Елена Кисель. Две встречи с Орфеем


Он стоял передо мной – герой из героев. Тот, кто заставил Харона перевезти его бесплатно. Кто прошел мимо Цербера, не предложив тому медовой лепёшки  (низвержение Крона ничто по сравнению с этим подвигом).

Живым. Живым попасть в подземный мир. Пройти его без проводников, намертво заблудиться в низовьях Леты, едва не пропасть в топях у Ахеронта – и всё же добраться до моего трона. Живым.

Без помощи богов, следуя только лишь своей боли.

Герой, равного которому нет в моей коллекции теней.

…бледный, вздрагивающий от каждого шороха молодой мужчина с некрасивым, но выразительным лицом, широковатым ртом и сухими – в них больше нет слёз, только решимость – глазами.

Что мне делать с тобою, кифаред Орфей, явившийся сюда за тенью Эвридики? Нимфа уже давно испила из Леты, а ты ведь ко мне не за покоем пришёл. Ты пришел победить смерть – вот, кстати, она стоит у моего трона с мечом в руке. Не хочешь ли сразиться?

Ты уже почти победил её, потому что почти заставил меня испугаться. Если один влюблённый додумался рвануть мимо Цербера и Харона, не смогут ли и другие? Я навешивал на свое царство замки изнутри, чтобы никто не смог вырваться. Значит, ошибся: нужно было ставить преграды ещё и непрошеным героям? На вход?

И не станешь ли ты, кифаред, тропинкой, по которой кинутся за безвременно утраченными любимыми остальные, не придётся ли мне из-за тебя просить Цербера ломать шеи на входе этим остальным? Живым не место на этой переправе, и пока они понимали это, их здесь не было. Не случится ли так, что ты установишь новую моду на паломничество к моему трону?

Не случится.

Молодой человек ударил по струнам кифары, запел. И я понял, что толп героев ко входу у Тэнара ждать не следует. Они не пойдут за своими возлюбленными, о какой бы любви ни кричали, потому что им будет далеко до любви, которая стояла передо мной во плоти, растекалась песней по моему тронному залу, заставила опустить меч Таната и прослезиться  Эриний…

Клянусь отсутствующим дном Коцита, я сам не знал, что они могут выделять какую-либо влагу, кроме пены злорадного бешенства на губах.

В глаза ударило солнечным полднем, и я невольно поморщился, забыв, что между этим залом и Гелиосом с его колесницей лежат толщи камней и ставшая родной тьма под сводами. Это плакала кифара и следовал за ней голос певца: юная нимфа собирала цветы на весенней поляне, пританцовывала, и её заливистый смех звенел над травой, над цветами, над танцем подруг…

…Кора танцевала, и медь волос плескалась по ветру, и казалось: это новый цветок, порождённый Геей специально для того, чтобы зачаровывать, и я, онемев, смотрел из тени деревьев…

Вскрик боли вплелся в смех: смех прервался, смешался, на миг стал более высоким, потом выровнялся, потому что не было ещё понимания… Понимание пришло, когда она опустила взгляд и увидела аспида в траве рядом и кровавые пятнышки на своей ноге. Тогда смех перешёл в крик, недолгий крик, призывный, а остальные нимфы сбежались и подняли плач и не сразу догадались позвать Орфея, и вышло так, что они не успели даже проститься…

Я увидел, как нервно дрогнули крылья Таната. Оставь, Убийца, ты разве не видел историй хуже? Уйди. Я позволяю тебе не слушать далее и вернуться к своим обязанностям. Хлебни из Леты, пролетая мимо: не нужно, чтобы червоточина этой песни ржавила твой меч и подрезала крылья. Это Мойры, ты же знаешь, как это бывает. Лахезис небрежным, усталым жестом вынула жребий Эвридики, Атропос занесла его в список судьбы, в котором каждая строка – дыхание Ананки-Неизбежности. И в нужный момент в руках Клото оборвалась очередная нить жизни, а твой меч был просто продолжением её ножниц, ты знаешь это лучше меня.

