Александр Лепещенко. Чисто античное убийство

Guérin, Pierre-NarcisseFrance, Musée du Louvre, Département des Peintures, INV 5185 — https://collections.louvre.fr/ark:/53355/cl010065590https://collections.louvre.fr/CGU

I

Взгляд Порфирия Петровича перекинулся с бронзовой чернильницы в виде Сфинкса на книги, лежавшие на зелёном сукне стола. Книги эти, не далее как вчера, приставу следственных дел принёс письмоводитель и молодой его товарищ Александр Григорьевич Заметов. Порфирий Петрович пробежал заглавия: «Орест» и «Агамемнон».

«Значит, Еврипид и Эсхил… Трагедии… «Одиссея» же Гомера у меня и своя имеется, так сказать, личная…»

Следователь вынул из шкафа «Одиссею», затворил зеркальную дверцу и задержался на собственном отражении.

«Какое же однако у меня пухлое, круглое и немного курносое лицо… Оно было бы, пожалуй, и добродушное, если бы не мешало выражение глаз… Да, да, взгляд их как-то странно не гармонирует со всею фигурою, имеющую в себе, увы, что-то бабье… А впрочем, именно взгляд и придаёт ей, фигуре, нечто гораздо более серьёзное, чем можно было от неё ожидать…»

И тут слово в слово вызначился один разговор памятный. Именно памятный, поскольку вёлся в самую изначальную встречу их с Родионом Романовичем Раскольниковым. Здесь же, у него, Порфирия Петровича, на казённой квартире. Были, кроме них с Раскольниковым, ещё и Заметов с Разумихиным. Последний, кстати, приходился и дальним родственником следователю, и близким другом подозреваемому. Дело в том, что Порфирий Петрович уже отводил Раскольникову роль убийцы старухи-процентщицы и сестры её Лизаветы. Поэтому очень интересовался Родионом Романовичем, особенно идей его о преступлении, высказанной в периодической печати. «Идейка-то уж слишком игривенькая… психологическая-с…», — решил Порфирий Петрович. Но когда Раскольников, наконец, явился к нему, то никак не выказал этой своей заинтересованности. Напротив, взялся за родственника и стал поджигать его вопросами.

«О, мы тогда знатно поспорили с Разумихиным… Дмитрий Прокофьич едва не сбесился…»

— Ну, да хочешь я тебе сейчас выведу, — заревел он, — что у тебя белые ресницы единственно оттого только, что в Иване Великом тридцать пять сажен высоты, и выведу ясно, точно, прогрессивно и даже с либеральным оттенком? Берусь! Ну, хочешь пари!

— Принимаю! Послушаем, пожалуйста, как он выведет!

— Да ведь всё притворяется, черт! — вскричал Разумихин, вскочил и махнул рукой.  — Ну стоит ли с тобой говорить! Ведь он это всё нарочно, ты еще не знаешь его, Родион!… Ведь он по две недели таким образом выдерживает. Прошлого года уверил нас для чего-то, что в монахи идет: два месяца стоял на своем! Недавно вздумал уверять, что женится, что всё уж готово к венцу. Платье даже новое сшил. Мы уж стали его поздравлять. Ни невесты, ничего не бывало: всё мираж!

— А вот соврал! Я платье сшил прежде. Мне по поводу нового платья и пришло в голову вас всех поднадуть.

— В самом деле вы такой притворщик? — спросил небрежно Раскольников.

— А вы думали, нет? Подождите, я и вас проведу — ха-ха-ха! Нет, видите ли-с, я вам всю правду скажу…

Порфирий Петрович, всё также не отрываясь, смотрел на себя в зеркало и думал:

«Надо отдать должное, Родион Романович логически всё обосновывал… И о двух разрядах — «обыкновенных» и «необыкновенных» — людей, и о «крови по совести»… Когда же я спросил насчёт его собственной совести, он не выдержал и сорвался: «Да какое вам до неё дело?» А я преспокойно ответил: «Да так уж, по гуманности-с…» Разумихин же прямо-таки накинулся на Родиона Романовича… «Ну, брат, если действительно это серьёзно, то… Ты, конечно, прав, говоря, что не ново и похоже на всё, что мы тысячу раз читали и слышали; но что действительно оригинально во всём этом, — и действительно принадлежит одному тебе, к моему ужасу, — это то, что всё-таки кровь по совести разрешаешь, и, извини меня, с таким фанатизмом даже… В этом, стало быть, и главная мысль твоей статьи заключается. Ведь это разрешение крови по совести, это… это, по-моему, страшнее, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное…»

— В общем, мне почти стало ясно в тот момент, как Раскольников на преступление изволил смотреть-с… — подмигнул своему отражению в зеркале Порфирий Петрович.

