Юлия Карнаусова. Чёрный Бык

            Тёплый взгляд матери. Как деликатно стекает край тонкого покрывала по её лицу, обрамляя бархатистые, юные щёки. Она склоняет голову к младенцу, касаясь лёгкого пуха его волос, а он льнёт к ней всем телом, хватает пухлой рукой за край алого покрывала. В её глазах нежность, в его глазах — мудрость. Золотые блики скачут по их шёлковым одеждам. Багряный, изумрудный, охристый и ализариновый красный их одеяний. Золото и чистый свет — кожа.

            Перед иконой лампада. Дедушка всегда поддерживает в ней огонь. Красного стекла, с затейливыми узорами, висит она на длинной цепочке и светом преображает всё вокруг. И глаза их будто живые.

            Такой он уже старый. Лицо осунулось и сморщилось, будто ушла из него вся вода, и осталась соль, иссушившая кожу. Мохнатые брови над прозрачными глазами, густая борода, на которой будто собрались кристаллики соли. Он сидит в любимом кресле. Позади икона. В её правом углу читается: Елеуса…

            — Елена, ты уже решила, куда поступать будешь?

            Она осталась наедине с дедом Василием. После обеда мать моет посуду на кухне, Елена у дедушки в комнате. Всё здесь хочется разглядывать: мелочи на огромном столе, много всяких предметов. Их названий она не знает. Разве что кисти всех форм и размеров, порванная на тряпочки старая одежда, баночки с чем-то прозрачным. Лежит стопками бумага. По стенам холсты, составленные друг за другом, все разные: длинные, широкие, квадратные, но все лицом к стене. Посмотреть бы, что там. Елена видела дедушкины картины. Одна висит у них дома, там что-то абстрактное. Елена уже понимала немного в живописи, но слова ей складывать удавалось удачнее, чем класть масло на холст.

            — Не знаю, дедуль… вообще, я хочу стать писателем, а поступать куда… не знаю пока, еще год учиться, есть время подумать. Филфак. Может, исторический…

            Дедушка мигнул дымчатыми глазами, улыбнулся, и его лицо ожило.

            — Писателем? Наша порода. Тогда исторический. Рассказывать истории — не простое дело, недостаточно выдумать из головы, нужно прожить самому то, о чем хочешь рассказать. Скажу тебе, Елена, я всегда пытался видеть глазами больше, чем чувствовал внутри. И однажды глаза подвели меня, но открылось больше — глаза духовные. Быть рассказчиком и иметь духовный взор — это дар свыше.

            — Дедуля, путано ты как-то говоришь… Что значит, глаза подвели?

            — Ох, внучка, расскажу я тебе историю, которая случилась со мной много лет назад…

            Я был студентом академии и считал себя лучшим на курсе. Сдав экзамены, на отлично, конечно же, я был очень горд собой. Во мне созрел амбициозный план, творческая задача, с претензией на шедевр, ни больше, ни меньше. Я задумал полотно, целый триптих. В первой части нежная Ариадна, дочь царя Миноса, протягивает в тонких руках клубочек из золотой нити герою Тесею. Волосы его отливают золотом и вокруг свет, а справа сгущается тьма. Вторая, центральная часть — о подвиге героя. Тесей побеждает Минотавра, чудище с головой быка и телом человека. Монстр еще жив, но уже побеждён, из его пасти вырывается стон, а золотоволосый юноша из последних сил держит своим телом поверженного гиганта, и высоко заносит сияющий меч. А в третьей части — финал. Победное избавление: Тесей держит факел в левой руке, в правой — голова быка с окровавленным срезом. Да, это могло быть чересчур, тогда я еще не решил, оставлять голову или нет, поэтому сделал несколько набросков с двумя вариантами. И вот Тесей идёт к свету, на полу золотится нить, а за ним благодарные юноши и девушки, освобождённые от страшной кары. Внизу картины тьма, а наверху свет, и это мне напоминало образ Христа, что сошёл в ад и вывел оттуда ветхозаветных праведников. Повторюсь, я был очень амбициозен.

