Константин Ганин. Шизали


Отрывок из романа

Предисловие. Вечерняя заря

Там, где в бдениях мало толку,

         И рассудка свет погашен,

Я продам во сны путёвку

         Тем, кому покой не важен.

Там не надо резать чувства,

         Их не надо путать с правдой,

Сны – твоей души искусство,

         Но смирись с утра с утратой.

Ночью тёмной сны, как искры,

         Завихрю и дам им волю.

Если наши чувства чисты,

         Будь хотя б во снах со мною.

Через веру — к сумасбродству,

         Сквозь безумие — за счастьем.

Не приемлет сердце прозу,

         А в стихах туман от страсти.

Если чувства мозг выносят

         Там, где сам себе не веришь,

Сможешь сердцу дать, что просит?

         Иль рассудку жизнь доверишь?

Какая звучная и необязательная фраза: «Ради нашей любви я готов на всё». А если неопределённое «всё» не требуется, но надо дать согласие на безумие? Безумие не киношное – с розой в зубах и принцем над пропастью, а самое обычное – с лекарствами и отрешённостью. Есть люди, готовые на это пойти? Я не пытаюсь поставить Вас в неловкое положение, я хочу рассказать о людях, которым пришлось выбирать. Надеюсь, что у Вас хватит мужества оставить свои домашние дела и чуть-чуть приподняться над Землёй, чтобы увидеть завязку этого сюжета?  Только прошу – не делайте этого необдуманно и когда попало, не испортьте себе удовольствие от первого впечатления. Решились? Уверены, что у Вас хватит сил на обратный шаг в понятную и разумную жизнь? Вас точно не хватятся и не побеспокоят? Что же, в таком случае не теряйте ни секунды. Как только Солнце перекатит через зенит, уйдёт в вечернюю зарю и начнёт греть западную кромку – стартуйте.

Сильно высоко взлетать не стоит. Лучше всего подняться ровно настолько, чтобы увидеть округлость Земного шарика, но не потерять рельеф и объем планеты. Впрочем, едва ли Ваше желание будет определяющим в выборе высоты. Где бы Вы ни остановились, Солнце снова проявится и будет самодовольно светить. Оно заберёт на себя всё внимание, не давая разглядеть то, зачем мы сюда поднялись. Вот из-за этого-то назойливо лезущего в глаза света нам и придётся спрятаться в тени Луны. Итак, мы на месте.

Земля будет продолжать своё медленное вращение, океаны будут цепляться за косые лучи света, отражая их от отмелей и белых песков, суша будет играть тенями и формами. Проследите за линией заката – Вы увидите, как золотистые проплешины населённых пунктов в темноте начинают множиться и разрастаться. Землю опутает золотая паутина, созданная городами-гигантами и их спутниками. Вам будет на что посмотреть.

Признаюсь, не за этим банальным зрелищем я сюда поднимаюсь. Не для этой картины я каждый раз ловлю моменты правильной расстановки времени года, погоды, Солнца и Луны. Я люблю смотреть на другое. Я люблю смотреть, как над темнотой, идущей за закатом, рождаются сны. Самые разные. Они идут второй волной по царству темнеющей планеты, отставая от огней городов. Их не видно при свете, их видно только отсюда и только ночью.

Сны раскатываются по планете как рулон искристой, прозрачной и воздушной ткани. Разноцветный пух Земли. Сначала вспыхивают отдельные светящиеся и радужные точки, затем их становится больше, больше. Сны ведут себя по-разному: одни из них отрываются и уносятся в высоту, подобно искрам костра; другие остаются в месте своего рождения; а некоторые мечутся в поисках, кого-то ищут, иногда находят, иногда угасают. Сны – светлячки. Души, отпущенные на прогулку в виде снов.

Однажды ночью я стал свидетелем увлекательной игры двух душ: хрустального розового тумана и голубого пламени. Игра велась не совсем по правилам, и, уж точно, не по законам сна. Я был поражён, игра захватила всё моё внимание и заставила меня уйти в день, чтобы досмотреть её.

Если Вы всё-таки не решились на полёт, давайте я велю автору рассказать Вам обо всём чуть более подробно. Он сделает это правдиво. Он запишет для Вас всё, что услышит от людей, сыгравших свои партии на той сцене. Может быть, в его рассказе возникнет некоторая путаница с реальностью и снами, с прошлым и с настоящим – что ж, это свойственно рассказам. Я попрошу его оставить как есть непонятные чувства и неизбежный пафос – пускай будут. Но если случится, что вы не поверите в достоверность истории, я буду огорчён. Получится, что я напрасно отматывал назад ленту времени, напрасно погружался в бренный мир, делил тело, терял память и мудрость. Значит, зря я переживал все чувства, о которых хочу с Вами поделиться на страницах этой книги. Хотя, если Вам недостанет веры, я проживу эту короткую жизнь для себя. А если Вы опуститесь до сарказма, я наделаю из страниц этой книги снов: красивых и ужасных, добрых и не очень, а может быть, даже ночных кошмаров. Так или иначе я постараюсь донести до Вас то, что пережил сам. Не стоит недооценивать моих возможностей. Ведь Вы же ещё не знаете, с кем Вам довелось познакомиться. К тому же, Вы до сих пор так наивны, что считаете себя людьми здравомыслящими, Вы позволяете себе думать, что способны отделять реальность от фантазий. Что же, обсудим это после прочтения книги.

И пожалуйста, не… Впрочем, читайте. Вы сами всё поймёте.

Я принимаю роль

Стих первый. Эпизод первый.

Сцена, маскарадный бал,

Конфетти и мишки.

«Коля, ну давай, сыграй,

Палача из книжки».

         Под улыбками друзей

         Примеряю маску,

         И под ней тая свой смех,

         Начинаю сказку.

«На колени, грязный шут,

Мерзкое явление», –

Я кричу. И он упал,

Выполнив веление.

         Распласталась предо мной

         Шея неприкрытая,

         Рву наверх я свой топор.

         «Поп, кончай с молитвою.

Почему здесь смрад и мрак?»

Давят декорации.

Снизу было всё не так,

Помогите, братцы, мне.

         Чую, маска палача

         С кожею срастается,

         А весёлая душа

         В камень превращается.

Древко жжёт, и мой топор

Просит свежей крови.

Да, желание – оно

Пострашней неволи.

         Только плаха, я и шут.

         В пекло представление.

         Где же крики? Эй, толпа,

         Где же одобрение?

– Сейчас подойдёшь к санитаркам, спросишь Оксану, она тебе выдаст два халата. Халаты должны быть всегда чистыми. Чтобы ни грязи, ни, упаси Господи, пятен крови, понял? – завхоз скучно, с некоторым презрением, посмотрел на меня поверх вытертых до жёлтого металла очков.

Я равнодушно пожал плечами, и он подвинул ко мне посеревшую от возраста амбарную книгу. Я поставил две закорючки. Ручка была липкая, и захотелось помыть руки.

– Если испачкают, отдашь в стирку санитарке. Если порвут, зашиваешь сам. Или больным отдашь, со второго этажа. Они от безделья только рады будут. Только с ними аккуратнее, если не хочешь, чтобы на тебе какая-нибудь молодая приворот испытала, – завхоз снова посмотрел на меня, и я уловил в его взгляде истёртую и редко используемую способность к шуткам, – Ты же не знаешь, что в её голове и по диагнозу? Да ещё под таблетками, — он показал мне прокуренные зубы, и я продемонстрировал ему свои.

Потом я расписался ещё за что-то и отправился на первый этаж разыскивать санитарку Оксану. Половицы старого хрущёвского здания прятались под дырявым линолеумом и тоскливо поскрипывали, натерпевшись видимо за свою жизнь предостаточно. В коридоре было с десяток больных. Кто-то сидел на корточках, прислонившись к кисло-жёлтой стене; кто-то с видом зомби маршировал, стоя на месте; кто-то с тем же видом тащил свои ноги вдоль коридора палатного отделения. Вид почти у всех был жутковатый. Казённые пижамы в полоску и цветочек были застиранными и напоминали робу заключённых. Пациенты проводили меня взглядом до дверей сестринской. Смысл во взгляде присутствовал не у каждого, но реакция на движущиеся объекты была почти у всех. В голове шевельнулась ассоциация с фильмом ужасов.

Перешагнув через лениво скользящую по полу швабру в руках одной из пациенток, я осторожно прошёл кусок мокрого пола и оказался в проёме дверей сестринской.

– Здравствуйте, – обратился я к трем женщинам в белых халатах. Женщины, продолжая разговаривать, пробежались по мне взглядом и отвернулись. Моё приветствие осталось без ответа.

– Здравствуйте, – повторил я. – Я новый санитар. Мне сказали к Оксане подойти – халаты получить, – я вложил всю свою доброжелательность в молчаливую тишину крохотного кабинета.

Кроме женщин в белом, в крохотном кабинете ещё «присутствовали» диван, кресло, рабочий стол и окно за толстой решеткой. Женщины нехотя оторвались от обсуждаемой темы и посмотрели на меня с тем же выражением, что и завхоз, то есть с откровенной скукой и лёгким презрением. Этот неприятный и очень поверхностный интерес иссяк достаточно быстро. Они продолжили свой разговор так, словно меня здесь и не было, да и слов никаких не произносилось.

Несколько больных увязались за мной ещё в коридоре. Они демонстрировали любопытство к происходящему и заглядывали в кабинет через моё плечо. После моего приветствия эти делегаты громким шёпотом отправили к остальным новость: «Новый санитар устраивается». Не успел ещё звук растаять в воздухе, как моя персона начала набирать рейтинг. Количество зрителей за моей спиной увеличилось, а свежего воздуха убавилось. Это вызвало некоторое оживление среди медицинского персонала.

– Ну, чего мы здесь толпимся? – командным голосом поинтересовалась одна из моих будущих коллег. Она авторитетно встала из-за стола и вылила остатки чая в железную раковину. Затем развернулась к двери и попробовала разогнать сборище взглядом. Говорящая была достаточно молода, очень аккуратно одета, стройна и красива. Приятной я бы назвать её не решился из-за слишком холодных глаз и тонких надменных губ. В целом, женщина была очень сильно похожа на врачиху из «Гнезда кукушки». Да и вообще, очень скоро я понял, что совпадений с образами этого фильма было немало. Видимо, создатель шедевра был «в теме».

– Быстро, начиная с задних рядов, разошлись по палатам, – холодно и жёстко отдала команду медсестра. – Серёжа, ты меня не понял?

Она в упор посмотрела на застывшего у дверей худенького мальчика лет 14-ти, одетого в безразмерную пижаму. Серёжа несколько секунд бессмысленно глядел на её грудь, а потом, не выразив эмоций и возражений, повернулся сразу всем телом и зашмыгал тапками по линолеуму, нарабатывая в нем новые дыры. Пространство за мной очистилось. Тут же из-за спины говорящей выскользнула невысокая плотная дама в белом халате, которая до начала разгона зрителей молча сидела на диванчике. Она была примерно того же возраста, что и первая – лет тридцати пяти, но куда более приветливая на лицо. Её фигура с осанкой, способной дать фору отставному офицеру, была необычайно стремительна и подвижна.

– Иди за мной, – скомандовала она мне, выходя из кабинета. Голос был мягкий, но с отчётливым и быстрым проговариванием звуков. – Меня Оксана зовут. Тебя в чью смену поставили?

Ни ответить, ни представиться я не успел. Она ходила быстрее, чем я реагировал на вопросы, и я счёл более важным поспевать за ней. Оксана решительным шагом неслась по узкому коридору, я шёл позади в нескольких шагах. При нашем приближении больные шарахались к стенке, уступая дорогу. Тех, кто находился в состоянии «растения», более разумные дёргали вслед за собой. Я слышал, как за спинами по коридору шуршал шепоток: «Новый санитар устраивается».

В тот момент я ещё не осознавал, какая власть и какой страх сочетались в произнесённых словах. Я ещё не видел себя глазами этих людей, не мог понять, что в их любопытстве была веская причина. Только значительно позже до меня дошло, что от того, кто я и что из себя представляю, зависело очень многое в длительном и вынужденном заключении этих несчастных.

Маленькая подсобка в конце коридора, куда мы и пришли, провоняла хлоркой и мочой. Оксана отомкнула увесистый амбарный замок и по-хозяйски взялась перекладывать вещи на стеллажах, легко переходя вверх и вниз по двум зашмыганным табуретам. В процессе своих перемещений она бегло оценила мою тощую и долговязую фигуру и выбрала на верхней полке пару белых халатов.

– Второй – на смену, – пояснила она скороговоркой, всовывая мне обмундирование. – Как испачкается, отдашь мне. Так ты в чью смену?

– Ещё не знаю.

– Значит, в нашу будешь, – заключила она, приглядываясь ко мне, – Сейчас тебя Анжела к нам припишет. Петровича подвинет кому-нибудь, а тебя к нам.

– Почему? – просто из вежливости поинтересовался я, не имея особого интереса к тому, вместо кого и в какой смене мне предстоит работать.

– У тебя на лбу высшее образование написано, а её от этих алкашей уже тошнит, – легко расшифровала Оксана помыслы загадочной Анжелы.

Потом она повернулась ко мне всем телом и впилась в меня недоверчивым и изучающим взглядом, – Что ты вообще здесь делаешь? Одет вроде хорошо. На придурка не похож, – в её голосе и взгляде прорезалось столько неподдельного изумления, что я не нашёлся, что ответить, и просто пожал плечами. – Ладно, потом познакомимся, – женщина спустилась на землю и подтолкнула меня к выходу. – Вон, в коробке, твой главный инструмент лежит, – она указала мне на ящик, забитый длинными стёганными лентами, напоминающими пояс дзюдоиста.

Оксана не ошиблась, я действительно оказался приписан к их смене. Медсестрой по имени Анжела была именно та жёсткая дама, которая продемонстрировала мне одну из методик разгона сборищ в этом заведении. Для меня она оказалась не Анжелой, а Анжелой Андреевной. И общалась со мной примерно тем же тоном, что и с больными. Потихоньку стало доходить, что уже сам факт моего трудоустройства сюда лишал меня возможности считаться здоровым.

Я опять расписался в нескольких журналах, принимая на себя ответственность за свои неправильные действия и действия больных в мой адрес. Закончив с бумажными делами, мы перешли к инструктажу. Наставления Анжела Андреевна выдавала мне в фоновом режиме, параллельно создавая какой-то больничный контент.

– На работе не пить. Один раз попробуешь – через месяц будешь безработным алкашом. Сразу себя правильно поставь, – эти слова были сказаны с некоторым сомнением, после беглого осмотра моей худощавой фигуры, – если больные поймают тебя на слабинке, всё – порядка не будет. Для всей смены будет не работа, а наказание. По правилам больных бить нельзя! – Анжела Андреевна выделила эту фразу голосом, внеся в неё формальную отстраненность. Для этого она даже оторвалась от бумаг и сделала короткую смысловую паузу, означающую: «бить надо, без этого никак». Однако вслух запретных мыслей не произнесла. – Если в суд подадут и синяки найдут, то и посадить могут. Понял?

– Извините, пожалуйста, а я что, один в смене санитар? – робко поинтересовался я.

– По правилам – двое. Только таких, как ты, не очень много. А нормальных и того меньше. На первых порах, конечно, никто тебя одного не оставит. Потом видно будет, – она вернулась к своим бумагам, продолжая выдавать информацию. – Больница у нас двухэтажная. Первый этаж для тех, над кем нужен постоянный контроль. Второй для лёгких, от которых неприятностей не ожидается. А если будут, переведут вниз. «Первый этаж» за твой пост выходить не должен. Только в сопровождении медика. Вон та дверь, – она указала взглядом на половинку дверного полотна через коридор от сестринской, – это у нас «особая» палата. Там буйные. Этих вообще никогда и никуда не выпускать просто так. К телефону в предбаннике никого не пускать без моего разрешения – они любят звонить и жаловаться во всякие инстанции. Посетители и передачки только в установленные часы.

Анжела Андреевна решительно закончила и щелчком положила ручку на стеклянную поверхность древнего стола. Выждав «ухом» мою реакцию, она повернулась и посмотрела мне в глаза их фирменным «корпоративным» взглядом, но в этот раз она добавила туда оттенки чего-то другого: то ли жалости, то ли сострадания.

– Завтра твоя первая смена. В день. Придешь к восьми, остальное тебе Володя расскажет. Он у нас один из правильных санитаров.

– Анжела Андреевна, у меня вопрос есть.

– Ну?

– Я иногда должен буду в институт уходить…

– На вечернем?

– Нет, на дневном.

– А как же ты учиться собираешься? – в её голосе проступили нотки действительного удивления.

– Мне сказали, что можно будет дневные смены на ночные менять. А «день» по выходным отрабатывать.

– Это, как ты с другими санитарами договоришься. В ночь и по выходным? Ну, смотри. Никто тебя за язык не тянул, – впервые за время беседы улыбнулась Анжела Андреевна. Не на все улыбки хочется тоже ответить улыбкой…

За гранью здравого смысла

Стих первый. Эпизод второй

Там за сценой тот же мир.

Люди про веселие.

А на сцене крови пир,

Палача затмение.

         Нереален взрыв петард,

         Между нами жизнь и смерь.

         «Как играет», «Это дар»,

         «Да, приятно посмотреть».

И мелькают конфетти,

И палит шампанское.

Нет ни сцены, нет ни стен,

Только декорации.

         Только несколько шагов —

         Сцена возвышения.

         Там мир смеха. Здесь топор

         И к шуту презрение.

Отчего вдруг эта грань,

Словно сам себе чужой.

Может дело моё дрянь?

Власть покажет гонор свой.

         И на спину сапогом

         Я встаю, шута давя.

         Кем по сказке я ведом?

         Кто теперь под маской я?

А не оглядеться ли нам по сторонам, дорогой мой Читатель? Я бы хотел похитить у тебя маленькую толику времени для того, чтобы пройтись по окрестностям того заведения, в котором мне предстояло работать.

Вынужден признать, что больница, принявшая нового работника так буднично и равнодушно, не служила украшением нашему маленькому и уютному городку. Хотя ничего особенно и не портила. Это было невзрачное старое строение, укрытое за высоким и глухим бетонным забором. Забор был немногим ниже самой больницы и в сложившейся композиции однозначно лидировал. Несмотря на то, что данное архитектурное творение располагалось практически посередине города, пропади оно внезапно – никто бы и не заметил. Пешеходные тропы и автомобильные дороги обходили это место стороной, стоящие рядом многоэтажные дома выпускали своих жителей в противоположную сторону, а небольшой пустырь между домами и больницей был слишком горбат и лопухаст, чтобы привлекать к себе детвору или мамочек с колясочками.

Теперь добавьте к описанному выше уютные дворики, разлёгшиеся по другую сторону злосчастного заведения – с двухэтажными мазанками, лавочками и бельевыми площадками. Пораскидайте рядом крохотные огородики и полузаброшенные клумбы, заботливо украшенные автомобильными покрышками. Введите в этот мир элементы жизни в виде старушек на скамейках, чумазых ребятишек и девчат в маминых туфлях. Туда же не забудьте включить кошку, загнанную на дерево кучей терпеливых котов, и пару шавок с виляющими хвостами и виноватым взглядом сонных и послушных глаз. Ах да, для пущей правдивости придётся создать неприятное вкрапление в виде икающего и матерящегося пьяницы, одной рукой упирающегося в стену дома, а другой шарящего в штанах. Ну, вот теперь, кажется, всё. Перед нами она – обстановка вокруг бетонного забора с втиснутой за него больницей. Мирная и спокойная, можно сказать, уютная.

Двигаемся дальше. Возьмём шире и взглянем на наш городок. Дай Бог памяти, как же он выглядел в те года? Насколько я помню, ко времени, описанному в книге, власть и электрификацию тёмные силы уже победили, а вот капиталистические пороки в людей ещё не внедрили. Да, совершенно верно, прогресс находился как раз в точке обнуления моральных и исторических ценностей. А отношение к бизнесу строилось на восприятии громкоголосой и бесцеремонной тётки с рынка. К советскому укладу уже добавились ларьки и барахолки, остальное оставалось прежним – мир наслоившихся эпох. Да, что же это я, чуть не забыл – в нашем городке был Бродвей. Какой-нибудь зануда может меня одёрнуть, сказав, что наш Бродвей Бродвеем не мог считаться, по причинам недостаточной ширины и отсутствия престижных вернисажей. Всё это правда, но он именно так и назывался.

Вся эта красота в зависимости от сезона утопала то в зелени, то в грязи, то в снегах, то в лужах. Лужи бывали всевозможных форм и размеров и иной раз могли соперничать с местными озёрами. Наверное, жителям любого другого провинциального местечка эта будничная картина ничего не скажет и лица нашему городу не придаст. Всё, как и везде: обустроенные под торговые ряды остатки добротных купеческих построек; умирающее царство стареньких домиков, плотно жмущихся друг к другу; девятиэтажные небоскрёбы и так далее, и так далее.

Вне всяких сомнений – уютный был городок. Спросите: «Почему был? Не случилось ли с ним чего?». Нет, с городом всё в порядке. Да вот уют куда-то испарился. Может быть, остался в детстве, а может быть, из людей выветрился.

Я увлёкся. Вернёмся к строгому забору и стыдливо укрывшемуся за ним зданию.

Для просвещённой части населения здание представляло собой что-то малоинтересное, но с забавным и пугающим названием. Скорее декоративным, нежели функциональным. Люди менее любопытные наслаждались полной неосведомлённостью. Да и зачем подобные знания нормальным людям? Приличные заведения за бетонными заборами не прячутся. Были, конечно, персоны, которые могли бы рассказать о происходящем внутри, да кто же им поверит? Многим из них и самые близкие родственники не верят. Что уж там говорить – пациент психиатрической больницы не самое доверенное лицо и в семье, и в сколь-нибудь приличной компании.

Как мы уже с вами поняли, город был лишен беспокойных мыслей об этом учреждении, отгородив его от себя, больные, со своей стороны, были лишены возможности нарушать покой в районе благодаря усердию персонала. Здесь почти никогда не происходило ничего необычного. Из уютного мира города за калитку заходили прилично одетые и хорошо ведущие себя люди. Из той же калитки выходили не менее приличные граждане. Случалось порой видеть и заплаканных женщин, и скорую помощь у ворот заведения, так на то она и больница. Шум, веселье и подъезжающие по ночам машины полиции с веселыми огоньками – это удел ночных клубов.

Территориально «психушка» была как раз посредине моей дороги от дома к институту, и это было удобно. Когда я за завтраком обмолвился, что нашёл подработку, родители отнеслись к этому одобрительно и на удивление спокойно. Денег в ту пору уже нигде не было, так зачем же отказываться от лишней копеечки?

