять нельзя. Такова уж природа чипа. А Вашей жене его удалили. От этого все тело Людмилы Ивановны мгновенно пришло в негодность. На клеточном уровне его как бы внутренне взорвало. Внешне это выразилось в том, что в течение двух-трех минут Людмилу Ивановну поразил рак. Причем, в самой последней степени. После такой «операции» медицина, увы, бессильна.

— А если снова вживить чип? – поинтересовался Санин.

Профессор Андерсен развел руками:

— Чип может поддерживать здоровье здоровых органов человека, но он не способен их восстанавливать. Мы ведь ученые, а не чудотворцы.   

— Ясно, — вздохнул Санин. — Я могу видеть Людмилу Ивановну?

— Конечно, — улыбнулся Профессор Андерсен и надавил на кнопку, вмонтированную в столешницу.

Из-за стеклянной двери, располагавшейся за спиной у Санина, в кабинет вошла высокая стройная санитарка в ослепительно-белом крахмальном халате и в белой крахмальной шапочке.

Обращаясь к ней, Профессор Андерсен попросил:

— Анна Андреевна, проведите, пожалуйста, генерала Санина в сто четвертую, к его супруге.

А как только Санин привстал со стула, вновь протягивая к нему свою крепенькую сухую руку, Профессор Андерсен улыбнулся:

— Приятно было познакомиться, генерал. Надеюсь, в более удобное время Вы мне ещё уделите минутку времени и порасскажите о своих методах воздействия на людей? Мне это всё любопытно. Ведь мы с Вами где-то из одной когорты. Каждый на свой манер пытаемся привести мир к устойчивой и счастливой жизни.

Проводя Санина и Криса из одного абсолютно белого, хорошо освещенного коридора в такой же точно следующий за ним, Анна Андреевна то и дело прикладывала ладонь к специальному флюоресцирующему квадратику возле ручки, и двери сами собой распахивались.

— Мы колем ей обезболивающе, каждые полчаса переливаем кровь, но это всё — бесполезно… — рассказывала санитарка, с кроткой печальной улыбкой поглядывая то на Санина, то на Криса.

Открыв последнюю мутно-стеклянную дверь в палату, и уже пропустив за её порог Антона Павловича, санитарка встала перед Крисом:

— А Вам лучше подождать здесь, – указала она на длинную пластиковую скамейку, стоявшую в коридоре.

На скамейке уже сидело пару больных в полосатых вылинявших пижамах и в однотипных шлепках, а так же троица посетителей в темных зимних одеждах, с бахилами на ботинках.  

Переглянувшись с Саниным, Крис возражать не стал. Он сел на указанную ему скамейку и начал лениво разглядывать посетителей и пациентов клиники.

Присев на стул, у изголовья единственной в комнате никелированной кровати, на которой, до подбородка укрытая одеялом, лежала Людмила Ивановна, Антон Павлович огляделся.

Всюду стояли огромные хромированные ящики с самым замысловатым суперсовременным оборудованием. Тысячами разноцветных проводков и трубочек они были связаны с шеей лежащей на койке женщины.

Санитарка сказала:

— Только не долго. Вашей супруге вредно много разговаривать, — и с печальной улыбкой вышла в коридор.

Глаза у Людмилы Ивановны приоткрылись.

— Тошик?! Я так по тебе соскучилась.

— Я – тоже, — перебирая четки, улыбнулся генерал.

— Ой, ли? – усомнилась Людмила Ивановна: — Милосердие проявляешь?

— А, разве, ты так плоха? – наигранно удивился Санин. – Пилишь, значит, силенки есть. Женою в момент запахло.

— Твоя жена — Москва, – грустно вздохнула Людмила Ивановна. – Перспективы. Размах вселенский. А оно видишь, как получилось: Москва перспективно лопнула, а размах оказался там, откуда ты так безумно рвался.

— Это жизнь, — согласился Санин. – Она вся из парадоксов соткана. Иной, чтобы в Москву попасть, женится по расчету. А поживет с нелюбимой женщиной, пуда три соли съест, смотришь, и полюбил.  

— Так я тебе и поверила, — грустно усмехнулась Людмила Ивановна и перевела разговор на другую тему: — Впрочем, это сейчас не важно! Главное, я спасла Филиппа. Не сыграла в свою решимость отдать свою жизнь за сына, но действительно победила ужас перед возможной смертью. И выжила, представляешь?! Значит, и наш сыночек сможет теперь без чипа!

— А разве Филипп — чипил? – насторожился Санин.

— Ну, я видела его по телевизору в форме глобал-легионера. Впрочем: это теперь не важно! – раздраженно фыркнула Людмила Ивановна и попросила тут же: — Лучше дай мне свою руку, Тошик. Последние восемь лет я только о том и мечтала, как мы с тобою встретимся и пройдемся по парку за руку.

Улыбнувшись, Антон Павлович просунул руку с четками под одеяло в том месте на простыне, где должна была находиться рука Людмилы Ивановны.

И тотчас же резко отдернул руку.

Не замечая, что четки, сорвавшись с запястья, с тихим звяком упали на пол, Санин неторопливо встал и заглянул под простыню.

Затем посмотрел в глаза лежащей перед ним супруги и вдруг резко, сорвав с неё одеяло, отбросил его на кафель.

Там, где должно было находиться тело его жены, располагался длинный металлический ящик, напичканный электроникой. Тысячами светящихся проводков и нитей он соединялся с шеей Людмилы Ивановны. Лежащая на подушке отдельно взятая голова супруги удивленно спросила Санина:

— Тошик, зачем ты меня раскрыл?    

Санин в полном недоумении молча смотрел на свою «жену», когда из-за двери в глубине палаты в комнату друг за другом вошли строгий и чинный Профессор Андерсен, а так же четверо санитаров в белых халатах и в белых крахмальных шапочках.

Пока санитары молча рассредоточивались по всему периметру помещения, а двое – замерли у входной двери, Людмила Ивановна, замечая их, с волнением обратилась к мужу:

— Тошик, прикрой меня! Тут же чужие люди. А я — такая старая…!

— Прости, — натянуто улыбнулся Санин и аккуратно, как в детстве мать, прикрыл электронное «тело» женщины белым марселевым одеялом.

Профессор Андерсен, обращаясь к Санину, сдержанно произнес:

— К сожалению, я забыл Вас предупредить…. Пройдемте в соседнюю комнату. Вашей супруге вредно так много разговаривать. Пусть она отдохнет немного, а мы пока побеседуем, — и он, указав на дверь, из-за которой только что появился, направился в её сторону.

Не говоря ни слова, Санину проследовал за профессором.

Людмила Ивановна сказала вдогонку мужу:

— Тошик, я буду ждать тебя. Нам нужно серьезно всё обсудить, как мы спасем Филиппа!

С виноватой улыбкою на губах Санин кивнул супруге и, моментально посуровев, в сопровождении двух санитаров в белом, вслед за Профессором Андерсеном, вышел за потайную дверь.

Как только мужа вывели из палаты, Людмила Ивановна обратилась к одному из двух оставшихся в комнате санитаров в белом:

— А мне уже значительно лучше! Может, Вы меня выпишите? И я уеду с мужем?     

— Ага, — угрюмо кивнул Накачанный санитар и с ленивою отрешенностью выключил сразу несколько тумблеров над кроватью.

Множество разноцветных трубочек, пульсировавших у шеи женщины, тотчас же потускнели.

Людмила Ивановна широко зевнула и погрузилась в глубокий счастливый сон.

— Выдерни из розетки, — приказал Накачанный своему напарнику, застывшему у двери.

И тот, потянувшись к толстому черному кабелю, торчащему из розетки, поинтересовался:

    — Что, всё?

   — Ну, да, — спокойно сказал Накачанный. – Приказано везти в морг. 

Удобно расположившись возле руля автобуса, Сенька неспешно ел, когда в зеркале заднего обозрения из темноты появилась гурьба бомжей. Это были уже знакомые нам обитателей клиники Профессора Андерсена, которые присутствовали на обходе у главврача. Сейчас они осторожно, — из-за кустов и из-за автомобилей, — с разных сторон подкрадывались к «Ивеко».

Отложив на газету кусок картофеля, Сенька потянулся рукой к монтировке, стоявшей справа от него.

 А уже в следующую секунду, стремительно выскочив из кабинки, он выразительно постучал свободным концом монтировки по поднятой вверх ладони.

При виде его бомжи одновременно остановились. И, не сказав ни слова, вихляющими походками разошлись от автобуса по разным концам двора.

Когда последний бомж, насмешливо улыбаясь, скрылся во тьме кустарника, Сенька вернулся назад, в кабинку, достал из-за дверцы канистру с бензином и, искоса поглядывая на рядом застывшие пустые автомобили, принялся заправлять «Ивеко». 

Вновь оказавшись в своем кабинете, наедине с Саниным, Профессор Андерсен участливо изогнулся и, наполнив стакан водой, протянул её генералу:

— Простите, что всё так вышло. Но, Вы слишком долго ехали к нам, генерал…. И мы не могли сохранить её в своем теле.… А так, Вы хотя бы поговорили….

Отказавшись от воды, Санин насмешливо усмехнулся:

– Вы так добры ко мне. Такая дорогостоящая операция. И ради минутного разговора. Не слишком ли расточительно с Вашей стороны, профессор?

— Пусть это Вас не волнует, — улыбнулся Профессор Андерсен, ставя стакан на стол, около мониторов: – Дело стоит того, поверьте.

Сидя в фойе, на пластиковой скамейке, Крис перелистывал красочно иллюстрированный журнал и то и дело поглядывал из-за него на дверь, за которою скрылся Санин.

Вот дверь сама собой распахнулась, и два знакомых уже санитара в белом вывезли на коляске прикрытую простыней покойницу.

Увозя кроватку по коридору, Накачанный санитар сказал:

— После морга сразу бежим в столовую. Сегодня омлет с печенкой. Надо успеть до глобалов.

Проведя санитаров тревожным взглядом, Крис не спеша привстал и, отложив журнал на журнальный столик, прошел за слегка приоткрытую дверь, в палату.

— «Независимые айтишники», насколько я понимаю, пытаются найти «противоядие» от чипов, — спокойно поглядывая на Санина, объяснил Профессор Андерсен. – Но так как это в принципе не возможно, то они просто убивают людей, вот и всё.

— Людей или биообъекты? — усмехнулся Санин. – Если человеком можно полностью управлять…

— Да не полностью, не полностью, — перебил генерала Профессор Андерсен. – В том-то и фокус, что не полностью! Чипил полностью сохраняет разум, волю и прочая, прочая, прочая, но только до определенной черты…. Когда же он пробует перейти её, суперкомпьютер «Зверь» его изнутри одергивает. Вот и всё! А иначе, скажите Вы на мне на милость, как нам гармонизировать отношения шести с половиной миллиардов свободно определяющихся субъектов? Что можно придумать ещё такого, чтобы они своими разнонаправленными желаниями не разнесли бы наш шарик в клочья? А жили бы на нем в мире и в относительной безопасности.

— Христос говорил, что именно, — спокойно ответил Санин.

— А кто Его слушает, Вашего Христа? — отмахнулся Профессор Андерсен. – Горсточка ортодоксов в Псковско-Великолусском Укрепрайоне? Да и то, потому только, что эта идеология для полуголодных русских в данный момент спасительна. Но, если чуть-чуть попустит, ведь снова все захотят в Европу. То есть, – чего-то из ряда вон выходящего! Но когда миллиарды людей хотят, сами не зная что, без «Зверя» – не получается.

Кроме огромных блестящих ящиков с погасшей в них электроникой в пустой палате стоял лишь стул, да темнели на полу знакомые четки, случайно оброненный при аресте Саниным.

Подняв четки, Крис взвесил их на ладони.  И, замечая в глухой стене слегка приоткрытую дверь в полутемное, смежное помещение, сунул четки в карман бушлата и неспешно прошел в потемки.

В длинном сумрачном переходе, освещенном намного хуже, чем в парадном покое клиники, Крис пошел вдоль цепочки белых пластиковых дверей.

Из-за одной из них донесся чуть слышный стук упавшего на пол скальпеля и чей-то сдержанный тихий окрик:

— Осторожней, матрицу повредишь!

Крис тотчас остановился. И, постояв у двери, слегка приоткрыл её.

В щель между дверным косяком и дверью Крис увидел огромное светлое помещение со множеством электронных тел, висящих в стеклянных нишах. В центре же этого помещения, между дверью, за которой затаился Крис, и стеклянными нишами с компьютерными телами, американец увидел хорошо освещенный  подиум с возвышающимся над ним никелированным операционным столиком.

На столе, на стеклянном блюде, лежала аккуратно отрезанная мужская голова, к которой, трое мужчин в забрызганных кровью фартуках, одетых поверх халатов, аккуратно прилаживали одно из гибких стеклообразных тел.      

Тихонько прикрыв за собою дверь, Крис неспешно пошел коридором дальше.

Внезапно, из-за очередной из пластиковых двери, донесся вдруг голос Профессора Андерсена:

    — Никуда ты не денешься! Увидишь, как мучается твой сын, и всё моментально сдашь! А ну, пригласите-ка сюда Фила!

Заглянув в замочную скважину и увидев сидящего на табурете, спиной к двери, генерала Санина, — его руки были связаны за спиной веревкой, — Крис вынул из воротничка рубашки небольшую пластмассовую вставочку, которая, распрямившись, превратилась в острый, как бритва, нож.

И как только за дверью пыточной комнаты не спеша удалились чьи-то поскрипывающие шаги, Крис мягко вошел за дверь.

Холеный Профессор Андерсен не успел  даже толком сообразить, что же произошло, как Крис уже, будто барс, подлетел к столу и, оказавшись за спинкой кресла, на котором сидел профессор, слегка проткнул кожу у него на шее, в миллиметре от сонной артерии:  

— Один лишний звук, движение, и ты покойник. I hope you understand me?

— У меня – дипломатическая неприкосновенность, — приподнимаясь с кресла, с внезапно проявившимся иностранным акцентом напомнил Крису профессор Андерсен. – Убьешь меня, и все ваши Укрепрайоны тотчас признаются все закона.