            Чтобы воплотить столь грандиозную задумку, мне нужно было вдохновение, нужно было от чего-то оттолкнуться, немного погружения, и я решил, что нужно обязательно попасть на Крит, родину мифа о Минотавре. Я поехал не один, а с группой товарищей. Мы пообещали, что если сдадим сессию хорошо, то устроим себе в качестве подарка эту поездку. И вот мы были здесь, у раскопок Кносского дворца.

            В тот день мы встали пораньше, взяли этюдники и все материалы. Мне хотелось побродить по этим местам, осмотреть холмы и виды, которыми вдохновлялся великий мастер Дедал, ступить на гладкие плиты, по которым вели Белого Быка Посейдона, и, конечно же, увидеть тот самый дворец-лабиринт.

            Стояла жара, цикады не умолкали, от этого становилось будто еще жарче и казалось, что солнце звенит и пульсирует. А ведь было лишь утро!

            Нужно было скорее располагаться и работать, часов двух хватило бы. Мои товарищи выбирали ракурсы, кто пейзаж вроде вида на долину, кто-то брал холмы. Я же решил осмотреться получше, разглядеть останки Кносского дворца, уловить масштаб этого древнейшего сооружения, этой махины. От природы очень любопытный, я забрёл в отдалённые места. Спутников моих уже было не разглядеть. Здесь сейчас не было исследований или раскопок, людей не было, и я мог в одиночестве изучить местность, погрузиться в свои ощущения.

            Тишина, редкие порывы ветра и стрекот цикад погружали в транс. Я поставил этюдник и стал примерять ракурс развалин дворцовых стен с частично сохранившимися арками. Всё это сияло белым золотом на фоне чистого неба и редкой растительности, а в глубинах залегали фиолетовые тени, чёткие и прямые, словно по линейке очерченные. Это была прекрасная возможность поработать над светотенью и графикой дворца на контрасте с мягкими природными линиями холмов и гор.

            Стало припекать, я взялся за кисть, как увидел край ступеней из-за стены. Любопытство пересилило, и я пошёл смотреть, что же там такое. Оказались действительно ступени, и не две-три, а целая лестница. Она уходила под землю. Наверное, это нижний уровень дворца. Проход был свободен: ни предупреждающих знаков, ни ограждений. Я огляделся. Всё еще никого. Я подошёл к краю и заглянул вниз. Оттуда тянуло холодом, свежестью. Казалось, будто сквозняк затягивает меня, увлекает посмотреть на секреты дворца. Я хорошо видел нижний этаж, видны были стены с проёмами. Свет спускался через них к самому низу. Я снова огляделся и, очарованный мифом, стал спускаться.

            Шагая по широким ступеням, я гладил сухой камень стен ладонью. Она собирала пыль времён, а под моими ногами шуршал когда-то великий песок. Я представил себя в белом одеянии, в ножнах меч, и я спускаюсь к своей гибели, а может, и к своей славе, ведь я не знал, вернусь ли я живым.

            В какой-то момент я так загляделся на солнечные блики на остатках рельефов, что споткнулся будто-бы на на ровном месте и полетел вниз.

            Не сразу я открыл глаза. Проблуждав во тьме какое-то время, я услышал голоса.

            — Что с ним? Он умер?

            — Краски надышался, сегодня здесь душно.

            — Асумато, Асумато…

            — Лекаря позвать?

            — Стой, не нужно. Кажется, очнулся.

            Я не понимал, где я. Голова гудела. Я разлепил глаза, яркий свет резал и слепил. Я лежал на полу, вокруг меня столпились люди. Странно одетые, полуголые мужчины, загорелые, длинноволосые. На них лишь набедренные повязки. И женщины с угольными волосами, в тонких одеждах. Что это? Брючный костюм или подоткнутые юбки? Что это за карнавал? Где я?