«К следующей-то нашей с ним встрече я уж и сюрприз приготовил… Мещанина, скорняка одного… Он и засвидетельствовать против Родиона Романовича был готов… Что, мол, приходил после убийства на квартиру Алёны Ивановны, колокольчик дёргал дверной и про кровь спрашивал… А я, обрадовавшись, не стал пред Раскольниковым коченеть — такого наговорил! Намерение имел мещанина моего из-за перегородки, где он до поры до времени сидел, представить… Огорошить, значит, Раскольникова… И тут, тут… заявился этот разнесчастный Миколка, и бух на колени: «Я… убивец… Алёну Ивановну и сестрицу ихнюю, Лизавету Ивановну, я… убил… топором. Омрачение нашло…»

— Нет, не на такую развязку я рассчитывал… — закудахтал Порфирий Петрович. — Не на такую… Я же знал, что Миколка не виновен и что оговаривает себя, дурачок… Вот и пришлось возиться, опровергать… А впрочем, и ничего, что так вышло… Зато, Родион Романович Раскольников дозрел… О, какую муку он принял в те дни!

«Помню, пришёл я в жалкую каморку его, чтобы наконец объясниться…»

— Я рассудил, что нам по откровенности теперь действовать лучше, — сказал я Родиону Романовичу в нашу третью и решительную встречу.

«Тогда-то всё и решалось… Я признания его добивался, а он, блекло-жёлтый, долго слушал меня… Слушал даже про то, что не верует, и про то, что жизнь вынесет…»

— Это — правда… Жизнь завсегда вынесет… Из восьми лет каторги Раскольников отбыл уже…

Порфирий Петрович заметил морщины возле глаз, отпрянул от зеркала и проронил:

— Ну, где-то год с хвостиком…

Следователь постоял перед книжным шкафом, как бы прикидывая «Одиссею» на вес. Потом присоединил массивный том к книгам, принесённым давеча Заметовым. Опустился в кресло и закрыл глаза.

 «Кто я? Я поконченный человек, больше ничего. Человек, пожалуй, чувствующий и сочувствующий, пожалуй, кой-что и знающий, но уж совершенно поконченный… То есть завершённый, ничего не ищущий для себя… Только — для другого… Ведь другому нужно помочь вырасти, состояться… И слава Богу, что Раскольникову помочь всё-таки удалось… «Станьте солнцем, вас все и увидят…» Вот он и стал солнцем… Гм, забавно, что Аполлон — это и есть древнегреческий бог Солнца… И именно Аполлон, посредством Дельфийского оракула, приказал Оресту покарать убийц отца… Отец его, Агамемнон, вернувшийся из покорённой Трои, был коварно погублен собственной женой Клитемнестрой и любовником её Эгистом. У этих двоих Орест и отнял потом жизнь, не пощадя и той «на сердце чьём часто так дремал…»  Да, он матереубийца… Но меня больше занимают мотивы самой Клитемнестры… Её «делом» я теперь интересуюсь от скуки… А может, и от тоски… Не знаю, заменит ли Клитемнестра мне хоть на время Раскольникова? Ох, не знаю…»

В глазах Порфирия Петровича вдруг колыхнулся водянистый блеск, почти белые, моргающие ресницы, точно подмигивали кому.  

— Дело следователя ведь это, так сказать, свободное художество, в своем роде-с или вроде того… А посему и приступим… Оправдаем имя своё…

«Порфирий с греческого это… Это — «багряный»… А Пётр — «камень»… И значит, моё имя можно перевести примерно как «красный камень». А тут и до алхимии не далеко… Было же учение, что красный камень — это тот самый знаменитый камень философов… Итог алхимических трудов… Он, этот камень, исцеляет человека и природу, дарует вечную жизнь и изобилие…»

Порфирий Петрович удобнее расположился в кресле, открыл «Одиссею» и отыскал нужное. Прокашлялся и, изображая Гомеровскую торжественность, начал:

«Сын Атреев, владыка людей, государь Агамемнон,
Паркой какою ты в руки навек усыпляющей смерти
Предан? В волнах ли тебя погубил Посейдон с кораблями,
Бурею бездну великую всю сколебавши? На суше ль
Был умерщвлен ты рукою врага, им захваченный в поле,
Где нападал на его криворогих быков и баранов,
Или во граде, где жен похищал и сокровища грабил?»
Так вопросил я его, и, ответствуя, так мне сказал он:
«О Лаэртид, многохитростный муж, Одиссей благородный!
Нет, не в волнах с кораблями я был погублен Посейдоном,
Бурные волны воздвигшим на бездне морской: не на суше
Был умерщвлен я рукою противника явного в битве;
Тайно Эгист приготовил мне смерть и плачевную участь;
С гнусной женою моей заодно, у себя на веселом
Пире убил он меня, как быка убивают при яслях;
Так я погиб, и товарищи верные вместе со мною
Были зарезаны все, как клычистые вепри, которых
В пышном дому гостелюбца, скопившего много богатства,
Режут на складочный пир, на роскошный обед иль на свадьбу.
Часто без страха видал ты, как гибли могучие мужи
В битве, иной одиноко, иной в многолюдстве сраженья, —
Здесь же пришел бы ты в трепет, от страха бы обмер, увидя,
Как меж кратер пировых, меж столами, покрытыми брашном,
Все на полу мы, дымящемся нашею кровью, лежали.
Громкие крики Приамовой дочери, юной Кассандры,
Близко услышал я: нож ей во грудь Клитемнестра вонзала
Подле меня; полумертвый лежа на земле, попытался
Хладную руку к мечу протянуть я: она равнодушно
Взор отвратила и мне, отходящему в область Аида,
Тусклых очей и мертвеющих уст запереть не хотела.
Нет ничего отвратительней, нет ничего ненавистней
Дерзко-бесстыдной жены, замышляющей хитро такое
Дело, каким навсегда осрамилась она, приготовив
Мужу, богами ей данному, гибель. В отечество думал
Я возвратиться на радость возлюбленным детям и ближним —
Злое, напротив, замысля, кровавым убийством злодейка
Стыд на себя навлекла и на все времена посрамила
Пол свой и даже всех жен, поведеньем своим беспорочных».

— Злодейка так злодейка… — пробормотал Порфирий Петрович. — Разумеется, ещё предстоит выяснить мотивы Клитемнестры… Но то, что это именно она вместе с Эгистом приготовила гибель царю Агамемнону, его верным товарищам и юной Кассандре, сомнений не вызывает. Да, факт установленный… Сам Агамемнон сообщил его Одиссею, когда тот на время спустился в царство Аида…

II

«Ишь темноты наволокло сколько, — думал Порфирий Петрович, — и какие из неё молнии выходят… Одна вон Флажную башню Петропавловской крепости ужалила… Нет, не люблю я осень… И крепость-тюрьму эту тоже… Первым тамошним узником был, кажется, царевич Алексей…Э-э, умерший, а, возможно, и тайно убитый летом 1718-го…»

— А впрочем, недолюбливаю я и нашего лета… Вонь распивочных, вонь извёстки… А нужно воздуху… прежде всего воздуху… Его-то Раскольникову и не хватало… А чего не хватало Клитемнестре?

«Не пойму, пока не ухвачу черту… Клитемнестра дочь спартанского царя Тиндария и единоутробная сестра Елены… Той самой Елены, из-за которой началась Троянская война… Нет, нет, это не то. Нужна другая черта… Другая… А если так… Во время одного из походов Агамемнон захватил царя Тантала, его ребёнка и жену… Тантала с ребёнком Агамемнон убил, а на овдовевшей Клитемнестре — то была именно она — женился… Так, так… Кровь пути кажет… А что если Клитемнестра затаила на Агамемнона обиду? Ведь она могла справедливо считать, что на нём кровь её первого мужа и ребёнка. Мотив? О, ещё какой!..»