На момент трудоустройства мои планы не предполагали глубокого погружения в эту специфичную деятельность – больше забава, кураж перед друзьями. Однако в тот день, когда я выходил из больницы с парой белых халатов, у меня зародились первые опасения о разумности моей авантюры. Предчувствие подсказывало, что работа предстоит из разряда тех, которую хочется оставить каждый раз, когда переступаешь её порог. Уж очень особняком стояла эта деятельность от всей остальной моей жизни. Жизнь была светлая, по-юношески приятная и беззаботная, а работа казалась мрачной и скучной. Предчувствие обмануло. Оно ничего не сказало о предстоящей опасности, а уж тем более о том, что меня будут бить по голове табуретом. Если уж оно оказалось слепым в таких важных вопросах, глупо сетовать на то, что оно умолчало о предстоящих сомнениях в собственном здравомыслии.

Инструктаж

Стих первый. Эпизод третий.

Что творю я? Не рождён

В злобе и жестокости.

Вдруг рука мне на плечо:

«Ну? Какие сложности?»

         «Не могу рубить голов,

         Заберите маску.

         Я по жизни не таков,

         Мне б добрее сказку.»

Длань скользнула по спине,

Вмиг тревогу унося.

«Ты не бойся — это роль,

А не вечная стезя.

         Что с тебя, что дурен шут?

         Нет твоей оплошности.

         Ты руби. Не тяжек труд.

         Ну, какие сложности?»

Где-то слышал, что в некоторых банках кассиров перед тем, как допустить к работе, проверяют на отношение к деньгам. Словно бы случайно заводят нового работника в центральное хранилище, забитое купюрами и мешочками, и смотрят на его реакцию. Если при виде стеллажей с деньгами глазки загорелись – «Прости, дорогой, нужно подыскать тебе более подходящую работу». Было бы занятно использовать подобную практику, предоставляя будущему руководителю место в психиатрическом стационаре. Извините, забыл уточнить – конечно же, место санитара или медицинского брата. Мне кажется, что человек, стремящийся к власти над людьми, смог бы там раскрыться и понять себя за несколько месяцев.

Вова, мой первый напарник, был санитаром уже с опытом и с репутацией. К тому времени, когда судьба занесла меня к нему в ученики, он отработал в больнице уже почти полгода. С больными он ладил, отсортировав их по лояльности и опасности. Инструктаж он проводил прямо на рабочем месте – на крохотном пятачке в несколько квадратных метров, который назывался санитарским постом. Большеголовый, коренастый и стриженый, Вова вытянулся на стуле в полулежащем состоянии и рассказывал сквозь зажатую в зубах спичку.

– Вон видишь того пацана? – указал он на худенького подростка. – Вот его можно к любому делу подтягивать. Обед заносить, лекарства, что-то куда-то двинуть. Он, в общем-то, нормальный, не злобный. Бежать ему некуда, его сюда батя пристроил – отдохнуть от него. А вон того видишь? Красавец у стены на корточках. Его вообще лучше не трогать. Он здесь от тюрьмы косит. При свидетелях избил до полусмерти соседа, а потом заставил его высунуть язык и ногой по челюсти ударил. Теперь здесь. Дурака включает регулярно, очень опасный. Кто его знает, когда он следующую сцену устроит? Планку с ним перегибать не надо, мало ли чего. – Вова перекинул спичку на другую сторону рта и сцепил руки за затылком, медленно водя ими взад и вперёд по русому ежику волос, – Я теперь даже в автобусе спиной к людям не поворачиваюсь, – хохотнул он, приподнимаясь на стуле и вглядываясь в дальний конец больничного коридора.

– Слушай, я и не знал, что в нашем городке столько дураков, – удивился я, расположившись на втором стуле и закатывая рукава своего халата на санитарский манер, до локтей.

– Э-э, стоп, стоп, стоп, – прервал меня наставник, – Ты их так не зови. Дураков здесь почти нет. Дураки все в «дурке», за городом. Здесь психи или наркоманы на реабилитации. А они совсем даже не дураки. Подожди, тебе ещё тут проверку устроят. Ты главное ко всему серьезно так не относись. А то быстро рядом с ними окажешься.

– Проверку? – спросил я и завозился на стуле.

– Не напрягайся, – отмахнулся Владимир, – Ты лучше кайф поймай. Ты в планетарии был когда-нибудь?

– Нет, ни разу.

– Я тоже. Но не важно, это я для примера. Тут каждый – как отдельная планета, вообще свой мир. Представь, что это по коридору на нас летят чужие планеты. Вот сейчас какая-нибудь подлетит, и ты уже вообще не здесь. Если попробуешь вести себя так, как на Земле, тебя туземцы сожрут. Приходится приспосабливаться. Вот смотри, – Володя выждал, пропуская несколько человек, и окликнул молодого мужчину атлетической внешности, одетого в приличный спортивный костюм. – Дмитрий, я рад Вас снова видеть.

– Привет, Володя, – спокойно ответил тот, останавливаясь у поста.

– Когда назад планируешь?

– Куда именно?

– Ну, к своим, под воду, – с видом заговорщика прошептал мой наставник.

– А-а, – задумчиво ответил Дмитрий, развернулся и пошёл назад.

– На поправку пошёл, – ни капли не смутившись, пояснил мне Вова, отпуская человека за пределы зоны слышимости. – Ничего, сейчас другое космическое тело прилетит.

– Слушай, Володь, а что за проверка будет?

– Какая проверка?

– Ну, ты говорил, что меня будут проверять больные.

– А кто их знает? У них и фантазии побольше нашей, и времени навалом, – бросил Володя и потянулся за пачкой сигарет на тумбочке, – Выяснят, на что ты способен. У них тоже свой рейтинг – кого слушаться, а кого и послать можно. У нас самый крутой авторитет среди санитаров – Тапыч. Тебе бы с ним подежурить до проверки.

Говоря это, Володя вышел в предбанник, отпер входную дверь и слегка приоткрыл её, выпуская в образовавшуюся щель дым от сигареты.

– Он тут уже полжизни отработал. За малейший косяк «грудь выносит». Они его боятся. С ним дежурить – вообще одно удовольствие, – мой наставник замахал руками, стараясь выдворить табачный дым, который настойчиво возвращался обратно. Не справившись, парень произнёс несколько матерных заклинаний, а когда и они не помогли, вышел на улицу, заперев за собой дверь на замок. Поток знаний на какое-то время прервался.

Место для санитарского поста было выбрано бойкое. Это был перекресток, в одну сторону от которого располагалась входная дверь с предбанником, в другую – коридор палатного отделения, в третью – лестница на второй этаж. Четвертая сторона перекрестка ограничивалась окном с видом на крохотный дворик с деревом и бетонную стену. Лестница на второй этаж была предметом жадных взоров больных первого этажа. «Stairway to heaven» – дорога к еде и к свободе. Первое – потому что на втором этаже была столовая, второе – потому что там была приемная врачей. А врач для больного в этой больнице сродни полубогу.

Пока Володя курил, ко мне стали присматриваться. Больные, курсирующие по коридору, заметили отсутствие старшего. Начали притормаживать у перегородки, отделяющей их территорию от нашего поста. Потекли беспокойные и тревожные минуты моего первого знакомства с клиентами этой больницы. Я искал безумство в каждом произнесённом слове – простые вопросы людей загоняли меня в тупик. Пациенты подходили познакомиться часто и не по одному. Пять минут перекура Владимира показались мне вечностью. Когда дверь открылась, впуская моего наставника обратно, я облегчённо вздохнул. Движение больных по коридору снова стабилизировалась.

Описывать в деталях весь 12-ти часовой инструктаж было бы скучно, поэтому постараюсь изложить главное. Миссия у санитара в этом заведении была незамысловатая – не допускать беспорядков и побегов. Задачи тоже стояли вразумительные: больных не пускать вообще никуда, посетителей – дальше коридора, буйных и несогласных – усмирять. Неурочным посетителям и просителям был посвящён отдельный раздел. Их требовалось деликатно прогонять, передачки в неправильное время не брать. Ключи от входной двери – это ещё одна отдельная тема и атрибут власти санитара, позволяющий «пущать» или «не пущать». Ценность ключей была настолько велика, что первое, о чём я должен был думать во время боевых действий – это успеть передать ключи медсестрам. Одного побега клиента обычно хватало на то, чтобы лишить премии всю смену, а это ровно половина зарплаты. Так что, ключ – это ценность.

Благодаря гибкому графику за неделю стажировки я перезнакомился почти со всеми своими коллегами. Кто-то из них пытался меня выучить, другие, более мудрые, просто наблюдали, подбрасывая время от времени ребусы и реплики. Опыт, приобретенный за эту неделю, был колоссальный. Я узнал о методиках управления людьми больше, чем на качественном профессиональном тренинге. Методики были настолько разными и по инструментарию, и по эффективности, что я хочу посвятить им отдельную главу. Они того стоят.

Дурные методики

Стих второй.

Снова хлыст по жизни гонит,

И спина рябит засечкой,

Если сам, как жить, не понял,

То по жизни — под уздечкой.

И не стоит грызть удило

И лягать того, кто правит,

Если сам идти не в силах,

Если сам не создал правил.

Можешь жить мечтой щемящей,

Что наездник тебя любит

И, загнав в овраг бурьяжный,

Не захлещет, не погубит.

Можешь, рта не открывая,

Даже дать ему оценку.

Можешь, сено отвергая,

Разыграть на людях сценку.

Но неважен стиль и метод,

Тип хлыста и форма шпоры,

Если страх душонку треплет,

И идёшь на прорезь шоры.

– Методика №1 —

Первую методику я назову: «От Тапыча».

Первая она во всех смыслах. Перечисляю: первая – потому что Тапыч старейший работник этого заведения; первая – потому что это первое, что тебе пытаются рассказать все остальные, включая больных; первая – потому что по эффективности она далеко опережает все альтернативные методики и так далее, и так далее.

Методика, на первый взгляд, была необычайна проста. Её концепция выглядела следующим образом: «Можно почти всё, но только если это позволит Тапыч. Всё, что не разрешено, влечет за собой неминуемое наказание».

За этой кажущейся простотой скрывался мощный пласт наработанного опыта и житейской мудрости основателя методики. Мудрость, помноженная на недюжую силу, солидную внешность и обманчивую простоту, эффект давала поразительный. Пожалуй, это был единственный мой коллега, приход которого на смену был похож на средневековую процедуру коронации в каком-нибудь маленьком королевстве. Вся деятельная и активная публика, состоящая из наших подопечных и санитарок, обязательно являлась засвидетельствовать ему своё почтение. Некоторые из них даже награждались благожелательным ответом. Нерадивые, надумавшие улизнуть от этой процедуры, рано или поздно попадали в поле зрения короля и могли быть призваны к трону в той или иной манере. Форма призыва редко несла в себе элементы, поднимающие дух, но я не видел тех, кто показал бы своё недовольство. Звучало это всегда громоподобно, на всю больницу, чтобы все знали, что вынужденная лояльность всегда хуже, чем добровольная. Происходило это примерно так:

– О-о, вы посмотрите, что у нас случилось, Андрюша у нас проснулся, – гремело по больнице.

Андрюша на этих словах замирал в той позе, в которой был застигнут. Спустя несколько секунд он решался двинуться, но делал это медленно, как корабль, получивший удар торпедой. Было видно, что куда бы ни был направлен его взгляд, он сам настороженно ждёт продолжения.

– Иди, иди сюда, мой хороший.

На этой величественной и снисходительной фразе существо, вызываемое к королю, выбрасывало на лице белый флаг неизбежной радости. В большинстве случаев его вид говорил: «Михал Потапыч, дорогой вы мой. Как же это я? Вас-то да и не заметил?». Однако звуками всё это редко сопровождалось, потому что каждый зритель знал, что речь Тапыча ещё только началась, и неизвестно, в какую сторону она может увести. Пожалуй, дальнейший диалог я не возьмусь воспроизводить. Слишком много рисков что-нибудь нарушить: врачебную тайну, законы элементарного приличия, добрые отношения с уважаемым коллегой. Одно могу сказать, речь дяди Мишы никогда не бывала неинтересной и неуместной. И очень редко повторялась. Здоровенный мужик и тонкий психолог, он всегда знал, что, когда, и кому можно и нужно сказать. Вот эта-то фишечка и делала его методику неповторимой и уникальной. Остальное поддавалось копированию, что и демонстрировали менее одарённые коллеги. Ну, может быть, за исключением «выноса груди» в исполнении Михаила Потаповича. Впрочем, сам я этого ни разу не видел, думаю – наговаривают. Как это ни парадоксально, но я почти уверен, что в основе успеха методики дяди Мишы лежит его добрая расположенность к людям и тяга к общению. Немного своеобразная, безальтернативная и неизбежная, но всё же добрая.

Скрипя сердцем я отброшу свои домыслы и, опираясь на внешние проявления, присвою этой методике название «Авторитарная». Уж очень слово красивое. Да и есть что-то трогающее за душу в её необъяснимой эффективности.

– Методика №2 —

Что ж, пойдем дальше.

Едва ли я смогу выделить из остальных методик управления ту, которая достойно заняла бы второе место. Все остальные выглядят очень блекло на фоне методики «Тапыча». Они толпятся где-то в третьем ряду, робко толкаясь в борьбе за аутсайдерское лидерство. Исключительно из уважения к возрасту и стажу моего следующего коллеги в качестве второй методики управления я назову методику дяди Андрея. Санитара, который и в миру, и на работе, гордо носил кличку Хлыст. Перебрав в голове все цензурные варианты названия данного подхода, я выбрал тот, которым могу с вами поделиться. Методика получила имя: «Побарабанная». Её концепция была ещё менее замысловатой, чем «Тапычевой», и звучала она так: «Вы не трогаете меня – я не трогаю вас». В отличие от первой методики, «Побарабанная» распространялась не только на пациентов, но и относилась к медицинскому персоналу, а может быть, даже простиралась шире. В более подробной расшифровке звучала она следующим образом: «Моё присутствие здесь случайно и временно. Я вас не трогаю, вы не трогаете меня, и меня не трогают из-за вас. Если меня тронут, пеняйте на себя».

Хлыст являлся на смену, как звезда из длительного и скучного турне. Длинный, костлявый и сутулый старик средних лет, он входил в заведение с лёгким отклонением от графика, осознавая своё величие и относительность времени. Он смиренно принимал связку ключей от бьющегося в негодовании сменщика. Он брал на себя бремя неизбежного предстоящего. Каждый, кто являлся поприветствовать зашедшего на смену Хлыста, по какой-то нелепой случайности спутав его тщедушную фигуру с кем-то другим, бывал встречен и провожён скучающим и недоуменным взглядом блеклых и мутных глаз.

Любители научной фантастики наверняка помнят чудодейственный эффект защитных полей, которыми космические корабли окружали себя во время опасностей и вражеских атак. Они (то есть Любители фантастики) удивлялись этому чуду только в первом прочтении, а потом, на протяжении всей своей жизни, необычайный эффект этих полей воспринимался как что-то само собою разумеющееся. Так вот, дорогие мои Любители фантастики, подобные поля существуют. И это действительно чудо, и я, в отличие от вас, не уставал удивляться этому явлению каждый раз, когда сталкивался с ним. Хлыст был носителем этого чуда. В смену этого человека санитарский пост становился неуязвимым для воздействия внешнего мира, а может быть, даже и невидимым. В его дежурство всё как-то само собою самонастраивалось и самоурегулировывалось. Вопросов в сторону санитарского поста становилось предельно мало. Все вокруг знали, что с вероятностью в 90% они будут посланы или проигнорированы. Это знали медсестры, это знали больные, это знали авторитетные посетители, это учитывали даже врачи. И что самое удивительное, в том хаосе, который приносила в больницу «Побарабанная» методика, почти никогда ничего не происходило серьезного. Во всяком случае, не происходило событий, приводящих к тем или иным неприятностям для Хлыста. В моей голове находится только два возможных объяснения этому чуду: первое – никому неведомые волшебные флюиды, исходящие от Хлыста вместе с табачным запахом; второе – его змеиный характер: необычайная вспыльчивость и холодная жестокость. Первое – оригинальнее, второе – очевиднее. Наверное, санитарский пост в его дежурство воспринимался как серпентарий – место, которое лучше обходить стороной. И, упаси Господи, если оттуда выползет кто-то полусонный, в белом халате.

Но я буду не справедлив, если не скажу, что была в этой удивительной методике и какая-то несовместимая с данным заведением Свобода. Заядлый курильщик, Хлыст выходил за дверь очень часто, и очень часто дверь в больницу просто не закрывал. Исключительно из лени, чтобы лишний раз не напрягаться попаданием ключа в замочную скважину. Что было ещё более странным, так это то, с каким пониманием он встречал просьбы особо дерзких пациентов покурить рядом с ним на улице. Этим наглецам не только позволялось курить, им позволялось отходить от Хлыста и выходить за калитку. И при всем этом я не помню ни единого случая, чтобы больной хоть раз попытался воспользоваться шансом и бежать в смену Хлыста. Не находилось таких дураков в этом заведении. Всё-таки люди, размышляя над выбором «Свобода или жизнь», не всегда отдают предпочтение свободе.

Думаю, что этот стиль правления можно привязать к понятию «Анархия». Что же, пускай у него будет два имени.

Сдаётся мне, что при всей жестокости носителя анархической истины, больные любили жить в его смену. Его величественная отстраненность от них и от больничного распорядка давала им необычайную свободу. Передачки приносились и передавались в любое время при условии, что сам процесс передачи не задевал санитаров. Тихий час и отбой теряли жёсткость временных рамок и свою обязательность. Спать или гулять – всегда было собственным решением пациента. Пациентов сдерживало только понимание того, что как бы ни было спокойно на санитарском посту, но с приходом тихого часа или темноты наступало время хищников. Передвигаться никто не запрещал, но иногда это было крайне опасно. И на всякий случай лучше было бы затаиться. Даже медсестры, всегда инициативные и величественные, колготились в своей комнатенке, не тревожа больницу собственным присутствием, а санитаров – своими претензиями. Уж очень жесток был Хлыст как в словах, так и в поступках. А сострадательность и доброта к людям, даже в подобных мрачных заведениях, остаются главными чертами женского характера, что бы там ни говорили злословы.

А, может быть, действительно: «Анархия – мать порядка»?

– Методика №3 —

Диктатура. Какое упоительное слово. Можно я ещё раз его произнесу? Диктатура. Как же оно ласкает слух, когда ты произносишь его с вершины иерархической структуры. Как много в нем безграничных возможностей и эффективных рычагов по обламыванию и перемалыванию личности, казалось бы.

Позвольте вас разочаровать. Мой скромный опыт полевого медика и начинающего диктатора даёт мне право утверждать, что качественная Диктатура по силам правителям молодым, злым и необычайно энергичным. Ну, или хотя бы просто злым и энергичным. Лично мне показалось, что это очень трудозатратная форма власти. Она заставляет Диктатора постоянно тащить на себе нелёгкое бремя его диктаторских обязанностей. Приходя на работу, ты вынужден давить и подчинять. А вдруг у тебя настроение лирическое и доброе? Никаких поблажек себе. Стоит один только раз полениться, чуть-чуть недодиктатурить, и смотришь, а репутация уже просела. И снова приходится засучать рукава белого халата, расчехлять глотку и работать, работать. Без поддержки, без участия, без благодарности.

Но самое обидное заключается в том, что данная форма правления вызывает неизбежное привыкание у твоих подопечных – диктатурируемых. Она формирует в них иммунитет к твоей власти. Если вы ещё ни разу не выступали в роли Диктатора, вы никогда не поймете, как это некомфортно, когда к старым методам давления и порабощения твой клиент уже притерпелся, а изобрести что-то новенькое никак не получается. К тому же очень сложно из людей с легкими психическими отклонениями сделать адекватных, виноватых и запуганных. Да и, что греха таить, «дурное воспитание» тоже даёт себя знать – жалко и совестно. Тяжело быть Диктатором в психиатрической больнице, и чем дальше твоё психическое здоровье от состояния подопечных, тем тяжелее.

Даже не знаю, кого именно можно предложить вам, как наиболее яркий пример этой формы власти. Дело в том, что на этот путь вставали практически все молодые санитары. Вставали неразумно, по глупости, «нахватавшись шапок» из методик Хлыста и Дяди Мишы. Действительно, так просто, не разобравшись в тонкостях, спутать Авторитаризм с Диктатурой. А углядеть Диктатуру в лихих крайностях Анархии разве тяжело? Надо сказать, что опытные пациенты знали эту особенность адаптационного периода молодых санитаров. Они относились к ней с поразительным терпением и снисходительностью. Годы, проведенные в психиатрических застенках, уже привели их к тем же выводам – ноша Диктатора тяжела, а терпение его не бесконечно. Пациенты терпеливо ждали, когда начинающему Диктатору всё это надоест и вот тогда, он, возможно, блеснет индивидуальностью и создаст что-то уникальное. Внесет свою лепту в теорию управления и порабощения.

Но я снова заболтался. Сортировать так сортировать. Я нашёл человека, которого рискну представить вам в качестве Эталона. В нём действительно сочетались колоссальная энергия, молодость и злобный вид. Встречаем – Юрий. Молодой здоровенный красавец, слегка уступающий школьнику средних классов в умственном развитии. Кучерявый громкоголосый блондин в чёрной майке под белым халатом. По противоречивости чувств, которые рождались в каждом, кто с ним столкнулся, эта персона была уникальной. Первый взгляд на него вызывал восторг; первые минуты его трибунных речей вызывали восхищение; но потом шла очень скоротечная череда оценок его поступков с неизбежно деградирующей тенденцией.

Этот мерзавец позволил себе внедрить в местные правила систему взяток и поборов. Он без малейшего стеснения принимал от больных конфетки и шоколадки, которые в те смутные времена были дорогим лакомством. Юра окружил себя приближенными, льстецами и просто хитрецами из числа больных.

Работа с ним в одной смене заканчивалась головной болью. В эти часы в больнице царил невообразимый хаос. Приближённые мздоимца во всех своих шалостях были не наказуемы, в лучшем случае они ограничивались дружеским журением Диктатора. Другие больные пытались вести себя соответственно, но, не имея вхожести в нужные круги, бывали обруганы и унижены. В этой атмосфере, где «всё нельзя, но есть исключения», громоподобный голос утихал только для того, чтобы отдохнуть или покушать. Остальной медперсонал вел себя соответственно: кто-то старался укрыться, чтобы всего этого не видеть; кто-то пытался через Диктатора отыграться на нелюбимчиках. Одним словом, всё как в большом мире.

 Я не хотел бы вместе с этим человеком погружать вас в глубины его персональной грязи, поэтому прошу просто поверить мне и сделать выводы. По ним получается обычный набор: коррупция, стукачество, двойные стандарты и массовые беспорядки. Не лучшая форма правления, но ничего не поделаешь – нет в подобных заведениях демократии. Виват, Юра!

– Методика №4 —

Вот, пожалуй, и пришла очередь для описания последней из методик, заслуживающих внимания. Последней не потому, что других не бывает. Последней – потому что все остальные методики, с которыми я столкнулся в больнице, так или иначе являлись производными от этих четырёх.

Итак, номер четыре: «Правильная».

