Леонид Дынкин. А грусть светла и покаянна

Из книги “Не скажется – не явится”

О, память сердца! Ты сильней

     Рассудка памяти печальной…

 К.   Батюшков

Московский романс

              Иосифу Бродскому

Идёт в тоске сентиментальной,

торжественно посеребрённый,

октябрь по площади вокзальной

неугомонной.

И сеет дождиком тщедушным

от Курского до Маросейки.

И астра с шариком воздушным

на дне скамейки.

И призрак молодого лета

в витринах Сретенки бессонной,

как из библейского сюжета

прах воскрешённый.

Там продувная подворотня,

и двор, и пахнет голубями,

застиранные в дым полотна

под облаками.

И как в манере театральной

в непрочном мареве вечернем,

фонарь над колеёй трамвайной

у Чистопрудного модерна

горит лампадкой поминальной.

И Грибоедов величавый

в тоске своей исповедальной

под листопад золотоалый

у входа в мир иллюзионный.

За липами и тополями

Гетеры, Нимфы, Аполлоны

над временами.

И май последний, театр… У двери

букет ромашек с васильками –

свечами веры и доверья  

в пресветлом Храме…

А память – вечным диссонансом,

и лебедей мотив прощальный,

как вздох старинного романса –

сентиментальный.

И тот же зонтик одинокий

у телефона автомата.

И дождь нашёптывает строки

сюжетом незамысловатым.

И так же тленьем безнадежным

исходит россыпь золотая 

под ветхой, как туман одеждой,

изнемогая.

И сиротой озябшей, осень

в бесплотный кутается иней,

и морось ветреную носит

по ночи длинной….

А музыка – иного сорта…

А грусть светла и покаянна

об октябре, пришедшем в форте,

ушедшем в пиано.

            * * *

Всю ночь мела позёмка. А к утру

в высоком небе распушились звёзды.

И мельница на медленном ветру

поскрипывала в замети морозной.

Молилась женщина… Смиренно – тихо так.

У губ её чуть трепетали свечи.

Стучали ходики. И маятнику в такт

качались её согнутые плечи.

Калитка вздрогнула… И – чей-то силуэт…

Собачий лай. И – робкий стук в окошко.

И вот уж на пороге белый след

и пол в сенях усыпан снежной крошкой.

И, будто, нисходя к святым местам,

являлась благодать. Метались тени

испуганно по окнам, по глазам –

предтечей светлых слёз и воскрешений.

* * *                   

Хотелось бы о прошлом не слукавить.

Фитиль в лампадке слаб, но не угас…

Как чувственна бывает наша память!

Намёк один, и всё, как в первый раз.

* * *                   

Теплом дышала печь. Уютно

фитиль за ламповым стеклом

светил не угасая, будто                                                          

вселилась вечность в этот дом.

И аисты, и запах леса

с его целебной добротой,

и листьев мглистая завеса,

и пни с пушистой берестой,

и родники мои, и реки,

открытий звёздные дожди –

всё это, думалось, навеки,

до тьмы, до края, до седин.

И слуху не сыскать преграды,

и зрению не счесть глубин,

и виделся под звездопадом

мир бесконечных величин…

Но где-то в полусвете ночи

за неусыпным фитильком,

случилось мне прочесть меж строчек

о скалах на пути моём.

Как отлучение от Бога –

хандра кромешная и ночь,

и хлябь, и вязкая дорога –

не обойти, не превозмочь,

и эти сумерки рассвета

под шарканье на чердаке,

а за окном во мглу одеты

лука и пристань на луке…

Слипались веки, тяжелели.

По стеклам – дождь,

                  по сердцу – нож…

В печи поленья догорели, –

запорошились – не вернёшь…

Закат и море

О чём-то затревожился прибой…

В восставшей мгле – благословенье звёздам.

А медный луч с латунною волной

знать не хотят, что это так серьёзно.

Ещё светла под ними глубина,

восторженна дорожка световая!

Минута… И – она едва видна,

в объятиях последних угасая.

Немилосердно тороплив закат.

А им казалось, он для них и создан.

В той краткости Творец не виноват.

Но так всё грустно, суетно, и розно!

* * *

Лишь солнце обожгло волну,

о чём-то чайка закричала –

так, будто день понёс ко дну

все лучшие свои начала.

И мглою обернулся свет,

случайный блик, и тот лукавый –  

последнего мгновенья след

в нём угасающей державы.

И только тихий плеск в ответ,      

и парус над волной далёкой,

и вой шакала, как навет

пустыни душной и жестокой…

Томилась водная гряда

лучами звёздного налива

и огненная борозда 

заката ночь благословила.

И – только паруса флажок

над неуёмным океаном…

И что-то было невдомёк

мне в этом единеньи странном.

Алле Айзеншарф

  “Только для этих слов

    звёздный открылся свод…”

                           А. Айзеншарф

Когда Высокого душа

коснулась, как свеча Светила,

взорвалась некая межа,

дыхание перехватило…

И осветились Времена

иными светом и судьбою,

как вознесённые со дна

неизъяснимой ворожбою.

И в этом откровеньи мне,

продиктовавшемуся свыше,

я вдруг почувствовал, как дышит

Высокое на Глубине…

И, веруя, благодарю

за это огнище святое,

за продолжение земное –

свечу пристрастную мою.

                 Нелли

Тебя не отнять у утра.

Ты первых лучей свежей.

Лишь солнышко золотокудрое

сравнится с улыбкой твоей.

Ты так же неотделима

от полных соблазнов дней.

Ты благонесущая Прима

от сути их и корней.

Неотделима от вечера,

от томных его теней,

так нежно, порой, подсвеченные

доверчивостью твоей

Тебя не отнять у ночи.

Ты из созвездия грёз,

и плоть их, и их пророчества

со вкусом июньских рос.

Тебя не отнять у сердца,

у времени не отнять.

Судьба, как планета вертится

и невозможно – вспять.          

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике поэзия. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s