            — Асумато, ты как?

            — Асу… кто? — Что здесь происходит? Почему меня зовут этим странным именем? Ко мне наклонился мужчина средних лет.

            — Он еще не здоров. Пойдём, друг, я отведу тебя в мастерскую. Ты краски надышался, работал весь день. Говорил я тебе, отдыхай чаще, на воздух выходи, нет, закончить ему надо поскорей… Успеется!..

            Мужчина помог мне подняться, продолжая ворчать. Зрение восстановилось, расплывавшиеся очертания, наконец, сошлись в четкое изображение, и я увидел, где нахожусь. Прохладное помещение с невысокими стенами, откуда-то льётся солнечный свет, но не ярко. Стены украшены рельефами, наполовину расписанными яркими красками: индиго, будто бы английская красная, марс, охра, пурпур, умбра и сиена… всё это пестрило, но так органично смотрелось в этих стенах. Я разглядел юношей со смуглой кожей, разнообразных птиц, причудливо изгибающихся в полёте, орнаменты, на другой стене шла процессия: музыканты, юноши с кубками и подносами, перед ними женщина с воздетыми руками в длинной пышной юбке и торжественной диадеме с перьями. Дальше пока не было росписи. Кругом леса, необычные стремянки, кадки с водой, сосуды с маслом. А там, где я лежал, на стене были изображены девушки с вьющимися черными волосами, украшенными бусинами. Их лица белы, как мрамор, большие глаза подведены черным, губы в лёгкой улыбке, а платья! Их груди…

            Мужчина вывел меня из зала, женский голос крикнул: «Рово, заканчиваем! Отведёшь его, тоже отдохни!»

            — Ладно, — крикнул Рово и обратился снова ко мне. — Ну что, можешь идти сам? Высоко же ты грохнулся. Думали, всё, закончился наш Асумато.

            — Да всё нормально… Рово. Я в порядке, поработаю еще…

            Я был растерян. Только что я оставил ребят однокурсников и ставил этюдник, а вот я среди этих странных людей, да и сам одет в какой-то платок. Относились ко мне дружелюбно, и я не стал устраивать панику, а затаился и решил понаблюдать, что будет дальше. По крайней мере, даже здесь я все еще художник.

            Рово вёл меня по коридору. Такие же невысокие потолки, множество проёмов, ведущих в другие коридоры и комнаты, я не успевал заглядывать во все помещения. Здесь было пустовато. Видимо, эта часть дворца — а я был уверен, что нахожусь во дворце — еще не приспособлена для жизни, и пока только оформляется. Мы шли по коридорам, поднимались по освещенным лестницам, снова попадали в сумрачные коридоры, и снова на лестницы. Рово молчал. Я разглядел его получше: полноватый, но крепкий, с широкими сухими ладонями, он шёл немного впереди меня, и как же я был этому рад, ведь сам я никогда бы не нашёл дорогу, и выдал бы себя с потрохами.

            Рово свернул и провёл меня в маленькое помещение. Будто прихожая. Здесь была скромная кушетка у одной стены, а в остальных еще проёмы, которые вели в другие комнаты. Рово провёл меня влево, мы очутились в комнате побольше, здесь стояли большие горшки, в одной стене была ниша, в ней стояли украшенные сосуды и женские фигурки. На полу тканый коврик из цветных нитей и деревянная полка с утварью. Из этой комнаты шла лестница наверх и еще два проёма. Пахло так же, как в комнате с росписью. Я догадался, что это мастерские. Сейчас здесь никого не было, все работали. Мы прошли в следующую комнату. Это было небольшое помещение, такое же как и прочие. Голые стены, никаких росписей или рельефов, но достаточно большое, чтобы поместились инструменты местного художника, спальное место, угол для утвари и личных вещей.

