Сергей Добронравов. Берег. Повозка


Пан лукавил себе, полагая, что не зависит от Вестника, от его причуд, от дружеского его участия. Как только исчезал Вестник, обращаясь в пустоту или взлетая чайкой, или бывало, уходя по Берегу, уменьшаясь до размера жука, Пану хотелось его вернуть. Но он смирялся. Вестник был единственным, кому выказывал Пан почтение. И смирение. Сторож и Господин Леса, не мог указать Вестнику Воли, что тому надлежит, а что не надлежит. Вестник был единственным гостем в Лесу. Вестник Лесу не принадлежал.

Правда, приметилось Пану, что Вестник, если и ходил, то всегда по Берегу, и никогда над Океаном. А мог бы топать по воде. Для Вестника Воли разницы нет. Но должно ли это заботить Пана? И никогда Вестник не плыл!.. Ни рыбой, ни чайкой, ни Вестником. Очевидно, что не был дружен Вестник с Владыкой Трезубца. Но если и была к тому причина, то это не касается Господина и Сторожа Леса.

Но незыблемым оставалось одно.

Вестник был единственным из вечных, кто появлялся на Хвойном Побережье, и только с ним возможна была беседа на равных. Уж что-что… а потолковать с Паном, а больше послушать себя самого, Вестник всегда был не прочь.

А с кем ещё толковать Пану? И о чём?!..

Что диковинного могли поведать подопечные фавны?  Что такого, чего Господин и Сторож Леса не ведал сам? Да и кто сравниться с Вестником по разумности и изумительной гладкости изложения? Малый двуногий лесной народ жил своими заботами в каждодневных трудах, и речь им была почти не нужна, настолько верно постигали они друг друга по сноровке, повадкам, привычкам и жестам.

На громкую речь фавны были не то, что скупы, скорее скудны. Только насущное. Охота, одежда, потомство, протопить, обустроить землянку. Собственно, это была не землянка, не нора, не яма. Тёплое, сухое жильё. Разумеется, была крыша, островерхая, крытая жердями и лапником.

Но фундамента не было, и постройка была утоплена в землю наполовину. Как строили? Рыли место под пол, шесть шагов в длину, три в ширину, от него канавы для сточной воды, под пол трамбовали землю, настилали камни, поверх брёвна, возводились стены, конопатились мхом. Помещений было два, проходное и жилое, внутри жилого устраивали очаг, стол, лавки, полати. Была труба в крыше, вырезали оконца, заставляемые ставнями, подбитыми мехом. Нужник ставили в стороне, по уклону ниже. Дерьмо и моча стекали в земляные щели, через День пути они расползались в трещины, так зарождались Сырые Овраги.

Лесное становище. Деревня, тут всё из дерева. Что кроме него? Козья шерсть, мех, лён, глина, песок. Рыба в Дубовом Ручье. Ближний Лес. Кабаны, зайцы, волки, козы, куропатки, лесной лук, чеснок, мёд, ягода. Что ещё?.. Родился бедный хлеб, грубый ржаной помол. Рожь росла и созревала в сосняке на больших полянах, куда щедро падали свет и тепло от Повозки. Рожь подъедали дочиста. Что не сожнут фавны, заберут себе мыши.

А вот железо в Лесу не водилось, не росло!.. Топор, нож, котёл. Нужно? Крайне. Всё это обменивали у туров, горной двуногой породы, обитавшей во Фракийских Горах. Та жила в огромных пещерах на закатных склонах. Пещеры уводили вглубь, в нижние лабиринты, где водились железные камни. Туры плавили их в особых ямах, криницах.

Из Ближнего Леса ходили к турам один раз, в конце Лета.  Идти туда два десятка Дней, и столько же обратно. Может, чуть меньше. Турам несли копчёности, мёд, орехи, мех. От них обратно – железные вещи, и теплейшие одеяла из шерсти горной козы. Толстые, мягкие.

Железо у туров тоже было мягким, и к тому же быстро ржавело… Топор выдерживал Зиму. Дурное железо. Но другого не водилось.

На фракийских склонах раскинулись сливовые рощи. В конце Лета созревали в них чудесные плоды. Нимфы их собирали, туры позволяли. В обмен. Но зато Зимой в становище будет сливовый сироп. Такое нужное в стылые Ночи густое питьё, сладкое, обжигающее, оно выгонит простуду и лихорадку. Есть козье молоко и мёд, но это здешняя еда, а сироп – дальнее лакомство. Сироп кончался быстро.

В Ближнем Лесу полно ягод. Но чудные фракийские сливы не растут. Вернее, растёт в низинках худосочная родня от фракийской, кислая, горькая мелочь. Крылым может и лакомство, а вот фавнам не по душе, так утробу скрутит, День на полатях будешь валяться или в нужнике коротать.

Но главное, ради чего дальний поход и обмен – вещи из железа, котлы, пилы, топоры. Особо в становище ценились котлы. Обо всём этом, разумеется, ведал Пан, одобряя обмен и пользу дальних походов. Так и жил малый двуногий лесной народ жил своими заботами в каждодневных трудах. И речь им была почти не нужна, настолько верно постигали они друг друга по сноровке, повадкам, привычкам и жестам.

И оттого фавны часто привычно молчали. И этим прочно были схожи с бессловесными здешними обитателями, и хищными, и мясными.