Думаю, что основоположник этой методики был просто слишком безразличен к себе или лишён фантазии. Звали этого человека Валентин Валентинович. У клиентов он пользовался скучным и невыразительным уважением. Должен признать, что Валентин Валентинович был во всех отношениях порядочным и правильным человеком. Возможно, именно поэтому, я совершенно не помню, ни как он выглядел, ни что он делал. Да что уж, я и имени-то его не помню. Имя Валентин Валентинович – выдумка, надо же его как-то называть, если до присвоения клички он не дослужился.

Из событий и впечатлений дюжины совместных смен запомнилось только две вещи: первая — рекомендация, которую ему дал пациент перед нашей встречей: «Очень требовательный и справедливый человек» и вторая — мощный храп моего напарника. Вот и все воспоминания о нём. Хороший человек, но ничегошеньки от него в моей голове не осталось. Благодаря ему каждый раз, когда у меня возникает желание продолжить жить правильно, в душе зарождается непонятная тревога. Может быть, это страх, что моё имя и лицо забудутся и их не вспомнят даже те, с кем я делил время и стол? Если у них вообще найдется повод обо мне вспоминать. Но то про персоны и про след в истории. А как же методика?  Как на больнице отразился стиль управления человека «без лица»? Что случается, если отстраниться от психоза собственной значимости и жить, следуя установленным правилам?

А получается очень интересно, между прочим. Всякий раз, попадая в одну смену с Валентином Валентиновичем, я словно бы проваливался в другое измерение, в другое заведение. Я оказывался в обычной больнице, где пациенты были предсказуемыми и действительно больными людьми, которым требуется помощь. Всё происходило вовремя, спокойно и так, как и должно происходить: больные – лечились, буйные – усмирялись, работники – работали. И всё это без крика и унижения, доброжелательно. Оказывается, не обязательно постоянно указывать людям на то, что делать и как делать, если эти люди начинают жить по правилам, которые они знают и понимают. И уж совершенно нелепым в такой атмосфере покажется крик на людей. Больных людей.

Удивительно, не правда ли? А вот лица не помню.

Артём.

Стих третий.

Наверное, это кому-нибудь надо,

И вряд ли тут кто-то

                         Действительно болен.

Зачем вам всё это? Вот я — за наградой.

Я сам сюда влез, потому что достоин.

Хотите, готов вас принять дураками.

А надо, и сам притворюсь идиотом.

Пусть только не будет

                         Обмана меж нами,

Я жду здесь судьбу

                         И привык к поворотам.

И хватит считать, что за маскою тихой

Скрывается кто-то, готовый прогнуться.

Мне выжить придётся в игре этой дикой,

Чтоб счастье найти

                         И в любовь окунуться.

На ветке дерева начинали набухать почки. Под порывами ветра она скользила вдоль серой стены бетонного забора и тянула за собой свою тень. Артём изучил эту веточку в таких деталях, что готов бы был поклясться, что знает о ней всё. Само дерево стояло по ту сторону забора, и молодой человек иногда дорисовывал в своём воображении недостающее. Ветка и забор – это был весь внешний мир, доступный ему. Забор был неинтересным и мёртвым, дерево же жило и двигалось в пространстве и в сезонах. Оно уже являлось ему просто чёрным, чёрным и мокрым, чёрным и осклизлым, чёрным и остекленевшим. Иногда оно обрастало белым инеем и сосульками, сливаясь с забором. А вот теперь дерево просыпалось, набухая почками и готовясь жить. Его желание передавалось Артёму и создавало настроение весны.

Артём плохо сочетался с местной обстановкой:  его яркие и тонкие аристократические черты резали глаз на фоне облезлых стен. С первых же дней госпитализации он создал между собой и остальным больничным миром приличных размеров дистанцию, а желающие её преодолеть наталкивались на прямой взгляд тёмных глаз и приподнятую в изломе тонкую бровь. Не способствовал сближению и дорогой спотривный костюм, который в те времена считался роскошью, но при данных обстоятельствах был унижен до роли пижамы. Отстранившись от соседей по палате, Артём даже подушку на своей кровати положил так, чтобы смотреть не в сторону двери – как все остальные, а в сторону окна.

Пока наш герой витал в своих мыслях, его соседи обсуждали подготовку какой-то шутки с новым санитаром. Они неприятно и едко смеялись, вгоняя друг друга в азарт предстоящей авантюры. Шутки были заезженными и глупыми, но разве им запретишь?

– Да вы угомонитесь или нет? – окрикнул их сосед Артёма по кровати, Фёдор Иванович, – Оставьте вы пацана в покое. Сами же раздразните, а потом ныть будете, что он на вас срывается.

– А что он нам сделает? Ты его видел, Федя? Студент. Его сразу надо на место поставить, – выделился из заговорщиков Женя, оклемавшийся наркоман и инициатор затеи, человек молодой, тощий, наглый и вёрткий. Он называл всех по короткому имени, невзирая на возраст и пол.

– Ну ставь, ставь. А я понаблюдаю, – проворчал Фёдор Иванович, – Пацан здесь тоже не от хорошей жизни — родителям помочь, денег подзаработать. А вы тут спектакль устраиваете.

– Мы ему не будем мешать. Пускай работает. Только пусть сразу поймет, что его территория за стойкой заканчивается. Тебе же жить легче будет, если он мир как надо увидит.

– Ты его правильно увидел, мир-то? В себе бы сначала разобрались, а потом к другим лезли, – буркнул Иваныч, отворачиваясь на другой бок и упрессовывая узловатым и тяжёлым кулаком подушку.

Фёдор Иванович был одним из тех, с кем Артём нет-нет, а общался. Тот сюда попал с перепоя, а сейчас отошёл и был совершенно нормальным дядькой с пышной седой шевелюрой, могучей шеей и высушенным до жил телом. Невзирая на квадратную челюсть и постоянную небритостью, Иванович был человеком миролюбивым и даже тихо молился на ночь.

«А ведь новенький сегодня один работает», – подумалось Артёму. Он уже наблюдал подобную проверку. В тот раз она растянулась почти на месяц, ни к чему хорошему не привела и не изменила ничего в больничных порядках. Лично Артёму она принесла только неприятности, за компанию с остальными.

Наш герой был первичным, то есть первый раз лежал в стационаре. Он был параноидальным шизофреником. Это значилось в его диагнозе и отчасти было правдой. Имелись, конечно, некоторые расхождения в том, как этот диагноз воспринимался им и остальными людьми. Расхождения далеко не «некоторые», а диаметрально противоположные.

Должен сказать, что терпения нашему герою было не занимать. Пройдя через казённые кабинеты, Артём сумел сохранить себя и как смог поддержал родителей, однако понял, что дальше смотреть на этот мир они будут по-разному.  Он уже давно пришёл к заключению, что видеть «как оно действительно есть» доступно только ему, а всем остальным достаются титры, эпизоды и его редкие откровения. Формальный диагноз ничего не изменил, он не считал своё состояние болезнью. До последнего времени молодой человек относился к своему заболеванию как к дару, но под действием лекарств всё поменялось, и сейчас он был напуган.

В сценарий соседей по палате дописывались последние штрихи. Один из провокаторов уже создавал образ и готовился к розыгрышу. Артём поднялся с кровати. Его порывистое движение сбило суету в противоположном углу палаты, и на какое-то время воцарилась тишина. Он не посмотрел в сторону заговорщиков, натянул олимпийку, надвинул шлепанцы и вышел в коридор.

– Непонятный какой-то, – сказал Женёк после того, как дверь за Артёмом закрылась, – Я бы с его внешностью уже всю больницу перелюбил, включая медсестёр, а этот из палаты не выходит.

– А ты слышал, что про него говорят? – спросил Фарид.

– Ты уже рассказывал, – ответил Женёк, всё ещё глядя на дверь. – И маечка-то у него «Дээндгэ», только не понятно – это демонстрация папиного кошелька или принадлежность к ордену?

– Какой у него может быть орден, он вроде не служил ещё? – удивился Фарид.

– Не бери в голову, – усмехнулся Женёк, – это я сам с собой.

– Ну и ладно, – переключился Фарид. – Что, я пошёл тогда?

Людей в коридоре было немного: несколько женщин прогуливали друг друга; пара тяжёлых больных в глухом конце коридора, уставившись себе под ноги, маршировала на месте; девичья фигурка в безразмерном казённом халате без рукавов, стояла на цыпочках у перегородки санитарского поста, проводя, по всей видимости, свою проверку новому работнику.

– Можно я у входа подышу? – спросил Артём, подойдя к посту.

Новенький санитар повернул в его сторону голову, оставаясь глазами в разговоре с девушкой. С некоторым запозданием его взгляд догнал движение головы и остановился на лице парня. Бессмысленное выражение глаз санитара говорило о том, что сознание движется третьим эшелоном. Потребовалось несколько секунд для того, чтобы человек в белом халате обрёл возможность говорить разумно.

– А тебя как зовут? – санитар старательно и неумело тыкал, перенимая больничные правила этикета. По этим правилам обращение к больным на «вы» расценивалось как слабость. Артём проглотил хамоватый заход, он усвоил законы больницы уже давно.

– Артём, – ответил он на вопрос, не продолжая процедуры знакомства. «Ох и тяжело тебе здесь будет», — подумал он про себя.

Внешность новенького была неубедительной. Хотя по возрасту они были почти ровесниками, санитар выглядел образцовым студентом – худощавый, вежливый, с аккуратной стрижечкой на пробор. Потом взгляд Артёма зацепился за упругую сутулость, шрам на надбровье и скользнул по разбитым костяшкам пальцев, эти детали обещали сюрприз к предстоящему заговору его соседей.

– Иди. Только у окошка, – позволил Студент, – К телефону не подходи и не кури, сюда тянет.

Артём вышел. В предбаннике было сумеречно и непривычно пусто. Для больных это был заветный уголок, доступный главным образом во время посещения родных. Молодой человек отодвинул щеколду окошка для передачек и толкнул дверку наружу. Стоять было неудобно, и он некоторое время подстраивал своё тело, располагаясь в полусогнутой позе. Он слышал, как следом за ним к посту подошёл Фарид, слышал начало спектакля. Фарид был достаточно интересным персонажем. Ему было давно за сорок, но вёл он себя, как испорченный подросток. Не к имени белые и тонкие волосы служили его главным украшением, но в растрёпанном виде делали его блеклое лицо глупым. Артём уже успел узнать его как человека циничного и лицемерного. Он очень хорошо помнил, что происходило в прошлый раз. Надо было признать, что Фарид тогда играл виртуозно, его даже не наказали за произошедшее.

Для нормального человека общение с идиотом – вообще задача не простая. В большинстве из нас слишком много морали и социальных схем, не позволяющих сбежать от дурака сразу. По этим схемам нормальному человеку приходится вежливо отвечать, поддерживать беседу, реагировать на ожидающий ответа взгляд. Это работает до тех пор, пока собеседник не ошарашит нас какой-нибудь убийственной дурнинушкой. Старожилы клиники утверждают, что после получаса подобного диалога с перепадами мозг воспитанного человека встаёт на паузу. В данном случае воспитание было правильным, а значит, санитар был обречён. Артём понимал, что происходящее на посту только подготовка к основным событиям. Зачистка мозга перед главной атакой. Медсёстры обычно не вмешивались, результаты эксперимента были интересны даже им. Должны же они понимать, чего ждать от нового человека?

Артём высунул голову в проём окошка, пытаясь уйти от шума, доносящегося с поста. Происходящее там напрягало, а напрягаться не хотелось. Талой землёй пахла весна, сходили с ума птицы. Да и было над чем подумать. Очень важная для Артёма часть жизни куда-то пропала. Парень впал в некое подобие анабиоза, переживая реальность как дурной сон. Он коротал дни с единственной мечтой – дожить до ночи и уйти в сны, но снов не было. Это могло быть результатом действия лекарств или признаком его выздоровления. Время от времени его посещала  предательская мысль: «А может, я и вправду – псих?» Если это было правдой, то ему надо было очнуться и перестать воспринимать себя как человека уникального. В этом случае полагалось встать в ряды рядовых шизофреников и начать лечиться. Он вынул голову из окошка и оглянулся на пост. Спектакль, идущий там, был в самом разгаре. Новенький продолжал слушать Фарида, но на его лице уже проявилась растерянная улыбка, да и ответы стали запаздывать. Всё говорило о том, что шансы на дополнительное лечение у всей их палаты увеличиваются с каждой минутой. Артём сделал последнюю затяжку свежим воздухом и вышел к посту.

– Ну пожалуйста, ну не забирай моего котёнка, – ныл Фарид, указывая пальцем в пустой угол на потолке и обращаясь к санитару. По его лицу текла вполне реальная слеза, рука в воздухе тряслась и делала хватательные движения.

Артём подошёл к Фариду и взял его под локоть: – Пойдем, Фарид. У нас в палате уже есть два котёнка из прошлой смены.

Почувствовав сопротивление, Артём сдавил руку. Фарид дёрнулся, как от удара током, и подчинился. Отойдя от поста несколько шагов, наш герой разжал кисть и по-дружески положил её на плечо придурковатого артиста.

– Ты что делаешь? – зло прошипел Фарид, когда они отошли на десяток шагов.

– А хочешь я тебе палец сломаю? – предложил Артём.

– Ну попробуй, – огрызнулся больной, но в его голосе уже не было дерзости.

– Обязательно попробую. Трёх дней не прошло, как меня из-за тебя вязали, а ты опять концерт устраиваешь? И знаешь что, Фарид, вот я тебе сломаю палец, и ничего мне не будет. А тебе так нельзя, потому что диагноз не тот.

– Зря ты так, Артём, нам ещё долго под одной крышей жить.

– Вот и я о том же. Друзей твоих того и гляди выпишут, а я никуда не спешу. Да и тебя, кажется, жена дома не очень-то ждёт.

Это был удар ниже пояса. Артём знал про семейные неурядицы своего спутника. Он снял руку с плеча Фарида и дружески похлопал его, то ли смягчая, то ли усиливая сказанное, – Не ходи больше к посту.

– Сдалась мне эта стерва, – огрызнулся Фарид в сторону неверной жены. – Здесь такую девочку привезли, огонь.

– Хорошая? – неожиданно заинтересовался Артём. – Ты с ней уже поладил?

– Нет ещё. На первый взгляд такая вся плавная, правильная, а потом как выдала. Ба, смотрю, да она вообще без комплексов. А на тело – конфетка. Беленькая, в росте, и там, и тут всё нормально, – Фарид жестами показал те места, которое его так сильно очаровали в девушке.

– Не видел я здесь такой, приснилась она тебе.

– Ты не увидел? Как же её можно было не увидеть? У неё не то халат, не то платье длинное. Не то красное, не то синее — сразу в глаза бросается, – удивился Фарид. – Такая домашняя она вся. Классная девочка.

– Нет, не видел.

– Странно, ты же каждую новенькую выходишь посмотреть? Правда, странно, она такие концерты между уколами давала – заслушаешься. А ведь не видно её уже который день, – неожиданно резко обеспокоился Фарид, – Может, увезли уже?

– Ты иди, отдохни после представления, а я её здесь покараулю. Увижу – позову.

– Ты только всерьёз на неё не настраивайся, я прямо чувствую, что у меня любовь к ней.

– А ты пока не чувствуй. Вот сам увижу, а потом, может, и разрешу.

– Зря ты так, Артём. Молодой ты ещё, как бы не ошибся.

Лена.

Стих четвёртый.

Ты хочешь узнать,

                         О чём думают люди?

Они не плохие,

                         Но думают плохо.

Давай жить иначе.

                         Судить их не будем,

Бери свои вещи

                         И Солнце в дорогу.

Ты ждёшь, как оценят?

                         И нравиться хочешь?

Забудь. Ты весь создан

                         И сшит из пороков.

Не строй себе сцены,

                         Плохое отточишь.

Живи, а споткнулся,

                         Не сыпь в мир упрёков.

Бог любит в нас радость,

                         Так, может, с ней вместе

Людей попрощаем —

                         Обида растает?

Возьмём с собой близких 

                         Далёких от мести

И тех, кто в печали

                         Нас гнить не оставит.

Лена лежала в кровати и понимала, что она не помнит того, что происходило вчера, а может быть, и не только вчера. Потрескавшийся потолок, духота и бессмысленные перемещения нескольких полоумных обитательниц палаты не добавляли позитива в её мысли. По взгляду женщины, которая уже минут десять рассматривала её с соседней кровати, Лена могла догадаться, что ничего хорошего за прошедшее время с ней не произошло. Возможно, к обычному стереотипу блондинки уже добавилась некоторая сомнительная репутация. Чёрные глазки соседки суетливо бегали и напрашивались на разговор. Соседка была похожа на мышку, укутанную по пояс в одеяло. «В такой-то духоте и в одеяле», – удивилась Лена и на всякий случай поздоровалась. Час спустя девушка поняла, что лучше бы она этого не делала. И вообще – лучше бы было оставаться в неведении. Мышку звали Маша. То, что поведала словоохотливая Маша, лишило Лену остатка сил. Девушка и верила ей, и не верила. С одной стороны, ну зачем взрослой женщине врать? А с другой – всё, что та рассказывала, было просто немыслимым. Это было несовместимо с тем человеком, каким была наша героиня.

Лена была не просто спокойной и застенчивой, она была хорошей. Знаете, как это бывает, когда знакомишься с человеком и, буквально перекинувшись с ним парой фраз, понимаешь, что человек – хороший? Хочется такому человеку довериться, что-то рассказать, поделиться, за руку подержаться. А он слушает и улыбается вместе с тобой. Или грустит тоже вместе с тобой. И почти ничего не говорит. А если и поведает о себе, то очень мало и как-то ненавязчиво и мирно. Лена была именно таким человеком.

Сейчас же слушать истории о себе «вне себя» было невыносимо. Лене даже показалось, что Маша не очень добрый человек. Она с таким удовольствием излагала девушке все подробности её безумного поведения, так откровенно смаковала грязные и неприятные детали, что Леночка несколько раз просила отложить разговор на другое время. В этих паузах она ложилась лицом к стенке и беззвучно плакала. Другая соседка упрекала Машу за её болтовню, но та приноровилась выискивать моменты, когда кроме них с Леной никого из здравомыслящих в палате не оставалось.

Маша рассказывала сущие кошмары: Лена громко кричала и ругалась, выходила на пост к санитарам и в грубой форме предлагала им вступить с ней в связь. Лена ужасно боялась поинтересоваться, пользовались ли санитары её предложением, и чем всё это заканчивалось. К её радости, соседка не продолжала разговора в эту сторону. Наверное, просто сама не знала. После всех этих откровений девушка два дня почти не выходила из палаты. Она перебивалась тем, что передавала ей мама, и тем, что ей приносила из столовой её вторая соседка.

Больница была настолько нелепая, что мужское отделение находилось вместе с женским. Мужские палаты были по одну сторону коридора, женские – по другую. В их шестиместной палате было пять человек. Две пожилые женщины казались совершенно не в себе. Они, как роботы, ходили по палате взад и вперёд, глядя в пол и тяжело передвигая опухшие ноги в шерстяных носках и тапочках. Третья, уже знакомая нам Маша, была очень суетная и шумная. Она с потрясающей бесцеремонностью распоряжалась всем и всеми. Кажется, она относила себя больше к персоналу, нежели к больным. У неё был плотный график общественной деятельности, и санитарки часто привлекали её к работе. Маша была очень полезной по части доставки свежих новостей, но слишком разговорчивой. Четвертая, и последняя, соседка держалась особняком от других. Немногословная, крупная и неприступная на вид, она круглосуточно выглядела аккуратной и прямой. Звали её Тамарой. Сухие, узловатые руки с распухшими от работы суставами не соответствовали её осанке, строгому и ухоженному лицу и говорили о ней гораздо больше, чем она хотела бы сказать о себе.

В отличие от Маши, Тамара была редким вестником, но если уж приносила новости, то исключительно живые или хотя бы содержательные. Сегодня она принесла новость о том, что на посту был молодой и симпатичный санитар, который, кстати, ни одного дня не работал в те дни, когда привезли Леночку. Тамара называла Лену Леночкой. Ссылаясь на то, что смена сегодня хорошая, женщина пыталась уговорить Леночку прогуляться по коридору.

– Медсестры на всякое насмотрелись, они уже обо всем и забыли. А этот молодой мальчик и не видел тебя ни разу. Я думаю, что ему и без твоих бед сейчас забот хватает. Пойдём, в коридоре и воздух посвежее – из окошка тянет. Не можешь же ты всё время здесь просидеть, – обкладывала женщина Лену доводами.

– На меня там сейчас все смотреть будут, — прошептала Лена, опасаясь Машиных ушей.

– Кого ты стесняешься? Пациентов?

– И их тоже.

– Фу. Каждый из них здеся такой концерт давал, – Тамара уже искренне веселилась. – Леночка, здесь из скучных только я да врачи. Да и то, потому что их при такой-то работе ещё не время по палатам раскладывать, а мое прибытие сюда немного запоздало, – женщина бойко сверкала своими тёмными глазами в сторону девушки. – Пока мои решили меня из деревни к врачу свозить, я уже почти оклемалась. Тута только чуток подурила, пока в меня лекарств не навтыкали. Забудь ты про всё и не думай. Ну?

Лена молчала и улыбалась. Тамарин задор и уверенность действительно бодрили, и всё казалось не таким мрачным. Маша сидела на своей кровати и делала вид, что ей всё безразлично. Лена видела, что женщина на самом деле дуется и ревнует к неожиданно ожившей соседке.

– Хочешь, я по коридору в панталонах прогуляюсь? – Тамара бойко подбоченилась и подобрала край халата. Лена рассмеялась и замерла, ожидая продолжения. – Ага, сейчас. Шучу я. А если и выйду, кто мне тут чего скажет? Ну таблеток пропишут. Я и те-то в унитаз сплёвываю, подумаешь, одной больше там будет. Вот санитары, те могут и пошпынять и поразводить, они ребята с юмором. Да и то не все. Твой лучший концерт на смену Антона Антоновича пришелся, а он никому про это не расскажет. Уж поверь мне, – Тамара многозначительно расширила глаза и поджала губы.

В конце концов, женщина не выдержала и решительно встала. Она под локоть подняла Лену с кровати и легко подтолкнула её к выходу. Лена хотела оправиться, но та сама одёрнула ей халат и по-свойски шлёпнула девушку рукой под зад. Лена засмеялась и чуть прибавила шагу. Дойдя до двери, Леночка слишком быстро открыла дверь, опасаясь очередного шлепка женщины. Жесткий и тяжелый удар по двери со стороны коридора отбросил её обратно в палату. В растерянности девушка отошла в сторону и посмотрела на свою спутницу. Тамара вышла вперёд, медленно приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Она увидела спину санитара, который за вывернутую руку вводил пациента в мужскую палату.

– Не вовремя мы с тобой на прогулку собрались, – сказала Тамара без сожаления. – Давай посидим немного. Там что-то происходит, нехай угомонятся, – она посмотрела на напуганное лицо девушки и улыбнулась. – А ты говоришь «стыдно». Стыдно, когда видно. Тут таких артистов, как мы с тобой, в каждой палате по пять человек. Я тебе как-нибудь расскажу, что тут наша Маша вытворяла, – она с ядовитым прищуром посмотрела на нахохлившуюся соседку, а потом добавила громким шёпотом. – У неё тут такой роман начинался. О-о, да врачи всё испортили – в чувство привели.