            — Проходи, ложись и отдыхай. Скоро церемония, мы должны присутствовать, — сказал Рово.

            — Какая церемония? — спросил я.

            — Ха! Сильно же ты ударился, друг! Ты что, забыл? Церемония освящения, конечно же.

            — Освящения чего?

            Рово замялся.

            — Чего-то. Освящать будут. Что-то связано с быками, не знаю пока точно… Главное, что мы обязательно должны быть там! Пропустишь церемонию — отстранят от росписи, и не допишешь ты своих красавиц.

            Рово вышел из комнаты, и я остался один. Я огляделся снова. В этой мастерской тоже была ниша в стене. Я подошёл рассмотреть поближе. Внутри стояла фигурка женщины в пышной юбке, на ее голове высокая корона, грудь обнажена, а её руки держат пару извивающихся змей. Кажется, я видел такую в музее. Я, наконец, пришёл немного в себя, и до меня дошло, что я нахожусь на древнем Крите. Господи, наверно, это сон! Я перегрелся на пленэре, ведь я так был увлечён этой идеей последнее время, что моё воображение разыгралось. и мозг выдал всё это в виде столь реалистичного сна.

            Вдруг пол подо мной затрясся, и из глубины раздалось гулкое рычание. Я чуть не упал, схватился за край ниши. Горшки стали качаться и падать с полок, а фигурка женщины упала и разбилась пополам. Что это? Землетрясение? Всё прекратилось, снова стало тихо. Я различил тонкий свист сквозняка и посмотрел на дверной проём. Оттуда тянуло холодным воздухом, вокруг не было ни души, и я совершенно не понимал, чем мне здесь заниматься. Рово придёт за мной, но когда? Здесь нет часов, и как они ориентируются во времени?

Я вышел из своей комнаты в соседнюю и попытался вспомнить, как мы сюда пришли. Прошёл еще два помещения и, наконец, вышел в коридор. По-прежнему тихо и ни души. По коридору тянуло сквозняком, и я решил пойти за ним. Пройдусь немного, далеко заходить не буду. Пока помню дорогу, мне ничего не грозит. Может, здесь есть и другие люди? Но лучше не попадаться, иначе я могу себя выдать. Кто знает, какие здесь законы? Я шёл вдоль хозяйственных помещений. Все они пустовали и лишь сквозняк гулял среди стен. Так странно, так пусто, куда все делись?

            Земля снова сотряслась и тот же далёкий рёв из глубин. Лучше пойду обратно.

Я прошёл два пролёта, поворот налево и еще один, здесь моя мастерская. Но что такое? Я очутился в каком-то чулане. Мешки, гигантские сосуды и горшки, одна тёмная комната. Как же так? Я вернулся назад, прошёл снова, но теперь это вообще пустой зал с множеством комнат, холодный и продуваемый со всех сторон. Я выбежал обратно в коридор. Не может быть, чтобы я потерялся? Я же точно запомнил все повороты. Я начал паниковать, забегал туда-сюда и, кажется, заблудился еще больше. Это был настоящий лабиринт. В какой-то момент я очутился в тёмном коридоре. Свет сюда не доходил и обрывался в самом его начале. Коридор был длинный и чем дальше уходили стены, тем темнее становилось в конце. Я не мог разглядеть, чем же заканчивается этот коридор, взгляд падал во тьму и терялся там. Я прошёл несколько шагов. Позади оставалась полоска света, он шёл сверху, но я не видел лестницу, по которой можно было бы подняться и выбраться отсюда. Не знаю, почему я решил проверить, что там дальше по коридору, оттуда тянуло сырым воздухом и странным сладковатым запахом. Пол зашевелился у меня под ногами, и из самой тьмы в конце коридора раздался рык, более громкий, чем раньше. У меня закружилась голова, я схватился за стену, чтобы не упасть и закрыл глаза, пережидая землетрясение. Когда земля остановилась и снова стало тихо, я открыл глаза. Всё тот же тёмный коридор. Что же это было?