Нескончаема череда Зим и Лет. Нескончаема текла она от Океана через Ближний Лек к Дальнему, к Фракийским Горам, и дальше на полночь. Каждую новую Зиму неизменно растопляло новое Лето, и у Пана достаточно было времени изучить своих подопечных, вникнуть в их покладистый и выносливый нрав. До неглубокого его, но прочного дна. Вот как Дубовый Ручей, что рождался в Сырых Оврагах Дальнего Леса, и оттуда послушно и прямо нёс свои светлые плотные воды через Ближний Лес в Океан.

Фавны часто привычно молчали. Но в них не водилось никчемной злобы, как в кабаньих самцах или осином роду. В них не водилось уловок, изворотливой хитрости ужей. Они не завидовали. Не обманывали. Не умели. Не были угрюмы. Но и веселья беличьих шалостей в них не водилось. Не завелось.

Но вросло прочное согласие с трудностью ежедневного пропитания и выживания. Фавны были просты. ЭТО было их естеством. Но в землянках, ну пусть не землянках…  

но отчего-то занозило Пана это сходство с лисьей норой… был устроен очаг, выметен пол. Похлёбка варилась, шилась одежда, и разум горел в них прочной и яркой смолистой лучиной. И пусть не торопко, но и толковали они меж собой, особенно в зимнюю стылую и несветлую пору.

Но и тогда в негромкой их речи не слышал, не наблюдал Пан чрезмерности, не чуял порыва, досады, восторга… как в молчании их не слышал ни радости, ни обиды.

В них жила безмятежность, то есть полное согласие с собственной лесной долей. Фавны не умели роптать. А если и возникала тревога, то только за молочных детёнышей. Но отличия в том от других обитателей Леса не было никакого.

И снова Лето меняло Зиму, и заменяло её новое Лето, а жители становища словно спали, открыв глаза. И Пан был уверен – не родился ещё в Лесу фавн, склонный к неуютным тихим словам. Тех, что Вестник громко прозывал помыслами.

А у Вестника, что ни громкое слово, то заковыка. Хмуро Пан тёр лоб ладонью, от речи Вестника часто становилось неуютно. Словно оттого, что где-то плавали иные двуногие на неведомых чудных ладьях, Лес вдруг мог поменять Сторожа. Чушь! Или фавны могли разбрестись кто куда. Снова Чушь!!!..

А недавно вот Вестник добродушно, но и усмешливо прозвал Пана… Лесничим!

– Постой, досточтимый? – прервал излияния Вестника Пан, – Как ты сказал? Лесничий?.. Отчего так прозвал?

– Я тем разумел, Сторож и Господин Леса, – учтиво и торопливо поправился Вестник, но как кажется, тоже смутился, – или иначе Хранитель его лесных угодий… весьма почтенное назначение, поверь мне…  Защитник, если желаешь!.. Не просто Лесничий, но ВЕЧНЫЙ его Лесничий!!! Если тебе так угодней.

– А разве тут можно желать, досточтимый?.. – изумился Пан, и изумился так открыто и простодушно, что Вестник смутился ещё больше. Уже оттого, что явно смутился.

И Пан безошибочно это учуял.

– Разве не по велению Громовержца и с одобрения Лучезарных назначили меня Господином и Сторожем Леса? – прямодушно настаивал Господин и Сторож Леса. И даже, пожалуй, что весело.

…Не слишком ли весело?.. обеспокоился Вестник. Вопрос вышел тяжёлым и неудобным, непригодным и абсолютно… ненужным!.. по мнению Вестника. И тяжёл был настолько, что Вестник даже потёр ушибленный смущением бок, и пообещал себе впредь быть много осторожней в обществе Пана.

Раздражать Лесничего, как тихо привык он означать Пана, не входило в многие и дальние планы Вестника, и оттого протиснулась в залобье досада, а пожалуй что и обида.

Его, блистательного логика и ритора, САМОГО ВЕСТНИКА ВОЛИ!..

…поверг в смущение какой–то второстепенный вечный, назначенный сторожить достославной Геей, великомудрой бабкой Громовержца, один из бесчисленных её Лесов. Да их на побережьях, как песка! Ещё одни Хвойные Заросли. На одном из бесчисленных её побережий!.. И что теперь?!..

…Грандиозная нелепость, грандиознейшая!!! …нооооо… он великодушно обидчика прощает… решил про себя Вестник. Вот так!.. Но что именно надо простить, Вестник, также великодушно, у себя самого уточнять не стал.

Но Господин Леса молчал… а значит, не отвечал!.. так долго, что Вестник против воли снова встревожился, уж не умеет ли Лесничий тьфу ты!.. Господин и Сторож Леса, разумеется... забираться в чужие тихие слова?

Или там чуять их как–то?.. Вдруг наловчился у своих подопечных ужей или белок какой-то местной тайной повадке? Отчего так значительно, долго и грозно он молчит?

Как бы изумился Вестник, если бы нашарил в помыслах Пана отражение собственных! Но Вестник не рискнул в них забираться, хотя способности к тому были ему справедливо и милостиво вручены могущественнейшим из вечных, самим Громовержцем!..  Владыкой Трона!..

…вручены для разумного пользования, разумеется!..