Из коридора снова донёсся какой-то шум и крики, и прогулка отложилась на неопределённое время.

Его первый полёт.

Стих пятый.

А я улететь могу.

         Ты хочешь меня заставить

Прожить эту ночь в плену,

         Пьянящий восторг оставить?

Попробуй найти ту цепь,

         Которая крылья вяжет.

Но лучше найди мне цель —

         Что смысл наяву подскажет.

А нет, я во сны лечу,

         В миры, что тебе не снятся.

И жить я лишь там хочу

         И там же хочу остаться.

В ночи оставляя грехи,

         Лечу в непорочные грёзы.

Парящим – дарю стихи,

Иным – перевод из прозы.

Артём был гордостью родителей. Он опережал своих сверстников в развитии, всегда следил за собой и беседу вёл так уверенно и неспешно, что даже взрослые люди не игнорировали и не перебивали, как это обычно происходит с другими детьми. Он рос в достатке и увлечениях, и всё шло своим чередом — на полках пополнялся ряд кубков, над ковром повисли первые медали, предвиделось блестящее будущее, и не было поводов для беспокойства.

Болезнь у мальчика впервые проявила себя, когда ему стукнуло тринадцать, в ночь после его дня рождения. Позднее врач очень подробно расспрашивал Артёма о том, что могло послужить причиной заболевания: что его могло так сильно взволновать, что происходило в тот день, с кем они отмечали праздник. Артём отвечал односложно: «Не помню». Он не пытался врать, он действительно не помнил того, что происходило много лет назад.

Сон, который приснился ему в ту ночь, Артём воспринял как случайный и очень приятный подарок к празднику. Он летал в этом сне. Казалось бы – это так банально. Что в этом необычного, и какой смысл рассказывать вам про полёты во снах? Однако, следующим утром наш герой решил, что именно этот полёт был особенным и не мог оказаться обычным сном.

Спустя годы сон не растворился в памяти, а вот ощущения, которые его сопровождали, почти забылись. Остались легкость и осознанность происходящего. Вся обстановка сна до малейших деталей совпадала с реальностью, хотя и была несравнимо ярче и красочней. Пожалуй, даже немного мультяшной. Многоквартирные дома подсвечивались и переливались изнутри неоновым светом. Всё казалось полупрозрачным и живым. Дом, в котором жил Артём, мерцал, словно вылепленный из разноцветных леденцов. Мальчик скользил вдоль земли, укутанной в толстый слой пушистого снега, и вглядывался в поток бегущих под ним алмазных искорок, потом поднимался вверх, чтобы посмотреть на карамельный город, потом снова возвращался к снегу.

Другим мотивом сна была необычная тишина – живая и говорящая. Как в театре перед представлением: всё вокруг говорит и дышит, а тишина почти абсолютная. А главным событием этого сна была собака. Обыкновенная – чёрная, тощая и трясущаяся от холода на колодезном люке. Артём почти врезался в неё, но вовремя успел остановиться.

– Привет, Черныш, – крикнул он ей, затормозив очень близко от мокрого и сотрясающегося в ознобе собачьего носа.

– Привет, – собака смотрела на него грустно, очень по-собачьи. Она чуть двинула хвостом, кажется, просто из вежливости.

– А ты почему домой не идёшь? – спросил мальчик.

Собака с упрёком посмотрела на него, и по её телу пробежала крупная дрожь.

– Ты бездомная? – догадался Артём.

– Возьми меня к себе, – без переходов попросила Собака.

– Я сейчас не могу, – растерялся он.

– Почему?

– Я и сам-то не в себе. Я просто сплю, а ты мне снишься.

– Лучше бы я тебе весной приснилась. Сытая и белая.

– Ещё лучше летом, наверное. А почему белая?

– Белых все любят. Нет, летом не надо – слишком жарко. Хотя, давай летом, если можешь.

– Я так сразу не могу. Я ещё сам тут не разобрался, – растерялся Артём. – Если ты настоящая, пойдём ко мне жить? Я утром проснусь и тебя покормлю.

– Я не против, – Собака вскочила на ноги и дала волю своему хвосту. – А ты поздно встаёшь?

– Я пораньше встану, – пообещал мальчик. – Пойдём, в подъезде до утра подождёшь. Там теплее.

Утром Артём вскочил с кровати ещё затемно, пытаясь вспомнить о каком-то срочном и важном деле. В голове всё перемешалось и перепуталось. Мальчик скинул одеяло и что-то глухо упало на пол. Артём пошарил по столу и, нащупав кнопку настольной лампы, включил свет. На полу, подмяв страницы, лежала подаренная другом книжка, на обложке которой красовался мальчик, стоящий на крохотной планете. Артём поднял книгу и положил на колени, его снова стало клонить ко сну. Голову тянуло к подушке, и книжка опять выскользнула из рук. Артём дёрнулся и резко вспомнил весь свой сон. Мальчишка вскочил, кое-как оделся и бросился на улицу к своему новому другу, которого во сне так и не смог провести в подъезд через закрытую дверь. Собаки нигде не было. Артём пробежался вокруг квартала, замёрз и расстроился. Он присвоил свою неудачу безвозвратно ушедшей сказке, созданной сном. От ночи остались только лёгкость в теле и непроходящее настроение полёта.

Он помнил, как очень спокойно принял второй сон, когда тот пришёл к нему в следующую ночь. Артём погрузился в его волшебство, как в должное. Мальчик опробовал свою летучесть прямо у себя в комнате, убеждаясь в том, что полет вполне устойчив и без размахивания руками. Он хорошо запомнил, как очень осмысленно удивился происходящему: вспомнил про силу тяжести, про необходимость опираться на воздух. Зависнув рядом с люстрой, он даже предположил, что должен срочно упасть на пол и навсегда разучиться летать. Однако, законы физики не состоялись. Покружив по тесной комнате, он полетел на балкон, а с балкона – в ночной город на поиски Чёрной Собаки. Сейчас он помнил только то, что собаки он не нашёл.

Весь следующий день Артём уже ждал и подманивал очередной сон. Он начал ждать его с утра, на какое-то время забыл о нём за завтраком, потом торопил время в школе и даже пытался уснуть днём. Мальчик то гипнотизировал часы, то заваливал себя делами, чтобы ускорить время и быстрее прогнать бесконечный день, но ночь его разочаровала. Сон не пришёл. Следующие сутки тоже прошли в напрасных ожиданиях. Потом из жизни выпал ещё один день и ещё один.

Третий его полёт состоялся только через год, опять на день рождения. Поняв, что карамельный мир вернулся, наш герой сразу рванул в высоту.  Взлетев в темноту ночного неба, он развернулся через спину и стремительно упал вниз, почти зацепив крышу дома. Потом повторил это снова и снова. В какой-то момент, разгрузившись от восторга, он взлетел и замер в вышине, разглядывая мир под собой. Карамельный город был покрыт белыми пятнами редких фонарей. Одиноким крестом светилась главная улица. По улице ползли пятна света от редких автомобилей. Мальчик поднялся ещё выше и, вообразив себя пикирующим бомбардировщиком, совершил затяжное падение в сторону чернеющего леса.

Город внизу давно утёк, а наш герой всё скользил в темной бесконечности, выбрав за ориентир светлое пространство впереди себя. Очень скоро оно развернулось в серую ленту реки, вдавленную между рваными краями поросших лесом берегов. Мальчик заложил небольшой поворот и заскользил над этой пятнистой серой лентой, снижаясь всё ниже и ниже. Река, покрытая льдом и пятнами снега, провоцировала на скорость. Артём разгонял себя всё быстрее, он летел прямо, летел зигзагами от берега до берега, он взлетал и падал, цепляя пятачки пушистого снега. За очередным поворотом серый мрак смазанного мира раскололся, и Артём ворвался в бетонный полукруг освещённой набережной большого города.

Он сразу узнал эту набережную. Даже под лёгким покрывалом снега светом фонарей и рисунком чугунной ограды она напомнала о жаре и летних прогулках с его бабушкой.

Бабушка – самый добрый человек в мире. Он падал в пух её безграничной суеты и заботы всякий раз, оказываясь рядом. Мама ревновала и радовалась. Отец замыкался, не в силах переварить такое количество эмоций к сыну, которого он хотел вырастить «настоящим мужчиной». Бабушка любила внука с нарушением всех норм и ограничений. А уж как она его ждала.

Артём перелетел через чугунное ограждение и заскользил по набережной, выискивая знакомый поворот в сторону старого двухэтажного дома. Ещё один карамельный город, который и в реальности-то казался удивительным и загадочным.

К следующему ужину их семью ждал сюрприз. В гости безо всякого предупреждения приехала та, кого мальчик навещал во сне. С сумками, баночками.

Пожилая женщина преодолела юношеское упрямство внука и с порога приветила мягкой старческой щекой. Её глаза слезились с мороза, а платок и пальто были припорошены снегом. Артём принял у неё сумки. Мама суетилась, помогая раздеться и вытряхивая на лестнице бабушкино пальто. Они вместе, мешая друг другу, помогли ей избавиться от теплых и тесных сапог.

– Да что ж вы налетели. Я и сама бы смогла. Дома же справляюсь, – виновато приговаривала старушка, поднимаясь с принесённой табуретки. Она сняла платок и распушила руками слежавшиеся под ним волосы, – Ириш, ты уж скажи Михаилу, чтобы не сердился. Я ночку заночую, а завтра и домой, – не унималась она.

– Мам, ну что ты так переживаешь? – возмущенно и радостно отвечала мать, – Михаил рад всегда, когда ты приезжаешь. Я тебя завтра не отпущу. Ты кота соседке отдала?

– Я Надежде ключи оставила.

– Ну вот и всё. Куда тебе торопиться? – разрешила вопрос мама, наливая из-под крана чайник и затевая суету по кухне.

– А мне давеча Тёма приснился. Проснулась – ну не могу, так хочу вас всех увидеть. Ириш, представляешь, как будто пришёл ночью, посидел и ушёл. А только ушёл – за ним следом девушка какая-то следом, очень красивая. Тёма, у тебя невеста уже есть? Ириш, я не буду ничего, – беспокойно сопротивлялась старушка, с удовольствием принимая навязчивую заботу дочери, – Что ты взяла суетиться? Внучок, принеси мне, пожалуйста, зеленую сумку, у меня тебе подарок ко вчерашнему празднику. А Оленька где?

Их мир заполнился суетой, привезенной и рожденной радостью встречи с близким человеком. Вечер стал теплее, а когда Артём уснул, квартира из сна этой ночи казалась светлее, да и красок в ней прибавилось.

Расправа.

Стих первый. Эпизод четвёртый.

И топор сквозь тело шёл,

Выли колокольчики.

Зритель был в восторге, вниз

Вывернуты пальчики.

         Слаще бражного вина

         Первый глоток крови.

         Да, желание оно

         Пострашней неволи.

И на сцену гогоча

Толпы новых масок.

Ой, не надо, сгоряча

Намешаю красок.

         С топором я, так зачем

         Насмехаться смели вы?

         Весь я в роли, шутки вы

         Зря со мной затеяли.

И над сценой взмыло вновь

Остриё багряное,

«Что ж, руби. Ведь ты не я.»

Маска нашептала мне.

         И топор пошёл плясать.

         Боже, что я делаю?

         Мог же ведь стряхнуть с плеча

         Эту руку белую.

Халаты и тапочки мелькали в опасной близости от лица и ног Артёма. Лавка в больнице была только одна, и та часто оказывалась запертой в красном уголке после вечернего просмотра телевизора. Так случилось и сегодня, поэтому сейчас Артём сидел на корточках в коридоре больницы, устав отвечать на взгляды проходящих мимо людей.

К тому моменту, когда из мужского туалета раздались звуки криков и разбиваемого стекла, ноги у нашего героя уже ощутимо затекли. Он увидел, как в десятке метров от того места, где он сидел, дверь туалета распахнулась, и один за другим поспешно вышли несколько человек. Судя по поведению, это были не зачинщики и не участники, а невольные свидетели хулиганства, которые теперь старались скрыться в своих палатах. Артём повернулся в другую сторону, ожидая реакции Студента. Тот уже шёл с поста, сбиваясь с быстрого шага на бег.

– Подожди, – тихо окрикнул его Артём и попытался зацепить за руку. Санитар проскользнул в тапочках по линолеуму, с трудом удержал равновесие, но до конца так и не остановился. Он рывком освободил руку, зло посмотрел Артёму в глаза и уже спокойнее пошёл к двери туалета, – Ключи кому-нибудь отдай, – без надежды быть услышанным проговорил Артём, зная конечную цель этой провокации.

Санитарка Оксана в подобных делах была человеком более опытным. Она перехватила молодого коллегу и что-то ему сказала, не выпуская из поля зрения опустевший пост. Парень залез в карман халата и отдал ей ключи. После этого он уже почти спокойно исчез за дверью.

В туалете всё стихло. Изредка до слуха Артёма доносились обрывки неразличимых резких слов. Потом умолкли и они. Наконец, дверь туалета распахнулась от удара, и в коридор, сгибаясь, поскальзываясь и воя от боли, вылетел Женёк. Его правая рука была вывернута вверх и зажата в руках санитара. Подвывая, Женёк уткнулся головой в противоположную стену. Студент ловко ногой закрыл за собой распахнутую дверь и, не отпуская руки, направил смутьяна к дверям его палаты. Они двигались по «женской» стороне, поэтому раскрытые двери палат, встречающиеся им на пути, закрывались ударом Жениной головы. Словно бы случайно, во всяком случае, так это казалось. Из сестринской выскочила медсестра с комплектом «вязок» и засеменила за санитаром.

То, что будет дальше, Артём уже мог предположить. Неизвестным числом в этом уравнении оставалось только количество вязок, под которые в этот раз мог угодить Женёк. Варианты были следующие: одна – за руки к кровати – мягкая форма наказания; две – за ноги и за руки – для буйных; три – для особо отличившихся. Впрочем, в данном уравнении неизвестностей было куда как больше. Не так-то и просто связать человека одному, без навыков и без помощи второго санитара. Очень непросто. Спустя некоторое время Артём понял, что новенький справился. Судя по одной лишней «вязке», которую он вынес с собой, можно было понять, что Женя схлопотал «двоечку». Сразу вслед за санитаром из палаты вышел Фёдор Иванович и уселся рядом с Артёмом.

– Слышишь, Артём, – позвал он шёпотом, – А пацан-то шустрый. Видно, что вязать ещё не умеет, а запеленал быстро, как котенка.

– Это ненадолго, – обронил Артём, понимая дальнейшее развитие событий.

– Вот ты правильно говоришь, Артём. Вот, наверняка, сейчас уже развяжут, – подтвердил Фёдор Иванович. – Видишь, как быстро ты сообразил, – похвалил он молодого человека.

Санитарка, сменившая Студента, тоже это понимала и не торопилась покидать пост, расспрашивая новенького о деталях происшествия. Действительно, прошло не больше пятнадцати минут, когда из их палаты, как будто ничего не случилось, вышел Женёк и отправился в туалет. За ним следовал Фарид с неповторимо тупым и безучастным лицом. Сцена с закрыванием дверей головой повторилась. Дверей было меньше, но, судя по звукам, удары были сильнее. Отличие от предыдущего сценария создавал Фарид, который бежал за ними и приговаривал: «Я правду говорю Вам, он сам отвязался. Может, Вы слабо завязали?»

– Артём, вот как думаешь, загоняют они его или догадается? – спросил Фёдор Иванович, уважительно заглядывая Артёму в глаза. Артём давно подметил эту манеру старика разговаривать и разумно относил её к житейской хитрости, но всегда попадался.

– Не догадается. В прошлый раз санитар на третьем разе сломался, – ответил Артём, вспоминая, как в тот раз санитар сделал вид, что сжалился над мольбами больного и не стал привязывать.

– Ты сходи, посмотри, как мальчишка лихо вяжет.

– Нет уж, я лучше здесь.

Санитар снова вышел из палаты и прошёл на пост. Санитарка с поста предусмотрительно не уходила. Прошло ещё некоторое время. Женя снова победно прошествовал в туалет под звереющим взглядом Студента.

– Я всё понял, – крикнул в сторону поста больной, останавливаясь у двери туалета, – Честное слово, больше не буду. Я отвязался только в туалет сходить. Сейчас сам пойду и лягу. Не надо меня больше привязывать. Ладно?

Артём видел, как санитарка что-то сказала новенькому. Тот хмыкнул, и на его лице появилась загадочная улыбка.

– Ну, это уже не интересно, – прокомментировал Иваныч. – С подсказками и я бы догадался. Правильно я говорю, Артём?

Артём не ответил. Студент задал санитарке ещё какой-то вопрос, она полезла в карман и что-то передала ему, он вышел с поста и пошёл по коридору. К удивлению Артёма, Студент проследовал до самого конца и там открыл дверь кладовки. Выйдя с длинным хвостом «вязок», он бросил их у двери, медленно запер за собой дверь и, подобрав тряпичные ленты, понес свой подарок во взбунтовавшуюся палату. Дверь палаты в очередной раз открылась и закрылась. Артём слышал, как из-за неё прозвучали возмущенные голоса Фарида и их третьего подельника. Он слышал тихий и почти неразличимый голос Студента. Потом возникла небольшая возня, и все звуки резко и окончательно стихли. В больнице воцарилась тишина.

Через некоторое время из туалета вышел Женёк. Не ожидая подвоха, он направился «домой». Смутьян вальяжно и не спеша отрыл дверь и застыл на входе в палату. Иваныч и Артём увидели, как через некоторое время из-за двери высунулась рука, ухватила главаря банды за ворот олимпийки и резко вдернула его внутрь. Через несколько секунд та же самая рука закрыла дверь палаты изнутри, и, пережив очередной всплеск криков и возни, больница снова погрузилась в тишину.

Иваныч уже успел дать развёрнутую оценку произошедшему, когда новенький санитар вышел в коридор, поправляя халат и утирая со лба пот. Он подошёл к медсестринской.

– Там, в третьей палате, две кровати пустые. Не подскажите, кто их занимает?

– А в коридоре двое сидят, – неожиданно уважительно ответила старшая медсестра. Анжела, кажется. – Они здесь давно уже сидят, – подтолкнула она мысли санитара в нужное русло.

Студент повернулся и посмотрел на Артёма и Фёдора Ивановича.

– Мы из другой компании, – примирительно и покорно произнес старик.

– У вас в палате профилактические мероприятия. Если там кто-то случайно сам развяжется – привяжу всю палату.

– Мы здесь посидим, – покорно ответил Иваныч, не рискуя проверять на себе правильность узлов Студента. Санитар посмотрел на Артёма, что-то вспомнил и тяжело вздохнул.

– Пожалуй, я все-таки перестрахуюсь, – сказал он, глядя Артёму в глаза. – Пойдем.

– Мы законопослушные, – попробовал отшутиться Артём.

– Пойдем, пойдем, – мирно позвал Студент.

Сопротивление было «себе во зло», и Артём поднялся на затёкшие ноги. Старику не пришлось долго находиться в одиночестве. Из палаты №10 вышел ещё один больной, по годам близкий Иванычу, но в противоположность тому округлый и рыхлый. Подойдя к сидящему, он устроился рядом, растирая ладонями сонное, по-женски мягкое лицо.

– Что-то тихо сегодня? – вопросительно проронил он сквозь ладони, борясь с зевотой.

– Спать меньше надо. Проспал ты всё веселье, – равнодушно ответил Иваныч. Мягкие и заискивающие нотки из его голоса ушли, и старик преобразился. Он с усмешкой посмотрел на соседа.

– А что было? – спросил тот.

– Новенький в вязках практиковался.

– Много навязал?

– Наших уже всех, кроме меня. Сейчас Артёма довяжет и за мной придёт.

– Вас давно пора приструнить, – хмыкнул собеседник Иваныча. – Женю урезонить не можете, вот и огребаете постоянно.

– Иди, урезонь, – огрызнулся старик. – Урезонишь, я тебе шоколадку дам.

– Если б сто грамм предложил, я бы ещё подумал, – без обиды в голосе ответил новый собеседник. – Да у нас свой такой Женя есть.

Дверь палаты в очередной раз открылась, и оттуда вышел Студент. Он не торопясь направился в сторону поста, но, проходя мимо стариков, остановился. Его лицо расслабилось, снова став немного наивным и мальчишеским.

– Скоро обед принесут, если я вас попрошу, поможете разгрузить? – спросил он, очевидно устав от неприятной работы.

– Ну как же не помочь? – улыбнулся Фёдор Иванович, – Даже хочется размяться.

Студент благодарно улыбнулся и пошёл дальше, на ходу внюхиваясь в свои руки. Не дойдя до перегородки несколько шагов, он развернулся, заглянул в туалет, а потом снова направился к дверям усмирённой палаты.

– Что-то забыл, – сказал Иваныч и переступил ногами, устраиваясь поудобнее.

– Пошёл проверить, не развязались ли. Собачья работёнка.

Гадалка.

Стих первый. Эпизод пятый.

С топором, средь кучи тел,

Весь в крови заляпался.

Может, это мой удел?

За добром лишь прятался?

         Что за Демон, что за Зверь

         Поднимал здесь мой топор?

         Кто же жертва тут теперь?

         Кто попал под приговор?

И внутри потух пожар,

Только жар отчаянья.

«Что, сошёл крови угар?» —

Совесть проворчала мне.

         «Может, рубишь не того

         И не там врага искал?

         И на сердце на твоём

         Маска сделала оскал?

Кто, хорошее укрыв,

Тебе силу придаёт?

Брось на землю все дары,

Скинь всё то, что не твоё».

         Я рву маску через крик

         Вместе с кожей и лицом.

         Свет погас, и мир затих.

         Я есть я? Иль я есть он?

Тумбочка не влезла в тесную кабинку лифта, и я обречённо посмотрел на своего товарища и его запачканную куртку.

– И что будем делать? – выразил я в голосе накопившееся недовольство и грусть по поводу предстоящего подъёма.

– А у нас какие варианты? – виновато переспросил мой дружище Андрей. Его почти прозрачные брови двинулись вверх.

В принципе, тумбочка была нетяжёлой, и подъём на шестой этаж был по силам даже для таких тощих атлетов, какими были он и я. У Андрея и его брата была небольшая мебельная мастерская, которая, кажется, не приносила ничего, кроме бесконечных забот. И всё бы было нормально, если бы у брата моего друга не возникали постоянные срочные дела, которые совпадали со сроками доставки наиболее тяжёлых изделий.

– Ну потащили, бизнесмен, – я снова изобразил обречённость.

Площадка шестого этажа была тёмная, номеров на дверях тоже не оказалось. Мне пришлось спуститься этажом ниже, чтобы просчитать номер той квартиры, в которую нам требовалось попасть. Вернувшись обратно, я указал своему другу на дверь, обитую коричневым дерматином. Андрей нажал на кнопку звонка. Ждали мы несколько минут, не меньше. Тащить тумбу назад очень не хотелось. Думаю, что у моего товарища мысли были ещё менее приятными.