            — А ты что здесь делаешь?

            Я вздрогнул и резко обернулся. Передо мной стояла девушка, похожая на тех, что я или тот, за кого меня считают, рисовал на стенах дворца. Высокая, черные волосы заплетены в причудливую прическу, и то самое платье, как у статуэтки со змеями.

            — Ты что, немой? — снова спросила девушка.

            — Не… нет, я могу говорить, просто… я это, заблудился.

            — Ещё бы, — девушка улыбнулась. — Тут это не сложно. Куда ты вообще направлялся? Сейчас начнётся церемония, а площадь вообще наверху и в другой части дворца, нужно торопиться. Пойдём, как тебя зовут?

            Я постарался вспомнить то странное имя.

            — Асу… Асумато, кажется.

            — Кажется?

            Девушка расхохоталась, взяла меня за руку и настойчиво повела за собой, уводя от страшного коридора.

            — Кажется, ну ты даёшь. Имя своё не помнишь? Вот чудак! Я Никелея, что означает «фига». Меня так назвали, потому что моя мать родила меня под фиговым деревом, представляешь! А твоё имя простое, «сын матери». Думаю, твоя мать очень-очень хотела тебя и поэтому посылала мольбы Великой Матери Рее о твоём рождении. Как это прекрасно! А я музыкант, я буду играть на церемонии, владею разными инструментами, могу сыграть всё, что захочешь. А ты кто? Что ты делаешь во дворце?

            — Я художник. Я рисую.

            — Как здорово! Трое моих подруг позировали недавно одному художнику здесь, может, это был ты?

            — Возможно, да… кажется, я припоминаю что-то такое.

            Никелея продолжала тараторить и тащить меня за собой по коридорам. Я не успевал разглядывать все помещения, переходы и лестницы, но мы поднимались выше, света становилось больше, а воздух легче.

            — Я сейчас буду играть с другими музыкантами, это очень важная церемония! Будет много барабанов и дудок, ты же знаешь, как это важно?

            — Нет, я…

            — Ты не знаешь? Ну ты и чудак, Асумато! Как ты всё пропустил? Хотя, ты же художник, вы все в облаках витаете. Прощаю! В общем, смотри, ты же слышал рычание, когда земля трясётся?

            — Да.

            — А земля трясётся всё чаще и чаще за последние годы, все напуганы, отчего так происходит, ведь известно, что под землёй живёт Черный Бык, но раньше он не являл себя так часто, ведь наш народ преданно служит Великой Матери и Белому Быку, поэтому они нас защищают, дают нам пищу, тепло и хорошее настроение. Теперь же это происходит всё чаще, жертвы, что мы приносим, и праздники не дают результата. Земля трясётся и разрушает наши дома, но что будет дальше — никто не знает. Так вот! Жрица обратилась к Великой Матери Рее с вопросом, что нам делать, и Матерь Рея дала ответ. И теперь всё будет как прежде, нужно только исполнить Её указания.

            — И какие указания?

            — Жертва, конечно. А какая — нам не известно. Это знают только жрецы и царица. Нам же известно, что жертвы эти предназначены Чёрному Быку… Вот и пришли!

            Никелея вывела меня на поверхность. Свет ослепил с непривычки, я зажмурился и прикрыл глаза ладонью. Открыв поочередно глаза, я, наконец, увидел. Перед нами открылся широкий двор, окруженный высокими стенами дворца. Солнце стояло в зените, кругом сновал народ, мужчины и женщины, кто с сосудами, кто переносил скамейки, кто слонялся туда-сюда без дела, бегали дети, им совершенно не было дела до церемоний. Стоял шум, и после пустых коридоров оказаться в такой толпе было более чем странно.

            — Ну я побежала! Рада была познакомиться, Асумато. Здесь ты уже не потеряешься.