— В целях самозащиты – можно, — изящно выдернул Крис профессора из-за пластикового стола и, отступив с ним к Санину, одним ловким косым движением пластмассового ножа перерубил сразу все веревки на руках у Антона Павловича.

В эту секунду, из-за двери вдали, в кабинет возвратились два санитара в белом. Они привели за собой Филиппа.

Повернув Профессора Андерсена лицом к вошедшим, а остриё ножа слегка утопив в артерию, Крис тихо, но властно скомандовал:

— Всем стоять! Одно неосторожное движение, и ваш профессор тотчас же превратится в труп! – повернул он профессора шеей так, чтобы всем стало видно тонкую струйку крови, выступившую на сонной артерии у плененного:

— Тепер, сподіваюсь, Ви мене зрозуміли? 

— Так, так, — с трудом ворочая языком, приказал своим людям Профессор Андерсен. – Делайте все, как он скажет.

— Сейчас мы пройдем к автобусу, — прокомментировал свои будущие действия Крис. — И если вы не станете нам мешать, мы преспокойно отсюда съедим. Но если хоть одна собака, хоть пальцем пошевелит… международный конфликт с непредсказуемыми последствиями я вам гарантирую. Vi komprenas min?

И, ведя пред собою профессора Андерсена, Крис подтолкнул к двери и генерала Санина.

— Папа! – узнав отца, радостно двинул к нему навстречу Филипп.

— Get out! – вонзая нож чуть поглубже в кожу, предупредил Крис Филиппа. — Do not come!

Филипп послушно остановился.

Проходя уже мимо сына, Санин вдруг предложил товарищу:

— Крис, может, Филиппа с собой возьмем?

— Босс, ты, чего? Он – глобал! А значит — чипил. Очнись! – сунул Крис Санину в руки четки и потащил его за собой, за дверь. – Молись, — и – Филиппу: —  And you drop wait.

И вместе с Саниным и с Профессором Андерсеном ускользнул в полутьму потайного хода.   

— Папа, ты уже уходишь? – вдогонку им прохрипел Филипп.

— Сынок, я найду тебя! Обязательно! – успел улыбнуться Филиппу Санин и ускользнул за дверь. 

Толпа в коридоре клиники стремительно расступалась. Негромко переговариваясь, люди давали возможность Крису вести Профессора Андерсена и Санина туда, куда ему пожелается.

         Оказавшись на черной лестнице, слегка освещенной снизу одной лишь подмигивающей электрической лампочкой, профессор Андерсен, Санин и Крис начали быстро спускаться вниз.

Подталкивая профессора Андерсена пластмассовым штырьком в шею, Крис, а за ним и Санин проскочили к темному лестничному проему, который их вскоре вывел на первый этаж больницы.

Когда вдалеке, у ярко освещенной двери в больницу, показались Санин, Крис и Профессор Андерсен, Сенька преобразился. Из лениво расслабившегося водителя, прикорнувшего за рулём «Ивеко», он стремительно превратился в молодого и энергичного рядового армии обороны. Одной рукой заводя мотор, он другой – надавил на кнопку, и передняя дверца автобуса со скрежетом распахнулась перед приближающимися мужчинами.

На мгновение задержавшись перед открытой дверцей, Профессор Андерсен напомнил Крису:

— Вы обещали меня у автобуса отпустить.

Пропустив Санина в салон «Ивеко», Крис вдруг принюхался и сказал, слегка отшатываясь от Андерсена:

Фу? Да ты никак обхезался?О, благодетели человечества! Собрать бы вас всех, да… на необитаемый остров. Живите себе, поносьте, только оставьте людей в покое.

На что Профессор Андерсен высокомерно хмыкнул:

— Ты – янки. А вам не дано понять. Вот он — русский, — указал он на скрывшегося в глубине салона Санина. — О них даже в Торе сказано. До избранного народа им, естественно, далеко. Но кое о чем они догадаются. 

— И о чем это, если не секрет? – поинтересовался Крис.

— Человечество слишком долго шло по пути прогресса, — ответил Профессор Андерсен. — И постепенно зашло в тупик. Чипы – это его последний шанс на глобальное выживание.

— Сlearly, – ответил Крис и, взявшись  за поручень, направился внутрь салона.

— До скорой встречи, генерал! — крикнул в открытую дверцу Профессор Андерсен: — Приятно было познакомиться с будущим представителем мирового правительства от России. Возможно, с самим царем.

Внутри салона Крис вопросительно посмотрел на Санина.

Садясь уже на сидение, Санин лишь вздернул бровью:

— Закрывай уже дверь. Поехали.

Сенька нажал на кнопку, и дверцы со скрежетом запахнулись.

«Ивеко» рыгнул, чуть дернулся и, обдавая Профессора Андерсена облаком выхлопных газов, помчался к воротам клиники.

В это же время, со всех уголков больничного двора, к Профессору подбежали крепкие дюжие санитары в белом. По пути сбрасывая с себя халаты и белые крахмальные шапочки, они превратились в крепких плечистых малых в серебристо-белесой форме глобал-легионеров. Поблескивая обтягивающими комбинезонами, часть из них поспешила к «Джипам», замершим во дворе больницы, а часть – обступила Профессора Андерсена.

И вот, не успел «Ивеко» выехать за ворота клиники, как оба армейских «Джипа», замигав фарами, уже дружно ринулись вслед за ним.

В это же время, окруженный глобал-легионерами, Профессор Андерсен вытащил из кармана брюк сотовый телефон, что-то коротко сказал в трубку и, покивав в ответ, гордо пошел в больницу. И лишь темное поблескивающее пятно у него на брюках напоминало о том, что главврач описался.

Навстречу автомобилю стремительно пролетало дорожное полотно. Водитель черного Мерседеса, впившись взглядом в кусок освещенного светом фар асфальта перед машиной, уверенно управлял рулем.

Сидя на заднем сидении, рядом с Лизой, которая увлеченно играла в компьютерную игру, Стриженная обратилась к мужу, сидящему перед ними, рядом с водителем Мерседеса:

— И чё они с ним так возятся? Сделали бы «укольчик», и сдал бы весь товар, на раз.

— Я тоже того же мнения, – зевая, сказал Филипп. – Однако Профессор Андерсен говорит, что, возможно, в неадеквате мой предок не сможет войти в спецхран. Замок может и не сработать.

— И ты в эти байки веришь? – в раздражении отмахнулась Стриженная. – Ух, уж мне эти высоколобые. Вечно они мутят. А нам за них отдувайся. И Лизку ещё тащи. Ну, а на кой им хоть Лизка наша?    

— Видно, разжалобить предка хочут? — хрустя попкорном, пожал плечами Филипп. – Впрочем, приказы не обсуждают.

Наблюдая за огоньками преследующих автобус «Джипов», Крис распрямился над рацией и сказал:

—  И рация не работает.

— Кому-то из нас – жучка прицепили, — принялся оглядывать на себе одежду Санин.

Отставив на сиденье рацию, тем же самым занялся и Крис.

— Да ладно вам блох гонять! – умело ведя автобус вдоль по ночному городу, весело крикнул Сенька. – Сейчас оторвемся от «космонавтов», и с первого ж автомата звякните.

А, между тем, оба «Джипа», преследовавшие автобус, дружно разъехались кто куда: один – умчался по переулку влево, другой – по широкой безлюдной улице вильнул через площадь вправо. Зато стоявшая у обочины пустая бетономешалка, замигав фарами, сама собой завелась. И не успел ещё Сенька, как следует, удивиться, когда она развернулась и, поблескивая пустой кабинкой,  едва-едва не вытолкнула автобус на одну из трех иномарок, темнеющих на обочине.

  — Они нас ведут. Причем, по заранее проложенному маршруту, – сообщил товарищам Сенька, через зеркало заднего обозрения наблюдая за тем, как «миксер» на полной скорости врезается в угол дома и, громко прогрохотав металлом, загорается на обочине.

— С чего ты взял? – обратился к шоферу Санин.

– Миксер – без водителя, – пояснил товарищу Сенька, кивком головы указывая на удаляющийся костер горящего на дороге миксера. – Подстава явная. Да ещё и дистанционка.

— Возможно, такие миксеры по всему городу расставлены, — предположил Крис. – И через спутник, с космоса, управляются. Так что, ещё не факт, что нас ведут по заранее проложенному маршруту, — и он, подняв взгляд повыше, попытался через стекло автобуса высмотреть точку спутника в ночном темно-сером небе.   

В то же мгновение, за «Ивеко», снова съехались оба «Джипа».

Уходя от них, автобус нырнул под арку, — в темноту двора.

Туда же, вослед за ним, унеслись и Джипы.        

С трудом выныривая из сна, Стриженная испуганно вскрикнула. И тотчас растерянно огляделась.

Рядом, на заднем сидении «Джипа», сидела с планшетом Лиза. Тыча пальчиком по клавиатуре, она равнодушно, как на нечто вполне привычное, взглянула на потерянную, в ужасе проснувшуюся, мать. С переднего же сидения автомобиля сурово взглянув на Стриженную, Филипп сказал:

— Пора тебе, детка, на перешивку чипа. А как только в Москву вернемся, и Лизку в систему включим. Нам только мути из подсознанки да снов твоих и не хватает.

Стриженная вздохнула, и джип отлетел в пространство медленно проявляющейся из темени заснеженной холмообразной пустоши с редкими хилыми деревцами по обе стороны от дороги.   

Резко свернув направо, «Ивеко» стремительно развернулся и въехал в темный безлюдный двор.

Погоня промчалась мимо.

Проехав вдоль длинной цепи ржавых мусорных ящиков, «Ивеко» высветил светом фар глухую кирпичную стену перед собой. И на фоне стены, — привставшего с автомобильной шины, от теплящегося внутри неё костерка, восьмилетнего сгорбившегося мальчишку.

— Приехали, — настороженно огляделся Сенька и начал тихонько сдавать назад.

Решительно подхватившись с шины, мальчик в два-три прыжка быстро догнал автобус и громко забарабанил кулачками по бамперу.

— Иди отсюда, – отмахнулся от пацаненка Сенька; тогда, как Санин, взглянув на мальчика, приказал:

— Притормози.

Сенька нажал на тормоз.

Как только автобус остановился, Санин, поглядывая назад, в темноту пустынного дворика, не торопливо выбрался из «Ивеко» и, сжимая в руке автомат Калашникова, не спеша подошел к ребенку:

— Чего тебе?

Одетый в дырявую, явно с чужого плеча, грязную болонью куртку и в такие же несуразно большие, явно с чужой ноги, замызганные кроссовки,  мальчик, распухшей грязной ладонью указал себе на предплечье. Там, на фоне черного наклеенного квадрата, слегка флюоресцировал большой алый кружок.

— Что это? – спросил у подростка Санин.

— Чума. Африканская, — объяснил парнишка. – От нелегала из Замбии подхватил. Пойдем. Что-то ещё тебе покажу…

По-прежнему, с тревогой поглядывая назад, Санин не торопливо отправился вслед за мальчиком. 

Подведя его к покосившимся мусорным бакам, темнеющим у стены, мальчик ткнул на одни из них:

— Открой.

В который уж раз оглядевшись по сторонам, Санин отбросил железную крышку ящика. И — растерянно отшатнулся.

Скривясь от резкого запаха, пахнувшего на него из-под крышки ящика, Санин застыл над горкой расчлененных детских трупиков, сброшенных внутри бака, и растерянно посмотрел на мальчика.

— Мои старшие братики и сестрички, — степенно, совсем по-взрослому, объяснил ему мальчуган. – А у меня чума. Им больные органы не нужны. Затолкали меня под крышку и укатили. Еле оттуда выбрался.   

— Пойдем, — прикрыл ящик крышкой Санин и протянул пацаненку руку.

— А заразиться – не боишься? – насторожился мальчик.

— А мы тебя изолируем, — объяснил пацаненку Санин. – В больнице тебя обследуют. Может, у тебя ещё и не тот диагноз….

— Как это — не тот, — обиделся пацаненок. – Тут глобалы проверяли. И наши, и иностранные. А какая-то стриженная переводила.

— Ладно, — взяв пацаненка за руку, подвел его к Крису Санин. – Меня – дядя Антон зовут.

— А меня – Егор, — с трудом поспевая за генералом, представился пацаненок.

Подсаживая пацаненка в салон автобуса, Санин объяснил Крису:

— У «чижика» предположительно «африканская чума». Отсади его вглубь салона. В Подсолнухах разберемся.

И «Ивеко», потихоньку сдавая назад, по дороге между двумя параллельно стоящими глухими кирпичными стенами принялся выбираться из тупика.

    На одном из экранов сотообразного, во всю ширину стены,  жидкокристаллического монитора был виден затылок Сеньки, ведущего автобус вдоль по пустынной улице. А на соседнем же мониторе – сверху был снят автобус, за которым вдоль узких московских улочек стремительно гнались джипы.

   Держа пред собою секундомер, профессор Андерсен то и дело нажимал на одну из клавиш лежащих на столешнице клавиатур. И всякий раз, когда он касался той или иной из кнопок, один из восьми загонявших «Ивеко» Джипов тотчас же ускорялся и направлял автобус по заранее проложенному по карте Москвы маршруту.

Стремительно приближаясь к зебровидному шлагбауму, преграждающему дорогу при выезде из столицы, Сенька заметно приободрился и кивком головы указал товарищам на знакомого капитана:

— А вот и наш капитан.

— А за спиной у него – глобал-легионеры, — задумчиво сказал Крис, обращая внимание Сеньки на трех мужчин в серебристо-белесых комбинезонах, прячущихся в тени знакомого КПП.   

Сенька слегка занервничал, но Санин его подбодрил:

— А шлагбаум у них пластиковый, по-моему.… Ну-ка, Сеня, проверь его….

И «Ивеко», разбив шлагбаум, пронесся мимо знакомого КПП с застывшим вблизи него капитаном, интенсивно махавшим шоферу палочкой.

— Извини, родной, в следующий раз обязательно пообщаемся, — весело улыбнулся Сенька и провернул руль немного вправо.