– Тебя вообще-то здесь ждут? – поинтересовался я.

– Да. Мы именно на это время договаривались, – ответил он, вглядываясь в темноте в циферблат своих часов.

– Тогда ждём. Я это назад не попру.

– Ждём.

Андрей уже собирался присесть на своё творение, когда изнутри щёлкнул замок. Дверь, перестав быть запертой, открылась сама, под своим весом. За ней слышались удаляющиеся шаги. Андрей слегка надавил на ручку, и дверь медленно заскрипела. Нашему взгляду открылась крохотная прихожая в пёстрой расцветке линялой клеёнки, которую было модно тогда вешать вместо обоев.

– Заносите в зал, ребята, – услышали мы женский голос.

Долго уговаривать не пришлось. Спотыкаясь о собственную снятую обувь, мы протащили тумбочку в зал. Подыскав место, поставили товар так, чтобы удивить его совершенством каждого входящего.

В зале было темно и душно. Пахло свечами и ещё чем-то горелым. Убранство комнаты было предельно безвкусным и неряшливым. К ногам что-то липло, и я уже жалел, что разулся. Андрей предупреждал меня, что его клиентка была гадалкой, поэтому всё то, что я видел сейчас, воспринималось вполне себе естественно. Нормальная конура очередного шарлатана.

Из кухни послышались приближающиеся шаги, и мы вытянулись по бокам тумбочки, повернувшись к дверному проёму.

– Добрый вечер, ребята, – женщина средних лет бодро вошла в зал и от неожиданности замерла. В отличие от своей квартиры, она выглядела очень интеллигентно и ухоженно. Хозяйка растерянно оглядела комнату, словно выискивая что-то, оглянулась на прихожую и, видимо, не нашла того, что искала. – В туалете? – Она указала большим пальцем через своё плечо и выжидающе посмотрела на меня.

– Кто «в туалете»?

– Друг ваш. Он в туалет зашёл?

– Нет, – ответил я и указал пальцем на Андрея. – Вот он.

– Этого-то я вижу, – задумчиво сказала хозяйка.

Она сделала шаг чуть глубже в комнату и заглянула за шкаф. Не удовлетворившись, женщина вернулась в коридор и открыла шумящий неисправным бачком туалет. Тот был облезл и пуст. Хозяйка вернулась назад. Она вполне определённо кого-то выискивала, а на принесённый заказ даже не смотрела.

– Мы вам тумбочку принесли, – решил проявить деловую сноровку мой товарищ.

– А? Да, спасибо, – растерянно сказала женщина, продолжая оглядываться. – Ты иди домой, – попросила она Андрея.

Мой друг сделал несколько шагов к двери, обходя нас.

– А деньги? – неуверенно спросил начинающий бизнесмен.

– А, деньги, – хозяйка квартиры залезла в карман длинного халата и достала перемешанные купюры. – Сколько?

Андрей смущённо оглянулся на меня и назвал какую-то смешную цифру, она с ним расплатилась, не задумываясь. Мы все двинулись на выход.

– Подожди, – остановила она меня. – Не уходи пока. Мне с тобой поговорить надо.

Такого в нашем плане точно не было, и поэтому я растерялся.

– Андрей, подожди меня, – попросил я товарища, видя, что он тоже не понимает происходящего.

– Это примерно на час, – поспешно уточнила хозяйка, давая понять, что ждать не стоит. Она осторожно тронула кончик носа ухоженным ногтем и поджала губы, выжидая, когда до моего друга дойдёт смысл.

– Я пойду тогда? – Андрей спрашивал это у меня.

– Давай, – отпустил я его.

Дверь за моим другом хлопнула, и мы с хозяйкой остались наедине. Мой неиспорченный мозг не находил вариантов последующего развития ситуации. Женщина по-прежнему выжидала. Было слышно, как в подъезде открылись двери лифта, как они закрылись. Ещё через несколько секунд хозяйка квартиры с некоторым облегчением вздохнула и пошла на кухню.

– Ты заходи в зал. Я сейчас, – сказала она на ходу. – На стул там присядь. На диван не садись, на нём кошки спят, испачкаешься.

Я прошёл в зал и сел на стул, стоящий в центре комнаты. На кухне слышались какие-то движения, чуть позже пришёл теплый запах работающей газовой плиты. Я терпеливо ждал.

– Меня зовут Ирина. А тебя? – спросила хозяйка, заходя в комнату. В её руках были две миски: одна большая и, кажется, с водой, и вторая, маленькая и металлическая, тоже не пустая.

– Коля, – ответил я.

Женщина поставила посуду на облезлый столик и подвинула ко мне второй стул.

– Коля, у тебя последнее время ничего особенного не происходило? – поинтересовалась хозяйка, усаживаясь на своём стуле в двух шагах от меня. – Может, умер кто из близких?

– Нет. А что случилось?

– Пока ничего не случилось. Просто, необычный ты какой-то, – Ирина поднялась со стула и поинтересовалась. – Ты не будешь возражать, если я вокруг тебя воздух пощупаю?

– Если это бесплатно, то не буду.

– Бесплатно, – засмеялась она сквозь задумчивость.

Ирина зашла мне за спину, и я почувствовал, как вокруг меня стало перекатываться тепло, чередующееся с колючим холодом. По коже пробежал озноб. Я отстранился и попытался повернуться.

– Не двигайся, – остановила меня хозяйка. – Что? Ты что-то чувствуешь?

– Тепло какое-то.

– Ух ты, Коля, Николай. Не мальчик, а загадка.

Контрастные волны двигались вокруг моей головы, шеи, плеч. Кончики пальцев стало нестерпимо колоть, а в ладонях возник жар. Вообще всё тело покрылось мурашками и холодным потом. Я слышал, как за моей спиной Ирина взяла со стола поставленные туда миски. Чувствовал, как они двигаются над моей головой. Потом все ощущения пропали. Хозяйка вернулась на свой стул. Она приподняла мои брови большими пальцами, обхватив ладонями голову, и долго, внимательно смотрела мне в глаза.

– Что-то не так? – не выдержал я.

– Если честно, то всё не так, – серьёзно ответила женщина.

В то время развелось уже достаточно много всяких магов и целителей, поэтому её слова меня не тронули. Выход на клиента казался бесхитростным и уж очень примитивным. Однако, ощущения были необычные, и понаблюдать за этим театром было интересно. Пока я думал, Ирина сидела, заслонив ладонями своё лицо. Она вдавливала пальцы в веки, словно бы снимая с них груз.

– Ты ведь больше не придёшь, если я тебя попрошу? – спросила она, отрывая руки от лица.

– Нет, не приду.

– Так я и думала, – сказала Ирина.

Она снова посмотрела на меня и снова вздохнула. – Тебя слишком много, Коленька, так не бывает. Не своё ты несёшь. Это должно когда-то закончиться, – она высматривала во мне встречный вопрос, но я не знал, что в этой ситуации должен спросить. – Это было первое «не так», а второе – ты чересчур отзывчивый – тебя это погубит. Тебе надо или становиться равнодушным или учиться друзей выбирать. Искать тех, кто тебя будет наполнять. Иначе придётся очень тяжело.

– Ну да? – ответил я просто потому, что не знал, как надо реагировать. – А вы меня, наверное, сможете заполнить.

– Да, – произнесла она в задумчивости, а потом спохватилась. – Нет, я не смогу тебя заполнить. От друга своего держись подальше.

– Это почему же?

– Он рядом, пока из тебя есть что взять. Потом он будет тебе не по силам. Лучше сейчас расстаньтесь.

– И он мне будет вредить?

– В твоём случае – очень сильно. Даже не знаю, как тебе и помочь. Тебе девочки какие больше нравятся?

– Как и всем. Красивые, женственные, не сильно умные – усмехнулся я.

– Так и бывает, сначала мы живём стереотипами, а потом петлю ищем. Я не про вкусы твоих друзей спрашиваю, тебе самому какие нравятся?

– Такие и нравятся. А что не так?

– Сам разберёшься потом – «что не так». Ты же всё равно никого не послушаешь. А если послушаешь, то сделай так – лучше пока в таких не влюбляйся, – Ирина сделала губы дудочкой и тихо произнесла в воздух что-то вроде «Пум-пум-пум-пум». – Во всяком случае, если девочку вдруг стало жалко – точно не твоё. Держись подальше. Понял?

– Понял, чего тут непонятного.

– Давай мы с тобой сделаем так: сам пока со знакомствами попридержись, но если в тебя вдруг какая-то девочка влюбится, то ты не руби сразу. Придите ко мне. Поговорим, чаю попьём. Бесплатно. Хорошо?

– Ирина, зачем мне всё это?

– И действительно, – Ирина улыбнулась, но не прекращала смотреть на меня, словно выбирая, чего ей надо говорить, а чего не стоит. – Но лучше сделай так, как я тебя прошу. Такие приливы, как у тебя сейчас, долгими не бывают. Я такое вообще первый раз вижу. Я думаю, что у тебя всё-таки что-то произошло, но ты этого не знаешь или не говоришь.

– Может быть, и не знаю, – пожал я плечами.

– Ладно. Решай сам. Если найдётся человек, который тебя подхватит – твоё счастье. Нет – будет плохо. Только, когда это произойдёт, ко мне не просись. Я тебя близко не подпущу.

– Почему? Вы же звали только что.

– Потому что, – она снова замолчала, вглядываясь в меня, а затем мягко и по-родному улыбнулась. – А может, и не будет ничего.

– Это скорее всего.

Ирина засмеялась и тронула меня за руку.

– Пойдём. Я тебя перед дорогой чаем напою.

Она задержала свою руку на моей, словно растягивая время. Рука у неё была огненная, но было ощущение, что от этого жара моя мёрзнет.

– А знаешь что, Коля, – сказала гадалка, глядя мне в глаза очень серьёзно, – ты делай сейчас всё, что хочешь. Я про хорошее, конечно. Только не откладывай и на мелкие дела и отношения не разменивайся. Мне кажется, именно сейчас у тебя всё должно получиться. Если счастья своего не упустишь, – Ирина тревожно улыбнулась. – А сейчас пойдём чай пить.

Весеннее воспоминание.

Стих шестой.

Я не знаю, больна ли я?

         Но я помню себя

                                        Здоровой.

Новый велик, семья, друзья,

         Столько планов на жизнь

                                        За школой.

Мир был радужным,

         И простор

                         И во мне, и во вне

                                        Был равный.

Серебрился реки пробор,

         Да весь мир был

                         Искристый, славный.

Я же верила всем

                         Во всём.

Растворялась в сердцах

                                        И книгах.

И прощала обиды тем,

                         Кто себя потерял

                                        В интригах.

Так скажи мне: больна ли я?

         И смогу ли я быть здоровой?

                         Если вера моя ушла…

Вот такой вот вопрос

                                        Бредовый.

Спортивный велосипед, не приспособленный для пересеченной местности, жёстко отрабатывал встречающиеся на тропинке кочки и корни деревьев. Несколько минут назад Лена в потоке встречного ветра зацепила глазом какую-то мелкую мошку. Останавливаться не хотелось, и она ехала, прищурив один глаз и спотыкаясь обо все возможные неровности дороги. Очевидные хитрости тела познаются как раз в такие минуты. Сегодня на кочках и на ямках Лена вырабатывала понимание того, зачем у человека два глаза. Оказывается, глаз, оставшись в одиночестве, лишал картинку объемности: кочки не казались кочками, пока на них не наедешь, ямки вообще превратились в нежданные сюрпризы. В конце концов, Лена устала от такой езды и, затормозив, неуверенно спрыгнула с велосипеда. Ей казалось, что она крутила педали уже целую вечность, но уехала недалеко, город был совсем ещё рядом. Если обернуться, то можно увидеть окраину, разноцветные заборы и дома в несколько этажей, выныривающие тут и там из-за пестрой зелени всевозможной растительности. А если не оборачиваться, то можно было выдумать, что ты уже где-то очень далеко, в прозрачном и светлом перелеске.

Лена положила велосипед на взгорок и стала выискивать взглядом свою спутницу – чёрную и прогонистую дворняжку с неуместным именем Белка. Той не было видно. Как обычно, убежала далеко вперёд, увлекаемая запахами и накопившемся в ней нерастраченным движением. Девушка присела рядом с велосипедом, подминая под себя густую и упругую траву, и повернулась спиной к городу так, чтобы почувствовать себя за его пределами.

Перед ней раскинулась большая поляна, скатывающаяся холмами вниз, в сторону леса и реки. В дневном мареве поляна жила и звучала, исполняя музыку лета. Лена не разбиралась в тех насекомых, которые создавали треск и жужжание вокруг нее. Как любой человек, готовый упрощать всё, что не понимает, она бесхитростно заподозрила во всём этом шуме тех, с кем была знакома с детства – кузнечиков. «Вот уж, действительно, выскочки», – усмехнулась про себя девушка, растирая глаз и пытаясь очистить его от навязчивой мошки. Её покой длился недолго, вскоре в высокой прошлогодней траве послышался звук быстрого движения, и на тропинку вылетела чёрная жизнерадостная псина, увешанная колючками репейника. Ещё не добежав до того места, где расположилась юная велосипедистка, собака начала извиваться всем телом в предвкушении хозяйской ласки. По её виду можно было подумать, что она не видела любимую хозяйку бесконечно долго и теперь готова излить на неё всю свою радость.

– О-о, нет, нет, нет! – вскрикнула девушка, смеясь и поспешно пытаясь подняться. Но было уже поздно. Белка налетела на неё вся: вместе с лапами, репейным хвостом и мокрым языком. Карябаясь, ласкаясь, поскуливая. – Ну что ты делаешь, Белка? – болезненно сморщилась девушка и оттолкнула собаку, когда та больно обожгла её бедро своими когтями. Белка угомонилась и села напротив, блаженно щурясь и часто дыша через длинный и мокрый язык.

– Бестолковая и непослушная псина, – отчитала девушка собаку, осторожно прикасаясь к воспалённым царапинам на своей ноге. – Знала бы, что ты такая – оставила бы тебя на улице, мёрзла бы там.

Едва ли Белка озадачилась угрозой, поэтому она расценила слова хозяйки, как приглашение в путь, вскочила на лапы и завиляла хвостом.

Велосипед Лене подарили родители. Девушка была уверена, что инициатором этого подарка был отец. Ну, во-первых, он в юности занимался велоспортом и очень любил велосипедные прогулки. Во-вторых, мама в этих вылазках его никогда не поддерживала, но зато имелась повзрослевшая дочь. А в-третьих… Что же, в-третьих? Лена потеряла нить мыслей и растворилась в ласковом солнце и гудящей трескотне. Она замерла, впадая в состояние летнего томления – это когда ты ещё не плавишься от жары, но и двигаться уже не очень хочется. Ах, да, в-третьих. В-третьих, были её додумки – она могла предположить, что отец, глядя, как быстро у дочери отросли ноги, решил, что её ждет большое спортивное будущее. Вот они с матерью и подарили ей не то, что полагается дарить девочкам, а хороший спортивный велосипед. С жутко жестким сидением, тоненькими колёсами и неудобно изогнутым рулем. Отец очень ошибся, возлагая на дочь спортивные надежды. Отросшие за год ноги очень быстро округлились и заняли достойное место в женственной и чуть полноватой фигурке. Лена выросла и оформилась буквально за один год, превратившись из нескладного подростка в грациозную и мягкую в чертах и движениях девушку. Но подаренный велосипед оставался знаком заботы и внимания, а отца Леночка очень любила. Чтобы его не расстраивать, с наступлением весны она начала осваивать свой подарок. Поначалу тело болело в самых неприличных местах, но потом привыкло, а езда на велосипеде понравилась. Отец же был на седьмом небе от счастья.

В выходные, когда позволяла погода и мамины планы, они с папой уезжали за город. Конечно, было бы куда интереснее прокатиться с друзьями, но так уж оно сложилась, что её лучшие подруги не разделяли Лениного увлечения, а того самого, с кем девушка была готова уехать «хоть на край света», пока ещё не нарисовалось. Впрочем, с отцом тоже было очень интересно. Он много знал про их город, много про природу, про травы. Казалось, что он вообще знал всё и обо всём. «Как он всё это в себе носит?» – удивлялась Лена обычной отцовской молчаливости. В стенах их квартиры он вёл себя совершенно иначе. Лена улыбнулась, вспомнив об отце. В их последнюю поездку он пообещал матери, что они с Леной наберут за городом по ведру лесной земляники. Лена не смогла оценить предстоящей катастрофы по достоинству, пока они не приехали на потайную полянку известную, наверное, только её отцу. Прозрение наступило уже через полчаса, когда Леночка заглянула в своё ведро и вместо предполагаемой горы ягоды обнаружила жалкую кучку, едва прикрывающую дно. Весь день, с утра и до заката, они ползали на четвереньках, выбирая из травы сладкую, ароматную, но ужасно мелкую лесную ягоду. Через два часа такой работы нашей героине казалось, что на этой поляне она уже прожила целую жизнь. Леночка пережила там бессчётное количество эмоций: радость весны; радость вкуса; усталость; отчаяние; удовольствие от простой еды и от возможности просто растянуться на отцовской куртке и смотреть в небо; снова усталость; бешенство; бешенство, умноженное на два; на три; тихое удовольствие от знакомых с детства песен; безысходность и, наконец, удовлетворение и жуткую усталость.

Когда они вернулись домой, мама чуть было не добила падающую с ног дочь. Она встретила их на пороге, как всегда деловая и занятая, забрала у Лены тяжелое ведро и на ходу бросила: «Ну вот и молодцы. Сейчас быстренько ягоду переберём и отдыхать».

Вернувшись из прошлого, девушка встала и сладко потянулась, предвкушая спокойный отдых. Сейчас она ехала именно туда, где они собирали ягоду. Это место было в стороне от тропы, которая вела через лес к рыбацкому поселку. Поляна разлеглась на невысоком утесе реки и с трех сторон была окружена деревьями, которые делали её закрытой и недоступной для случайных прохожих. Один из краёв утеса осыпался, и по нему можно было бы, наверное, спуститься к воде. Впрочем, Лена не пробовала этого сделать. Обычно они приезжали сюда вдвоём, но сегодня был рабочий день и первый день каникул, и девушка приехала одна, утаив от родителей свои планы.

Поляна встретила её светом, по-доброму отдавая все, чем сама располагала. Внизу у воды слышался лай Белки, которая убежала поздороваться с хлопающими о берег волнами, как обычно. На середине поляны стояло огромное дерево, и девушка направилась к нему. Она скинула со спины рюкзачок, принимая телом дыхание летнего бриза. «Как же здесь хорошо». В тени дерева её охватил озноб, и Лена взялась раскладывать вещи, затевая процедуру обживания. Закончив, она разделась до купальника и вытянулась на солнце. «Блондинка – это карма. Есть же счастливчики, которые от первых же лучей Солнца покрываются золотистым загаром. Не дано». Мама уже давно приучила её к мысли: «Доченька, мини – это не твоё, тебе этого и не надо. Ты и без мини самая красивая». Мама наверняка обманывала.

Вода мягко плескалась где-то внизу, под утесом. Назойливая муха зудела вокруг лица, а затихая, начинала щекотать лапками. Дерево над головой о чем-то разговаривало само с собою, а Солнце ласково забавлялось его тенями. Лена убегала сама от себя, куда-то вглубь и вдаль, растворяясь в своих мечтах и в неге ласковых солнечных лучей. Девушка и не заметила, как задремала. Тень дерева уже давно сместилась в сторону, допуская неумолимое и обманчиво-ласковое светило до белой кожи нашей героини. Лицо ещё скрывалось под рябью рассеянного света, и поэтому сон морил, то накатывая, то приотпуская. Рождающиеся в моменты пробуждения мысли были редкими и тягучими, а тело ватным и ленивым.

Ощущение того, что на неё кто-то смотрит пришло к Лене неожиданно и отрезвляюще. Сон ушёл сразу, но вялая неподвижность ещё оставалась. Сначала девушка решила, что это Белка вернулась из своих бесконечных поисков и гипнотизирует её, выпрашивая внимание. Однако беспокойство нарастало, и Леночка поддалась ему. Она приоткрыла глаза, но ничего рядом с собой не увидела. Почему-то волнение не отпустило, а ощущение присутствия чужого человека стало ещё сильнее. Лена приподнялась на локтях и вздрогнула на звук покашливания за своей спиной.

Знакомство у барьера.

Стих первый. Эпизод шестой.

Слышу где-то звук людей,

Ткани дышат в ритме ног,

Среди мрака и теней

Понял, что не одинок.

         По щеке скользит рука,

         Поцелуй смочил губу.

         Голос чище родника.

         Но не вижу, не могу.

Я ловлю малейший звук,

Чтоб смотреть на мир без глаз.

Вместо них – движенье рук,

Беглый пальцев пересказ.

         Слышу: «Милый мой слепец,

         Это я здесь, Шизали.

         Заколдован мой дворец –

         Он не видим, я в тени.

Приманить тебя красой –

Очень скучная игра,

Полюби меня такой,

Будь ослепшим до утра».

         Голос нежен, в сердце страх.

         Что мне тень, коль я незряч?

         А не яд ли на губах?

         А не ты ли мой палач?

Кто был тот, кто в темноте

На плечо мне руку клал?

Почему меня к тебе

Вывел этот жуткий бал?

         Ты целуешь, я в ответ.

         Почему же плачем мы?

         Надо ль твой вскрывать секрет

         Иль счета оплачены?

И осталось выждать миг

И дать яду кончить день?

Скрыт в потёмках женский лик,

Может, ты та злая тень?

Лена разглядывала пятнистый от жизнеутверждающего весеннего Солнца больничный подоконник. Казённая занавеска отрезала от солнечного потока узкую полосу яркого света, а всё остальное придерживала на себе, пропуская муаровый узор и тепло. Весной дурное настроение противоестественно, оно скорее диагноз, чем душевное состояние. Впрочем, в этой больнице оба понятия были неразделимы.

Леночка принимала в себя весну, но задора, приносимого яркими лучами, в ней не было. От этого весеннего света, перепутанного с тенями листвы и запахом старого здания, на душе становилось одновременно и грустно, и тепло, но всё-таки никак не весело. Вспомнился велосипед, Белка и полянка. Не так уж и много времени прошло с того дня, когда она собиралась в свою первую самостоятельную вылазку. Кто бы мог подумать, что события того дня так перевернут её жизнь? Принесённый кем-то старый металлический будильник отбивал секунды, по-хозяйски расставив ноги на нагретой Солнцем тумбочке. Шум за дверями палаты утих. Тамара уснула. Маша надулась и молчала, перелистывая страницы потрепанной и сотню раз перечитанной книги.