Танат молча растворился во тьме, таящейся в углах и огораживающей наши с Персефоной троны. Решил дослушать в одиночестве, а может, сумел разорвать сладкую петлю орфеевой песни: она хватала за горло и душила больше, чем пение Сирен, она проникала в каждую трещинку души. Своей жизненностью и горечью она пропитывала здешние камни…

И мой мир слышал её через меня.

Я прикрыл глаза – я знал, что Танталу больше не хочется ни пить, ни есть, что Сизиф уселся на камень и внимает, что Данаиды застыли со своими сосудами… Муки прекратились во всём мире, и преступники вздохнули перед великой тайной: есть мучения горшие, те, которые льются на них сейчас в звуках музыки. Кто терзался, почувствовал себя в Элизиуме по сравнению с человеком, стоявшим сейчас у моего престола.

Кифаред, замолчи. Замолчи, пока я не дрогнул: со мной содрогнутся основы моего мира, пропуская на землю Тартар с теми, кто томится там. Я уже осознал глубину твоего горя, что ещё?!

Не осознал. Кифара вздохнула особенно пронзительно, и новый куплет спросил меня: а если бы и ты? А если бы у тебя отняли? Её? Навсегда?

Не на восемь месяцев в году – навсегда?!

Она взяла меня за руку. Впервые так. Склонилась ко мне на грудь, не опасаясь взглядов (чьих? даже Геката в коридоре ревёт, утираясь тремя вуалями, наивно думая, что я её не вижу). Слёзы блестели у неё на ресницах, и не разобрать, были ли это слёзы тоски по потерянному, или по той любви, которая могла бы быть, или просто глубокое сочувствие делам смертных, которое редко, но посещает богов, особенно богинь.

Подняла подбородок. Впервые я услышал её такой.

«Аид, ты ведь сделаешь это?»

А что мне остаётся, если он не оставил мне выбора? Если он произнес магическое:  а если бы ты? Если жена мне не простит отказа? 

Остальное я бы отмёл. Она сошла в мой мир такой юной? Ты не видел, какими юными сюда входят другие. Ты страдаешь по ней? Полезное дело. Надеюсь, наверху мои эпитеты всё ещё: «неумолимый» и «непреклонный»? У людей жизнь короткая? Вообще не ко мне. Заберёшь Эвридику ненадолго по моим меркам? По моим меркам и пять веков – недолго…

Но это был выпад, который нельзя было отразить. Запрещённый удар, кощунственно равняющий меня и его, богов и людей:  а если бы ты…

Посейдон не допустил бы такой возможности: он Владыка или нет? Как это – отнять жену?

Зевс, если бы ему намекнули на потерю Геры (на избавление от Геры?)  сильно подозреваю, что выстроил бы в уме длинный список возможных жён.

Я допустил на миг – вообразить, что восемь месяцев закончились, а она не пришла, было легко…

Я не смог ответить.

«Аид… Аид, ты ведь сделаешь это?»

– Стикс, услышь мою клятву, – разорвал я наставшую в моём мире глубокую тишину. – Я выполню твою просьбу. Проси. Только не пой больше.

Он смотрел – тоскливо и умоляюще, сам, видимо, не веря в то, что услышал великую клятву богов. Он не очень-то умел изъясняться когда не пел. И просьба его мне была известна, но ведь он должен сознавать: здесь вся моя свита, навострил уши весь мой мир, они ждут, что он сейчас начнет рыдать и на брюхе ползать, они иначе не понимают.

Я ждал. Он смотрел. Он знал, что я-то его давно услышал, и не разумел, что ещё от него требуется. Как Дедал, как Арахна, как многие творцы, он был глух к церемониям.

– Проси, – повторил я с едва слышным, понятным нажимом в голосе.

Запоздало он упал на колени и принялся, запинаясь, выталкивать из горла просьбу, не умея как следует сказать, только повторяя, что он это ненадолго… совсем ненадолго… совсем…

Он был похож на пьяницу, которому после долгого воздержания показали откупоренный пифос с вином.

– Гермес, – позвал я, не слушая больше.

Если у этого бродяги и дар – это быть одновременно всегда и везде.