Но даже такой увалень, как Господин Леса, мог почуять, что в залобье к нему забрались непрошенные гости… и как он себя тогда поведёт с гостем? Насколько учтиво? И неопасно? Любопытно конечно, но проверять как-то желания не заводилось…

…а может Вестник слышит его тихие слова?..  – текло в это время в помыслах Пана…  или больше того, ВИДИТ их?!..

…На то он и Вестник…  тихо соглашался сам с собой Пан… чтобы искать и отбирать слова только нужные, и складывать их, по наказу Громовержца и с одобрения Лучезарных, в громкие вести. Чтобы потом переносить их к другим. Разве не для этого сотворён Вестник Воли?

Так или иначе, но этой нелепой обмолвкой про Лесничего, сам того не желая, или желая?.. Вестник зародил в Пане тревогу касательно его фавнов… Но тревога жила уже прежде. Значит подтвердил?.. Подтвердил!

Пан никак не мог слепить в прочную очевидность эту неустойчивость, взять её в толк, что стало не так в Лесу?!..

Но высвечивалась при том некая глупая несуразность, нелепость того, что Сторож и Господин Леса, он сам!.. уже не так сильно верит в своих фавнов… в их уместность что–ли…

Лес… вообще… это. ИХ место?.. Кого тут надо менять, Лес или фавнов? И надо ли?!.. Но что же стало не так в Лесу?!..

Пан с облегчением ухватился за это слово, да-да, именно так, УМЕСТНОСТЬ! И всё с большей тревогой взирал на подопечные ему малый и дружный лесной двуногий народ. Не то, чтобы фавны его разочаровали, нет!.. он будет оберегать их, пока на Хвойном Побережье водится Ближний и Дальний Лес, а значит – ВСЕГДА.

Но… действительно ли нужны они здесь? А может, им нужен другой Лес? Или?.. у Пана перехватило дыхание… другой Сторож и Господин Леса?.. ДРУГОЙ?!.. Но как можно помыслить такое? Вернее, КТО мог такое помыслить?

Такие тихие слова каждый раз Пан отгонял прочь, но они возвращались, и снова зудели в залобье. Но и в этой досаде, как ни странно, жила своя уютная прочность.

Снова и снова вглядываясь в своих подопечных, Пан с облегчением находил, как по-прежнему они безмятежны и незлобивы. Как упорны в своих каждодневных трудах. И лишних помыслов в себе не несут – нет в них такой повадки, не их это удел, слишком тяжко для них это бремя.

Но к благому это для фавнов, или к дурному?.. Пан никак не мог для себя уяснить. И эта неустойчивость тоже занозила его против фавнов. Раздражение росло. А то, что вины фавнов в том не было, раздражало ещё больше. Но вдруг вспомнилось смущение Вестника, что вогнало того в ещё большее смущение и досаду. И это вдруг развеселило Господина Леса, и неожиданно принесло облегчение!

В общем, всё пока сводилось к тому, что фавна, склонного к тихим сомнениям, пока в Лесу не завелось. Так с облегчением решил Пан.

Он был уверен, такого бы приметил СРАЗУ!.. Фавны жили ТРУДНО и БЫСТРО. Память! В них не заводилась ПАМЯТЬ! Прошлая Зима, позапрошлая, много – третья. Это как-то ещё помнилось. Дальше ТЬМА. Пожилые двуногие из невечных, охотник либо нимфа, были редкостью в небольшом становище, и о таких в становище заботились сообща. Но старые в Лесу не заводились. Пожилые фавны …они что, тихо сговорились?.. никак не дорожили этой заботой.

И из века в век, из колена в колено безошибочно почуяв День собственной гибели, уходили, убредали в Сырые Овраги, от которых и начинался Дальний Лес. Где исчезали бесследно и насовсем.

И также насовсем, без следа, исчезали они из неглубокой памяти маленького лесного народа. Дальняя память о прошлой родне, как и прошлых Зимах, ему была не нужна. Но отчего не нужна, не постигал даже Сторож и Господин Леса.

Чуть иначе других, быть может, вёл себя Лунь, угрюмый, матёрый самец, молчаливый и неимоверно сильный даже для фавна, истово ненавидящий волков за один только их запах. Животные предки Луня были из горных туров, а сам он из туров, двуногой горной породы с Фракийских Гор.

Да, но Лунь пришлый!.. И поселился в становище только с позволения Пана. Собственно, он в становище и не живёт. Пан вынужден был признать, что Лунь просто шёл мимо, и к нему в Лес не напрашивался, и позволение остаться в становище больше смахивало на вынужденную просьбу Пана с заведомым разрешением. Да и не жил Лунь в землянках, ночевал в Лесу.

Да, Лунь пришлый, Пан это принял. Охотники из взрослых фавнов, в свою очередь, неторопливо оценили и силу, и умения Луна, и его прочное постижение Леса. И также спокойно, неторопливо ещё Зиму спустя признали его охотничье первенство. Даже слишком неторопливо!.. слишком спокойно, СПОКОЙНО!.. вот в чём была досада для Пана.

А возможно, фавнам приятило, что Лунь чуждался нимф, их самок, и никто не видел, чтобы он хоть раз потянул нимфу в уединение, в заросли или землянку, в случку.