Лена спустила ноги на пол и на ощупь нашла свои тапочки. Солнышко, уходя в зенит, забирало свои лучи из их палаты и выманивало пятно света с тумбочки. Ещё несколько минут, и последняя полоска весеннего настроения перекочевала на подоконник. Захотелось положить руки на пока ещё теплую поверхность тумбочки или на подоконник – под свет, под тепло. Лена так и сделала. Солнце грело, натерпевшись за зиму и не в силах более сдерживать свой беспечный и непреклонный нрав. Ему было безразлично состояние зрителей и потребителей, оно светило, не разбираясь, куда оно светит и надо ли сюда светить. «Как, наверное, плохо в мужских палатах на той стороне коридора, без солнышка», – подумала девушка. Посмотрев на уснувшую Тамару, Лена решила, что уже в силах решиться на первую прогулку и сама. Она отошла от окна и направилась к двери на выход из палаты. Коридор оказался пустым, если не считать двух стариков, сидящих на корточках у стены. На какое-то мгновение Лена растерялась. Идти, в понимании нормального человека, было совершенно некуда. С одной стороны коридор заканчивался глухой стеной, с другой – окном. На пути к окну располагался санитарский пост и перегородка вполроста с дверкой. Девушка решила начать знакомство с местностью с глухой стены. Она дошла до намеченной цели, развернулась и пошла назад. Не доходя нескольких шагов до сидящих в коридоре мужчин, она снова развернулась и пошла обратно. Лена чувствовала на себе взгляды, тяготилась ими, но этот поход уже воспринимала как поединок с самой собой. На третьем кругу она решилась на полный маршрут и дошла до санитарского поста. Чиркнув безразличным взглядом сразу по всему, что находилось за перегородкой, она опять развернулась и отправилась в обратную дорогу. Взгляд девушки успел выхватить окно с видом без перспективы, пару зашмыганных больничных стульев и худощавого паренька в белом халате, разглядывающего её с интересом и некоторым ожиданием. Когда Лена уходила от поста, она спиной ощущала на себе его взгляд, его любопытство.

На третьем или четвертом круге парень её окликнул.

Лена уже около часа стояла рядом с санитарским постом и разговаривала с молодым человеком в белом халате. Разговор сложился сразу, и ей было уютно в его компании. Не хотелось прерывать беседу и уж тем более уходить. Нашей героине было непривычно легко в новом обществе, это так не соответствовало её характеру, что добавляло в общение ещё одну интригующую и нелогичную связь. Девушка могла её почувствовать, но не могла объяснить.

Молодого человека звали Колей. Он не пытался флиртовать намеренно, но, кажется, флирт был в нем врожденным свойством. Юноша был неглуп и обходителен. Он без труда вскрывал интонации в оброненных фразах и легко приспосабливал к ним свои мысли и слова. Николай выплеснулся на неё сразу, не дав времени на настороженность или пробу первых слов и ответных реакций. Теперь они говорили обо всем, как-то очень быстро сблизившись по духу, но оставаясь пока ещё закрытыми в глубоко личных темах. С первых же минут девушка почему-то поняла, как важно ей сейчас быть самой собой. Лена рассказывала про дочку, про себя. Про больницу она говорила неохотно. Она даже сама шутила и смеялась над своими и над его шутками. Николай же, напротив, был серьёзен, говорил только о больнице и о своих впечатлениях, безусловно отделяя Лену от принадлежности к пациентам. Он произносил «мы» в совместных предположениях и оценках и говорил с ней как со своей, упоминая больных, как что-то обособленное и непонятное для них обоих. Лене это нравилось. Лену это смущало.

Ещё час пролетел незаметно. Медсестра сделала молодому человеку замечание о том, что в тихий час пациентам положено быть в палатах, но он не отреагировал, а Леночка доверилась ему.Внезапно в девушке проснулось желание быть привлекательной и нравиться. Это было то, что она совершенно упустила в себе, проживая в палате с другими женщинами. Растерявшись в момент пробуждения этой потребности, потеряв нить беседы, Леночка быстро спохватилась и стала мысленно перебирать картинку того, как она могла сейчас выглядеть. То, что ей представилось, её напугало, щеки девушки вспыхнули. Наша героиня прекрасно знала в себе этот эффект и то, как легко проявлялась на её светлой и тонкой коже краска застенчивости.

– Что-то мне нехорошо стало, – на дворцовый манер произнесла девушка и отшатнулась от перегородки, уходя от честного дневного света окна под мертвенный свет больничных светильников. – От таблеток, наверное. Пойду к себе, – она смущенно улыбнулась, пытаясь притушить в себе разбуженную скованность.

Леночка сделала несколько шагов назад, потом развернулась, непроизвольно прощупывая и поправляя собранные на затылке легкие и непослушные волосы. Руки как всегда в подобных ситуациях выручили её, забрав волнение в себя и в быстрые наработанные движения. Поправив заколку и подоткнув под неё выпавшую прядь, ладони плавно и текуче переместились в карманы длинного домашнего халата. Лена догадывалась о том, как взгляд молодого человека провожает её. Руки продолжали без подсказок верно служить своей хозяйке и дорабатывали то, что он должен был увидеть – слегка натягивали ткань на спине, выделяя женственность талии и мягкую красоту фигуры. Её движения были непроизвольными, хотя девушка и знала производимый ею эффект. Сейчас это почему-то сыграло против неё. Она смутилась ещё сильнее и поспешно вынула ладони из карманов, попыталась найти им применение. Руки, подловленные на хитрости, перестали слушаться, двигались ломко и неестественно, выдавая её состояние. Забота о них через секунду перестала быть главным мотивом в нашей героине. Её беспокоило собственное нежелание уходить от этого молодого человека. Притяжение ощущалось физически, но ему в противовес выступала внезапно проснувшаяся рассудительность и мысль о том, что у неё всегда есть право снова случайно оказаться рядом с постом. Она знала, что если она захочет приблизиться, то обязательно будет окликнута.

Дойдя до середины коридора, девушка немного расслабилась, понимая, что на таком расстоянии можно не стыдиться своих горящих щёк.  Она сдержала шаг и пошла чуть медленнее. С таким лицом входить в свою палату было нельзя. Соседки наверняка уже проснулись, а женщины всегда видят чуть больше, чем могут видеть мужчины. И всегда приписывают этому причин в разы больше, чем есть на самом деле.

Палата приняла её сонным безмолвием и духотой. Наша героиня закрыла за собой дверь и остановилась, не проходя внутрь. Она не знала, чем теперь себя занять. Очень хотелось сразу же вернуться к посту, но делать этого не стоило. Стоило прилечь и успокоиться, но этого очень не хотелось. В колебаниях прошло не больше нескольких минут, когда её соседка Тамара развернулась и, увидев стоящую у двери девушку, поднялась с кровати.

– Ты что? Уже нагулялась? – спросила она. Тамара говорила, наспех проигрывая начало каждого предложения и заканчивая тягучим ударением на его конце.

– Да, хватит. Там всё равно ходить негде, – уклонилась от ответа девушка.

– Нет, так не пойдет. Тут выгуливаться обязательно надо. Чтобы самой спалось, без посторонней помощи. Иначе вот такой же станешь, – Тамара взглядом указала на одну из заторможенных соседок, – Пойдем ещё поциркулируем.

Женщина быстро и ловко привела себя в порядок и, не давая девушке возможности присесть, потянула её обратно в коридор.

– Тамара, через пять минуть, – запротивилась Лена, пробираясь к своей кровати и на ходу освобождая волосы от заколки, которая стала раздражать. Тамара понимающе ослабила давление и неожиданно грузно уселась на свою кровать.

– Когда выпишут тебя отсюда, поедем ко мне в гости? Ты замуж собираешься? – без обиняков поинтересовалась Тамара, рассматривая девушку и найдя её очень милой.

– Была я там уже.

– О, ты моя хорошая. Шустрая. А что разбежались?

– Так получилось, – Лена сказала и осеклась, не желая продолжать эту тему. Тамара уловила эту нотку и бодро продолжила.

– А детишки есть?

– Дочка есть.

– Понятно. Ты из-за него здесь? – Тамара вприщур посмотрела на Лену и, отметив в ней растерянность, быстро продолжила, не дожидаясь ответа, – А давай я тебе после больницы мужа правильного найду? Тебе какой нужен: под каблук или чтобы, как за стеной?

– Лучше «как за стеной», – Лена неуверенно засмеялась. Тамарина прямолинейность и напористость веселили.

– Есть у меня такой на примете. Ты сама-то как? Смирная или буйная? – Тамара засмеялась, поняв неуместность взятой формулировки именно здесь и сейчас, – Я в том смысле, что мужика уважать готова?

– Ну, – начала Лена и замялась, не поняв ни неожиданной инициативы соседки, ни самого вопроса.

– Леночка, ты вот меня послушай, – начала Тамара тоном опытной свахи, – У вас тут всё по-другому. Три года живу, а никак не привыкну, – Тамара задвинула себя чуть глубже в кровать и расположилась говорить.

– А Вы откуда приехали?

– Я оттуда, – отмахнулась Тамара рукой в неопределённом направлении. – Я, когда дочку замуж отдала за русского, он сначала у нас жил, как женились. Это там ещё, – она опять махнула рукой в ту же сторону, – пока мы сюда не переехали. Вот. Прихожу я как-то домой, а у нас гости с порога да на выход. Я им говорю: «А вы что так скоро? Оставайтесь, я сейчас ужин накрою.» А моя доча, мне тихо так на ухо жалуется: «Он, – говорит, – наших гостей задом встречает», – Тамара передала Лене взглядом своё недоумение. – Говорит: «Они сами пришли, я их не приглашал». И на диване к гостям спиной повернулся. Спать, значит. Ну так, так так. Кто же мужику перечить станет? Я вечерком зятька ужином покормила, подсела к нему рядышком и говорю ему: «Ты, зятек, у нас теперь старший в доме. Ты вот, как старший, скажи – как нам дальше к тебе приживаться. Мы можем по-разному. Хочешь, велю дочери, жить как ты привык – особнячком. Только тогда и она, и я, себя будем вести тоже по-вашему. К тебе гости придут, если случайно, чай с бутербродиком покушают и домой, пока не засиделись. Нам с ней от этого только облегчение. А хочешь, давай как тут принято – местные законы они под мужчину писаны. По ним – женское дело тебя ублажать и радовать. Только и с тебя тогда спрос другой, – Тамара сделала паузу на осмысление, а затем продолжила. – Ты заметил, что как ты тут появился, даже мой брат уже в гости не ко мне идет, а к тебе? И если от калитки крикнет, а ты на своё имя не выйдешь – он никогда не войдет. Меня он даже не позовет». Одним словом, много я ему тогда рассказала. Чтобы за один раз и больше мужика своим умом не пугать, – Тамара гордо подбоченилась и замолчала, озорно поблескивая темными глазами и напрашиваясь на одобрение.

– И? Как он решил? – с интересом подтолкнула Лена женщину к дальнейшему рассказу. По ходу рассказа её подмывало вставить пару слов, особенно про местное гостеприимство зацепило, но спорить со своей новой и единственной в этом заведении подругой не хотелось.

– Так он умный парень. Путанный немного, а так – золото, а не зять. – заключила Тамара, не сдерживая себя в голосе, – Да и я у него сейчас лучшая теща в деревне.

– Ну да? – не удержалась от смеха девушка.

– Никаких сомнений. Все его друзья да родные знают, что к нему можно прийти в гости в пятницу, а уйти в понедельник, – она сопровождала каждое своё заключение рубящими движениями руки. – Сытыми да постиранными. И мы с дочерью не жалуемся, – подытожила женщина рассказ о воспитании зятя, – так что, краса моя, не переживай. Тебя я точно определю как полагается. Только вот выйти отсюда надо.

– А вы-то, как сюда попали? – удивилась Лена.

Чем больше открывалась перед ней женщина, тем сильнее становилось непонятным присутствие этого кипучего и прямолинейного человека в подобном месте.

– А у меня бабий век кончился, вот меня и понесло, – легко прописала себе диагноз Тамара, – Это нормально. Мои терпели, пока я вилами порося не пропорола, а потом напугались, – она хитро подмигнула Лене и толкнула её в колено. – Наверное, подумали, что пороси-то кончатся, а вилы останутся.

– Вот Тамара! – засмеялась девушка.

– Да-а. И меня своим видом напугали. Вот я сюда и сдалася. Здесь такие, как я, частые гости, только они среди мирных – на втором этаже, – женщина ткнула пальцем вверх. – Наверное, у них в нужный момент ни порося, ни вил под руками не оказалось, – Тамара весело кольнула взглядом, лукаво улыбаясь, – Я себя хорошо веду, перебесилась. Выгонят скоро, наверное, на второй этаж – к тихоньким. Ты не переживай, я тебя тоже туда заберу. Рано тебе ещё среди этих вон, – она кивнула в сторону остальных женщин. – Тебе замуж надо.

– Да кому я нужна? Я же ненормальная, – усмехнулась Елена, и в её голосе послышалась слишком весёлая и ощутимая нотка плохо сыгранной реплики.

Тамара осеклась на несказанном слове и пристально посмотрела на девушку.

– Хватит прихорашиваться, — уже без лихого веселья сказала женщина, всё ещё приглядываясь к новой подруге. —  Что-то мне кажется, что нормальней тебя ещё поискать надо. Ты не притворяешься ли девица?

– Почему притворяюсь? — Лена вспыхнула краской и напугано посмотрела в изучающие её глаза.

– Ладно, — Тамара опять улыбнулась. — Кончай красоту наводить, иначе до моего жениха очередь не дойдет. А у меня уже планы.

Елена и Леночка.

Стих седьмой.

Скажи мне Я,

                         Не стесняйся в фразах,

Какая из нас,

                         Что во мне,

                                        От Бога?

Оставь. Не трои,

                         Скажи мне сразу.

Меня и так

                         Стало слишком много.

Так, стоп.

                         Не надо петь о высоком,

Нам здесь растить,

                         Кого мы родили.

Да, верю, там жизнь

                         Во сне далёком.

Вот только здесь

                         Что-то упустили.

Давай себя

                         Ты зажмешь немного

В своих амбициях и желаньях.

Жестока я?

                         Ты ли не жестока?

Где мне сидеть

                         При твоих блужданьях?

Ну ладно, всё.

                         Ни твоим, ни нашим.

Ты всё забыла, я всё простила.

Давай решим всё без сноса башен.

Поврозь – мы шиза.

                         Вдвоём – мы сила.

Роды были очень тяжелыми. Лена потеряла сознание ещё до того, как дочка появилась на свет. Она не застала её первого крика, она не видела того, как спустя несколько часов, её принял появившийся из ниоткуда муж. Девушка находилась за гранью жизни, и врачи уже сами не верили в то, что ей удастся выбраться.

Через десять дней неожиданно для всех она пришла в себя и быстро пошла на поправку. Чуть было не омрачённый праздник рождения нового человека наконец-то получил право взорваться радостью. Леночкина палата наполнилась посетителями и гостинцами. Десять дней – огромный срок для тех, кто ждёт. За это время можно тысячу раз перебрать в себе всё несказанное, всё несделанное, всё, откладываемое на потом. И вот теперь – случилось то самое «потом», и её близкие постарались дать Леночке всё то, что сочли недодаденным и недодаренным.

Недуг матери не отразился на дочери. Девочка была полна жизни и вдыхала силы в нашу ожившую героиню. Леночка восстанавливалась и радовала близких в каждом своём проявлении: своей улыбкой, своими слезами, смехом, просто тем, что она есть и с ней можно поговорить, к ней можно прижаться. В первые дни никто ещё не видел и не замечал, что девушка вернулась из пограничного мира не такой, какой она была раньше. А перемены были не просто серьёзными, они были переломными.

Представьте себе хотя бы на минуту, что в Вашем теле, не обращая на Вас внимания, вольготно расположился другой человек со своими воспоминаниями, желаниями и вкусами. Что-то подобное ощущала и наша героиня. Ей казалось, что теперь в ней живут два человека.

Её гостья – самая сильная из двух «Я» – «Елена первая» – была очень особенным человеком. Она проявила себя ещё до того, как девушка пришла в сознание. В общем-то, Елена первая и была причиной столь долгого её беспамятства. Она была кем-то, кто прожил уже десяток жизней в различных телах, в разных временах, в разных мирах. Она была сущностью, готовой к тому, чтобы видеть этот мир полностью, так, как не дано ни одному из нас в здравом уме. Елена первая пришла как спасительница, но задержалась. Она осознавала себя и то, что владеет бесконечностью в чувствах и во времени, но подстроилась под действительность и правила, которые велели жить, ограничивая себя этим симпатичным, но временным телом, обзорностью в режиме «only five senses».

Приняв в себя нового человека с его диапазоном ощущений, наша героиня стала болезненно чувствительной. Восприятие этого мира вдруг вспухло и обнажилось. Любое эмоциональное действие, любая близость в отношениях воспринимались ею слишком остро. Заперев главную часть бури внутри себя, Леночка демонстрировала в наш мир только одно – она превратилась в очень ранимое существо. Она могла заплакать от сострадательного и любящего взгляда, могла заливаться смехом, получив маленький повод для радости. В ней совершенно не держались её эмоции и чувства, они выплескивались из неё сразу, без контроля на соответствие и уместность, радуя и пугая её близких. Не понимаю, как те могли так долго не видеть, что девушка очень изменилась?

Кроме фонтана чувств гостья принесла с собой и растерянность. Лена начала замечать, что она не помнит много из того, что происходило с ней вчера или даже сегодня. Может быть причиной тому был шок от пережитой травмы? А может быть возможностей их общего тела не хватало на то, чтобы хранить в себе колоссальный объем принесённой эмоциональной памяти? Девушке стало казаться, что она крохотная часть чего-то огромного, бесконечного. Слишком маленькая, чтобы нести в себе истину целиком, но именно часть целого. Прежней Леночке казалось, что Елена первая несёт в себе знания из вне, но не раскрывает своих тайн и не даёт возможности ими воспользоваться.

Хозяйка тела стала сейчас вторым образом собственного «Я». Прежняя Лена или «Лена вторая» – была необычайно простым человеком по сравнению с Еленой первой. Большую часть времени они ладили, и Елена первая позволяла Леночке оставаться прежней. Но когда гостья брала власть над телом и рассудком, то Леночка становилась чем-то вроде укрытия, маскарадного костюма для выхода в люди. Девушка начинала чувствовать себя марионеткой, ролью. Ощущения последних дней перед госпитализацией говорили о том, что её детский костюмчик очень понравился Елене первой. Он был ужасно маленьким и тесным, но таким уютным, что та царила в нём почти постоянно. Но, это был не просто наряд, к нему прилагался целый мир с нитями связей и отношений, с воспоминаниями и переживаниями. Это была крохотная коробочка с драгоценностями из детства, случайно найденная взрослой женщиной на чердаке старого дома. И с каждым щелчком крышки, звонкий и разноцветный мир из этой коробочки с шумом и звоном вываливался, отгоняя многослойную и запутанную действительность, заполняя всё вокруг простотой. Эта коробочка дарила радость, но стоило им обоим заиграться, как начинало казаться, что мир игры и является истинным и неделимым. И тогда девушке становилось страшно.

Та Леночка, которую видели близкие, вынуждена была нести в себе и Елену первую и Леночку вторую. Леночка знала, что обязана Елене первой своим спасением, поскольку её приход влил в неё новые силы и позволил сохранить связь с телом, но она теряла себя, и это пугало. Девушке начинало нравиться быть под защитой и присмотром Елены первой. Хотя иногда разум отказывался принимать их обеих, и эта непонятная игра ставила в тупик её родителей.

Я не стану в своём дальнейшем повествовании делить Леночку на две части. Я и тогда не различал, и сейчас не могу определить разных актёров, скрывающихся под одной маской.

Там свет.

Стих восьмой.

Я не могу уйти из сна,

         Хоть плачь,

                         Хоть вой.

Полёт не сон,

         Да что же он?

                         И что со мной?

Там свет зальет мои глаза

И чувства в сердце распахнёт.

Я жив, лишь чтоб сбежать туда,

К чертям реальность, я в полёт.

Мне в мире том дано всегда

                         Любви напиться,

Теченью жизни дать

                         Остановиться.

Полёт не сон.

         Я из кусков.

                         Хоть волком вой.

А мир из снов

         Стирает день,

                         Да что ж со мной?

Один из своих снов Артём рассказал психотерапевту на первом приёме. Врач тут же выписал ему направление на прохождение анализов на наркотики. «Странная реакция, — подумал тогда наш герой. — Это был не самый необычный сон из тех, которые мне снились».

Вообще понимание того, что полет – это необязательная часть ночной программы, пришло к Артёму не сразу. Он понял, что перемещения в пространстве любого вида были лишь декоративными элементами сна. Стоило ему узнать это, как диапазон ночных впечатлений умножился на бесконечность. Столь нужные знания пришли в него неожиданно и совершенно буднично. Был обычный зимний вечер, если верить часам, а если верить солнцу – уже давно была ночь. Окна дома, в котором жила семья Артёма, выходили на омертвевшую в зимнем безлюдье набережную. Артём стоял у окна и в очередной раз удивлялся иллюзорности мира. Летом и весной пейзаж за его окном был маленьким и уютным. Он был весь разбит на квадратики клумб, газонов, полоски и лоскуты песчаных пляжей. Река, заполняющая задний фон картины, была тоже оконтуренной и понятной, совершенно определенной по расстояниям и границам. Её вид нёс в себе конечность, ограничиваясь берегами, делясь в своей широте на расстояния, определяемые островками кораблей, бакенов. Зимой же вид за окном терял границы и размерность. Ровное, белое покрывало снега стелилось мягко и непрерывно, перетекая через изгибы берегов, через реку. Оно уводило взгляд в бесконечность горизонта от самого окна и до призрачной линии раздела неба и Земли. Зимняя ночь лишала даже этой перспективы.

Сегодня за окном было молоко. Ветер, разогнавшийся по реке, бил в стекло, закручиваясь вихрем беспорядочно снующих снежинок. Артём под светом настольной лампы мог видеть только маленький кусочек вихря, который распадался на отдельные снежинки около стекла. Погода за окном создавала в комнате такой уют, что даже ради полета не хотелось оказаться на улице.

Молодой человек выключил светильник и лег в кровать, впервые за долгое время не настраиваясь на волшебство сна. Ему просто хотелось тепла и света. И чтобы, как в детстве, оказаться укутанным и спелёнатым в зыбке или на руках матери. Покачиваться, наслаждаясь теплом и беспечностью. Качаться, наслаждаясь теплом.

Чуть грубоватый шум листьев вокруг, немного бумажный и шуршащий – очень приятное дополнение к тёплому ожиданию. И свет бегает по лицу. Не резкий, а пятнистый, погашенный тенями. Пестрый и согревающий свет. А где-то внизу словно кто-то дышит, спокойно и размеренно. Кто-то огромный. С шумом выпуская воздух, не обрывая своего выдоха, а уводя его в тишину и почти неуловимое шипение, легко, размеренно.