Вытесняя в кювет один из сопровождавших «Ивеко» джипов, автобус понесся по автостраде, навстречу дорожному указателю: «Псков – 753 км».

В сизых туманных сумерках «Ивеко» мчался по автостраде.

В метрах пяти за ним, не обгоняя, но и не отставая, ехал один из знакомых джипов с сильно тонированными стеклами.

Перебирая четки, Санин спросил у Криса:

— Ты так уверенно оттащил меня от Филиппа. А ты уверен, что мой сын – чипирован?

— В глобал-структурах других не держат, — спокойно ответил Крис. – Иначе бы я не приехал к вам. Если подавят наше сопротивление, человек превратится в придаток к компьютеру. А это – такая скука. 

Санин на миг задумался:

— Значит, в спецхран их впускать нельзя. Может, мне застрелиться, что ли?

— И тем погубить бессмертную свою душу? – улыбнулся Крис. — А наше сопротивление оставить без ядерного прикрытия? Дельное предложение.

— Так что же делать? — поинтересовался Санин.

— Молиться, — спокойно ответил Крис.  

— И это мне предлагаешь – ты, супермозг пентагона!? – язвительно усмехнулся Санин.

— Трезвое осознание ситуации – лучше пустых надежд, — спокойно отметил Крис. – У нас с тобой шансов нет. Зато у Бога, вау: всегда есть в запасе чудо.   

— Щеглово, — проезжая мимо дорожного указателя, сообщил командирам Сенька.

Щурясь от света фар за задним стеклом автобуса, Санин задумчиво подытожил:

– Почти до Подсолнухов довели. Может, как-нибудь проскользнем?  

— Ага! – отрезвил генерала Сенька. – Через триста метров – санэпидемологи Шпилевого. Вот они-то нам и измерят температуру. Место уж больно классное! Справа и слева – топь, спереди – можно деревом дорогу перерубить. Ну а под попу — джип. Тут нам и болт приснится.

— А ну-ка, притормози, — тихо заметил Санин и, уже обращаясь к Крису, уверено приказал: — Рацию не забудь. Если это какой-то чип, на улице заработает. 

В этот момент, в метрах пяти впереди «Ивеко», как и предполагал Сенька, затрещав, повалилась через дорогу огромная подпиленная сосна. И не успело снежно-белое облако, поднятое при её падении, осесть на колдобистое шоссе,  как группа бородачей в камуфляжной форме, вынырнув из укрытий, разбежалась цепочкой по подлеску и попряталась за деревьями.

— А вот пацанчики Шпилевого, — указал Сенька на знакомый блокпост вдали и поневоле затормозил.

– Егор, подъем! — разбудил пацаненка Санин, — Сейчас прогуляемся по болоту. Трясина ещё не стала. Так что все идут по моим следам, — и, повернувшись к Сеньке: — Сеня, как только выйдем, тут же сдавай назад. Перегороди им дорогу за тем, вон, ельником, и по — подлеску – к нам. Только в болото один не суйся. Вместе, может быть, и прорвемся. А вот поодиночке — обязательно засосет.

Дверцы автобуса распахнулись. Первым спрыгивая со ступеньки «Ивеко» в снег, Санин дал короткую автоматную очередь по группке бородачей, прячущихся за соснами. И пока те, на мгновение растерявшись, отпрянули за деревья, санинцы друг за другом спрыгнули в кювет.

Прикрывая отход командира с мальчиком к поросшему осокой болоту, Крис дал пару очередей по соснам с прячущимися за ними бородачами.

И только после того, как он устремился вдогонку за командиром, пацанчики Шпилевого наконец-то пришли в себя и принялись дружно постреливать вслед ушедшим. 

Пока команда Санина спускались с холма к болоту, Сенька дал задний ход.

Заглушив автобус практически перед джипом, он позволил тому приблизиться, после чего, запустив мотор, снова дал задний ход.

Наехав автобусом на машину, сметая её с пути, Сенька резко затормозил.   

Затрещав покореженным металлом, джип опрокинулся в снег за ельником и мягко ушел под воду.

Снежно-белая пелена под ним стремительно потемнела и, на глазах превращаясь в бурую побулькивающую кашицу, медленно засосала в себя как джип, так и зажатых в его салоне беспорядочно и бесцельно отстреливающихся парней в серебристо-белесых формах. 

Глабал-легионеры, – обратил Крис внимание Санина на тонущих пассажиров джипа.

— А рация так и не заработала? – спросил генерал у Криса.

Слегка покосившись на пацаненка, Крис отрицательно покачал стриженной головой.

— Ну, так выбрось её, на хрен. И — забудь! — раздраженно приказал товарищу Санин и, беря Егора за руку, поспешая к болоту, прояснил: — Они специально всё так устраивают, чтобы мы перессорились тут друг с другом.       

Небрежно отбросив рацию, Крис оглянулся на автостраду.

Там, на пустой дороге, появился двухэтажный черный автобус с сильно тонированными стеклами. В салоне его поблескивали сгрудившиеся у окон глобал-легионеры.

Крис обратил на них внимание Санина:

— Босс!

— Вижу! – зло отмахнулся Санин и первым вошел в болото.

За ним, с недетской уверенностью, ринулся в топь Егор. Отстреливаясь от банды притихших за соснами автоматчиков, последним в раскисший и рыхлый наст вошел, чавкая в жиже, Крис.

От покореженного «Ивеко», замершего посреди дороги, к ним поспешал и Сенька.

Высыпав из автобуса, рота глобал-легионеров молчаливо построилась у болота.

Неторопливо выбравшись из салона, Филипп оглядел их сверху, с обочины автострады.

Тем временем двое плечистых глобал-легионеров выскочили из строя и, поднявшись к Филиппу, молча откозырнули.

Указывая на дверцу «Джипа», за окошком которой сидела Лиза, Филипп процедил сквозь зубы:

— Дочку не растрясите. Простудится, чипы вам отрублю.

— Понятно, — сказал один из глобал-легионеров, тогда, как другой из них равнодушно склонился к дверце.

Посмотрев на них взглядом высокопоставленного начальника, Филипп повернулся лицом к болоту и начал спускаться вниз, к стройной шеренге своих солдат, замершей у трясины, а так же к толпе бандитов, напряженно переминавшихся с ноги на ногу в непосредственной близости от чипилов.

Тем временем глобал-легионеры, открыв перед Лизой дверцу автомобиля, расправили перед девочкой небольшой брезентовый рюкзак с прорезями для ног:

— Выпадай.

Оглянувшись назад, на мать, Лиза в растерянности помедлила.

Выбравшись из салона, Стриженная зевнула и, взглядом известной киноактрисы свысока осмотрев болото с группкою Санинцев вдалеке, и с шеренгою глобал-легионеров, выстроившихся поблизости, разнежено потянулась:

— Что, не хочется выходить? А мне, думаешь, очень хочется в этом дерьме болтаться? Тебя понесут хотя бы. Так что попочку поднимаем, и к мальчикам на закорки.

И она, помахавши рукою дочери, стала спускаться по склону холма в низину.

Усадив девочку в брезентовый рюкзак, плечистые глобал-легионеры примостили девочку одному из них на закорки и, укутав ей ножки в брезентовую накидку, поспешили к своим товарищам.

Глядя вдогонку санинцам, медленно удаляющимся в болото, Филипп лишь махнул рукой. И тотчас же вся шеренга глобал-легионеров, выстроившись в колонну, друг за другом вошла в трясину. Последними, с рюкзаком на закорках и с Лизой, сидящею в рюкзаке, в чавкающую под ногами жижу молча вошли носильщики.

Наблюдая за их уходом, один из сподвижников Шпилевого, — крепкий Кряжистый мужик в бушлате, — поинтересовался:

— А нам, что, за ними топать?

— Кому денежки не нужны, можете оставаться, — пошутил Шпилевой и первым вошел в болото.

— Так, может, спросить у них про оплату? Может, они забыли? – подступил к атаману Кряжистый малый в кожаной куртке и овчиной казачьей бекеше.

— Ну, так, спроси, — предложил ему Шпилевой.

Кряжистый лишь помрачнел и, посопев, сказал:

— У, глобальё поганое!

— То-то же, — выдохнул Шпилевой. – Думаешь, мне охота в это болото топать. Сюда даже волки не забегают. Но зачем-то мы им нужны.

Так, едва слышно поругивая чипилов, банда батьки Шпилевого двинула вслед за глобалами.           

Несколько раз надавив на кочку концом сухого скособоченного шеста, Санин уверенно сделал шаг. И, провалившись по пояс в тину, растерянно оглянулся.

Шедшие вслед за ним Крис и Сенька, будто того и ждали. Они протянули Санину сухую, разлапистую сосну. И генерал, ухватившись за ветви дерева, тотчас был вытащен из трясины на сравнительно твердый надежный грунт.

Переведя дыхание, Санин снова выдернул шест из грязи, и всё повторилось сызнова: зондаж почвы концом шеста, прыжок генерала с кочки в болотину. И так как на этот раз ноги Санина не увязли в топкой и липкой массе, а встали на твердый грунт, то все его подопечные дружно проследовали за ним.

За Санинской группкой, все расширяющейся темной лентой, покачивалась болотина.

А в метрах пятидесяти за санинцами, не особенно приближаясь к ним, но и не отдаляясь, кривою колонной  по одному двигались их преследователи. Впереди шли глобал-легионеры, возглавляемые Филиппом и его боевой подругой-женою, Стриженной. Позади же носильщиков с Лизою в рюкзаке, мало по малу отставая от них, двигалась банда Шпилевого.

Вот один из них тупо встал и обратился к батьке:

— Ну, и зачем мы за ними тащимся? Что, космонавты без нас не справятся?

— Гром, прекращай бузить, — одернул товарища Шпилевой. – Они с нами пока что не расплатились.

— Ну, так пускай расплатятся, — зло и робко заметил Гром. — Сколько можно в болоте париться?  

— Бунтовать?! – потянулся за автоматом батька; но в этот момент, отделяясь от колонны глобал-легионеров, к ним стремительно подошел крепкий плечистый легионер. И, не сказав ни слова, двумя выстрелами в упор наповал сразил Грома и Кряжистого, после чего, протянув Шпилевому конверт с деньгами, сдержанно объяснил:

— Ваша плата, атаман. Теперь можете возвращаться. Нашему командиру психопаты всегда не нравились. Вот он и приказал очистить от них ваш взвод. Пришлось подождать немного, пока они разнуздаются…  

— Понятно, — мусоля конверт с деньгами, просопел понимающе Шпилевой: — Большое спасибо… Вашему командиру.

— До встречи, — пожал руку атаману бандитов глобал-легионер и поспешил вдогонку за медленно удаляющимися товарищами.

Злобно косясь в спину уходящего от них глобал-легионера, бандиты столпились над трупом убитого чужаком товарища.

Ушедши по пояс в тину, генерал растерянно оглянулся.

Сенька и Крис, шедшие вслед за ним, протянули Антону Павловичу сухую, разлапистую сосну. И генерал, ухватившись за ветви дерева, тотчас был вытащен из трясины на сравнительно твердый грунт близлежащей кочки.

Переведя дыхание, Санин выдернул шест из грязи и, прозондировав почвы концом шеста, сделал решительный шаг в болотину.

На этот раз ноги Санина не увязли в топкой и липкой массе, а встали на твердый грунт.

Видя это, все его подопечные, — Сенька, Егор и Крис, — дружно проследовали за командиров.

За Санинскою четверкой, все расширяющейся темной лентой, покачивалась болотина.

А в метрах пятидесяти за ними, не особенно приближаясь к санинцам, но и не отдаляясь, кривою колонной  по одному двигались глобал-легионеры. Впереди, с небольшим навигатором перед грудью, — на его голубом экране был высвечен каждый шаг, куда нужно было поставить ногу, — молча шагал Филипп. За ним, след вслед, хлюпала по болоту Стриженная. А в самом конце колонны,  с Лизою в рюкзаке, шагала пара носильщиков.

Вот отдыхавший глобал-легионер, не говоря ни слова, перехватил у несшего Лизу напарника лямку тяжелого грязного рюкзака. И, перевесив рюкзак с девочкой на себя, двинулся за колонной своих товарищей, тогда, как его товарищ пошел, отдыхая, уже последним.

В сгущающихся сумерках темный массив полуразрушенного коровника медленно надвигался из зарослей борщевика на санинцев. Вот он, слегка накренившийся и разбитый, с несколькими березками, торчащими из проломов в крыше, разросся на всю ширину болота. И именно в этот миг, когда Санин принялся выбираться из чавкающей грязи на подгнивший помост с ковром из сваленного навоза, из темноты возникла чья-то щупленькая фигурка, и, склоняясь к Антону Павловичу, тихим скрипучим голосом предложила:

— Давай руку, сынок…

С удивлением посмотрев на руку, протянутую к нему сухим седовласым бородачом в надвинутой на глаза скуфейке, Санин, явно обрадовавшись монаху, выбрался на помост:

— Спасибо, отец Досифей! Я — сам.

— Ну, правильно, правильно: мало болотной грязи, надо ещё и в навозе вываляться. Зато уж, как всякий гордец, « Я- Сам».

— Простите, батюшка, — склонился в полупоклоне Санин и, сложив руки в лодочку,  протянул их к монашку под благословение: — Благословите.   

— Ну, пострадай, раз так, — тихо сказал о. Досифей, и на вопрошающий взгляд Антона Павловича, ответил: — Ну, наезжал на других, как трактор? Вот и пришла пора самому под гусеницами попариться, — указал он кивком головы в болото, на едва различимую в темноте змейку глобал-легионеров, медленно приближающуюся к коровнику.

— Ах, вы об этом… — задумался на секунду Санин.

— А надо было о чем-то великом, да?! О спасении России, например? Эх, генерал, генерал, — прижал он Антона Павловича к груди, — сколько раз тебе говорилось, ближнего любить надо. Особо ж – родную кровь.

— Так я же стараюсь, батюшка, — прижимаясь к монаху, раздосадовано ответил Санин.