Но Лунь в каком-либо одобрении охотников-фавнов не нуждался! И здесь у Луня с фавнами начинался разлад. 

К тому же отчуждала всех в становище отвратная забота Луня к горным летучим мышам, приваженной парочке, которых Лунь принёс с собой и кормил с руки. Такая у него повадка. Носилась за ним, над ним и рядом с ним эта парочка страшилиц, тёмной и светлой окраски, с цепкими лапками, омерзительным писком и злобным норовом.

Но даже эта неприязнь к Луню была удивительно мирной. Того больше, ведь именно за эту странность изначально Пан и выделил Луня, так как сам имел привычку кормить белок с руки. Закон Леса вообще не запрещал приручать кого бы то ни было из его обитателей. Да тех же кабанов!.. Огороди жердями полянку, подсыпь желудей и прикармливай!.. Облегчи охоту!!!

Но фавны так не делали, предпочитая гибельные превратности удобному разведению мясных впрок… ОТЧЕГО?

Но Пан не мог облегчать фавнам их лесной быт любыми подсказками, в общем–то очевидными, имея на то запрет от Вестника, разумей – от Громовержца, Владыки Трона. Не мог. Не имел права. Да и сам такого не принимал!

Уберечь – да. Подсказать – нет! Они должны были сами. САМИ!Должны!.. ЧТО ДОЛЖНЫ?!..

Пан тщетно выискивал в фавнах искру… ну хоть какую-то особинку, порыв, нетерпимость, занозу… век за веком выглядывал он в каждой новой молочной поросли детёныша с чудинкой во взоре. Выискивал…  и не находил!..

И Пан смирился. И когда чужак Лунь забрёл на Хвойное Побережье, Пан позволил, да что там… ПРЕДЛОЖИЛ ему остаться.

Пан вздохнул. Лунь не вечен, и, как и фавны, ничего нового не мог поведать Господину и Сторожу Леса о лесной жизни, а другой Лунь не ведал. Как и фавны. Оттого Вестник, и только Вестник был для Пана собеседником, единственно ему равным. Правда, есть ещё Светозарный, единый для всех, недосягаемый и видевший всё ниже ослепительного днища его Повозки.

И единственный, кому позволено было взирать на Дворец, где жил Громовержец, сверху. Но Светозарный всегда был занят. И, в отличие от Вестника, совсем не словоохотлив. А после того, как у него разбился сын, Светозарный замолчал насовсем.

Весть о том принёс тот же Вестник, и Пан принял печаль, как собственную, лесную. Сын Светозарного был прижит от Климены, нимфы нездешней, но в то Лето гостящей у подруги в здешнем Дубовом Ручье. И Пану крайне приветило, что в его Лесу могли бы гостить внуки Светозарного. Хотя бы Летом, пусть изредка, пусть не каждое Лето… Чудные, и он сам соглашался с этим, его иногда посещали помыслы, ломкие, что–ли, прозрачные, не лесные!.. 

Тогда бы… чаялось Пану, дабы согреть своих последышей, и Светозарный правил бы Повозку над Лесом чуток пониже. Самую малость!.. Лето на Побережье всё же коротковато. И каждый жаркий День – благо для Дальнего и Ближнего Леса, изрезанного тёмными и сырыми оврагами, в каждом из них бил собственный ледяной ключ. И где только для кабанов вились сырые, непроходимые для иных водопойные тропы, заросшие колючим кустарником …чуток, Светозарный! Пониже! Чуток пожарче! Самую малость!.. так чаял Пан, скупо улыбаясь тайным своим зыбким надеждам.

Но с начала времён не был создан двуногий, способный избежать Рока. Сын Светозарного Фаэтон, новоявленный юный возница, был крайне тщеславен и крайне неопытен. Рождённый нимфой в прохладе прозрачных вод, с блистающей серебром, юной кожей, непривычный к дневному жару, с малых лет он мечтал превзойти отца.

 Он вывел коней, и запряг их БЕЗ СПРОСУ. И выкатил Повозку на Колею. Его хватило на восходный подъём, в гору кони не торопились, разогревая ноги и спину, расширяя дыхание. И юноша самодовольно усмехнулся.

– Что за глупость твердил отец о тяжести Дневного Пути? Клянусь колчаном Громовержца, я справлюсь с квадригой одной рукой!

Он, было, приободрился, но тут и начался дневной отрезок, по неимоверно долгой и плавной дуге. И кони понесли почти сразу, почуяв в поводьях непривычную слабину. Надо отдать юноше должное, он сделал что мог. Гордость, упрямство придали тонким рукам несвойственную им крепость, и ненадолго он отодвинул неотвратимое…

Но слишком тонки и не крепки руки, и начали раскаляться поводья от слишком быстрой езды. И нестерпимый жар от огненных грив уже обгладывал ему пальцы и кисти. Глаза заливал кровавый пот, и каждый раз, когда юноша одной рукой пытался оттереть воспалённые веки, поводья, похожие на бешенных раскаленных змей, начинали лязгать взад и вперёд. С неимоверной силой бились они о калёный передник Повозки, высекая искры, осколки, пытаясь вырваться окончательно.