            Никелея исчезла в толпе, а я остался один, став одним из этих слоняющихся без дела. Появились люди в ярких одеждах и стали руками раздвигать толпу, формируя ряды и освобождая пространство посреди двора. На скамейках усаживались пожилые жители, позади все остальные. Кажется, все знали своё место, и толпа из неорганизованной кучи быстро превратилась в стройные ряды.

            Я пристроился немного с краю, в центр лезть не хотелось. На меня никто не обращал внимание, толпа переговаривалась и шепталась, понемногу успокаиваясь. Люди улыбались, кто-то завороженно смотрел в центр площади в волнительном ожидании. Кого тут точно не было, так это равнодушных.

            — Вот ты где! Я обыскался, куда сбежал?

            Я увидел Рово, такой он родной стал среди этих незнакомцев.

            — Рово!

            Я помахал ему со своего места. Рово стал пробираться ко мне.

            — Ну ты даёшь! Я ищу его по всему дворцу, а он тут прохлаждается. Договорились же?

            — Да я погулять вышел, не сиделось, — ответил я.

            — Понятно. То валяешься, не поднимешь, то ускакал, как козлик. Ну что? Как себя чувствуешь? Вижу, что нормально.

            — Да, всё хорошо, проветрил голову.

            — Это хорошо, церемония, возможно, будет долгой, голова понадобится. Слышал? Говорят, Чёрный Бык разбушевался. Жрецы сказали, что если мы ничего не сделаем, он вырвется из-под земли и настанет всем конец. То-то он всё чаще рычит, землю волнует. Еще немного, и выберется. А Белый Бык будто бы и сделать ничего не может, будто бы жертву надо самому Чёрному Быку приносить. А где это видано? Он же сущее зло, сама смерть. Сам понимаешь, какого рода жертва ему потребуется.

            — Что ты имеешь ввиду?

            Рово провёл большим пальцем по горлу.

            — То-то же.

            По телу пробежали мурашки, и я услышал гул множества труб.

            Толпа резко затихла. Вышли трубачи. Их большие медные инструменты издавали один мощный низкий звук. Оповещали о начале церемонии. Когда трубы прозвучали два раза, появилась процессия. Впереди шли юноши. Они держали в руках широкие сосуды, из которых валил ароматный дым. За ними шли музыканты. Кто-то бил в гонг, звучали трубы поменьше, дудки и струнные инструменты. Я разглядел Никелею, в руках она держала инструмент, похожий на маленькую арфу. Её лицо было непривычно серьёзным, ведь я помнил только ее белоснежную улыбку и звонкий смех. Среди музыкантов были как юноши, так и девушки, все высокие, статные, с густыми длинными волосами. Далее шли женщины в церемониальных платьях, украшенные множеством золотых браслетов, колец, шейных украшений. Они воздевали руки к небу и пели распевами. Чуть на расстоянии от них бросали на землю цветы юные девушки. А за всем этим я увидел постамент, который несли на плечах крепкие мужчины. На постаменте трон, на нём восседает женщина. Её глаза прикрыты густыми ресницами. На голове высокая золотая корона, украшенная камнями изумруда, сапфира, аметиста. Из короны поднимается хвост из перьев диковинных птиц, длинный, ниспадающий к спине. У женщины привычно обнажена грудь, на ней цепочками разноцветные бусы, а платье её горит пурпуром, и шёлковые рукава развеваются по ветру. На руках у женщины мальчик, не младенец уже, но еще пухлый. Он сидит смирно на коленях у матери, но что у него на голове? Маска в форме головы быка! Я открыл рот от удивления.

            — Нравится? — спросил Рово. — Царица как всегда прекрасна. Эту маску делал мой товарищ. Ты его не знаешь…

            Процессию завершали юноши с амфорами и поющие женщины с воздетыми руками.