— Знаю, — отодвинулся от него монах и, перебирая четки, сказал сурово: — Ну, да не беда. Помягчеешь ещё, помучившись.  Горе, оно, врачует. Рад был с тобою свидеться. Ну а теперь – ступайте. Уводи своих бедолаг от греха подальше. Огненная купель – это не ваша чаша.

В это время, отряхиваясь от грязи, к монаху один за другим подступили трое: Крис, Сенька и Егор.   

— О, человек-рентген, — улыбнулся старец американцу. – Только ты своему рентгену не шибко-то доверяй. А то ни за что ни про что осудишь безвинного и каюк: с тем, брат, и в ад пойдешь. А зачем нам в аду гореть? Уж, какие там никакие, а всё ж таки — православные.         

И, благословив американца, о. Досифей повернулся к Сеньке:

— Простил бы ты, что ли, убийцам матери? Сколько же можно злобиться?

Уже сложив руки под благословение, Сенька резко убрал их за спину и отрицательно покачал взъерошенной головой.

— А ты помолись за них, — вдруг предложил монах.

— Да вы что? – отшатнулся от старца Сенька. – Я даже думать о них лишний раз боюсь. Так меня выворачивает!

— То злоба тебя изнутри сжигает, — объяснил ему о. Досифей. – А они, между прочим, давно в аду. А на кого ты злишься? Ради каких коврижек сам себя убиваешь?!

— Они, правда, все трое —  мертвые..?! – насторожился Сенька.

— Эх, Сеня, Сеня, мамка твоя минутку под этим топтыгой мучилась, а эти — до века будут. Да ещё не известно потом как сложится, уже по Кончине Мира. Так что уж лучше ты помолись за них. Всё польза, и им, и мамке, да и твоей душе!

— Хорошо, помолюсь, – согласился Сенька и тут же перекрестился.  

— Вот и добре, — выдохнул монах и обратился уже к Егору:

— Ну, а ты, что, жучок, притих? Всё на гаджеты зарабатываешь?!

— Я не жучок, Егор, — насупился пацаненок.

— А что ж тогда видик на шапке носишь? – шепнул ему на ушко монах. – Выбрось. Но не сейчас. А когда стыдно станет, — и, крепко сжав руку мальчику, обратился уже ко всем: — Ну, вот: свиделись, поболтали. Надеюсь, что в Царстве Небесном встретимся. Там уже и чайку попьем.

И он, поклонившись всем, перекрестил бойцов:

— Ангела всем в дорогу.

Санин вздохнул и первым двинулся за коровник.

За ним поспешили Егор и Сенька, а самым последним – Крис.

Когда чащоба борщевика, куда они все ушли, с сухим тихим шорохом сомкнулась у них за спинами, с другой стороны коровника, на возвышение у стены, выбрался из трясины первый глобал-легионер.

Им оказался высокий плечистый парень в серебристо-белесой форме, сын Антона Павловича, Филипп.

За ним, уперевшись руками в кучу лежащего под стеной навоза, на помост вскарабкалась Стриженная.

— Фу, — принюхалась она к поднятым вверх ладоням, но развивать свою мысль не стала. И только, когда за нею, бодро отжимаясь в навозной жиже, на подгнивший помост вскарабкались другие глобал-легионеры, Стриженная хихикнула:

— Поздравляю вас, господа чипилы! Вот вы вляпались в нашу Рашу!  

Шаря лучом фонарика по темным углам коровника, Филипп вышел к небольшой оцинкованной двери, широко распахнув которую, он оказался лицом к лицу с сидящим на ящике, у буржуйки, старчиком, о. Досифеем.

Освещенный трепещущим огоньком лучины, схимник спокойно плел из лозы корзину.

Направив луч фонарика прямо ему в лицо, Филипп грозно спросил монаха:

—  Ну, и где они, пугало огородное?!

— А ты посмотри в окошко, — с кроткой улыбкой ответил старец. – Может быть, и разглядишь.

Слегка приоткрыв мешок, которым было завешено крошечное окошко, Филипп пригляделся к темени за выбитою фрамугой, и не столько увидел, сколько услышал удаляющееся почавкиванье.

— Ушли? – входя вслед за мужем в келейку к старцу, обратилась к Филиппу Стриженная.

— Да, это…, — отмахнулся Филипп от жены; и пока за порог келейки чинно входили другие глобал-легионеры, в том числе, и оба Лизины носильщики с девочкой в рюкзаке, панибратски спросил у старца:

— Ну, страшило, рассказывай, как ты нас вычисляешь?

— Так, Бог открывает,  – спокойно ответил старец.    

— Что-то типа Танькиных снов? Из подсознанки прет? – брезгливо спросил Филипп.

— Скорее, из сверхсознания, — тем же ровным спокойным тоном ответил  Филиппу старец.

— Да ладно, втирать мне будешь! Сверхсознание или Бог – выдумка ваших «старцев», — стараясь, чтобы его услышали все присутствующие в келейке, надменно сказал Филипп. — На самом же деле есть лишь одно сознание, да всякая ерунда, кишащая в подсознанке: глюки, дурные сны, совесть, воспоминания. Всё это – чистить надо. Чтобы жить потом и не париться. 

— Несчастные вы ребята, — с грустной улыбкой сказал о. Досифей и встал. – Как же вам эти чипы головы заморочили. Любовь у вас – ерунда, а духовная смерть – гармония, – и он, посмотрев на Лизу, уже вылезшую из огромного рюкзака и разминавшую у буржуйки больные ножки, улыбнулся ей с теплотой и с нежностью: — Ну, а тебе, деточка, нравится у Страшилы? Правда же, тут покойно?

— Да, — недоуменно взглянув на мать, кивком подтвердила Лиза.

— А давай я тебя молитовке обучу, — склонился к ребенку старец. — И ты сможешь, когда захочешь, напрямую общаться с Богом.

— Ну, ты и жук, старик! У меня на глазах дочь мою совратить пытаешься!? – раздраженно взревел Филипп. – А ты – уходи отсюда! – прикрикнул он на ребенка. – Православие – вещь заразная. А ты ещё без защиты.  

Лиза повиновалась. Сгорбившись и с трудом переставляя больные ножки, она отошла к двери. И тут в разговор мужчин вступила внезапно Стриженная.

— Фил, погоди минутку! — обратилась она к Филиппу: — Лиза не уходи. Я где-то когда-то слышала, что их Бог, по молитвам старца, может вылечить любую болезнь, – и она повернулась к старцу: — Ты можешь вылечить нашу дочь?     

 – Так, она – здорова, — кротко ответил старец. – Её бы молитвочке подучить. Она бы и Вас привела к Христу. Невзирая на ваши чипы.

— Ну, всё! — отрезал в сердцах Филипп и зарычал на Стриженную: – Ты, что, не видишь, что он — больной! Лиза – здорова!? Надо же! Лизка, пошла отсюда!

 Лиза послушно вышла. И как только за ней затворилась дверь, Филипп, подступив к о. Досифею, принюхался и сказал:

— Фу! Какой же душман от тебя, старик. Прямо, как от покойника.

— Так я ведь почти покойник, — спокойно ответил старец. – Сейчас, ты выполнишь свою миссию, и я отдохну маленько, — перекрестился он, — Ну, я готов. Дерзай, — отвернулся он от Филиппа и встал на колени перед иконами.   

– Руки марать о тебя не хочется. Но приказы не обсуждаются, — с небрежностью, без замаха, шлепнул Филипп старика по горлу.

Шея старчика надломилась, и он, даже не застонав, как стоял на коленках, перед иконами, так и свалился на бок, прямо к ногам Филиппа.

С брезгливостью посмотрев труп, на тощенький старческий кадычок с вывалившимися из-за ворота подрясника небольшой самодельной ладанкой и крошечным латунным крестиком, Филипп сорвал их со старика и, отшвырнув к печи, буркнул чуть слышно Стриженной:

— Безумные дикари! – и, выдернув из печи горящие головешки, разбросал их по всей келейке: — И сумасшествие их — заразно!  

Все глобал-легионеры, в том числе и Стриженная, молча следили за действиями Филиппа. А когда он пошел к двери, все двинулись вслед за ним.

Пропустив покидающих келью старца глобал-легионеров, Лиза, прихрамывая на обе ножки, возвратилась назад, за дверь.

Из глубины коровника заметив её маневр, Филипп бешено зарычал на дочь:

— Лизка, вернись! Не сметь! 

Однако девочка, будто бы и не расслышав окрика, все же проследовала в келейку. А уже через миг-другой вернулась из-за двери, прижимая к груди, у горлышка, слегка скрюченные ручонки.

— Ты чего это папу не слушаешь?! – подступил к ней Филипп вплотную и, кивнув на сложенные у горлышка руки девочки, сурово спросил её: – Что там у тебя?!

Втягивая головку в плечики, девочка робко разжала ручки.

На ладони её поблескивал знакомый латунный крестик.

— Золото, — объяснила она отцу.

— Какое золото, латунь! – вырвав крестик из рук у дочери, отшвырнул его в темноту Филипп. После чего, подхватив дочь на руки, сунул её в рюкзак, за спину глобал-легионеру,  и, прикрывая брезентовой половицей, нравоучительно объяснил: — Золото – хорошо. Но слушать отца – важнее. Ты меня поняла?

— Да, папа, — съежившись в рюкзаке, кротко сказала Лиза.

— Вот, так-то — лучше! – пригрозил ей перстом Филипп и обратился уже к Носильщикам: — А вы, — глаз с неё не спускайте! А не то, я вам чипы вырублю.  

— Есть, господин капитан, глаз с неё не спускать! – откозырнули оба носильщики одновременно и вытянулись по струнке.

— Смотрите мне, селюки! – пригрозил им перстом Филипп и, обгоняя когорту глобал-легионеров, первым выскочил за порог, из разгорающегося коровника.

Стриженная и глобал-легионеры двинулись вслед за ним.

Санинцы уходили всё дальше в темень.

За ними, колонной по одному, продвигалась когорта глобал-легионеров.

А за санинцами и глобалами уже полыхал коровник.

Освещенная сзади сполохами огня, Лиза слегка приоткрыла карман пальто и с интересом взглянула на ленточку, лежащую на ладони.

     А, между тем, из темени за коровником, вдруг долетел далекий, чуть слышный крик:

— Шпиль, куда ты нас завел?! Пацаны, засасывает!

Эхом пройдясь во тьме, крик этот стихнул на полуслове. И снова стали слышны лишь чавканье под башмаками шагающих по болоту глобалов, да потрескиванье и грохот взрывающихся шифера со стороны пылающего коровника.

Заброшенный ядерный полигон возник, как ступенчатый сгусток мрака на фоне довольно темного, едва различимого взглядом неба.

Чавканье под ногами санинцев стало немного тише, зато покашливанья и сап зазвучали намного звонче. Когда же к покашливанью и к сапу примешался ещё и треск под подошвами ботинок шедших, из глубины ступенчатой темноты вдруг донеслось чуть слышное:

— Стой, кто идет?!

— Свои, — устало ответил Санин, и тотчас же весь его небольшой отряд, за исключением,  разве, Криса, рухнул, как по команде, наземь.

— Что ещё за свои?! – вспыхнул во тьме яркий луч фонарика и осветил лежащего на земле Егора, присевшего рядом Сеньку, а так же замерших возле ели Криса и генерала Санина.

— Оба-на! — присвистнул крепкий сутулый казак в тулупе, в валенках и в бекеше, надвинутой на глаза. Он опустил фонарик и громче, куда-то в сторону, прохрипел:

— Василий Петрович, Санин!

Шурша ветвями, из непроглядной темени возникли сразу несколько темных фигур в тулупах, а в центре самой большой из них вспыхнул крошечный луч фонарика. Скользнув им по очереди по санинцам, Крепкий плечистый подъесаул Чечевичкин, мужчина лет сорока пяти, с затаенной ехидцей в голосе, ласково произнес:

— Доброе утро, Антон Павлович! А как Вы тут очутись? Это ж болото непроходимое!

— Чечевичкин, труби тревогу! – устало скомандывал генерал. – Поднимай всех своих на бой! Видишь, сколько за нами движется, — указал он на цепь огоньков вдали. — Надо разбить их сходу. Пока они из грязи не вылезли. Ну, что ты стоишь, Чечевичкин!? Действуй!

— Так, а передохнуть? — дав возможность своим казакам плотным кольцом обступить вновь прибывших, улыбнулся вдруг Чечевичкин: — Ждем вас почти с десяти часов. А сейчас уже без пяти четыре. Шесть часов на морозе, как?! Хлопцы продрогли насквозь. Да и вам отогреться б не помешало! Чайку горяченького попить. 

Понимая, что их предали, Сенька, Санин и Крис рванулись за автоматами.

— Куда?! — наступив валенком на санинский автомат, схватил Антона Павловича за горло ближайший к нему казак.

И пока четверка других казаков дружно вязала американца, а двое – Сеньку, Чечевичкин, схватив за загривок курточки Егора, возбужденно прокомментировал:

— Тихо, тихо! Не надо дергаться! Сами учили, вот вам и выпускной. Так-то, американский прихвостень! – взглянул он в упор на Санина. – Казаки – народ свободный. Их в рабство, хоть в трижды Божие, не впихнешь!     

Руки у генерала Санина были связаны за спиной; на правой щеке голубел синяк. Держа его за предплечья, двое глобал-легионеров практически протащили Антона Павловича по длинному гулкому коридору и, поравнявшись с огромной дубовой дверью, грубо втолкнули его за порожек, в комнату.

В глубине огромного кабинета, из-за массивного дубового стола с компьютерами, на Санина злобно взглянул Филипп. Правда, тотчас преобразившись, он взволнованно приказал, выдвигаясь навстречу Антону Павловичу:

— Вы что это, белены объелись? Это же мой отец! Немедленно развяжите!

И как только глобал-легионеры освободили Санина от веревок, уже обнимая отца, сказал:   

— Больно, да?! Сильно били?!

— Нормально, — спокойно ответил Санин.

— Точно? Без дураков? Ну, тогда проходи, присаживайся, — улыбнулся отцу Филипп и, уже направляясь назад, к столу, с легкой иронией проронил: — Чувствуй себя, как дома.