Этот День был самым длинным в его короткой жизни. Фаэтон был сыном своего отца, и он его выдержал, этот дневной отрезок. Но самое страшное началось на закатном спуске. Юноша совсем ослабел, сердце выталкивало в глаза, в уши, в рот густую, уже закипающую кровь. Тщеславие испарилось. И гордость. Остался УЖАС. Слишком быстро, слишком долго, слишком горячо… И когда руки обуглило до локтей, юноша сполз на раскалённое дно Повозки. А в Повозке можно было только стоять. Он не сдался, но силы вытекли, он достиг своего предела. Поводья начали растягиваться, разбрызгиваясь раскалёнными каплями. И порвались!  Кони понесли…

…Юноша уже ничего не видел.

Шептал ли он имя отца, просил ли прощения у Светозарного?.. Сын нимфы и вечного, он принял свою долю и вытерпел этот День… Никем ни удерживаемые, едва касаясь копытами невидной в знойном мареве, сотнями веков утрамбованной Колеи, кони огненной дугой неслись под уклон, прямо в Хвойное Побережье.

Пан, стоявший в кустарнике на Мысу, услышал странный нездешний гул, и поднял голову, когда квадрига сверху вниз пересекла высоту птичьего полёта. И мигом позже Пан ощутил непривычную жару. И почти сразу же стало жарко, горячо, душно! Сверху прозрачным и раскалённым потоком отвесно лил жар. Такой нестерпимый, что заклубились в столбики пара ключи в Сырых Оврагах, и обуглились, занялись верхушки самых высоких сосен.

Пан застыл. Повозка по дуге неслась прямо в него. Мелькнуло изумление, высветленное до рези, шальное, чужое, неведомое, ПОСЛЕДНЕЕ!.. И кто-то другой, не он!.. не ОН!.. его голосом выхрипнул из его глотки.

– Это и есть… ВЕЧНОСТЬ.

Не выдержав блеска разрастающейся на глазах Повозки… Пан задрал шею, подбородок, взгляд, всего себя в зенит!

Он постиг, что он вечный, видит всё это в последний раз, и не мог отвести взгляда от Чаши. Из неё уже выпарило всю глазурь. Свод затемнел, начал дымиться, и захрустел ломким хворостом, зазмеились трещины, чуть разошлись… и в них хлынула космическая, чёрная, ледяная изморозь.

Пан зажмурился, ВСЁ!.. КОНЕЦ!!..

И длился миг, тягучий, как хвойная полуденная смола, и Чашу раскололо пополам ослепительно белой, гигантской стрелой, той, что метнул Громовержец. Грохнуло так, что вздрогнуло Хвойное Побережье, всё, целиком, от корней до верхушек, от Берега до Фракийских Гор.

Пан заревел, зажав ладонями уши, и от рёва Господина и Сторожа Леса расщепило сосну над его головой. Стрела прошибла и преломила Повозку и та вспыхнула соломенным снопом и стала разваливаться на цепляющиеся друг за друга огненные обломки… но не развалилась!..

Стянутые раскалёнными жгутами, обломки стеклись обратно, и приняли форму громадного слепляющего комка, и вот тот слепился в Шар!..  и не достигнув Побережья, рухнул в Океан! В запредельную высь, в Чашу, в чёрные ледяные трещины, ударил столб и опал водяной кипящей горой, и та вдавилась в океанскую бездну громадной ямой, и раздвинула её во все стороны. Облако пара окутало Хвойное Побережье.

Из вершины воронки, громадной, как перевёрнутая гора, уходил в глубину раскалённый Шар. Вода засветилась белым и жёлтым, и забурлила, ровно и горячо, словно запел на дне новый вулкан. То, что прежде было Повозкой, так раскалилось, что продолжало плавиться в толще вод.

Вокруг стремительно потемнело. Океан застонал от ожога, поглощая Шар, окрасил его багровым, малиновым, синим… Шар растаял… ИСЧЕЗ, а Океан вздыбился, как раненный зверь.

Владыка Трезубца стал третьим, кто принял гибельную весть о сыне брата, и сверху, вжимаясь в горькие, пенные валы, обрушился ледяной ливень, какого не бывало на Побережье…

Тайные, уютные помыслы Пана о внуках Светозарного, гостивших в его Лесу, рассыпались в прах. Надежды истаяли облаками пара. Расшвыривая бурелом, рыча, Пан метался по Лесу, превращая стволы в груды сучьев, в щепы, в измочаленную кору!

Ему, Сторожу Леса стало жутко, впервые Вечный почуял свою зыбкость, Ужас Гибели лизнул вечное сердце, чем-то шершавым, стылым, нездешним, и теперь Пан крушил в себе этот Ужас, этот Страх, эту зыбкость и слабость, отвергал, мял и рвал её, губя всё живое лесное вокруг, постигнув, что не сможет пережить ту зыбкость вторично!..

Этого не было, не было!.. НЕ БЫЛО!!..

Владыка Трезубца вздымал гигантские валы к сырому, в чёрных ледяных трещинах, окаменелому своду Чаши. Трескалось, лопалось под ударами Трезубца под толщей вод океанское дно. И чудовищными огненными пузырями вспучивались вулканы, рождая острова один за другим. Третий их брат, Аид разделил потерю Светозарного. Покровитель ветров, Эол и его все подручные от мала и до велика, все служки его были тут. Взвизгивали по-собачьи, выли, комкали валы, и Лес, сокрушаемый Паном, вторил им, и рыдал раненным филином.