– Она ведь уже испила из Леты, – заметили над моим левым ухом. – Не жертвенной же кровью её поить.

Вот только мне же в моём мире не нужно указывать, как с тенями поступать. Я осадил племянника взглядом. Лета отпустит её, была бы жертва. Не кровавая. Кровавых она не принимает принципиально.

– Проводишь к выходу. Она будет идти за вами, – и Орфею, коротко и без разъяснений. – Обернёшься – потеряешь её навсегда.

Он исступленно закивал, наивно полагая, что я беру с него очень малую плату. Гермес покачал головой, будто знал, что эта жертва – непомерная.

Нет, он не дурак всё-таки. Дурака подземный мир не принял бы как душеводителя.

Потому что это человеческое свойство – оборачиваться.

Они смотрят в прошлое, когда смотреть давно бы пора туда, где брезжит свет. Но они вглядываются, где потемнее, как будто могут вернуться, изменить, переделать… Они так часто забывают вечное ради сиюминутного, что, право же, мне столетия назад надоело удивляться этому. Свою семью ради мига наслаждения на ложе с любовницей, свою жизнь ради момента упоения боем, будущее – ради хмеля…А это их «увидеть раз – и не жалко умереть»? Я два века не мог поверить в такой идиотизм, пока Харон не подтвердил Танатовы рассказы.

«Обернёшься… потеряешь… навсегда… потеряешь», – раскатило вещее эхо. Он не слышал его. Он как раз захлебывался опять, только теперь уже счастьем: благодарил меня, благодарил владычицу. Вертел головой. Ждал, когда появится его Эвридика. В конце концов, Гермес внял моему короткому знаку и вывел кифареда из чертога.

С опозданием Персефона сняла руку с моего плеча. Так, будто могла обжечься.

– Ты жесток, – заговорила вполголоса. – Ты лучше других знаешь, как они нетерпеливы за миг до своего счастья, как они хотят получить всё и сразу. Лучше бы ты приказал ему усмирить Цербера.

– Он уже усмирил его, – вытьё слышалось от самого входа, что он сделал-то с собакой, в самом деле? – И Лета не принимает лёгких жертв.

Только такую ношу, чтобы камнем на дно.

– Но почему ты дал ему именно это? Именно то, что кажется мелочью? Ты ведь знаешь, с какой лёгкостью они совершают подвиги, и какой непомерной тяжестью для них оказываются мелочи…

Иногда мне кажется – она всё-таки слышит меня. Иногда мне кажется, что я говорю сам с собой.

Вот только я бы сказал не «мелочи», а «терпение».

Я молчал. Тому, кого на земле поминают не иначе как в связке с Танатом Жестокосердным, не пристало отвечать на упрёки женщины.

– Пошлёшь за ней? – спросила она наконец.

– К чему? Чтобы он увидел её в двух шагах, когда обернётся? Ты жестока.

Глаза вспыхнули упрямым зелёным блеском, как трава под солнечными бликами, лицо на секунду потеряло маску величия и стало просто прекрасным и просто упрямым.

– Пошли за ней, Аид! Всё равно, что ты думаешь. Я буду верить, что им под силу даже мелочи.

Так-то оно так, да только эта мелочь подразумевает доверие Владыке Аиду, пусть даже он и поклялся водами Стикса. И сколько героев да и богов способны на такое?

Мне никого не нужно было посылать. Тень Эвридики, услышав немой приказ, отдавшийся от стен моего мира, уже была на пути к выходу, маячила за спиной своего героического кифареда. Тот, кажется, ещё хотел её обнять, да Гермесу пришлось растолковывать: мол, это лишь тень, давай-ка поторопимся и оглядываться не будем. Образец терпения, как же!

Музыки больше не было, можно было отправляться по делам, но зал замер в тишине и ожидании, словно вслушиваясь в далекие отголоски, словно играя в игру, заключая неслышимые споры: выйдет? обернётся?