Удобно расположившись в кресле, Филипп улыбнулся Санину, присевшему рядом, на табурете, с другой стороны стола: 

— Чай, кофе?

— Лучше стакан воды, — скромно ответил Санин.

Подняв со стола графин, Филипп наполнил граненый стакан водой и, протягивая его отцу, сказал:

— Пожалуйста.

Дав Санину выпить воду, Филипп сухо, по-деловому начал:

— Папа, ты – человек военный. Любишь, когда всё ясно. Поэтому сразу к делу: нам нужен плутоний. Весь. И чем скорее, тем лучше, — взглянул он на циферблат часов. – Если ты нас введешь в спецхран, — а я знаю: только ты это можешь сделать, — нас с тобой наградят. Вставят по золотому чипу и введут в мировое правительство. Как представителей от России. Ну, а Профессор Андерсен попробует протолкнуть тебя в русские самодержцы. Россияне любят сильную руку. Вот ты и станешь ею. Хоть православие возрождай, хоть что: полная твоя воля.

Но, если ты не захочешь отдать нам ядерное оружие, меня и мою семью, как не справившихся с заданием, у тебя на глазах казнят. Замучают Криса, Сеньку, мальчика из Москвы. Ну и, в конце концов, банально взорвут спецхран. Так что – решайся, папа. В любом случае, как ты понимаешь, с Россией уже покончено. Осталось решить лишь наш, чисто семейный вопрос. Ты меня и мою семью, надеюсь, не ликвидируешь?!..

 Санин отвел глаза.

— Даже так!? – раздраженно вскочил Филипп. – Но, ради чего, отец!? Сопротивление бесполезно!

— А солдатская честь? А совесть? – глядя в глаза Филиппу, тихо ответил Санин. – Я ведь тебе объяснял когда-то. Но, видно, плохо: не доучил.

— Совесть – это пустые бредни! — ответил Филипп уверенно. – Мучишься, а зачем? Хотя, я знаю, с кем тебе надо на эту тему поговорить.

На пороге пыточной комнаты возникла Стриженная.

— Господин Капитан, вызывали? – спросила она от двери.

— Да, Сержант, проходи, — указал ей Филипп на стул в полуметре от табурета Санина.

Стриженная стремительно подошла. И. мельком взглянув на Санина, уверенно, молча, села.

— Узнаешь? – указал на неё Филипп.

— Это твоя… подружка, — сухо ответил Санин.

— Не совсем, — осклабился Филипп. — Это – моя жена.

— Мама б порадовалась, — усмехнулся Санин.

— Кстати, а так там мама? – впроброску спросил Филипп.

— Умирает, — ответил Санин. – Если уже не умерла.  

— Серьезно? – спросил Филипп. – А от чего? От какой болезни?

— От любви к тебе, — сказал Санин и прояснил затем: — Однажды, по телевизору, она увидела тебя в форме глобал-легионера. И решила, что ты – чипил. И вот, чтобы помочь тебе снова стать человеком, пошла на страшную операцию. Ей вначале вживили чип, а потом удалили.

— Она, что… дура?! – вскочил Филипп. – Чип удалять нельзя! От этого помирают! Да и мне её помощь надо? Мы добровольно всё тут чипировались. Чтобы нас подсознанка не доставала. Все эти муки совести,  пустая болтанка воспоминаний. Нет, но ты слышала, какова красава! — обратился уже к жене. – Она решила меня спасти? Для начала бы у меня спросила?!

— Это он на тебя так давит, — с усмешкой сказала Стриженная. – У них, у «людей», так принято, добиваться своих вещей, давя ближнему на мозоли. Видишь, он не сказал, твоя мать умирает от рака четвертой степени. Он сказал: «она умерла от любви к тебе». Чтобы ты занервничал. И чтобы потом, со временем, можно было бы вить из тебя веревки. Кстати, он так мутил всегда. А мы вились на его приколы. И тем — сами резали себя яйца. Но теперь-то мы супера – и свободны от их протухших мудаческих заморочек. А вон он… Ну, давай, посмотрим. Чую, пришла пора выпить по чашке чая?

— Да, да, — потер ладонь о ладонь Филипп и вновь надавил на кнопку, вмонтированную в столешницу: — Лиза, четыре чашки чая и вазочку с пряниками, пожалуйста.        

В комнату вошла Лиза: длинное черное платье чуть ниже колен, две тоненькие косички, тоненькие кривые ручки и ножки. Мягко протягивая по полу то ту, то другую ножку, Лиза не торопливо пронесла через комнату небольшой поднос с чашками, полными чая, и вазочку с пряниками. С трудом выставляя чашки с чаем и вазочку с пряниками на столешницу, она от кротости и усердия даже слегка вытянула язычок. 

Наблюдая за тем, как Санин поглядывает на девочку, Стриженная прокомментировала:

— А это – плод Вашей любви, генерал.

И так как Санин из-подо лба посмотрел на Стриженную, пока Лиза возилась с чашками, прояснила:

— После того, как Вы вышвырнули Филиппа из дому, он, от растерянности и ужаса, меня в вашей сауне изнасиловал. И в одной мокрой протруханой простыне выставил из сеней на улицу. Плод этой дикой выходки – Ваша единственная внучка, Лиза. 

— Не надо было блудить, — не удержался Санин.

— Наверное, Вы правы, — с иронией усмехнулась Стриженная. – Но тогда мне едва исполнилось восемнадцать; а моя любимая бабушка Даша, перед смертью, строго-настрого наказала: езжай, внученька, в Москву, и держись за неё зубами и руками. Потому что у нас, в Опочке, вот-вот закроется последняя парикмахерская. И тут останутся одни наркушники да калеки-бомжи. Вот я и держалась.

— Мама, я могу идти? – расставив чашки на стол, обернулась к Стриженной Лиза.

— Ну, зачем же так сразу и уходить, — попридержала ребенка Стриженная. – Всё-таки он — твой дедушка. Какой-никакой, а родич.

— А можно, я тогда в уголке побуду? — мягко взглянув на Санина, спросила у матери Лиза. – С компьютером поиграю.

— Полная твоя воля, — чмокнула Стриженная дочь в ушко.

— Тогда я пойду, пожалуй, — ласково улыбнулась Лиза и отошла, шаркая ножками по паркету, в дальний, темный конец гостиной, где и уселась на стуле, у стене.    

Наблюдая за тем, как Санин внимательно наблюдает за неуклюжей походкой больной церебральным параличом внучки, Стриженная сказала:

— Шестимесячная она. Тащили из меня щипцами. Вот, что-то и повредили. Да и то, что мы с Филом теперь чипилы, тоже ведь – неспроста. Когда взбунтовались в Москве мигранты, а наше доблестное правительство чухнуло за Урал, Филипп окончательно растерялся и укатил в Америку. Где его быстренько и зачикали. Ну а потом и я. Чтобы Лизка не голодала. Вот мы вдвоем и «нелюди». А кто виноват, не ясно? 

— Надо было домой вернуться, — взглянул на Филиппа Санин. – Я бы тебе помог.

— А Вы, извините, сами не соображали, что с нами тогда творилось? – сухо спросила Стриженная. – Всё ждали, что «блудный сын» на коленках к Вам приползет? Праведника-отца из себя разыгрывали? Ну, вот, и дождались: «нас»! Так, может, не стоит втирать о совести? Ведь это всё не про Вас. Отдайте уж нам плутоний. И мы доделаем Вами начатое! Ведь это же Вы, дорогой наш папочка, своими собственными руками, сделали нас чипилами. Ну, и что Вы там отстоите в Вашем сопротивлении?!  

   Неспешно перебирая четки, Санин лежал на нарах.

   Из-за стены подвала послышался тихий стук.

   Санин привстал с подстилки, настороженно посмотрел на дверь крошечной одиночной камеры и, подступив к стене, отвалившимся от неё куском кирпича, отстучал азбукою Морзе ответ.

   Выслушав тихий стук, донесшийся из соседней камеры, Крис встал с корточек и, пересев на нары, принялся готовиться к подкачиванию пресса.

   — Ну, что там? – склонился к нему, прилегшему на подстилку, Сенька.

   — Жив пока, — лежа на нарах, улыбнулся парнишке Крис. – «И не любит другую», — с руками, сведенными за головой в замок, начал он интенсивно качаться то вверх, то вниз.

   — Не доверяете? – обиженно вздохнув, отступил от американца Сенька.

   — Меньше знаешь, крепче спишь, — улыбнулся парнишке Крис. – А, в общем-то, всё нормально. До пересменки осталось чуть больше часа. Авось, продержимся до подхода наших.

    Мягко ступая по поскрипывающему паркету, Филипп подошел к отцу, вновь оказавшемуся всё там же, — в знакомом пыточном кабинете, сидящим на табурете, — и присел перед ним на корточки:

— Ну, и как мы насчет плутония? Договоримся, папа?!

Санин пугливо отвел раскрасневшиеся глаза.

— Ну, хорошо, — тихо сказал Филипп и пружинисто встал с корточек.

Вытянувшись по струнке, он на мгновенье окаменел. После чего, из его гортани, донесся вдруг голос профессора Андерсена:

— Странный Вы человек, генерал. Всё проиграно. Сопротивление бесполезно. Остается признать своё поражение и воспользоваться случаем, который столь милостиво предоставляет Вам судьба. В России многие жаждут сильной руки. И мы Вас сделаем ею. Нам тоже нужен в Эр-эф крепкий российский царь. Как прецедент для нашего будущего Мессии! И лучшего человека, чем Вы, Санин, на роль русского самодержца нам попросту не найти. Вы управленец с огромным опытом руководства над целым Укрепрайоном! Вы же и Православный. А заодно и загонщик в чипы, подсознательный люцеферианец! И коль уж с таким крутежом в сознанием Вам удалось подсадить на чипы практически всю семью, то кто, как не Вы, поможет перечипировать в дальнейшем и всю Россию! Так что, не будем ссориться. Вы нужны нам, мы – Вам, – и уже своим голосом Филипп обратился к Санину: — Ну, что, по рукам, отец?

Санин нахохлился и опустил глаза.

— Ладно, — спокойно сказал Филипп и вдруг, разогнавшись, со всего размаха врезался головой о стену.

— Папочка, что ты делаешь!? – откладывая компьютер, подскочила со стула Лиза.

Только Филипп, будто и не услышав дочери, сделал пару шагов назад и снова врезался головой о стену.

Лиза растерянно огляделась:

— Мамочка, что с папой?! Останови его!

— Я не могу, — сидя на стуле, вздернула бровью Стриженная. – Дедушка может. Но он – не хочет.

— Дедушка, миленький, умоляю! – похромала к Санину Лиза и, сложив руки возле груди, слезно взмолилась к Санину: — Остановите папу! Ну, хочешь, я на коленки встану!?

Между тем, Филипп разогнался и снова грохнулся лбом о стену.

Припадая на больные ножки, Лиза опустилась перед Саниным на колени и заглянула ему в глаза:

— Дедушка, я буду тебя слушаться! Всегда, всегда! И носочки тебе свяжу! Только останови папу!

Словно бы и не видя внучки, Санин сидел, как каменный, и неспешно перебирал на колене четки.

В то же время, его сын, Филипп стремительно разбегался и на глазах у Санина бился и бился лбом о простенок.

Стоя на коленках и судорожно хватая Санина за руки, Лиза истошно вскрикнула и в истерике завизжала:

— Дедуля, ты что, оглох?! Останови папу!!!

Однако Санин по-прежнему невозмутимо сидел на табурете и перебирал на колене четки. И только его чуть тронутые первою сединой темно-каштановые волосы на голова прямо на глазах у девочки постепенно выбелились и превратились в серебристо-белые.

   Уткнувшись лицом в простенок, Санин лежал на нарах, когда из соседней камеры донесся чуть слышный стук.

   С трудом приподнявшись на локтях, Санин присел, прислушиваясь к морзянке. И, словно бы просыпаясь, прохрипел, обращаясь к двери:

   — Охрана! Я согласен! Передайте вашему командиру, я готов открыть спецхран.

Из-за двери донесся громкий железный грохот.  

Слыша стуки шагов и крики, поднявшиеся в коридоре, Крис едва слышно выдохнул:

— My God! Нам бы сюда казачка какого.

— А казачка – не подойдет? – взглянул на него от небольшого окошка, со второго этажа двухэтажных нар, Егор.

— Лишь бы хоть кто-то вошел, — застыв посредине камеры, сухо ответил Крис.

Вместо ответа Егор прислонился лицом к окошку и громко задорно выкрикнул:

— Шалая два, привет! Как поживает твоя лохматка?

Потом он стремительно обернулся и, впервые за всё то время, которое он находился во взводе Санина, снял с головы и сунул её в карман дырявую вязаную шапчонку:

— Сейчас войдёт.

С недоверием посмотрев на мальчика, Крис отступил к двери. И именно в этот миг, громко прогрохотав затворами, в камеру и влетела Стриженная. С автоматом наперевес, не замечая Криса, замершего под дверью, она подлетела к нарам и грубо сказала мальчику:

— А ну-ка, сморчок, слезай.

В приоткрытую дверь заглянул казак.

— Пшел вон! – крикнула ему Стриженная, и как только охранник, пожав плечами, скрылся за скрипкой дверью, а мальчик спокойно спрыгнул с нар, Стриженная, склоняясь к Егору, поинтересовалась:

— Откуда ты знаешь, как они меня «там» зовут?

— Где это — там? – с ехидцей спросил Егор.

— У меня, в снах?! – раздраженно спросила Стриженная.

— Ничего я про сны не знаю, — нахохлился Егор. – Да только в Москве, на Второй Ямской, где ты расчленила двух моих братиков и сестричку, тебя, за глаза, чипилы именно так и звали.

— В Москве? – взяла Егора за плечи Стриженная и заглянула ему в глаза. – Так это… не сны?

— Вот, полюбуйся, это — твоя работа, — отодрал Егор от предплечья курточки флюоресцирующий кружок с черным квадратиком посредине: — Сама ж мне чуму привила. Чтобы не расчленять. Наверное, пожалела? А, может, просто умаялась потрошить? С Филом спешила перепихнуться.

— Так это — не сны! – потерев висок, направилась Стриженная из камеры. 