Ливень, какого не было на памяти Пана, во тьме сёк Хвойное Побережье ледяной и отвесной жидкой стеной, вселенским чёрным бездонным потопом!

И только бабка Громовержца, мудрая Гея, быть может, помнила раньше такие ливни, может быть, только ей они не пришлись бы в диковинку.

***

К концу Ночи немного затихло, но нижние края Чаши против обычного не собирались светлеть. И невечные на всех побережьях и вечные их покровители страшились принять, что быть может, и вовсе больше не рассветёт?!..

Принуждённый сгубить Повозку и неопытного возницу, дабы сохранить заливы и побережья, разъярённый Громовержец метался по Тронному Залу, и требовал факелов. Новых и новых!

Но Зал был слишком велик, и едва смог заполниться рыжими неровными сполохами по краям тронной залы. И только Трон был освещён с достаточной и почтительной щедростью.

– Гефу! – ревел Громовержец, – Эй, кто там… найдите Кузнеца!..

И Гефа, наконец, появился. Шумный, закопчённый, учащенно дыша. Ему ещё ничего не сказали. Но он вошёл и сразу затих, по вековой привычке вытирая руки об изношенный, прожжённый до дыр фартук из груботканого горного льна.

Пристыженный виной опоздания, неловко, до хруста комкал асбестовый фартук, как ветошь. Громовержец грозно молчал… и в страхе Гефа оставил фартук в покое. И долго тревожно ловил взгляд Громовержца, прежде чем поймал.

– Ты звал?..

Владыка Трона сидел, прямой, неподвижный. Могучий лоб, глаза, запрятанные в грозные рубленые надбровья, жёсткий, прямой нос, всё уходило в темноту.

Света от факелов хватало только на скулы, надменный разрез рта, упрятанный в бороде каменный подбородок, на густую, ослепительно белую бороду, но сейчас ярко рыжую в свете факелов. Громовержец разжал губы, и своды задрожали от рокота, насмешливого и надменного.

– Где так долго отсутствовал Кузнец? Не у титанов ли?.. И над чем же он там трудился? Или тот, чьи плечи вылиты из железа, всё-таки сумел утомиться, и именно оттого опоздал?!.. Или я дважды должен запрещать ему встречу с титанами?

Гефа пожал своими покатыми, такими мирными и добрыми плечами, так виновато, словно вздохнул, и не смея поднять головы, неловко кивнул.

– Я был у титанов, Владыка… Ты верно сказал. Но…

Громовержец остановил его взмахом руки. Не руки, ладони. Не ладони, поднятием брови. Не брови, лишь усмешливо скривило на миг рот.

– Титаны вспыльчивы, пусть. Но их помыслы недалёки. И неуклюжи. Они умеют только разрушать… эти потешные герои. Зачем им такой искусный мастер, как ты? Это мой последний к тебе громкий совет. Прислушайся к нему, Кузнец… и внемли как можно скорее, потому что времени почти не осталось…

– Не осталось?

– Ты… ещё НЕ УСЛЫШАЛ?..

Громовержец неуловимо перетёк в полный рост, и Гефу шатнуло, он рухнул на колени, те просо подогнулись сами собой.

Громовержец стоял уже рядом. Гефа страшился пошевелиться. Молчание Владыки Трона вдавило грудь и плечи Гефы в мраморные плиты, и начало плющить шею, лицо.

– Встань!

Приказ смешался с раскатом грома, сдавил распластанного на полу Гефу, смяв железные бугры его плеч.

– Встань!.. стань… стань…

Испуганное эхо втёрлось в складки фартука Кузнеца, но тотчас торопливо выскользнуло, метнулось по полу к колоннаде, и там испуганно стихло, притаилось, стало прислушиваться…

Гефа поднялся, не постигая, куда смотреть… ладно, смотреть он может и в пол, а вот куда девать свои такие большие, такие неловкие сейчас руки?.. Он шумно выдохнул, собираясь с духом, надо было бы что–то сказать, нет, нет!.. не возразить, конечно, ноооо… но Громовержец снова остановил его ещё не начатую, несмелую, неловкую речь.

– Не трать время, рассказывая, как честны и преданы мне титаны. Ты зван по другому поводу. И прискорбному…

Гефа замер, застыл, зацепенел всеми своими помыслами, всем дыханием. Кому как не ему, не ведать, сколь властен и суров нрав Громовержца. Что может его огорчить? И КТО способен осмелиться его огорчить?!! Даже помысел об этом заставил его содрогнуться!.. Гефа зажмурился. Он не слышал даже собственного дыхания, но не удивился тому, ибо страшился дышать. Такая разлилась вокруг тишина. И только странный, нездешний хруст на окраинах зала. Или СКРИП?..

Гефа осторожно приоткрыл веки. Громовержец сидел, но так грозно было его лицо, что снова зажмурился мирный и добрый Гефа.

Громовержец молчал, но вдруг затрещали факелы у дальних колонн, заметались чёрные, нездешние тени и стали лизать бока колонн до судорог. И тени радостно закривлялись, верные союзники близкой Тьмы. Зажмуренными веками Гефа впился в эту узкую черноту, за осязаемое до гранитной тяжести, молчание Громовержца.