Я сидел, опёршись щекой на кулак. Жребий всё-таки примолк. И я почти слышал, как с каждым шагом ворочаются предательские мысли в голове у певца. Шагов позади не слышно. Но ведь она же тень, так что и не должно? Он ведь клялся, что вернёт мне её. И он ведь Бог. Но шагов позади не слышно…

Я поморщился, когда кифара у самого выхода взорвалась криком скорби. Он прошёл Харона, надо же, я думал, столько не продержится. Наверное, сорвался в нескольких шагах у солнечного света.

«Гипнос, – позвал я без слов. – Слетай к Харону, предупреди: второй раз перевезёт кифареда сюда, я самолично буду присутствовать на его свадьбе с Медузой».

Отзвуки жалобных вздохов кифары доносились во дворец от входа ещё несколько дней и постепенно замолкли, слившись со стонами теней…

*  *  *

Он стоял передо мной – герой из героев. Тот, которого Харон перевез, несмотря на то, что у него не было обола, – видно, по старой памяти. Тот, при приближении которого Цербер отплюнул очередную медовую лепешку и постарался зашиться поглубже в свою конуру у врат на алмазных столпах. Наверное, пёс ещё и уши лапами прикрыл, чтобы не терзала слух сладкая тоска кифары.

Герой, равного которому не было до сей поры в моей коллекции теней.

Бледное подобие самого себя: всё с тем же некрасивым, но выразительным лицом, с глазами, в которых теперь ни тоски, ни безумного вдохновения – горькая пустота и покорность.

– Владыка…

Ну и что мне с тобой делать, кифаред Орфей, явившийся сюда после своей естественной, или, вернее сказать, неестественной кончины? Или вернее: что будешь делать ты? Схватишься со смертью ещё раз, после того, как твоя нить уже была перерезана?

– Играть явился? Опять?

– Я не могу больше играть, Владыка. Я потерял кифару…

Знаю. Знаю, что твою кифару бросили в ручей вакханки, растерзавшие тебя. Гермес объяснил, что они это сделали за то, что ты сторонился женщин? Гипнос излагал более пошлый вариант: за то, что ты научил мужчин Фракии любви к юношам.

У Белой Скалы мы были в одиночестве: ни тени, ни тем более ещё кто-либо не осмеливался отвлекать Владыку от его дел. Мир лежал смирно: сжатый моими пальцами в виде двузубца. Мир жил, как ему приказано, почти единый со своим Владыкой..

– Ты хотел просить о чём-то?

Нечасто тени слышат такие вопросы от Аида Безжалостного.

Впрочем, нечасто Владыка встречает новоявленного покойника самолично у ворот, произносит: «Иди за мной» – и ведёт к Белой Скале.

– Нет, Владыка. Я уже злоупотребил возможностью просить у тебя. Поступай со мной как знаешь.

– Тебя ждет Элизиум.

Глаза тени остались пустыми. «Элизиум, – мелькнуло в них, – Поля Мук… какая разница-то?»

– Ты не станешь благодарить?

– Воля Владыки – закон для меня. За закон не благодарят. Его выполняют. Я выполню всё, что ты скажешь мне, что бы ты это ни было.

– И не воскликнешь при этом: «А если бы у тебя отняли…»?

Тень потёрла ладонью губы, стирая с них дерзость давних слов.

– Тогда я был юн и глуп. Сейчас повзрослел.

Не только повзрослел, поистрепался. Надо лбом – ранние залысины, изгиб губ болезненный, брезгливый, в движениях вместо порывистости – томность…

– Я понял урок и никогда больше не решусь равнять богов и людей. Приказывай – я отправлюсь, куда скажешь, сделаю, что скажешь.

Я смотрел ему в глаза – мёртвое поле, выжженное добела, пепел, прах без конца и края, отгорело всё, и нет углей, в которые можно было бы подбросить соломы. Певец Орфей был мёртв задолго до того, как его коснулось остриё Убийцы: наверное, умер незаметно, когда рвался обратно, за переправу, к исчезающей тени, которая только что была так близко; когда срывал горло возле входа, пытаясь разжалобить то ли небеса, то ли богов моего мира…

Может, он тогда просто пел напоследок – по-настоящему.