Вся процессия совершила круг, одарив народ ароматами цветов и благовоний, и остановилась посреди двора. Музыка смолкла, народ затаил дыхание. Снова дважды прозвучали медные трубы. Из процессии вышли женщины, наверное, жрицы. Одна из них, самая высокая, вышла вперёд, остальные встали полукругом.

            Прозвучали трубы. Юноша вынес закрытую корзину и поставил перед жрицей. Женщина стала снимать с рук украшения и складывать на землю, после чего она подошла к корзине и сняла с неё крышку, а затем запустила обе руки в корзину. Она закрыла глаза и стала что-то шептать. Все вокруг затаили дыхание и, казалось, я слышал каждое её слово. Скоро она подняла руки, каждая из них держала черную змею. Змеи извивались, их хвосты охватывали руки блестящими браслетами. Толпа ахнула. Подняв руки со змеями как можно выше жрица прокричала: «Да явится милость Великой Матери Реи!». Толпа взревела, люди захлопали в ладоши, вскрикивая «Великая Матерь, Великая Матерь!», снова заиграли музыканты, и вся процессия с царицей и её сыном поднялась и направилась со двора . Жрица сбросила змей обратно в корзину и с побелевшим лицом и дрожащими руками стала надевать свои браслеты и кольца.

            — Куда теперь? — спросил я.

            — Теперь это уже не наше дело. Они отправятся вниз, там подземный зал церемоний и проведут обряд за закрытыми дверями. — Ответил Рово, — А потом, вот увидишь, объявят, кого надо будет прирезать.

            — Да уж…

            Я не знал, что ответить. Увиденное поразило меня. Я заметил Никелею в рядах музыкантов, когда процессия проходила мимо нас. Она увидела меня и помахала оттуда. Она улыбалась, как прежде, и на ее юном лице не осталось и следа той церемониальной серьёзности.

            — Пойдём, пройдёмся. — Рово хлопнул меня по спине. Мы пошли по двору. Народ разбредался, многие веселились и пели песни, кто-то громко кричал: «Ты видела? Она держала этих змей вот так!». Сновали мальчишки и девчонки, они снова увлеклись обычными играми. А мы с Рово, преодолев очередные коридоры и переходы дворца, вышли за его пределы. Здесь не было стен, не было охраны. Мы спускались по широким лестницам, окружённым деревьями, в которых заливались птицы. Я смотрел на россыпи цветов в клумбах, в них кружили шмели и пчёлы. Солнце было еще высоко, а я никак не «просыпался».

            — Рово, — спросил я, — а ты веришь во всё это?

            — Во что?

            — В Быка…

            — В Чёрного или Белого?

            — Ну… и в того, и в другого.

            — А как же! И в того, и в другого верю. А как иначе? Что за вопросы вообще ты задаёшь? Не на пользу тебе перегрев пошёл. Ведь если не Белый Бык и Великая Матерь поднимают по утрам солнце, то кто? А грохот? Ты слышал этот грохот? Кто как не Чёрный Бык… Нет, друг, меня другое волнует. Неужели жрецы и правда знают, в чем воля богов?

            — Знают, наверное…

            Я не знал, что ответить. 

            — Рово, а Быка этого видел вообще кто-нибудь?

            — Какого? Черного или Белого?

            — Черного.

            — Нет, конечно, он же под землёй живёт!

            Рово расхохотался.

            — Я и говорю, как они могут знать волю богов, если их никто не видел? Ведь они могут напридумывать всё, что хотят. Жрица может напридумывать, а потом рассказать остальным, а те царице, а потом головы полетят. Раньше не было такого…

            Мы отошли от дворца и неспешно шли неподалёку. Вдали виднелись деревеньки, поля, безмятежно раскинулась долина.