Застонал и судорожно дёрнулся Трон, под пальцами Громовержца вмялся гранит резных подлокотников, дрогнули губы Владыки Трона, выплеснули печаль.

– У Светозарного сгорел сын. Вместе с Повозкой…

– Нееееет!.. – выдохнул Гефа и осел на пол, обхватив закопчёнными ладонями смоляную, нечёсаную шевелюру, и глухо заплакал.

Громовержец привстал, и его посох послушно скользнул ему в руку. Громовержец оказался рядом с Гефой. И испуганное новым громом, эхо вновь заметалось промеж чёрно-рыжих колон.

            – Кузнец, подними глаза! Подними глаза… глаза… за!..

            Гефа поднял заплаканное лицо. Слёзы промыли узкие дорожки на покрытых копотью скулах. Эхо стихало. Стихло. Громовержец смотрел выше головы Кузнеца.

Тронный Зал в своей дальней части уходил в темень. Оттуда снова послышался то ли скрип, то ли хруст… Громовержец слушал. Молчал и слушал. Вот чуть напряжённо наклонился вперёд. Хруст стал чуть слышнее. Вминались мраморные плиты, ползли трещинами вперёд, предупреждая о неимоверном, необъятном, непостижном. Некто, нечто, весом равное тронному залу, кралось, стлалось по каменным плитам, как по хрупкому льду.

Рука Громовержца легла на покрытое копотью плечо Гефы. Тот охнул чуть слышно, и Громовержец опустил к нему взгляд.

            – Поднимись, Кузнец…

            – Не сумею.

            – Сумей!..

            Гефа поднимался, с трудом разгибая колени, спину. Привыкший к тяжестям, непомерным невечным двуногим, он едва распрямлялся под дланью своего повелителя.

Но вот Громовержец отнял руку, и Гефа облегчённо выдохнул, и, потирая плечо, распрямился совсем.

Громовержец обводил рукой темнеющий зал, Гефа заворожённо следовал ей. Рука Громовержца завершила круг.

            – Только в твои руки, Кузнец, вложена сила, способная разогнать эту Тьму.

Сглотнув, Гефа дёргано кивнул. Громовержец очутился у колонн и посохом, словно палкой, ткнул вниз.

– И ту Тьму!.. Ты слышишь? Крадётся Хаос.

Гефа мощно расправил плечи, огладил фартук. И голос его стал твёрд.

– Что должно сделать?

Громовержец подошел вплотную.

– Теперь я вижу, что говорю с вечным, и что он мастер. Сделать надо невозможное. И сделать быстро. Надо повторить Повозку, искусный мой Гефа.

– Когда? – поперхнулся Гефа, прокашлялся… – в какой срок должно повторить Повозку?

Громовержец требовательно улыбнулся.

– К восходу, Кузнец, к восходу… иначе он не наступит и тогда снова вернётся Хаос… Он уже спешит, Он уже ПОЧУЯЛ… Ты слышишь? Иди и трудись.

– К восходу… – прошептал Гефа.

– Трудись, дись… – металось среди колонн.

***

…остывая, темнел береговой песок. Океан отсвечивал серо-синим в серебристой лунной пыльце, и жёлто-розовой тончайшей каймой были очерчены далекие Фракийские горы. Перевалив их гребень, Повозка скрылась. Догорал закат.

Теперь почти всё рассказал Вестник. Осталось немногое. В ту тёмную пору в ожидании восхода Лес с опаской затих.

Он ещё не поверил, что остался жив, что не сгорел заживо. Не было слышно птиц, никто не крался в густой траве, не дрался за еду. Ни большой зверь, ни малый. Всё живое дышало неслышно, и ещё тише, тишайше…

Все ждали, но восходная сторона не светлела.

Никто ни на каких побережьях ещё не ведал, что Гефа справился. Но Светозарный, потратив весь День на пробу новой Повозки, сухо покачал головой…

…и работяга Гефа, не переча, ушёл в свою мастерскую в чреве горы на новую Ночь. Так повторилось четырежды, прежде чем Светозарный одобрительно, хмуро кивнул… и чуть помедлив, коротко улыбнулся.

Гефа просиял. Благодарный кивок сдавленного горем Светозарного стоил дороже десятка Повозок, дороже Тронного Зала, дороже… покатить свои помыслы дальше Гефа просто не осмелился.

***

И как было всегда, и как будет в начале каждого Дня, Светозарный выводил, и запрягал в Повозку своих коней, и ослепительная их четвёрка поднимала Повозку над Океаном.

И Повозка проносилась над побережьями, в том числе и над Хвойным. И дальше, на полночь, к Фракийским Горам.

Но теперь от разговоров с кем бы то ни было, Светозарный решительно уклонялся. Раньше он жил в собственном, выложенном из драгоценных булыг, дворце. Теперь же все Ночи он проводил в золотой ладье, плавая по Океану за чертой окоёма, дабы не попасться на глаза вездесущим финикийцам. Дворец свой, этот пустой, драгоценный саркофаг, Светозарный больше видеть не мог. Его он хотел подарить сыну на совершеннолетие…

Теперь по гулким самоцветным залам бегало только маленькое и весёлое лесное эхо детского голоса его сына. Непослушное, беззаботное… Его подарила подросшему сыну Климена, когда пришёл тому срок уходить жить к отцу, и этим подарком матери юноша единственно дорожил, и всегда и везде он носил его с собой. И оставил материнский подарок дома единственный раз, вознамерившись прокатиться в отцовской колеснице.