— И вообще, — вскричал Порфирий Петрович, — мотивов у Клитемнестры столько, что хоть отбавляй…

 «Перед Троянским походом, — начал перебирать факты следователь, — Агамемнон принёс в жертву их дочь Ифигению… Отсутствовал более десяти лет и верностью не отличался. А из похода привёз ещё и юную наложницу — троянскую принцессу Кассандру. Может быть, поэтому двоюродному брату Агамемнона Эгисту удалось не только стать любовником Клитемнестры, но и уговорить её участвовать в заговоре?.. Очень может даже быть…»

Порфирий Петрович заменил огарок свежей свечой, и снова опустился в кресло. Он порядком устал, но будь он даже по локоть в красном золоте и по колено в чистом серебре, то и тогда бы не согласился прервать своё расследование.

— День к вечеру — к смерти ближе…

Пристав судебных дел покосился на окно, и тут его осенило:

— Ну, конечно, смерть Агамемнона была предопределена…

«Почему я так подумал? Да не почему… Некогда разбираться… Ясно же, что предсказанию вещей Кассандры о близкой гибели Агамемнон не поверил… Да и никто никогда не верил… Ведь сам Аполлон, отвергнутый девой-пророчицей, наказал её… Итак, гибель царя Агамемнона была предопределена. Даже боги не смогли бы отвратить её. Потому что выше богов были Рок и три страшные Мойры, осуществляющие ход неотвратимой судьбы… А может, и времени?»

— Говорится же, не человек гонит, а время…

На столе, заваленном бумагами и книгами, сложно было отыскать что-либо, но Порфирий Петрович справился. Уже вскоре он нашёл работу одного философа. Этот учёный муж предавал особое значение времени в пьесах древнегреческого драматурга Эсхила и утверждал, что «именно время даёт человеку нравственный урок… и совершает религиозное очищение Ореста».

— А вот это прелюбопытное утверждение! — заметил Порфирий Петрович.

Поджав ноги, он уселся в кресле по-турецки, оправил домашний халат и продолжил чтение:

— Время необходимо, чтобы была возможной вера в неизбежность исполнения божественного приговора… Только время может объяснить, почему справедливость осуществляется не сразу же вслед за преступлением. Насколько живо Эсхил чувствовал необходимость позднейшего наказания, показывает лишь у него встречающееся слово позженаказуемый…

Прочитанное требовалось осмыслить.

С неожиданной легкостью для своего тучного тела Порфирий Петрович вспорхнул с кресла и забегал по комнате.

— Да, да и трижды да… Эсхил указывает на наказание, отложенное на неопределённый срок…  В конце концов происходит так, что наказанию подвергаются потомки преступника… И мы видим это на примере царя Агамемнона… За преступления, коих содеял он немало, позженаказуемым оказывается его сын Орест. Да, именно Орест, который сам совершает наитягчайшее… Он — матереубийца… Его преследуют Эринии — богини-мстительницы с волосами из змей и чёрными собачьими мордами вместо лиц… Конец же этому преследованию удаётся положить лишь Афине-Палладе. Она проводит первый в истории Греции суд… Суд над Орестом. И ареопаг оправдывает его… Такой вот, значит, мифологический переход от мести к правосудию…

III

Всё утро Порфирий Петрович поджидал своего молодого товарища Александра Григорьевича Заметова. Собственноручно сварил кофе, заслал дворника Онуфрия в трактир за мясными закусками и даже извлёк из недр буфета бутылку превосходной мадеры. А пораздумав, прибавил ещё и эклеров, которые держал под замком исключительно для себя.

— Ну, надо же, Порфирий Петрович… — всплеснул руками Заметов, входя.  Был он высоколоб, торжественен, облачён в чёрный сюртук.

Заметов приостановился от удивления:

— Вы сегодня, право, как именинник… И какой стол накрыли!

— Александр Григорьич, голубчик… Рад, рад видеть вас… Знаете, а ведь я действительно почти что именинник…

— Постойте, вы никак «дело Клитемнестры» закончили?

— Закончил, голубчик мой, закончил… Но об этом потом… А сейчас давайте-ка вы расскажите где бывали и кого видали…

— Гм, где я бывал и кого… А ну, намедни Разумихиных видал… Так вот,  Дмитрий Прокофьич и Авдотья Романовна велели кланяться… Обещали-с пожаловать с визитом…

— Никак весточка от Родиона Романовича?

— Порфирий Петрович, не перестаю удивляться вашей проницательности…

— Проницательность тут ни при чём… Авдотья Романовна всякий раз передаёт мне новости о брате… Впрочем, сам Раскольников родным не пишет, корреспонденция же установилась через Софью Семёновну Мармеладову…

— Я понимаю.