Однако у самой двери дорогу ей преградил Крис.

— Простите, мадам, – бережно взял он её за плечи и слегка надавил большим пальцем на сонную артерию.

Стриженная пошатнулась и принялась оседать.

— За мной, — подхватывая её на руки, скомандовал Сеньке Крис.

И, уложив Стриженную на нары, кивнул Сеньке:

— Переоблачайся.

— А почему я? – нахохлился Сенька.

— А я в её шкуру влезу? – тихо отметил Крис, и Сенька, вздохнув с досады, недовольно согнулся к Стриженной, начиная снимать с неё серебристо-белесый комбинезон глобал-легионерши.

В самом центре небольшой провинциальной площади, к которой сходились со всех сторон четыре одноэтажных улочки, несколько глобал-легионеров, молча, как хорошо отлаженный механизм, закладывали мины под небольшой бетонный холм с огромной аркообразной свинцовой дверью. Это был спецхран.

Поглядывая на циферблат небольших наручных часов, Филипп с нетерпением поджидал окончания операции, когда вдалеке, у крайних строений одной из пустынных улиц, в проеме между домами, возникла группа казаков во главе с подъесаулом Чечевичкиным. Гремя автоматами и негромко переговариваясь, казаки толпою вели к спецхрану поседевшего генерала Санина.  

Зорко взглянув на них, Филипп не проронил ни звука. Он, как стоял под свинцовой дверью, так и остался под ней стоять, тогда, как группа глобал-легионеров, минировавших спецхран, словно бы по команде, в миг прекратила свою работу и не спеша направилась к командиру.

Подойдя через площадь перед спецхраном, Чечевичкин браво подошел к Филиппу и, вытянувшись по стойке смирно, подобострастно отрапортовал:

— Генерал Санин готов открыть спецхран!

Сквозь бинты и марлевые повязки с неприкрытым презрением взглянув на подъесаула, Филипп подступил к отцу и, обняв его за плечи, сдержанно сказал:

 — Рад. Ну, вот, видишь: мечты и сбываются.

Санин вопрошающе посмотрел на сына.

— Помнишь, — взяв его за плечо, повел Филипп Санина к свинцовой двери спецхрана, — ты как-то проговорился, что хотел бы видеть меня центровым московским батьком. То есть, мечтал войти в элиту Российской церкви. Но жизнь дает шанс покруче! И теперь мы с тобой «цари»: элитарии человечества.

Санин кивнул в ответ и повернулся лицом к двери:

— Ну, так я открываю?

— Давай, — подбодрил его Филипп и, обращаясь к казакам, сдержанно спросил: — Вы, почему всем кагалом сюда нагрянули? А корешков его кто-нибудь  охраняет?

— Так они ж под замком сидят, — пробубнил Чечевичкин. – А тут – такая победа! — указал он рукой на Санина.

— Тебе-то что до неё, казак?! – сухо спросил Филипп и прояснил затем: – Десять минут назад янки усыпил мою жену. И теперь, с переодевшимся в её форму шофером автобуса, направляется в радиорубку.

— Не может быть… – смущенно выгнулся Чечевичкин и, обратившись лицом к одному из своих казаков, растерянно вопросил: – Ты же сказал, она вышла!

— Мне так показалось… — прячась за спины своих товарищей, промямлил в ответ казак.

— Значит, так, — сухо сказал Филипп. – Сейчас вы вернетесь в город. И если черед десять минут головы Сеньки и Криса не будут лежать вот  здесь, — ткнул он перстом в асфальт, прямо себе под ноги, — я с вашей казаческой ветрухайки шкуры живьем спущу.

— Разрешите идти?! – застыл Чечевичкин по стойке смирно.

— Ступайте, — спокойно сказал Филипп, и как только казаческая ватага, гремя сапогами и автоматами, ринулась через площадь, повернулся лицом к отцу:

— Ну, что, папа, открыл?          

Мельком взглянув вдогонку убегающим казакам, Санин сунул обе руки в небольшие бетонные ниши, расположенные по правую и по левую сторону от свинцовой двери спецхрана. И как только в ответ на его движение голос из репродуктора вопросил: — Пароль? – Антон Павлович проронил:

— «Филипп».

Свинцовая дверь спецхрана с тихим утробным шумом медленно разошлась, и позади неё открылся узкий проход в бетонное, аркообразное помещение.

— Прошу, — пригласил Санин сына первым войти в подземный бункер.

— Давай-ка уж ты, — сказал Филипп. – Ты этот бункер строил. Тебе и карты в руки.

Санин пожал плечами и молча вошел в спецхран.

Филипп с пятью глобал-легионерами двинулся вслед за ним.

Остальные же глобал-легионеры остались стоять у выхода. 

На ходу застегивая молнию на курточке, Профессор Андерсен отступил  от стены с экранами и пошагал к двери.

Но тут, изнутри него, послышался тихий писк.

Профессор Андерсен огляделся, но ничего особенного не заметил.

Тогда от стола с компьютерами послышался перестук.

Поневоле взглянув в ту сторону, на одной из клавиатур, в беспорядке разбросанных по столешнице, Профессор Андерсен разглядел забытый им подмизинный палец со знакомым золотым перстнем в форме человеческого черепа. Словно оторванная лягушья лапка, палец беспомощно дергался, то и дело стуча по клавише.

Стукнув себя по лбу, Профессор Андерсен вернулся назад, к столу, снял палец с клавиатуры, ввинтил его в пустотелый сустав на своей руке и, поневоле залюбовавшись золотым человеческим черепом на печатке, снова прошел к двери.

Егор  сидел на нарах, спиной к связанной по рукам и ногам Стриженной. Обнаженная до купальника, а сверху прикрытая Сенькиным бушлатом, Стриженная все ещё находилась в беспамятстве, когда в глубине коридора, за слегка приоткрытой дверью, послышались чьи-то тихие шаркающие шаги.

Слыша их приближение, Егор поневоле вздрогнул и напрягся.

Шаги приблизились прямо к двери и вдруг на мгновенье стихли.

Егор краем глаза взглянул на Стриженную и изготовился ко всему, как к самому страшному, так и к самому неожиданному.

Но тут дверь очень тихо скрипнула, и на пороге камеры возникла щупленькая худенькая больная девочка в сереньком пальтецо, в ботиках и в берете.

От удивления и растерянности Егор только рот разинул и удивленно взглянул на нежданную посетительницу.

— Привет, — спокойно сказала Лиза. – Ты мою маму не видел?

— Нет, — прикрывая собой Стриженную, двинулся Егор по проходу между нарами, к Лизе. – Тут – камера. Тюрьма.

— Знаю, — сказала Лиза. – Мама вошла сюда, и больше не возвращалась. Вместо неё вышел какой-то парень в её одежде, да крепкий мужчина в американских крагах. Они побежали в город. Вот я и подумала: а вдруг они мою маму убили? Поэтому и пришла сюда.

— Не знаю, кого ты там видела, — преграждая дорогу к нарам, на которых лежала Стриженная, грубо сказал Егор. – Но только здесь твоей мамы нету.

— Я поняла, — печально вздохнула Лиза. – А ты, кто, преступник?

— Для кого как, — уклончиво ответил Егор. – Для ваших чипилов, да. Только для них, кто без чипа, все преступники. А вообще-то я – бомж, бродяжка. Егором меня зовут.

— А меня – Лиза, — сказала Лиза. – Я тоже пока без чипа. Значит, и я преступница. А, можно, я здесь посижу, ленточку почитаю?

— Какую ещё ленточку? — насторожился мальчик.

— Да, тут, у дедушки одного нашла, — достала Лиза из кармана пальто знакомую ленточку, развернула её и объяснила: — Когда я её читаю, мне сразу спокойней как-то.

— Ну, почитай, раз так, — согласился Егор, и Лиза, стоя в дверном проеме, не спеша развернула ленточку и начала по складам читать:

— «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…»  

Мельком взглянув на дверь с табличкой «Радиорубка», Крис проскользнул внутрь дома.

Оглядевшись по сторонам, Сенька в форме глобал-легионера прошмыгнул за своим товарищем.

По рассохшейся деревянной лестнице Крис поднялся на второй этаж. И, прислушавшись к тишине за дверью, слегка приоткрыл её.

В радиорубке, развалясь на компьютерном стуле, дремал пожилой казак.

Мягко проскользнув за дверь и подойдя к казаку вплотную, Крис посмотрел на него с сочувствием.

— А!? Что?! – словно почувствовав его взгляд, проснулся казак и, увидев Криса, потянулся за автоматом: — Как ты сюда попал?

— Через дверь, — первым взял со стола автомат американец: – Эх, Киприянович, Киприянович. С виду — такой надежный, — перевернул он страницу молитвослова, лежавшего на столешнице. — Как же тебя угораздило с Чечевичкиным-то связаться?

— Бес попутал, — потупился Киприянович.

— А если без баек? – огляделся в радиорубке Крис.

— Устали мы… — честно признался Киприянович. — Беспорядки да неурядицы.… И ни конца им ни края…. А тут серьезные люди мир обещают и безопасность…. Вот мы и соблазнились…

— Понятно, — отметил Крис и, подойдя к стойке со множеством самых разнообразных раций, приподнял одну из них.

Трубка оказалась с оборванным проводком.

— Там всё побито, — пояснил ему Киприянович. – Глобалы нам не верят. Вот и разбили рации. А сотовые забрали. До окончания операции. 

— Понятно, — кивнул Крис и пошагал к двери.

В то же мгновение Киприянович ринулся к подоконнику, за лежащим там пистолетом.

Крис будто того и ждал. Стремительно обернувшись, он схватил казака за горло, а другою рукой, как гаечным ключом, вывернул ему голову лицом к спине, после чего сказал:

     — Ну, что же ты, Киприянович! — и, уложив покойника на линолеум, повернулся к выходу: – Я ж тебе почти поверил. 

По разбитой проселочной дороге, между припорошенных легким снежком полей, мчался Джип Виллис. На переднем сидении, рядом с одетым в форму глобал-легионера водителем, в серенькой курточке и затрапезных джинсах сидел Профессор Андерсен. За ним располагались ещё трое глобал-легионеров. 

— Не сметь! – оглянулся на них Профессор.

Выходя из полудремы, глобал-легионеры недоуменно взглянули на командира.

— Это не вам, в тюрьме, — недовольно поморщился Профессор Андерсен и спросил у водителя: — Сколько там, далеко ещё?

— Сорок три километра, — отрапортовал Водитель.

— Вроде бы успеваем…. — вгляделся в дорогу Профессор Андерсен и вдруг ни с того ни с сего сказал: — Как быстро всё зарастает…. Надо спешить.… Иначе, все эти твари снова уйдут в болота, и башня опять останется недостроенной….

С тихим утробным скрипом очередная свинцовая дверь открылась, и перед Саниным и Филиппом возникло бетонное помещение с шестью освинцованными контейнерами, стоявшими на железном подиуме.

— А ну, папа, – оттесняя отца с дороги, решительно подступил к подиуму Филипп.

 С восхищением сняв подставки один из шести контейнеров, он взвесил его на своей ладони и удовлетворенно заключил:

— Ну, вот, мы с тобой и в дамках.

Вдоль по пустынной улочке бежали гурьбой казаки. Вот они поравнялись с двухэтажным особняком с надписью на двери «Радиорубка». Прислушавшись к тишине за дверью, Чичевичкин мягко махнул рукой, и все его подопечные дружно рассеялись во все стороны. Кто-то перебежал через улицу и затаился в подъезде дома напротив; кто-то, присев, прошмыгнул за угол; а Чечевичкин и трое его друзей, вскинув взведенные автоматы, вошли друг за другом в «радиорубку».

Чечевички и со старым худым казаком остался стоять под лестницей, тогда, как двое молоденьких казачков принялись подниматься по поскрипывающим ступеням верх.

Взойдя на второй этаж и оказавшись у двери в радиорубку, молоденькие казаки деловито переглянулись. И, как обычно бывает в подобных случаях, один остался стоять под лестницей, целясь в дверной проем; тогда, как другой казак, слегка отступив от двери, резко врезался в неё плечом.

Ворвавшись в радиорубку, молоденький казачок присел и, поведя автоматом туда-сюда, огляделся по сторонам.

Кроме мертвого старого казака, лежащего на полу, да полок с разбитыми рациями в комнате было всё тихо, мирно: стол, стулья, окурок, ещё дымящийся в пепельнице.

Подняв окурок и внимательно осмотрев его, молоденький казачок кивнул, приглашая товарища, замершего за дверью, войти за порог, в радиорубку.

Как только товарищ молоденького казачка, с опаской косясь на окна, приблизился к приглашавшему, раздался громовый взрыв.

Окна радиорубки со звоном стекла и с треском вылетели на улицу. И не успели ещё казаки, оставшиеся в засаде, отвести от задымленных окон взгляды, как один из них уже рухнул, пронзенный ножом в кадык, а другой, что затаился за дверью дома напротив, умело был вздернут могучей рукою вверх и с вывернутой к спине головой мягко опущен Крисом на грязный бетонный пол.

Наблюдая в щелочку, из-за двери радиорубки, как в ужасе мечутся вдоль по улице методично, один за другим, отстреливаемые казаки, Чичевичкин шепнул своему товарищу, пожилому усатому казаку, оглядывавшемуся в подвале:

— Я же предупреждал, янки в живых оставлять нельзя. Так нет же: сами разберемся! Вот и хлебайте теперь, красавы. Ничего, ничего, он и до вас ещё доберется!   

— Господин подъесаул, в подвале — канализация, — появляясь в дверном проеме, сообщил Чичевичкину Усач-казак: — Если пойти по трубам, то можно выйти к узкоколейке.   

— Так что ж ты молчишь тогда? — выдохнул Чичевичкин, направляясь уже в подвал.

– Так Вы же меня не спрашивали? – поспешая за ним, проронил Усач.

А в это время, из-за двери, где они только что находились, раздался истошный вопль, а затем донеслась короткая очередь из Калашникова, и все звуки на миг утихли.

Щелкнув пустым затвором и отбросив разряженный автомат под дом, одинокий худой казак в ужасе мчался по тихой безлюдной улочке.