            Я подумал, как это странно, что люди с таким эстетическим чувством, такие мирные, открытые, построившие такой гигантский дворец и населивший его, способны на человеческие жертвы? То, что я увидел, никак не вязалось с образами из мифов, где кровожадный царь Минос в своём мрачном дворце скармливает людей чудовищу. Напротив, здесь так красиво, спокойно, люди занимаются трудом, развлекаются, а как красива и чиста Никелея, счастливая со своей арфой.

            — Пойдём обратно, друг, пора продолжить работу.

            Мы с Рово стали возвращаться. На подходе ко дворцу было заметно волнение, люди сновали и переговаривались, беспокойно бегали, в воздухе витала тревога.

            — Эй, друг, друг, — Рово остановил пробегавшего мимо молодого мужчину. Он нёс в руках большую корзину с фруктами. — Что случилось?

            — Вы не слышали? — ответил мужчина. — Жрецы объявили решение богов, какую жертву хочет Чёрный Бык. Они сказали, что только совсем молодая кровь остановит его.

            — Чего? — взревел Рово.

            Мужчина спешно скрылся.

            — Что это значит, Рово? — спросил я.

            — Что-что? Детей резать хотят!

            Я не поверил своим ушам. До чего доводят людей заблуждения? Люди здесь такие же, как и я, но они готовы совершать вещи, которые для меня немыслимы.

            — И что будет теперь? — спросил я.

            — Да соберут снова народ, скажут, что такова воля богов и по-другому нельзя, а потом еще убедят, что для семей этих жертв такая участь — большая честь и благословение. Сейчас побегают еще, да успокоятся к вечеру.

            Вот так, подумал я. Побегают да успокоятся.

            Вдруг откуда-то сзади прогремел гонг, я резко обернулся, и солнечный свет ударил в глаза. Стало невыносимо больно, я зажмурился и закрыл лицо руками, но боль не проходила. Перед глазами заиграли сине-зелёные блики, голова закружилась, и я провалился во тьму…

            Меня разбудил знакомый голос.

            — Василий, Василий! Кажется, тепловой удар, панама синтетическая, перегрелся.

            — Долго он тут пролежал? Давайте скорее отнесём его в тень!

            Голосов было много, вокруг меня суетились люди, свет то проникал через веки, то снова становилось темно. Я открыл глаза, и увидел знакомые лица. Мои однокурсники. Все были здесь, стояли надо мной с обеспокоенными лицами. Я лежал под деревом, сквозь листву мелькали солнечные лучи. Кажется, я снова был Василием. Кажется, мне, всё-таки, приснился сон. Но такой правдоподобный.

            За окном смеркалось. Свет лампады становился ярче, и по комнате запрыгали огни.

            — И что, дедушка, ты думаешь, тебе просто приснилось? — спросила Елена.

            — Нет, дорогая, я так не думаю. Впрочем, здесь ничего не докажешь.

            — А картина? Триптих. Ты написал её?

            — Нет, внучка. Я совсем не понимал, о чём этот миф, о чём эта история. Я взял привычный сюжет, картинку из детской книжки, не догадываясь о том, что за этим стояло. Я бы написал пустышку. Если хочешь рассказать историю, постарайся увидеть больше, постарайся найти глубокий смысл. История, реальные события дают нам гораздо больше материала, чем мы можем выдумать. Чтобы не создать пустышку — смотри духовным зрением, смотри внутрь себя.

            В комнату вошла мама.

            — Елена, дай дедушке отдохнуть, пойдём поможешь мне?

            — Ничего-ничего, — успокоил дедушка, — я в порядке.

            — Да, дедуль, отдыхай, я подумаю об историческом.     

            Елена поцеловала дедушку и направилась к выходу. Вдруг показалось движение в красном углу. Она обернулась и взглянула на икону. Младенец сидит ровно на руках у матери, соединив большой и безымянный пальцы правой руки, смотрит строго. Мать сидит тоже ровно и раскрытой ладонью как-бы указывает на младенца. Казалось, что было по-другому… наверное, показалось.

            Елена вышла из комнаты.

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике проза с метками , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s