Слышать теперь этот звонкий мальчишеский голос отцу было невмоготу. Светозарный покинул свой дворец. Замкнулся в собственном горе, замкнул уши, замкнул уста. Случались, правда, редчайшие просьбы, коими он тихо и кратко беспокоил Громовержца, выбирая для этого самые пасмурные Дни. Но как бы не были редки эти просьбы, обращался Светозарный к Громовержцу напрямую, явившись лично и обходясь, тем самым без посредничества Вестника.

Чем и вызывал у последнего глухую досаду!.. Настолько ТИХУЮ, что чуял, даже не слышал!.. чуял её только сам Вестник. Который, как никто другой, умел привязывать помыслы, как и язык, к нёбу. Вестник сумел освоить непостижное, недоступное почти всем… Он научился обманывать САМ СЕБЯ.

В отличие от Пана, который хоть и мог неуклюже слукавить вслух, и даже имел к тому нередкую склонность, но в тихих своих словах неизменно был прямодушен и твёрд.

Его же подопечные фавны, невечные двуногие лесной породы, пошли ещё дальше. Ни тихо, ни громко, фавны вообще не умели лукавить. Не были к тому способны с рождения. И не было в Лесу кого-либо, кто смог бы захотеть их к этому приучить. Такой повадки ни у кого в Лесу не водилось.

А за пределы Леса, на Берег, фавны нос не высовывали. Океан, его безбрежность, его дикая зыбь, его необъятная пустота, его текучая стылость и ненадёжность!.. Вода в этой реке горька и солёна, и никогда не прогрета. Всё это страшило фавнов. Ни деревца не растёт там, ни травинки. Место гибели для любого двуного. Кто создал эту великую, страшную зыбь?..

Но как не страшен был для них Берег, черта, за которой жила их гибель, ещё больший ужас внушал им Пан, их повелитель, Сторож и Господин Леса. Но Пан имел лик, руки и ноги, его мощь служила Лесу, и питала его. Пан и был Лес.

Фавны верили в него, как верят в траву, в снег и дождь, в колючие заросли можжевельника и шиповника. Как верят в жару, в похлёбку, в детёнышей, в сухие дрова для очага!..

И те, кто был в Ближнем Лесу, когда Громовержец поразил несущуюся в Побережье Повозку, те, кто шкурой ощутили испепеляющую гибель всего лесного живого, те, кто почуял этот последний миг за миг до того, как он не случился.

Те, кто слышали и видели Господина и Сторожа Леса на Береговом Мысе, разъярённого, крушащего и швыряющего древесные стволы в Океан, те верили каждым клочком своей шкуры, каждым комком дыхания, что Пан, и только Пан остановил гибель Леса. И только благодаря его безудержной мощи и ярости Повозка не сожгла Лес, а рухнула в Океан. Это Пан сбил её!

И новые, кто родился от тех, поверивших, впитали эту Меру Вещей под кожу, в кровь, в дыхание, в залобье. И передали дальше.

И если что-то сердило Пана, то только заслуженно, разве могло быть иначе?.. Фавны, как и любые живые, тоже могли провиниться, по любой из причин. И редкая лень, и усердие, чрезмерное, но не слишком толковое… отчего ими не вызвать у Пана гнев? Или заслужить его громкое или тихое одобрение упорным и трудным служением своему роду.

Но всё это имело вес и контур причин.  И следствия были прочно видны.  Иное дело – Океан!

Он нёс шторма, холод и гибель ПРОСТО ТАК. Достаточно было выйти на Берег, чтоб не вернуться в Лес. Фавны твёрдо себе это уяснили. И отчего они решили именно так, не мог постичь даже Пан. Это было даже не упорство с их стороны, не ужас, и не отчаяние, но что-то иное.

Быть может, то была часть их крови или часть их дыхания, неотделимого от их корневых помыслов. Фавны были двуногой частью Леса, а ничему лесному нечего делать на Берегу.

НЕЧЕГО!

Фавны это усвоили с молоком всех прежде живущих здесь нимф. Ничему лесному НЕЧЕГО делать на Берегу. О чём здесь можно толковать. Что может быть проще?..

…Взять хотя бы Дубовый Ручей.

Родившись в Сырых Оврагах Дальнего Леса, он нёс свои светлые плотные воды сквозь самые тайные заросли, изгибы и лощины Ближнего Леса. Но Берег прерывал его бег, его песню, его радость. Дубовый Ручей вливался в Океан, и растворялся в нём без следа. БЕЗ СЛЕДА!

В Лесу он ещё был виден, и слышен всем, и нужен всем! А в Океане его уже не было. Не было! Он больше нигде не водился, он перестал быть кому-то нужен. Совсем! Океан сожрал Дубовый Ручей! Просто так. Без причины. ПРОСТО ТАК.

Потому что был гибелью для всего лесного. Ручьём больше, ручьём меньше. Таким Океан был сотворён. И никаким другим. Поэтому фавны на Берег не выйдут. НИКОГДА.

И оспорить этого в фавнах не мог даже Пан.

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике проза с метками , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s