Постоянно оглядываясь назад, он добежал до крайних особняков, за которыми начиналась площадь перед спецхраном, когда рядом с ним кто-то тихонько свистнул. 

Казак в растерянности застыл и в ужасе огляделся.

В ту же секунду острый столовый нож с шумом вонзился ему в кадык. Как только казак упал, в агонии дергаясь на дороге, из-за ближайшей к нему двери вышел невозмутимый Крис. И, не спеша приблизившись к умирающему казаку, присел близ него на корточки.

Снимая с ремня у трупа две лимонки и патронташ,  Крис недовольно буркнул:

— Я же вам объяснял, нельзя останавливаться на звуки. Кувырок. Отскок в сторону. Что угодно. Но только не остановка.

Между тем, от ближайшей двери подъезда, с тремя автоматами у груди, к нему подбежал, прихрамывая, Сенька.   

— В чем дело? – встал с корточек Крис.

— Теткины туфли немного жмут, — в сердцах отмахнулся Сенька.

– Ну, так переобуйся, — ткнул Крис пальцем на сапоги, надетые на ногах у трупа.

— Э, нет! — отшатнулся в испуге Сенька. – Я как-нибудь добегаю.

— Глупо, — заметил американец и, посмотрев на часы на своем запястье, раздумчиво заключил: — Впрочем, уже не важно. Минут через двадцать подъедет другая смена. Мчи-ка ты, Сеня, навстречу им, да передай от меня приказ: пускай поднимают всех! Наш, соседний укрепрайон! А сами едут ко мне на помощь. Ну и к болоту — парочку. Чтоб Чичевичкин с Макарычем не ушли. 

— Есть мчать навстречу нашим! – откозырнул Сенька и поспешил, прихрамывая, в ближайший к ним переулок.

     Горбясь под тяжестью брезентовых рюкзаков, группа глобал-легионеров стремительно продвигалась по арочному тоннелю. Впереди всех шагали Филипп и Санин.

Внезапно, в полуметре от генерала, две половинки толстых свинцовых врат стремительно сомкнулись.

— В чем дело?! – взглянул на отца Филипп.

И именно в этот миг, за последним из глобал-легионеров, точно так же, как и впереди колонны, две полуарки тяжелой свинцовой двери с тихим шорохом запахнулись.

Тотчас, из множества сопел, торчавших под потолком прохода, с шумом ударили струи белого клубящегося дыма.

Филипп в бессилии поднял руку и, замахнувшись на Санина, прошипел:

— Ты опять мне весь кайф ломаешь.

И он, вместе со всей командой глобал-легионеров, оказавшейся с ним в ловушке, хватаясь руками за горло, рухнул в судорогах на бетон.      

Сидя всё там же, на корточках, у двери, Лиза читала с ленточки:

— «… Яко той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна…»

Мальчик сидел на нарах и напряженно слушал.

А, между тем, за спиной у мальчика, прикрытая сенькиным полушубком Стриженная пришла в себя. Глаза её сужено распахнулись.

Мгновенно оценив ситуацию, Стриженная подтянула вдоль доски нар связанные за спиною руки. И пока Лиза вычитывала молитву, начала по чуть-чуть развязываться.

— «…плещма Своими осенит тя, и под крыле Его надеешися…» — монотонно читала Лиза; а Стриженная в какой-то миг вдруг на секунду оцепенела.

И в ту же секунду, в салоне джипа, Профессор Андерсен подскочил и закричал водителю:

— Не слушай её, не слушай!

Водитель тупо и без эмоций взглянул на начальника операции.

— Я не вам, — отмахнулся Профессор Андерсен и чуть заметно занервничал: – Надо срочно менять маршрут. Доедим до блокпоста, где мы устроили им засаду, и переждем на обочине, у болота.

Присев у двери, на корточки, Лиза читала с ленточки:

— … «яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путях твоих»…

Облокотившись спиной на нары, Егор стоял уже рядом с девочкой и с интересом слушал.

И тут-то, из-за его спины, донесся вдруг возглас тоски и боли лежащей на нарах Стриженной:

Господиии…!

— Мама?! – подняла глазки Лиза.

— Нет! – вскочив между нею и Стриженной, в испуге и в растерянности огляделся туда-сюда Егор.

Уже развязанная, в одном черном сплошном купальнике, прикрытая только бушлатом Сеньки, Стриженная привстала:

— Какая же я – мразь! – размазывая под глазами слезы, схватилась она за горло: — Читай, Лиза, читай!

А как только Лиза, тихонько привстав под дверью, продолжила своё чтение, Стриженная сказала мальчику, поднимая с пола булыжник:

— Сейчас я вырежу эту гадость, а ты постарайся, чтобы Лизка меня не видела. После того. Окей?

— Лады, — утвердительно кивнул Егор.

— Ты слышала меня, девочка! – перекрывая голос дочери, строго-настрого приказала Стриженная. – Я сейчас вырежу себе чип! А ты не смотри потом на меня. И когда я умру – тоже. Дай слово, что не посмотришь?!

Лиза на миг прекратила чтение.

Но как только она умолкла, Стриженная в бешенстве заявила:

— Да ты читай, читай!

И как только в подвале снова послышались слова молитвы: …«На руках возьмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою, на аспида и василиска наступиши, и попереши льва и змия»… — Стриженная продолжила, поднеся булыжник острым концом ко лбу. – Когда ты читаешь, я могу им не подчиняться! Так что читай, читай.

И с последним словом «читай» она сделала резкий надрез на лбу. Падая навзничь, назад, на нары, Стриженная легко и облегченно выдохнула.

Лиза чтение прекратила. Так что уже в тиши послышался возглас Стриженной:

— Господи, как легко… и как… страшно… Мамочки!

Она прикрыла ладонью рот, и после секундной паузы, уже покрываясь легкими, мало-помалу расширяющимися синяками, тверже, увереннее сказала:

— Как будто чугунный горшок слетел… Как много цветов и звуков…. Лизонька, дорогая.

— Да, мама, — сжав у груди ленточку, застыла у двери Лиза.

— Слушай дедушку, — вдруг твердо сказала Стриженная. – Он тебя не обидит. А папы держись подальше. И чип себе не вставляй. Ни при каких раскладах. Никогда-никогда! Ты меня поняла!

— Да, мама, — начиная тихонько всхлипывать, тихо сказала Лиза.

А, между тем, синяки на теле у Стриженной разбухли до темно-бурых вздымающихся волдырей. Волдыри друг за другом начали лопаться, превращаясь в огромные гноеточивые язвы. Кривясь от запаха этих язв, Стриженная продолжила, растирая по лбу и шее гной вперемешку с кровью:

— Ну, вот и всё, пожалуй. Главное, быть человеком, Лиза. Это такое счастье…

Но вот она содрогнулась, глубоко вздохнула и замерла.

Лиза хотела было метнуться к матери, да Егор не пустил её.

— Куда?! – заорал он от нар на девочку, и Лиза остановилась.

Затем, поглядывая на Лизу, Егор деловито вернулся к нарам, на которых лежала Стриженная, но смотреть на неё не стал. Он лишь одним глазком покосился на умершую и, подрагивающей рукой подцепив обшлаг бушлат, накрыл им лицо покойницы.

Пока он возился над женским трупом, Лиза присела на корточки, у двери и сдавленно разрыдалась. Да так вот, чуть слышно всхлипывая, она уже явно не по слогам, а целыми предложениями, с пониманием смысла читанного, завершила читать Псалом:

— … «Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним есть в скорби, изыму его, и прославлю его, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое».    

Слушая Псалом, Егор по инерции снял с головы вязаную шапку и, сжав в руке, опустил её.

По присыпанной снегом гальке, вдоль узкой железнодорожной насыпи, прихрамывая сразу на обе ноги, бежал облаченный в форму глобал-легионера Сенька.

Навстречу ему, из предрассветной дымки, постукивая колесами на стыках рельс, выехала небольшая самодвижущаяся дрезина:  деревянный вагончик с десятком-другим солдат армии обороны, видневшимися как за окнами, так и у дверей вагона. Это была смена караула.

Между Сенькою и дрезиной, в припорошенном легким снежком подлеске, спрятавшись за березами, таились Усач и Чечевичкин. Первым заметив Сеньку, Усач вопрошающе посмотрел на своего начальника. И так как тот утвердительно кивнул в ответ, Усач вскинул винтовку с оптическим прицелом. И через приближающую оптику с насечкой виде креста хорошо рассмотрев расцарапанные в кровь руки Сеньки, а так же его разодранный возле шеи серебристо-беленый комбинезон, прицелившись в эту шею, мягко нажал на курок винтовки.

Раздался чуть слышный выстрел.

Покачнувшись, Сенька упал на насыпь, лицом к приближающейся дрезине.

Резко замедлив ход, дрезина остановилась в метре-другом от Сеньки.

В ту же секунду, из перелеска, выскочили Усач с винтовкой в руке и Чичевичкин с автоматом наперевес. Как и Сенька за миг до этого, они тоже стали вкарабкиваться по заснеженной насыпи к замершей возле них дрезине.

Из вагона дрезины выскочили несколько рядовых Армии Обороны во главе с поджарым, лет тридцати пяти, Капитаном в строгом армейском кителе и с толстячком Сержантом в расстегнутом на все пуговицы тулупе.

Недоуменно взглянув на тело убитого на дороге Сеньки, все они посмотрели на взбирающихся к ним по железнодорожной насыпи, тяжело дышащих Чичевичкина и Усача.

— Прорыв периметра! – с трудом успокаивая дыхание, откозырнул Чичевичкин суровому Капитану. – Вначале, каким-то образом, глобалы нам все рации и телефоны вырубили. Ну, а потом нагрянули…. Всех казачков моих положили…. Ну, а Санин в спецхран их ввел…. Вы как раз вовремя подоспели…. Поспешим, пока они плутоний не увезли….

— Санин, с глобалами? – недоверчиво посмотрел на Чечевичкина Капитан, в то время, как Сержант, согнувшись к Сеньке, удивленно вскрикнул:

— Э! Да это же – Сенька! Сменщик мой! Они с Саниным в Москву как раз укатили. К женке Антона Палыча, в больницу.

— Как видите, не уехали, — пояснил ситуацию Чечевичкин. – Из болота, с глобалами нагрянули, откуда мы и не ждали. Ну и взяли нас тепленькими, врасплох. Надо срочно спасать плутоний!

Сержант повернулся было к вагону, да Капитан остановил его:

— Валера, не горячись, — и, обращаясь к своим солдатам, указал им на Чичевичкина и на Усача: – Разоружите их.

— Не понял? – удивленно взглянул на Капитана Чичевичкин.

— Оружие – сдайте. До выяснения, — прояснил ему Капитан.

— Пожалуйста, — неохотно сдал автомат солдату слегка растерявшийся Чичевичкин. – Только вместо того, чтобы честных людей разоружать, к спецхрану бы поспешили…

— Поспешим, — твердо ответствовал Капитан и, обращаясь уже к Усачу, добавил: — И Ваше оружие, подхорунжий.    

 Усач нехотя протянул приблизившемуся к нему солдату винтовку с оптическим прицелом, а Сержант, между тем, спросил:

— А почему? Зачем?

— Судя по всему, — объяснил ему Капитан. — Сенька бежал к нам, на встречу. А эти зачем-то его убили. Так что, пускай уж они посидят под стражей. А там мы всё выясним, и отпустим. Если, конечно, правда, то, что он нам рассказывает. А пока в Подсолнухи сообщи, что периметр у нас тут прорван. Пусть срочно выдвигаются на подмогу. И желательно, все, кто может. Включая, и вертолеты.    

— Есть сообщить в Подсолнухи! – откозырнул Сержант, в то время, как двое безусых солдата Армии обороны увели в вагон надутого Чичевичкина и сгорбившегося, едва переставляющего ноги от усталости Усача.

Санин сидел в уголке, на стуле, и, обхвативши руками седую голову, сдавленно подвывал.

Стоя в шагу от «босса», плечом к окну, за которым раскручивали бобину с проводом солдаты Армии обороны, а рядом, в каком-нибудь полуметре от них, лепили снежную бабу Егор и Лиза, — Крис, помолчав, сказал:

—  Ну, всё. Всё. Что было, то было. Сделанного — не воротишь. Попробуешь впредь подобных ошибок не повторять.

С трудом подняв на Криса заплаканные глаза, Санин сквозь сопли и слезы вырыгнул: 

— Хорошо тебе рассуждать! Когда без семьи, без дома! А у меня сын —  единственный…. Чипил. И это я его, между прочим, своими собственными руками, — взглянул он себе на руки, — в такое, вот, чудище превратил.

— Понимаю, — похлопал его по плечу Крис. У тебя — сын-чипил. А у меня… – могли бы быть жена и дочка. Да только я их, по малолетке, на наркотики променял. Ну, так чего ж теперь? Невозможно вернуть того, что невозможно. Только жизнь продолжается. Вот и попробуем сделать хоть что-то доброе. Вон, для твоей же внучки. Да и Егор – сирота, в теплоте нуждается, — кивнул он за окно, на Егора с Лизой. – Учись у детей, старик. Её маму ещё и не похоронили, а она уже снежную бабу лепит. И во всем этом есть какой-то свой, глубокий, нам пока недоступный смысл. Ладно, — сказал затем, — можешь пойти поспать. А я пока подежурю. Через часок-другой я тебя разбужу. Надо будет спецхран латать. Да и что-то с глобалами решать. 

Положив кусок хлеба на деревянный столик, в шагу от привинченных к полу нар, на которых сидел Филипп, Санин сказал, поглядывая за решетчатое окно:

— Всё, что могу, сынок.

— И на том спасибо, — зевая, встал с нар Филипп и, возвышаясь над Саниным более, чем на голову, широко и добродушно улыбнулся.

— Мы будем часто с тобой видеться, — снизу вверх посмотрел на него отец. — А там, глядишь, наши умельцы наловчатся как-нибудь без последствий извлекать чипы из человека. И тогда мы махнем с тобой на рыбалку, сходим в лес, по грибы — по ягоды.