– Мужеложец, – процедил я негромко. – Аргонавт, павший от рук женщин… герой. Что, если я прикажу тебе выбирать?

С тихим плеском бились волны беспамятства о грудь Белой Скалы – столпа забвения, и лёгкий звук шагов другой тени был не слышен из-за них, но Орфей вдруг вздрогнул, недоуменно завертел головой, будто просыпаясь…

Словно вдруг решил ожить в царстве мёртвых.

Когда тень веснушчатой нимфы вышла из-за скалы и остановилась перед ним, он замер ещё на несколько мгновений, и я успел договорить:

– Выбирай – Элизиум без неё или…

Дальше кифаред Орфей, юноша и герой, не побоявшийся смерти, уже не слушал: его швырнуло на колени перед льноволосой тенью; задыхаясь, хотя тени не задыхаются, он обхватил её ноги, потом, простонав что-то невнятное, нашёл бесплотными губами такие же бесплотные руки…

Из груди у героя звуком расстроенной кифары рвалось одно:

– Ты… помнишь? Ты… меня… помнишь?!

– Орфей, – ответил шепот второй тени. – Разве может это быть… так скоро?!

– Века… о, века! Если бы я раньше понял… знал этот путь…

– Мне снились звуки твоей кифары… там, в тумане асфоделей. Снился ты… мне снился ты, живой, и что ты пришёл за мной…

– Это ты… это правда ты… А я тогда шёл, шёл… Я… знал, что нельзя оборачиваться… не мог… тебя не увидеть… но я пришёл, я…

Что-то призрачное, прозрачнее слезы Леты упало на землю. Вздор – тени не плачут, плачут живые. Вообще всё здесь вздор: мертвец обнимает мертвеца, признаваясь ему в вечной любви на берегу вечного беспамятства… разве могут тени рыдать, целовать, любить… выбирать?

Быть такими вызывающе счастливыми после жизни, в этом мире?!

– Ты споёшь мне? Я соскучилась по твоему голосу. В дурмане асфоделя, за забвением… мне снились твои песни, но только снились, и я соскучилась. Помнишь ту – о белом дереве на берегу чёрного озера? Печальную?

– Нет. Забыл. Я другую тебе спою. Не эту. Не печальную. Придумаю новую. Веселую. Я глупец, знаешь, я написал мало весёлого. Ничего. Исправлю… Только вот кифары нет.

– Я буду петь вместе с тобой. Вместо неё…

Говорили они это всё? Или так – просто несли немую чушь взглядами, взявшись за руки и глупо смеясь (смеющиеся тени… Белая Скала – и та чуть от удивления в Лете не потопла). Я не торопил и не прерывал. Я мог бы даже вообще уйти – всё равно его уже не нужно было спрашивать об ответе, и без того ясно было, что он выберет между разумным и безумием.

Вспомнили, прервали счастливый лепет. Нимфа охнула, попыталась спрятаться за призрачным плечом своего героя. Герой-тень умоляюще протянул руку.

– Владыка…

– Ты выбрал?

– Я выбрал, Владыка. Я выбрал её.

Без тебя я не догадался бы. Слушай свой приговор, кифаред, не стенай потом у моего трона, что ты оглох от внезапного счастья.

– Пусть будет так. До скончания века ты не получишь забвения. Не увидишь Элизиума. Поля асфодели и память – твоя участь.

Орфей успокоено улыбнулся: «Поля асфоделя – и она!» Взглянул с ожиданием. Я кивнул, разрешая идти. Пальцы двух теней переплелись, вспорхнул влюблённый шепоток, и единственный герой, не получивший бессмертия или блаженства Элизиума, бесстрашно двинулся на асфоделевые поля. Под руку с ненаглядной Эвридикой.

Можно считать, что теперь-то мы в расчёте, кифаред. За твоё кощунственное «А если бы у тебя отняли…». За напоминание о танце жены жарким элевсинским днём.

Над асфоделевыми полями – словно в ответ на мои мысли – дрогнула и растеклась, обожгла солнцем и жизнью песня.  

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике проза с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s