— Нет, нет, не спешите… Софья Семёновна сообщала, что он всех чуждается и что в остроге каторжные его не полюбили… На второй неделе Великого поста пришла ему очередь говеть вместе с своей казармой. Он ходил в церковь молиться… Из-за чего, он и сам не знал того, — произошла ссора… Все разом напали на него с остервенением… «Ты безбожник! Ты в Бога не веруешь! Убить тебя надо…» — кричали Раскольникову. И убили бы, не вмешайся конвой.

— Вы наверное знаете?

—  Да, сведения точные.

Следователь наполнил бокал мадерой и подал Заметову.

— А себе?

— И себе…

Они чокнулись.

— Досточтимый Александр Григорьич, позвольте поблагодарить вас за любезно предоставленные книги! И «Орест», и «Агамемнон» пришлись в моём расследовании как нельзя кстати…

— О, я сгораю от нетерпения узнать о ваших выводах по этому «делу»…

— Боюсь разочаровать вас, голубчик… Людям ведь, как известно, не нужно видеть правду, они сами её знают, а кто не знает, тот и увидит, так не поверит…

— Но я же завсегда поверю, Порфирий Петрович!

— Речь не о вас, не обижайтесь! И кушайте, кушайте мясные закуски… А я пока расскажу о чисто античном убийстве… То есть о том, как упестовали на вечный покой царя ахейского, Агамемнона.

…Этот рассказ был таким ясным, таким простым, словно его выдумал ребёнок. Но когда Заметов взглянул на Порфирия Петровича, то поразился: «Какой ещё ребёнок? Скорее тот, кто каждый день стоит против смерти…»

Повисло немыслимое молчание.

«Будто бы мы осуждены на него…» — подумалось Заметову.

— Верите ли, — прервал вдруг мысль товарища Порфирий Петрович, — я часто просыпаюсь мокрый от пота и чувствую, что все цветы во мне съела корова…

— Корова?

— Ну, болезнь… — Порфирий Петрович жадно допил вино. — Так о ней говорят… О, только не перебивайте, голубчик! Не советуйте обратиться к врачу… Никакой врач не поможет… А знаете почему? А потому что мы… Мы не одно, не заодно живём… Мы все разъединены, все… Понимаете?

Порфирий Петрович примостил на стол свой бокал, звякнув им о бутылку.

— Чего мы стыдимся, того и таимся… Разве нет? Я вам, Александр Григорьич, больше скажу… Во времена Гомера было жертвенное человекоубиение, в наши же времена — обрядовое человекопожирание… Тогда у Зевса были два сосуда, один полный благостынь, другой — дурных даров, злосчастных жребиев… А теперь, теперь этими сосудами завладела проклятая обезьяна… Тогда геройствовали… гневливый Ахиллес, властолюбивый Агамемнон, споспешествующий им Одиссей… А кто нынче? Кто? Быть может, право имеющие? И кровь по совести себе разрешающие?

Разлакомившийся оратор оправил сбившийся набок галстук, и продолжал:

— Да и олимпийские боги хороши! То у них состязания в ужасных убийствах, то инцесты, то предательства… Разве могли все эти Зевсы, Посейдоны и Аполлоны не подорвать веру в себя? Разве могли они не уступить христианству?

Заметов силился понять, морочит ли его Порфирий Петрович. По всему выходило, что не морочит. Но тут старший товарищ подмигнул.

— Ну, что же вы, Александр Григорьич, не крикните: «Смолкни, безумноречивый, хотя громогласный вития!»

— Как вас понимать? Я, я… не постигаю…

— Голубчик мой, я и сам не постигаю… Загадка… Поэтому давайте-ка лучше кофей с эклерами откушаем… Это оживит застолье…

***

Гость давно ушёл.

А свеча осталась. Был её свет жёлтый, но чистый и кроткий.

Взгляд же Порфирия Петровича был на бронзовой чернильнице в виде Сфинкса.

— Всю ночь просижу, а ночевать не стану… — пообещал себе следователь. — Буду загадку разгадывать. Не умнее она ума… Доказал ведь царь Эдип это Сфинксу…

Иллюстрация: Guérin, Pierre-Narcisse

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике мифы и реальность, проза с метками , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s