— Всё так и будет, папа, — улыбнулся Филипп отцу. – Я в это свято верю.

— Эх, дай я тебя…. — потянулся Санин к Филиппу и, обняв сына, привлек к груди.

Тыкаясь носом в затылок Санину, Филипп выпустил изо рта тоненькую иглу. И, целуя отца за ухом, сделал ему укол.

В самом центре небольшого дворика Егор и Лиза лепили снежную бабу. Втыкая палочку в месте носа, Лиза сказала твердо:

– И всё-таки, я должна на неё взглянуть.

— Зачем? – раздраженно спросил Егор.   

— Не знаю, — пожала плечами Лиза. – Просто, мама хотела умереть человеком, а превратилась, как ты говоришь, в чудовище. Не понятно.

— Что же тут непонятного? — прояснил Егор. – Это как с помидорами. Пластиковые – красивые. А настоящие – кривенькие, с гнильцой. Но стоят во много раз дороже!

Вдали, в проеме между домов, на фоне менявших электропроводку солдат Армии обороны, неторопливо прошли, взявши друг друга под руки, несколько отрешенной Санин и груженный увесистым рюкзаком Филипп.

— Ладно, — вздохнула Лиза. – Раз слово дала, не буду.

— Вот это – по-нашему, – выдрав из шапки «жучок», вставил его Егор в то место на голове у снежной бабы, где должен был находиться глаз.

Заглянув в пустой подвал, где они накануне сидели под стражей у казаков, Крис вышел за дверь, во дворик.

Неподалеку, на фоне тянущих электропроводку солдат армии обороны, по-прежнему тихо играли Егор и Лиза.

Проходя мимо них, Крис поинтересовался:

 — Антона Павловича не видели?

— Он только что вместе с Филом куда-то туда пошел, — указал Егор в сторону арочного прохода, ведущего со двора, на улицу.

— Только что – это сколько? — насторожился Крис.

— Ну, минут пять, наверное. Шли — не спеша, под ручку. У Фила рюкзак ещё. Маленький, но тяжелый. Фил его еле пёр.

— Понятно, – ответил Крис и направился со двора, под арку.

— Что-то не так? – вдогонку спросил его Егор.

— Всё так, — деловито ответил Крис и, прибавляя шагу, вышел уже со двора, за арку.

Оказавшись один на пустынной улочке, Крис огляделся по сторонам. Затем повернулся лицом к болоту, видневшемуся вдали, прибавил шагу и побежал.

У обломившегося куста, где Крис в своё время попробовал дать первый бой казакам, американец остановился.

От его ног, в глубину заснеженного болота, тянулась темная, постепенно сужающаяся лента мягко раскачивающейся грязи. Заканчивалась она двумя крошечными фигурками, которые медленно удалялись к заброшенному коровнику.

Крис без раздумий шагнул за ними.     

Помогая взойти отцу на пепелище заброшенного коровника, Филипп затравленно оглянулся.

По темному следу, оставшемуся за ними, с автоматом, поднятым над головой, приближался Крис.

— Достал, — недовольно выругался Филипп и, обращаясь к находящемуся в неком сомнамбулическом состоянии отцу, шепнул: – Ну, у тебя и дружок, папаша. Прицепился, как банный лист. Придется его мокнуть. Сюда, родной. Осторожно, — и он, придерживая отца, повел его за руку в черную глубину коровника.

Взбираясь на пепелище на том же месте, где только что находились Филипп и Санин, Крис отряхнулся от жидкой грязи и настороженно огляделся.

Дорожка из мокрых грязных следов вела в глубину коровника.

Передернув затвор, Крис вгляделся во тьму за дверным проемом, замер на миг, прислушался.

Ничего, кроме шума ветра, так и не уловив, он мягко вступил в глубину коровника.

Оказавшись внутри бетонного, полностью обгоревшего помещения, Крис вновь постоял, прислушался. И, стараясь ступать, как можно нежней и тише, осторожно проследовал до двери, за которою находилась келейка старчика.

Отступив за дверной проем, он тихонько нажал на дверь.

Дверь с резким скрежетом распахнулась.

Постояв миг-другой у открытой двери, Крис заглянул за её порожек. В полностью обгоревшей комнате никого, кроме трупа старчика, не было.    

Крис молча перекрестился и проследовал вдоль по проходу дальше.

За разбитым дверным проемом, спиною к высоким шуршащим зарослям убеленного снегом борщевика, сидел на ведерке Санин. Подбородком уткнувшись в грудь, а руки, как плети, свесив между коленей, он, казалось, просто отдыхает, восстанавливая силы после долгого трудного перехода.       

Прислушавшись к шороху борщевика за дверным проемом, Крис резко вышел за дверь коровника и повел автоматом туда-сюда.

В ту же секунду подвесная заржавленная тележка, с помощью которой подавались корма в коровник, с диким пронзительным скрежетом устремилась по тросу к Крису.

 Едва успев рухнуть в навозную кучу, навзничь, Крис распластался в зловонной жиже и снизу дал очередь из Калашникова по пролетающей прямо над ним тележке. А в следующее мгновенье, когда тележка, со смачным чавканьем, плюхнулась в болото, на Криса спрыгнул Фил. Одним резким выверенным движеньем он попытался зарезать американца.

Успев отбить нож автоматом в сторону, Крис, теряя и автомат, вцепился гиганту в грудь. Завязалась драка.

Очень долго ни Крис, ни Фил не могли одолеть друг друга. Но, наконец-то, американец вывернулся из-под Филиппа и, усевшись на гиганте сверху, принялся бить его кулаком в лицо.

Видя, что он проигрывает, Филипп отчаянно закричал:

— Папочка, помоги! Филюшку, мальчика обижают! Папа, убей его!

И странное дело, сидевший до этого неподвижно, Санин вдруг резко встал и, по пути подхватив рюкзак, лежавший в шагу от дравшихся, резко, решительно, со всего размаха, рубанул им американца по голове.

Теряя на миг сознание, Крис растерянно отшатнулся, а руки его разлетелись в стороны. Этой совсем небольшой заминки Филиппу вполне хватило, чтобы прийти в себя. Одном резким толчком сразу обеих ног в широкую грудь Криса он вытолкнул янки с возвышения за коровником. И Крис, пролетев над кустами борщевика, с чавканьем угодил в болото.  

Уйдя по шею в густую грязь, Крис отчаянно забарахтался. Однако, чем больше он дергался и вертелся, тем топь всё сильней и безальтернативней засасывала его.

Наконец, погрузившись по подбородок в тину, Крис прекратил бессмысленное барахтанье. И, глядя в упор на Санина, с отрешенно-потерянным взглядом застывшего на помосте, язвительно заявил:

— Привет, босс! Что-то ты потучнел. Может, тебя чипировали? Или ты претворяешься с отбитыми мозгами, чтобы не стыдно было? Так это, брат, ни к чему. Я же всё понимаю: сын – есть сын. А православие — это всё так, слова. Мы, русские, богоносцы! Обычный рекламный трюк. Красивая упаковка, а на поверку – гнусь. «О них даже Торе сказано», — передразнил он Профессора Андерсена: — Иуда ваш бог, дерьмо!.. Эх, лучше бы я в Астарту или в Денницу верил. Хоть здесь пожил бы по-человечески. А так, — тридцать лет в дерьме, да ещё подыхай в болоте. Лучше б меня чипировали, чем видеть всю эту мерзость!     

Всё это время, пока Крис отрыгивал обличения, Филипп делал вид, что ничего не слышит и даже не замечает янки. Он отряхнулся от жидкой грязи, потом присел на ведро и переобулся. Наконец, подступив к отцу, он тихо спросил:

— Ну, что, папочка, отдохнул? Пойдем дальше? А ты у меня крутой! Как ты ему поддал! Дай я тебя за это… — и он, обняв отца за шею, крепко-крепко поцеловал его: — Ну, а теперь пошли. А то нас уже заждались.

И он, натянув на себя рюкзак, взял Санина за веревочку и потащил его за собой, в болото.

Только теперь, замечая бечевку на шее у генерала, Крис резко пришел в себя.

— «Не доверяй рентгену»… — вспомнил он слово старца и тотчас извинился: — Босс, прости.

И он, потянувшись к Санину, ушел с головой под воду.

У обочины автострады, между увязшим в грязи «Ивеко» и  импровизированным блокпостом батьки Шпилевого, темнел знакомый джип Профессора Андерсена.

Поднимая с земли рюкзак, Филипп улыбнулся Санину, очнувшемуся в метре от иномарки:

— О, и папа проснулся! Ну, как спалось?

— Где это мы? – привстав на локтях, с тревогою огляделся Санин.  

— Почти дома, — улыбнулся ему Филипп. – Вот отдадим Профессору Андерсену рюкзачок с плутонием, и мы с тобой – русские самодержцы!

— А где Крис, что с ним? – растирая затекшую голову, поинтересовался Санин.

-Так ты ж его утопил, — поднял рюкзак Филипп.

— Как утопил!? – насторожился Санин.

— Очень просто: схватил за шею и утопил, — не торопясь, держа рюкзак за лямки, направился к джипу сын. — Он хотел задушить меня, а ты его – замочил! Ты меня спас, родной!!! Как вы с мамой и собирались! 

   Недоуменно взглянув на сына, Санин протер виски. Из мутного и рассеянного взгляд его прояснился, стал напряженным, сосредоточенным. Во всей глубине осознав случившееся, Санин стремительно встал с земли и поспешил за сыном. И, настигнув его возле дверец джипа, за которыми находился профессор Андерсен,  генерал, отталкивая Филиппа, потянул на себя рюкзак:

– Отдай!

— Куда?! – стряхнул с себя Санина глобал-легионер и, опустив рюкзак к ногам профессора Андерсена, обращаясь к вскакивающему с земли отцу, насмешливо улыбнулся:

 — Ну что ты всё суетишься? Будет тебе золотой генеральский чип! И царь из тебя получится замечательный! – обнял он Санина за предплечья, не позволяя ему приблизиться к иномарке. — Представляю: держава, скипетр, коронка на голове.

Наблюдая за тем, как Санин молча пытается вырваться из вяжущих объятий сына, Профессор Андерсен, ставя ногу на рюкзак с плутониевыми контейнерами, приветливо улыбнулся:

— Добрый день, генерал! Не знаю уж, как там царь, но солдат из вас замечательный. Настоящий глобал-легионер.

На мгновенье освободившись от вяжущих объятий Филиппа, Санин метнулся к открытой дверце и потянулся за рюкзаком, который стоял под профессорскою туфлей:

— Отдай!

— Куда?! – снова настиг его глобал-легионер и, вынуждая стать отца на колени, тыча его лицом в профессорскую туфлю, возбужденно и зло сказал: — Правильно, папочка! Приложись. Не каждому генералу выпадает такая честь.  Дай-ка я тебя в этой позе сфоткаю, — одной рукой удерживая Санина лицом у профессорской туфли, другой — снял его Филипп вмонтированным в перчатку фотоаппаратом.

Наблюдая за ними, Профессор Андерсен устало сказал водителю:   

— Ладно, седьмой. Поехали.

Водитель завел мотор, и джип начал медленно отъезжать от застывшего на коленях Санина и пытающегося прижать его лицом к земле Филиппа.

Хватаясь за ручку дверцы отъезжающей от него машины, Санин взревел в глубину кабинки:

— Отдай!!!

Однако Филипп, подняв отца за воротник бушлата, рванул его на себя:

— Ну, всё, папа, всё! Мы поняли: ты не готов в цари! Ну, и ступай тогда к своим маргиналам, — отшвырнул он отца в болото. — Пусть они тебя, как Иуду, вздернут.

И он, оттолкнув отца, потянулся к дверце джипа.

Однако Профессор Андерсен вдруг закрыл дверцу джипа перед самым лицом Филиппа; и иномарка, обдав глобал-легионера  выхлопом солярки, выехала  с обочины на дорогу.

— Не понял?! – метнулся за ней Фил. – Профессор Андерсен! А меня?!

Не замечая «забытого»  глобал-легионера, профессор Андерсен что-то твердо сказал водителю; и джип, развернувшись у сваленной на шоссе сосны, рванул  по пустынной дороге, в сторону Москвы.

— Ах, ты жидяра хренов?! – разъяренно взревел Филипп и потряс кулаком вдогонку стремительно удалявшейся иномарке:  – Ну, погоди, гандон! Я тебя и в аду достану!

 И вдруг, замечая рядом замершего отца, снова набросился на него:

— Это ты во всем виноват, скотина! – принялся избивать он Санина.

Защищаясь от хлестких ударов сына, Санин принялся отступать. Вскоре вместе с Филиппом они незаметно вошли в болото. В процессе драки Филипп выхватил четки из рук отца и, опрокинув его в болотную жижу, обвил четкам шею Санину и начал его душить. 

 В зеркало заднего обозрения пронаблюдав за тем, как двое «безумных русских» топят друг друга в болотной жиже, Профессор Андерсен полупрезрительно усмехнулся и уткнулся лицом в «читалку».

 Погрязший до подбородка в густую грязь, удушаемый собственными же четками, Санин весь поднапрягся. Глаза его вылезли из орбит. В одном из них отразился знакомый зигзаг дороги с ржавой заброшенной остановкой и с полуголой рыжеволосой девушкой в залитых летним солнцем дебрях борщевика…

…вынырнув из видения, Санин взволнованно оглянулся.

В двух шагах от его «Тойоты», на вершине поросшего борщевиком холма, слегка пританцовывала на заброшенной остановке полуголая молодая женщина, кутающаяся в мокрую окровавленную простыню.

Уверенно взявшись рукой за руль, Санин затормозил. И как только машина остановилась, включил заднюю скорость.

Медленно сдав назад, «Тойота» остановилась в шагу от Рыжеволосой.

Передняя дверца автомобиля распахнулась навстречу ей.

И именно в тот миг, с ревом выехав из-за зарослей всё того же борщевика, мимо помчался груженный фанерой МАЗ. Один из фанерных прямоугольников, слетев с машины, с треском врезался прямо в камеру.

И в темноте уже пошли друг за другом титры.  

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике Uncategorized с метками , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s