Сон проявлялся в ритме дыхания океана. Сначала в звуках, потом в ощущении легкого ветра, затем в аквамарине. Вершина огромной пальмы, под листьями которой оказался Артём, медленно и величественно раскачивалась над гладью белой полосы кораллового песка, подыгрывая прибою шелестом листьев. Артём ни разу в жизни не видел этого пейзажа наяву, но почему-то именно сейчас он его легко принял как абсолютное и бескрайнее блаженство. Он увел картинку за пределы зрительного восприятия, оставив себе покачивание пальмы, дыхание накатывающихся на берег волн и игру света с тенью. В какие-то мгновения блаженства он отпускал себя из этого сна назад – в свою комнату с окном, атакуемым снежными крупицами. Он зачерпывал из снежного мира холодное завывание ветра и уносил его в сон. Холод растворялся в уютном тепле тропического рая, даря блаженство контраста. Словно горячий кофе с мороженым. Вволю насладившись слепой отрешённостью на пальмовых качелях, почти растворившись в солнечном тепле и ветре, Артём вновь пустил в себя зрительный образ сказочного мира. Зрение дало ему картинку рая, но его тела в этом раю не было. Он не нашёл себя на пальме. Пальма была, океан был, тепло редких солнечных лучей, пробивающих броню листвы – тоже было, а Артёма не было. Впрочем, то, чего не было, посмотрело вниз и увидело бесконечной длины ствол, под резким углом уходящий к песку. Ощущения, оставшиеся от Артёма, скользнули вдоль по этому стволу и потекли вдоль него, огибая шершавый столб по длинной спирали. Бестелесно, без спешки. Движение, создаваемое энергией мысли. Он пропускал сквозь себя приятную шершавость и корявость ствола дерева, он словно улитка обтекал обрубки высохших и отвалившихся листьев, он перекатывался через шрамы дерева. Движение дарило удовольствие, не понимаемое им ни на одном уровне осязания, но блаженно принимаемое и впитываемое. Наконец он достиг песка и, не меняя скорости движения, потек по нему. Песок был нежный и ужасно щекотливый. Артём закатывался от беззвучного смеха, скользил по белой крупе несуществующим телом и растворялся в лучах белого, отвесно падающего на него солнечного света. Он впитывал в себя жар веселого песка, он чувствовал вес падающих солнечных лучей и их течение внутри своего тела, внутри того, что от него осталось. Артём смеялся, и лучи звенели в нем, ударяясь друг о друга и аккомпанируя его смеху, не слышимые никем другим. Звонкие, веселые колокольчики. Он перекатывался, и они завивались в нем спиралью, формируя из себя сияющие и искрящиеся потоки и вихри, под которыми стали проявляться черты того, чего увидеть не получалось. Катаясь и скользя по берегу, Артём достиг линии прибоя, но стоило ему вкатиться в гладкую, словно стеклянную волну, как сразу же всё изменилось. Крупинки света, словно мелкие осколки стекла, брошенные в хрустальный сосуд, зависли, отдавая дань природе воды, и сменили звонкие колебания на размеренное течение, соблюдая законы той стихии, в которой они оказались. Бриллиантовые переливы и свечение крупиц Солнца. Игра света в воде, ожившие на песке отблески, зайчики. Тело снова утратило границы, размываясь в переливах волны и в отражениях света. И снова тихое покачивание, снова наслаждение теплом и внутренним свечением. Словно на руках матери, словно в коляске.

Артём не понял реакцию врача на этот сон, но ему подумалось, что если бы врачи вместо эпикризов и назначений писали стихи или хотя бы рассказы по откровениям пациентов, то это была бы занятная книга. Может быть, и атмосфера в клиниках была бы иной?

Барьер.

Стих первый. Эпизод седьмой.

«Прочь иди!» Но на щеке

Слышу ласку и слезу.

Сколько нежности в руке,

И я губы в кровь грызу.

         «Здесь нельзя!» – ору, но ты

         Норовишь поближе встать.

         «Я не принц». Глаза слепы,

         Мне бы время двинуть вспять.

С маскою не рвать лица –

Цвет крови он тоже цвет.

Вдруг сдержали б тормоза,

Я бы мог любить в ответ.

         Иль топор имеет власть?

         Иль он в сговоре с лицом?

         Смог бы я в любовь упасть,

         Без порыва стать вдовцом?

Я кричу тебе: «Уйди!»

… И на сцене тишина.

Видно, ты уже в пути.

Не любовь и не жена.

Барьер, отделяющий санитарский пост от больничного бродвея, был больше, чем просто деревянная перегородка. Этот предел служил зримой, понимаемой границей между здравым рассудком и безумием. Он был сортировочным фильтром, за который пропускались те, кто признавались «нормальными». Санитары сами устанавливали этот фильтр и решали, кого держать за перегородкой, кого пустить за неё, а кого даже посадить рядом с собою на стул. У большинства пациентов тоже была собственная оценка, которая определяла их поведение и отношение к санитарам. Непрерывное взаимодействие двух позиций было настолько текучим, а категоричность выводов и поступков настолько жёсткой, что по каждому дню, проведённому на посту этой больницы, можно было бы написать небольшой роман.

Иногда мне думалось, что окажись я главным врачом этого заведения, я бы по часам продавал место санитара начинающим и практикующим психологам. Те наработки, которые десятилетиями формируют опыт хорошего врача, могли быть получены на двух старых и ободранных стульях. Диагностика вербальных и невербальных признаков с каждой стороны от барьера проводилась с потрясающей точностью. Лично мне очень редко приходилось выгонять с поста тех, кто недооценил степень своей «нормальности» и вторгся на пост без права присутствовать там. Моё настроение просчитывалось моментально, иногда простым касанием взгляда. Сам я, не имея опыта и теоретических знаний, за время работы мало продвинулся в этой науке. Я так и не научился распознавать больных с той точностью, которая давалась им. Как бы там ни было, пост был мерилом доверия, мерилом симпатии, мерилом безумия. Для санитаров и для больных. Будь я чуть образованней – пост был бы для меня отличной школой.

Врачи происходящее на посту оценивали иначе.  Безумство не имеет шаблонов, безумство ломает барьеры. Социальные, моральные и сексуальные блокировки рушатся или деформируются. Врач это лечит, а больной попадает в ловушку, расставленную его заболеванием, нормальными человеческими желаниями и точкой зрения врача. Частые визиты женщины на пост санитара оценивались медиками как симптом. Симпатия была несущественной частностью, которая возможно и попадала в историю болезни, но только после слов «она оправдывает своё поведение тем, что».

Лена была чудесной девушкой. Умной, спокойной, очень доброй по отношению ко всему миру и к каждому человеку в отдельности. А как она слушала. Когда я раскрывался перед ней в своих фантазиях, она проваливалась в мои мечты вместе со мной, она начинала говорить о них так, словно бы они уже состоялись. Когда она стояла рядом, мои грёзы сразу теряли статус несбыточности, они переставали быть просто мечтами и превращались в будущую реальность. Порою мне начинало казаться, что в её глазах я всемогущий маг, способный на любой поступок, любой подвиг. Это пьянило и вселяло уверенность. А если бы вы слышали, как она пела.

Мне довелось стать свидетелем этого случайно и только один раз. В тот день я проходил мимо больницы по дороге в институт. День был хороший, и пациентов вывели на прогулку в крохотный дворик. Я и не собирался тратить своё свободное время на этот визит, но на дорожке у больничной стены стопились прохожие, а из-за забора доносились звуки песни. Песня была без слов, вся состояла из переливов мягкого и звонкого голоса. В отличие от собравшихся под забором людей у меня была возможность зайти внутрь, чтобы увидеть ту, кто создавал эту песню. Леночка стояла в тени одинокого дерева и никого вокруг не замечала. Она пела с закрытыми глазами и, когда закончила, ещё долго не открывала глаз. Она ни на кого не обращала внимания, не отзывалась на похвалы и просьбы, и я ушёл, не дождавшись продолжения. Что там говорить, в эту девушку действительно стоило влюбиться, и я был очень близок к тому, чтобы «потерять голову». Сдерживало то, что она была пациенткой психиатрической больницы, со всеми вытекающими сложностями.

В больнице ходили рассказы о санитаре, который когда-то работал, влюбился, женился. Это не были пустые рассказы, и я часто встречал его, когда он приходил в больницу навещать свою жену и уже взрослую дочь. Он приходил всегда в установленное время, без претензий на исключительность и особое отношение. Счастливым он не выглядел. Жить рассудком – благо для избранных. Если бы всегда получалось, то всё бы было иначе.

Через некоторое время я стал ловить себя на мысли, что за пределами больницы мне не хватает общения с Леной. В ней был слишком большой заряд тепла, и она очень легко им делилась. Стоило ей задержаться у себя в палате на полчаса от начала смены, и я готов был признать: «Да, я вампир. И я голодаю». Я начал копить во внешнем мире радости и мечты, для того чтобы принести их ей. Она до мельчайших деталей вызнавала именно то, что я хотел бы в себе найти. Она помогала мне в осознании правильных ответов, которые я сам находил во время её правильно заданных вопросов. Я по ней скучал. Я ждал наших встреч.

Я не буду лицемерить, я видел, что она тянется ко мне, что я тоже стал её потребностью. Но то, что она рассказывала о себе, не находило в моём сознании понимания. Как-то она рассказала мне о том, как её душа ушла из тела, оставив его незащищенным и беспечным, позволяя мозгу править так, как ему заблагорассудится. Когда я спросил её: «Зачем ты это сделала?», она ответила: «Ты знаешь, Коля, я стала задыхаться, стало ужасно тесно и душно. И я подумала: «Да будь что будет. Какой смысл постоянно опекать это тело?»». Помню, как меня расстроили её допущения о том, что пока её душа гуляла где-то, её телом могли легко воспользоваться. Кто угодно. Тот, кто прошёл бы технический отбор в её мозгу по непонятным даже ей критериям и проявил хоть каплю настойчивости. Этого могло и не быть, она не помнила того, что было в её отсутствие, но она допускала подобные ситуации. Всё это так не соответствовало её образу. Я хотел верить, что эти рассказы были всего лишь вымыслом, фантазией, но сомнения жили во мне, и им находились подтверждения.

Я был слишком юн, чтобы спокойно отнестись к небольшому происшествию, которое случилось в один хмурый и дождливый вечер. Не произошло ничего особенного. Просто на мой шуточный и игривый вопрос о красоте её тела она без тени смущения отошла за распахнутую в коридор дверь, чтобы скрыться от лишних глаз, развязала свой халат, распахнула его и продемонстрировала мне всё то, что не было прикрыто ни одной полоской ткани. В её действиях не было интимности, не было зова. Она проделала это так, как я мог бы показать свою машину друзьям – почти равнодушно, выразив лишь легкий интерес к оценке зрителя. Мы тут же, не бегая с темы на тему, спокойно обсудили характеристики её тела. Мы не порадовали друг друга ни смущением, ни стеснительностью в деталях. И всё это исходило от человека, который в обычное время мог вспыхнуть краской на лице, случись мне бросить в её сторону нескромный взгляд или слово. Я не мог её понять. В моём юношеском сознании весь этот спектакль был романтическим перевёртышем. В наших с ней непонятных отношениях изначально было доступно всё то, что у большинства остальных людей было целью взаимоотношений и их кульминацией. В то же время ни один из нас не стремился воспользоваться данной ему возможностью даже на уровне невинных прикосновений.

Всё, что сам я смог понять и увидеть, так это её потребность во мне, её тягу к общению со мной. Я отвечал взаимностью. Во мне, действительно, всё перепуталось. Я даже не предполагал тогда, какой угрозе её подвергаю. Но очень скоро всё изменилось. В один из дней я пришёл на смену и не дождался её. 

Она и Артём.

Стих первый. Эпизод восьмой.

Прикоснувшись, полюбить —

Разве это нам дано?

Только взгляд для чувства нить,

Кто есть мы, когда темно?

         Где те чувства без лица?

         Что любовь без свитых тел?

         Что за хитрый ход творца?

         Вряд ли он предусмотрел,

Что возможно жизнь и смерть

Положить на чашу дня,

И тебя не разглядеть,

Но открыться не тая.

         «Шизали, я был не прав,

         У судьбы твои черты.

         Гнал тебя, не разобрав,

         Что ответы все просты.

Ты есть то, что принял вкус,

Ты — в ночи прозрачный звук,

Без лица. Но я берусь,

Доверять касанью рук.

         Пусть, почувствовав душой,

         Не смогу увидеть стать,

         Пусть слепой, но будь со мной,

         Стану здесь тебя я ждать».

С погружением в зиму мир снов обрёл очарование детских сказок. Карамельные домики под снежными шапками переливались эмоциями их обитателей, свет фонарей путался с радужными отливами домов, множился в заснеженных дорожках.

Артём уже давно не позволял себе просто так висеть в небе и наслаждаться безмятежностью. В какой-то момент, насытившись полётами, он как человек деятельный замешал свой новый мир на самообразовании. Он достаточно быстро погасил своё любопытство и нашёл ответы на вопросы, которые считал глубокими и неразрешимыми. Какое-то время ушло на удовлетворение запретного и порочного. Позже, навестив высокогорных монахов, он «заразился» поиском Истины. Однако, уловив скользкий нрав этого понятия, обнаружил в себе пустоту и взялся заполнять её с позиции чувств. Чувства очень сложно распались на формы их проявлений, те тоже не страдали целостностью и поделились на потоки энергии, и так далее, и так далее. Спустя какое-то время наш герой вынужден был признать, что понимание истины не приблизилось. Нелогичные вещи никак не хотели объяснятся логически. Он побывал заочным учеником у всевозможных нейробиологов, парапсихологов, шаманов, шарлатанов и гуру. Он бился лбом о науку, в попытках привязать открывшийся ему мир к своим материалистическим понятиям. Наш герой пытался познавать мир чувств и энергии «на ощупь», он не видел очевидного и создавал сложнейшую паутину своих бредовых умозаключений. Путался в ней сам, путал тех, с кем ему доводилось общаться.

И вот этой ночью, привычно загнав себя в тупик науки, наш герой решил дать себе послабление в детской забаве с ветром. Снежный вихрь пронес его по подворотням и вынес в степь. Стелющийся вдоль земли ветер сводил с ума приливами силы, скоростью, взлетами и провалами, но в ночном мраке зимней степи азарт молодого человека развеялся и развлечение наскучило. Артём отделился от снежного потока и полетел домой. Это может показаться странным, но сегодня он хотел оказаться дома, не прерывая сон.

Она сидела за его письменным столом, положив подбородок на одну руку, а другой забавляясь с висящей на настольной лампе ёлочной игрушкой. Девушка закручивала нить серебристой сосульки, а потом отпускала её. Игрушка, раскручиваясь, создавала карусель искр на столе, на книжках, на стенах спальни. Девушка была одета в какой-то бесформенный и пушистый розовый свитер, а мягкие каштановые волосы казались собранными наспех. В комнате было темно, и под светом настольной лампы он мог видеть только её лицо, плечи и руки. Может быть, именно благодаря этому освещению девушка казалась уютной и давно знакомой. Артём не мог понять, кто из них раньше оказался в его спальне в эту ночь, сон сделал обычный поворот в своём течении и создал эту сцену сразу целиком: с ней и с ним. Игрушка снова начала раскручиваться, и девушка тихо и радостно засмеялась, подставляя ладошку под бегущие искры.

— Ты очень красивая, — сказал Артём, внутренне понимая, что уж в своих-то снах может не выдумывать нужных слов.

— Спасибо. Только не привыкай, — ответила она и весело поморщилась, — Я наверняка забуду, как выглядела сегодня.

Девушка повернулась к нему и уложила голову на сложенные руки, с наслаждением погружаясь подбородком и щекой в пух своего свитера.

— У тебя уютно, — сказала она. — Как в норке, — и снова засмеялась, пряча лицо в пух. А потом совершенно нелогично предложила, — А может пойдём погуляем? Я тебя на улице подожду. Отвернись пожалуйста, я не хочу, чтобы в момент моего ухода ты загрустил.

Он потерял картинку комнаты, а потом оказался в небе карамельного мира. На улице она была совершенно другой. Яркая розово-красная беспечность с очертаниями, отдалённо напоминающими женскую фигурку, уютно улеглась на пробегающем мимо облаке. На чёрном небе облако выделялось светящейся кляксой, и Артёму не пришлось ни искать, ни раздумывать. Устроившись чуть выше, он тоже отдал себя ветру, и их понесло куда-то, забирая в ночь и в темноту. Она казалось пламенем, заключенным в колбу с алмазной эмульсией. Пламя не бурлило, не рвалось за пределы серебряной капсулы, оно переливалось внутри себя, скользя токами и языками по внутренней поверхности кокона. Не было ни лица, ни рук, только пламя, которое изредка просачивалось сквозь оболочку нитями желтых, голубых или малиновых язычков. Даже находясь на расстоянии, Артём ощущал, как от неё исходили тепло и покой. Не осознавая того, что делает, он начал движение. Он чувствовал, что и сам создаёт встречное голубое пламя, он скользил вокруг неё, выстилая тонкие нити зарождающегося чувства. Через эту иллюзорную ткань он принимал исходящее из неё тепло и разгорался ярче.

Оборвав его танец, она неожиданно быстро двинулась вверх, разрывая нити голубой паутины. Едва задев своим пламенем край его сети, она окатила его обжигающей волной чего-то знакомого и словно бы забытого. Это чувство показалось ему таким важным, что он потянулся к ней, но она отстранилась и ускорила бег.

Они летели через ночь двумя капсулами с бьющимся внутри пламенем. Тонкие нити созданных им чувств рвались, появлялся страх потерять её навсегда. Земля уже давно потерялась среди многочисленных планет, Солнце растворилось в сиянии других звезд. Может быть, они забыли о скорости, а может, она просто перестала убегать. Они летели и разговаривали без слов. Это был разговор двух душ, в котором было всё то, что так ценно для души и так бесполезно для разума и тела. Где-то очень далеко от Земли в свете двух малиновых звезд Артём отдал ей крупицу того веселья, которым поделился с ним нагретый Солнцем песок на тропическом пляже, и они смеялись вместе, не издавая звуков и не играя мимикой. Ему нравилось узнавать её без покрова слов и фальши тела. Свет различных солнц перекрашивал их призрачные тела, а единственным желанием Артёма было ещё хотя бы раз обжечься о её всполох. Он не мог отделаться от ощущения того, что стоит ему до неё дотронуться и вскроется какая-то истина, лежащая на поверхности. Что его мир оформится, и жизнь приобретёт смысл. Но он просто следовал за ней, и не смел сблизиться.

Потерявшись в звёздах и во времени, он попросил у неё свидание. В ответ она беззвучно засмеялась и, наверное, согласилась, когда, вспыхнув снопом розовых искр, улетела в сторону багряной звезды.

На следующую ночь он нашёл в своём сне худенькую девочку с розовыми волосами и веснушками по всему лицу.

— Я похожа на себя из вчерашнего сна? – поинтересовалась она, закручивая нить игрушечной сосульки.

— Я бы не спутал, — ответил он, радуясь, что она снова здесь.

Торгующий душой.

Стих девятый.

В мой дом с зарёй пришёл чудак

         И в руки сунул пачку мне.

Сказал: «Продай-ка душу, друг.

         Построишь дачу по весне».

Прикинул: «Жалко. Но отдам.

         Мечты всегда сбываются.

         В душе тоска и пустота,

         А детям дом останется.»

Сижу, реву, как водится,

А тут Она в моих краях:

         – Душа к тебе всё просится.

         Давай сведём их. Где твоя?

– Пришла бы чуть пораньше ты,

Час, как душа запродана.

Делись своей. Ведь бабочке

Одной крыла два отдано.

       – Себя делить не жалко мне,

         Готова взмыть по ветру я,

         Но не сорвёшь ли в высоте

         Крыло. Паду без веры я.

         Бери, если останешься

         И вечно крылья парою,

         Но ведь уйдёшь, растратишься.

         В полдуха стану старою.

А я: «Да ладно, всё одно.

         Давай, рискни, попробуем.

         Раз ты и так уже со мной,

                         Мы небеса потрогаем».

Спать связанным плохо. Лента стягивала Артёму только руки и была закреплена не за кровать, а под ней, так что вращаться по оси можно было практически беспрепятственно. Некоторые пациенты в таком состоянии могли неделю прожить и чувствовать себя очень даже комфортно, но наш герой к подобным вещам не привык и привыкать не собирался. «Прибью Студента», – думал он, изо всех сил стараясь отвлечься от ощущения верёвок на запястьях, – «Встречу где-нибудь в темном переулке и прибью». Он прекрасно знал, что этого никогда не сделает. Технически мог, выглядел для подобных задач достаточно убедительно, но злобы нужной, чтобы напасть на Студента, в нём не было. Досадно было – это конечно – пытался ему помочь, а оказался на вязках. Фарид с соседней кровати уже полмозга скушал своими замечаниями. Неприятный человек Фарид, как змея – злой и скользкий, был бы он на месте Студента, рука не дрогнула бы.

Уснуть удалось только далеко за полночь под шум первого весеннего дождя. Сон был беспокойный и липкий. Но со снами уже давно не складывалось. Больничные сны были чужими, они создавались таблетками и уколами. По полученным им разведданным уколы скоро должны были закончиться, но до сих пор разведданные безбожно врали, хотя надеяться на хорошее хотелось. Уколы – это то, от чего не отвертеться, с таблетками он и сам бы справился, если бы захотел. Проблема была не в том, как избежать лекарств. Проблема была в том, что уходить ещё рано. Ему надо было сидеть здесь и ждать Её. Значит, придётся определять границу между допустимыми к приёму лекарствами и безопасным для разума сроком пребывания.

«А может, повезет? –  думал Артём. – Может, он успеет дождаться Её и выписаться до того, как реально свихнется? Интересно, кто сегодня на смене? В ночь Студента меняли, но вязок не сняли. Если утром опять Студент придёт, по логике должен развязать. Здесь на этом авторитет санитаров держится: кто наказал, тот и милует, – Артём поймал себя на мысли, что ждёт прихода Студента. – Если Хлыст придёт, тоже развяжет – ему чужие авторитеты не указ. Конечно, если настроение будет. Студент или Хлыст. Нельзя мне всё воскресенье вот так вот проваляться».

Воскресенье ощущалось даже в этой больнице. Это был день массовых и длительных посещений. Весь день кто-то к кому-то приходил, у больных появлялась наивная и святая радость от полученной заботы, от гостинцев. Совершенно детская радость, которую они разносили по всей больнице.

Студент пришёл за полчаса до завтрака. Веселый, словно ничего и не произошло. Пошутил с Женей, но развязывать его не торопился – отвязал Артёма. Тот, не задерживаясь, собрался и вышел из палаты. Воздух в коридоре показался ему необычайно свежим и прохладным. Парень понял, как обманчиво ощущение свежести больничного воздуха, только зайдя в туалет, где стекло в форточке было разбито со вчерашнего дня, и царил воздух улицы. Его сосед, Иваныч, курил у окна.

– Здравствуй, здравствуй, молодой человек. Тебя совсем отвязали или так? – спросил он, улыбаясь сквозь жёлтые зубы.

Артём промолчал, с трудом удерживая накопленную за ночь злость, и закрылся в кабинке. Закончив со срочным, он вышел к окну и распахнул его. Помещение заполнилось холодным влажным воздухом и весной. Иваныч подвинулся, уступая место у подоконника, и сквозь убегающий дым сигареты наблюдал за парнем.

– Артём, ты бы лучше поругался, – посоветовал старик. – Самое правильное место для этого. Всё равно ведь выскочит.

– Не понимаю я таких людей, как Студент, Иваныч. – сказал Артём как мог спокойно.

– А что там за загадка такая в нём? Говорит мудрёно?

– Я не об этом, – Артём подошёл к раковине, открыл воду и принялся намыливать руки. – Таких, как Хлыст, или таких, как тот здоровенный горлопан, понимаю. Первый – пустой, как барабан, только здесь и может почувствовать свою значимость, а второй – тупой, и это тоже понятно.

– Горлопан – это очень точно ты сказал, – подтвердил Иваныч. Он засмеялся и, поперхнувшись дымом, закашлялся.

– Да, много кого можно понять, – продолжил Артём. Он задумался, глядя на воду, и принялся раздеваться. – У одних комплексы, других давно пора на соседнюю кровать уложить. Есть даже с призванием к этому делу, но Студента понимать я отказываюсь.

– Артём, а мне кажется, он просто за деньгами пришёл. Может, я чего-то не ухватываю по-стариковски? – ответил старик, а потом спросил. – Ты чего, мыться здесь собрался?

– После этих верёвок такое ощущение, что меня в унитаз макнули, – ответил парень, но вместо того, чтобы умыться, повернулся к Иванычу за продолжением разговора. –  Иваныч, какие тут должны быть деньги, чтобы за них душу продавать?

– Ну и вопросы ты мне с утра задаёшь.

– Вот, например, вы. Вы за кусок хлеба для семьи руку свою продали бы? Если бы был выбор: руку или душу. Вы же, кажется, верующий человек?

– Верующий, как понимаю, – растерялся старик. – Артём, а зачем руку-то продавать?

– Это для примера. Сейчас же все о душе говорят и проклинают материализм. Я не против, только душу на деньги менять никто не против, а вот руками торговать не уговоришь.

– Артём, я всё равно не пойму, – озадачился Иваныч. – Душу, конечно, нельзя продавать, только руки здесь при чём?

– При том, что он здесь человеком не останется. Посмотрите на других санитаров – вспухли под властью, гордые, а чем они такое величие заслужили? Устраивается пацан, был никем, из школы только вышел, а тут ему халат дали и всё – он людьми правит. Нельзя так, авторитет хоть как-то заслужить надо. И это, Иваныч, быстро происходит – прямо на глазах люди меняются.

– Артём, хороший мой, вот ты, наверное, всё верно говоришь, – старик поскрёб лоб своими толстыми и одубелыми пальцами, – только я особой беды в этой работе не вижу. Это же как в армии или у ментов. Если человек глупый, ему жизнь по башке даст, он или поумнеет, или спрячется. Так всегда было.

– Вот не поняли вы. Вот вы бы смогли отделить в этом заведении нормальных от ненормальных? С вашим-то опытом?

– А как ты их отделишь? Я и бабушку свою иногда не разберу.

– Вот видите, – сказал Артём, – А Студент каждый день решает – кого казнить, а кого помиловать. Сколько раз он угадает? 

– Шансов мало, конечно, — задумчиво подтвердил старик.

– Мне кажется, что если ему повезет уйти отсюда до того как поймёт, что творит – его счастье. Если его глупость кого не погубит.

– Артём, давай я окно закрою, – предложил старик и выбросил окурок на улицу, – мне на тебя даже смотреть холодно, – он прикрыл окно. – А может, и ладно с ним, со Студентом? Нам с тобой какая разница, что с ним будет? Не мы же его сюда привели.

Артём исподлобья посмотрел на старика, тот не выдержал его взгляда и принялся копаться в карманах пижамы.

– Наверное, я не понятно говорю, – расстроился Артём. – Я тоже хотел верующим стать, даже как-то в церковь зашёл. Меня церковные бабушки ругали и из угла в угол гоняли, пока я не встал на правильное место. Я от расстройства даже спал без снов. У тех бабушек эффект, как у местных таблеток. В другой раз захотелось со священником поговорить, а оказывается, он не в приёмные часы душу не спасает, а на ночь так вообще церковь запирает.

– Артём, так там же иконы, а вдруг украдёт кто? Ты чего вдруг на весь мир обиделся? Ну привязал тебя парень по глупости, ещё подружитесь, как поймёт, кто ты.

– Обиделся, – задумчиво сказал Артём. – Спать уложили, а на ночь не поцеловали, – улыбнулся он. – Кто хочешь обидится.

– Ну, у него кажется уже есть, кого целовать, – ответил старик и хитро прищурился.  – Вчера ворковали. Красивая девушка. Как вас привязали, так она вышла и от поста и не отходила. Артём, ты мойся да пойдём, позавтракаем. Мне ведь так хорошо, что ты со мной вот так вот разговариваешь. Я, конечно, не всё понимаю, но хорошо. Давай, мойся. Я покурю пока.

Ильмы.

Стих десятый.

Я погряз в сомненьях,

                         Погряз в раздумьях,

Я любил вас буйных,

                         Любил безумных,

Я был бит словами,

                         Испытан Верой.

Правдой вас косил, как

                         Господь холерой.

А сейчас того,

                         Кто остался рядом,

Я хочу понять,

                         Кто он: друг иль так он?

Я найти пытаюсь

                         Нужный показатель,

Что, «когда война»:

                         Свой он иль предатель?

Эпикриз известен.

И состав у тела

         Тот же, что у всех —

                         В целом – не по делу.

         Шестьдесят – воды,

                         Десять – водорода,

         Общий хим. состав

                         У всего народа.

Если так у всех:

         В долях и процентах,

Из чего ж он сшит?

                         Из каких рецептов?

Из каких веществ

                         Бог состряпал душу?

Кем зажжен тот свет,

                         Что идет наружу?

Я погряз в сомненьях,

                         Теку в раздумьях,

Мною пойман свет,

                         Но в сердцах безумных.

Они были немолоды, мудры и незрячи. Незрячи всю свою жизнь, незрячи настолько, что абсолютно не понимали своей ущербности. Они были зрелой и беспечной парой, влюбленной друг в друга. Немыслимо беспечной. В какие-то далекие годы рождения их союза они приняли в себя мир ровно таким, каким тот им явился. Они жили, помогая там, где могли помочь, создавая добро там, где было им под силу. Жили днём насущным и его дарами, принимали всё данное легко и также легко расставались с тем, что от них уходило. Они подпускали уныние к себе чуть ближе, чем это могло быть позволено, но только в те дни, когда мир вокруг них замирал или во время несносной летней жары с редкими в этом регионе дождями. Дожди всегда были для них долгожданным чудом, и каждый раз они праздновали начало дождя и долго обсуждали те мелочи, которыми этот дождь отличался от предыдущего.

Эта пара была долговязой и нескладной. Но это их не смущало, они же не видели себя. Их не смущали люди и их взгляды. Вопреки всему они жили отрыто, не пытались уединяться, прятаться. Они жили в миру и на людях, облюбовав пятачок земли рядом с высоким серым забором. Люди звали их Ильм. Всегда одним именем, и никогда не обращаясь отдельно к Нему или к Ней. Им нравилось то, что их не разделяют, а имена друг друга знали только они сами.

Отсутствие зрения было Даром. Они чувствовали людей так, как рыба чувствует воду. Они видели их мир так же ясно, как другие видят пространство вокруг себя. Люди, проходя мимо, накатывались на них волнами, проносили через них собственные мысли и переживания. Ильмы цеплялись за проходящие мимо миры и искренне сопереживали тем, кто задерживался рядом с ними хотя бы на мгновение. Хотя бы на миг, достаточный для сопереживания.

Они не могли себе представить существования поврозь, но иногда Он уставал от их единства и уходил в себя, оставляя её в текучем пространстве людских миров. В этих случаях Он отключался от всего, дорожил своим одиночеством и перебирал нити воспоминаний и впечатлений. Он ощущал себя огромным хранилищем. Проносящиеся мимо него чувства людей оседали в нем, перемешиваясь с более ранними впечатлениями и событиями. Из собранных крупиц Он создавали образы, которые в его тайном хранилище начинали жить своей собственной жизнью. Погружаясь в свою сокровищницу, Он поднимал в себе те характеры, которые казались ему интересными и понятными именно в этот момент. Когда Он находил в себе того, кто вызывал в нем особо сильное чувство – Он делился своими ощущениями с ней, раскрывал перед ней найденный образ.

Она не была настолько кропотливой, чтобы иметь собственную коллекцию, поэтому пользовалась тем, что хранил Он. Она рассматривала то, что Он ей показывал, и начинала играть с этим образом совершенно как маленькая девочка. Она подбирала этому образу друзей из Его же коллекции, устраивала им встречи и свидания, втягивала в эту игру Его самого.

Они могли играть бесконечно долго. Забавлялись как дети, наблюдая, как расцветают и угасают чувства других. Он хранил образы, как заботливый и аккуратный коллекционер, Она путала всё, сталкивая друг с другом людей, совершенно не умещающихся в единую систему координат. Когда им удавалось в своей игре создать чудесный союз, они начинали выискивать в проходящих мимо людях тех, чьи образы принесли им радость. Они могли бы поделиться с ними своими фантазиями, подсказать им друзей и места встреч с будущими любимыми, но люди так редко останавливались, чтобы их выслушать. А когда Ильмы уставали от поисков, то делились своими находками с ветром, порою споря друг с другом, пытаясь доказать каждый своё. Их шум, их спор были так просты и естественны, что люди даже на это не обращали внимания и проходили мимо. Кому интересно слушать шелест речей беспечной пары?

Их пятачок рядом с глухим бетонным забором был на границе двух миров, которые принесены нами в эту книгу: мира людей здоровых и мира людей больных. Они жили на этой границе, воспринимая её очень остро.

Жизнь на здоровой стороне несла простые чувства и естественные заботы. Мир за забором был другим. Он был постоянно звенящим. В нём чувствовалось нездоровое напряжение, которое зудело, как заноза в боку. Характеры людей за забором были ломкими, они не складывались в образы, они двоились, троились, трещали по швам. Но эти люди никуда не убегали, с ними можно было говорить.

Образы людей за стеной были особой ценностью в Его коллекции. Он собирал их очень и очень осторожно. Почти каждый из них напоминал часовой механизм, сокрытый в футляре. Часть этого механизма можно было увидеть сквозь щель в корпусе, а про самую сложную механику оставалось только догадываться. Он налаживал, складывал недостающие части, поправлял искривлённые и неисправные. Когда совершенно выбивался из сил, Он звал Её на помощь. Если Ему хватало терпения, чтобы принять её тонкое восприятие и учесть его в сложной механике человеческой души, то случалось чудо. Их стараниями материя образа выстраивалась в нужном и верном порядке. Что-то щелкало, и хрупкая механика личности начинал «тикать» ровно и без сбоев.

Как бурно радовались они каждому успеху. Он гордился собой и заявлял, что и сам бы всё сделал в конце концов. Она деликатно сдавалась, но через некоторое время наивно присваивала победу себе. Они спорили и мирились, а дождавшись ночи, примеряли исправленный образ на его действительного хозяина. Если им удавалось угадать неисправность, то он – человек за бетонной стеной, очень быстро подстраивался под налаженный механизм. Каким-то загадочным способом он действительно обретал в себе те черты, которые удалось поправить этой удивительной незрячей паре. Человек выздоравливал и пропадал из их поля зрения.

Проходило время, проносились неизвестные Им события, и довольно часто этот человек возвращался вновь за бетонный забор. Неисправный, кем-то разлаженный, заново запутавшийся.

Чаще всего люди за стену возвращались тогда, когда Ильмам и самим-то не помешала бы помощь. Весна и осень – для всех очень беспокойное время. Осенью они оба словно бы усыхали, выветривались. Они начинали чувствовать себя остро ранимыми, пустыми и лёгкими. В первую половину осени они спорили и шумели чаще обычного. Иногда доходило до жуткой ссоры, и тогда они могли причинить боль друг другу.

Зима прокатывалась через них, неся забвение и холод. Солнце умирало и рождалось вновь. Потом природа снова находила в себе силы на празднование новой жизни, а весной всё было иначе. Каждую весну приходило ощущение возрожденной молодости, подкатывало предчувствие радостных перемен. С ароматом оттаявшей земли, со звоном ручья, падающего с бетонного перелома на дорожке, с арбузным запахом разогретого солнцем снега они пробуждались. И они взлетали.

Нет, они не имели крыльев, и чудесные сны им тоже не снились. Они вообще не умели отрываться от Земли больше, чем на несколько метров, и не умели превращаться в облачко. Просто весной их души становился лёгкими-прелёгкими, приподнимались над землею и замирали. И тогда начиналось чудо. Тогда налетающие на них птицы озаряли их яркими красками чужих миров и заливали беспечной радостью этой секунды жизни. Тогда ветра, проносящиеся сквозь них, приносили истории об их далеких и близких родственниках. Зачерпнув от весны сил и надежды, они расцветали и забывали свой возраст. Он и она знакомились друг с другом заново, проходя весь ритуал любви так, словно никогда до этого и не было их совместной жизни.

Сейчас была весна. И Он увлекся Ей, забыв о новом друге, с которым совсем недавно сблизился.

Лицо или маска.

Стих одиннадцатый.

Ему везёт, что журавль

                                        в небе,

Тому – с синицей совсем

                                        просто.

Таких нехитрых задач

                                        мне бы,

Твоим бы счастьем залил

                                        воздух.

Я жить приучен на этом

                                        свете,

Но есть в душе у меня

                                        шалость,

Тебя «приснил» я, и сны

                                        эти

Хочу найти. Обрести

                                        Радость.

Я перерыл бы газет

                                        ворох,

Узнай я профиль твой

                                        иль Маску.

Но ты всего лишь огня

                                        всполох.

Блажен я, что же, уйду 

                                        в сказку.

В столовую Артём не пошёл, решил пропустить. Сразу после завтрака обещала прийти мама, поэтому смерть от голода обещала подождать, и герой вернулся в уже опустевшую палату. Кто-то по-хозяйски оставил окно открытым – на проветривание, и палата казалась не такой убогой, а даже немного уютной.

Парень подошёл к окну и присмотрелся к ветвям дерева. «Как ты тут без меня?» – мысленно обратился он к другу, чувствуя пропасть между днём вчерашним и днём сегодняшним. Дерево не ответило и даже не шелохнулось. Артём запрокинул голову и растянул лицо в улыбке, искусственно создавая в себе хорошее настроение. Весенний воздух помогал и, действительно, наполнял силой. Подготавливаясь к встрече с матерью, которая очень чутко реагировала на его настроение, он подержал улыбку на лице ещё несколько секунд и направился к выходу из палаты. На пороге он на секунду задержался, а затем резко толкнул от себя дверь и шагнул в коридор.

– Фу, ты, бешеный, напугал, – ахнула крупная черноволосая женщина. Держась за сердце, она стояла перед распахнутой дверью.

 Поняв свою оплошность, Артём уже хотел извиниться, когда увидел спутницу ахнувшей. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять – именно её он и ждал всё это время. Момент понимания был слишком коротким, чтобы разобраться, почему именно в этой женщине Артём узнал ту, которая являлась ему в снах. Может быть, это было в движении глаз, может быть, в чувстве, пробежавшем по лицу девушки, но что бы это ни было — оно было неуловимо. Как в тумане он шагнул ей навстречу и поймал прохладную и мягкую руку. Даже не пытаясь подобрать слов, Артём смотрел и ждал, что по её лицу снова пробежит то самое неуловимое признание. В этой немой сцене прошла секунда, другая. Наконец, брови девушки удивлённо и напугано взлетели вверх, глаза распахнулись, осветляя яркую голубизну зрачка. Затем на лице появилось недоумение, над переносицей образовалось несколько складок, и глаза снова спрятались в тень ресниц, наливаясь темнотой и синевой. Её рука осторожно выскользнула из его пальцев. Молодой человек снова пришёл в себя. Он боковым зрением увидел движения людей, внимание спутницы – черноволосая женщина выжидала, не собираясь оставлять их наедине. Её настороженность была схоже с вниманием телохранителя, готового прийти на выручку той, в чьи глаза сейчас смотрел Артём. Пауза стала неловкой и слишком длинной.

– Напугал? – спросил он. У него возникла надежда, что звук голоса что-то решит, и она его узнает.

– Да, – ответила она очень ровно, и ничего не прояснилось.

Снова короткая пауза и её аккуратное движение в сторону, чтобы уйти.

– Сергеев! Артём! – раздался от поста громкий и весёлый голос Студента. Артём оторвал взгляд от лица девушки и посмотрел через её плечо на санитара. – На выход. К тебе пришли.

Крик санитара сбил его с толку, а женщины воспользовались замешательством и двинулись дальше.

– Кто это? – услышал он голос темноволосой. Она что-то тихо ответила, но он не смог разобрать слов. Его ждала мама.

Его ждала мама, и это было в противоположной стороне.

В тесном предбаннике коридора люди стояли почти вплотную друг к другу. Все что-то говорили, шуршали пакетами, толкались спинами, пропускали входящих и выходящих. Мама стояла рядом с дверью у голубой крашеной стенки, зажатая с двух сторон людьми. Даже одетая в осеннее пальто, она была тонкой и беззащитной. Изящные, слегка восточные черты её лица усиливались огромными напуганными глазами. Артём видел, как стоящие рядом мужчины косились на неё. Он знал, как тяжело приходится его отцу в малознакомых компаниях, там, где чужие люди думают, что у них есть шанс. От мамы пахло весной и её духами. Запах был почти невесомый, но дарил чувство дома. Артём обнял мать и вдохнул аромат через пух мехового воротника и сетку её волос.

– Как ты тут, Тёма? – женщина отстранилась и попыталась высмотреть в лице сына признаки недуга или выздоровления.

– Мам, не переживай за меня, – улыбнулся ей Артём как мог спокойно и беспечно, – Кажется, меня скоро отпустят.

На сердце было хорошо. Горячая нежность ко всему вылилась на мать, и он неспешно, но ласково прижал её к себе.

– Ты такая у меня красивая. Как ты так умеешь? Я бы на месте отца тебя под паранджой держал.

– А я бы на месте отца научила тебя с девушками знакомиться, – ответила женщина, смущаясь и оглядываясь на стоящих рядом с ними людей. – Такой красавец, а один. Подружился бы с хорошей девчонкой, может быть, и в больницу бы не угодил.

– Не переживай, я здесь уже ненадолго, – засмеялся Артём.

Всё то, что ещё не произошло, казалось ему теперь таким простым и само-собою разумеющимся. Не было сомнений, не было предчувствий. Ничего, кроме радости.

Над дверью звякнул старый, в два металлических куполка, звонок. Студент протиснулся к двери и впустил ещё несколько посетителей в и без того набитый предбанник: мужчину с ребёнком на руках и женщину. Вошедшие попытались отойти в сторону, озираясь и выбирая укромное место, но не найдя такового, остались стоять прямо за порогом. Санитар запер дверь и двинулся на пост.

– Вы её уже позвали? – спросил он через плечо.

– Нет, девушка в палате сказала, что она на прогулке. Позовите, пожалуйста, – попросила женщина.

– Сейчас позову, – пообещал Студент.

Артём слышал, как в коридоре Студент так же громко и весело, как когда-то его, позвал: «Лена! Иди, тебе дочку принесли!»

Стоя спиной к коридору, наш герой слышал, как в толпу людей протиснулась та, кого ожидали вновь пришедшие. Он повернулся только тогда, когда ощутил плотное прикосновение к своей спине другой спины. Чуть ниже своего плеча он увидел Её лицо, Её волосы. Он отвернулся обратно, в разговор с матерью. Сзади что-то происходило, его толкали. Теперь он не чувствовал Её, но, слегка развернувшись, мог видеть. Она его не замечала. Приняв свёрток из рук взрослой пары, она откинулась назад и ласкалась с укутанной черноглазой малышкой, совершенно на неё не похожей.

«Лена, – подумал Артём. – Тоже красивое имя».

Привыкаю к работе.

Стих первый. Эпизод девятый.

Мир заполнил сердца стук,

Замер, двинуться страшась.

Хоть бы шёпот жарких губ.

Что ж мне выть, за звук держась?

         «Слышишь, ты! Верни лицо,

         Забери топор и власть.

         Я зачем тебе слепцом?

         Я натешил тебя всласть.

Пусть любовь вернётся — я

Жертву кровью оросил.»

В темень выплюнув слова,

Я услышал, что просил:

         «Что ты ноешь, мой герой?

         Там, где кровь, не место скуке.

         Если б ты не рвал со мной,

         Был бы зряч, не ведал муки.

В силах я красавиц дать

И тоску твою развеять,

Может, гордость-то унять

И опять лицо примерить?

         Хочешь бал?» И в тот же миг

         Зал вздохнул, как мех органный,

         И под диких кошек крик

         Бес завыл сонет гортанный.

И не в силах устоять

Я упал, нащупал маску.

Пусть как есть. Чего терять?

Пусть продолжит свою сказку.

Лена не приходила. Я долго путался в догадках и домыслах и вернулся в реальность только тогда, когда в окно за моей спиной постучали. Не позвонили в дверь, как обычно, а постучали. Чаще всего такой звук приносил с собой персонажей двух типов: выходных санитаров, заглянувших мимоходом поприветствовать собрата, или людей, желающих получить штамп в какой-либо справке о их непричастности к «психоневрологическому диспансеру». Последние попадали сюда по ошибке, спутав правильное окошко с противоположной стороны этого здания с нашим – неправильным. Что поделать, дежурства слишком часто бывают скучными, а люди просят о помощи человека в белом халате. Долг – есть долг. Если за окном обнаруживалась молодая и симпатичная девушка или молодая девушка с симпатичной подружкой, я никогда не отказывал в помощи. К деньгам я и тогда был достаточно равнодушен и за прием посетителей плату не брал, хотя предлагали. Беседа с клиентами всегда носила уникальный и неповторимый характер. Да, не все вопросы бывали приятными и поверхностными. Да, иногда приходилось затрагивать интимные моменты и выяснять пикантные подробности. Но, в конечном итоге, мои посетители всегда получали снисхождение и прощение. Заканчивая приём, я сообщал, что «теперь следует дойти до противоположной стороны здания, где им, по результатам нашей беседы, поставят штамп». Можно со ссылкой на меня. И если сами смогут, то без очереди. «Могу ли я позвонить и предупредить об их приходе? Вообще, мы так не делаем. Им и так следует быть благодарными, что были приняты в неустановленное время». Я подозреваю, что свой гиппократов долг я исполнял безукоризненно, ибо уходили мои посетители с благодарностью и навсегда. Отсутствие рецидивов говорило о высокой эффективности моих методов, но все они утеряны за давностью лет.

На этот раз девушек за окном не оказалось. Сдвинув короткую белую занавеску, я обнаружил за окном сияющую физиономию Виталика – круглого и лоснящегося, как бильярдный шар, санитара на выгуле. Я открыл створки окна, и в больницу хлынул бодрящий весенний дух, создавая во мне озноб.

– Как дела, Коляныч? – подлил веселья Виталик, – Бдишь?

– Типа того.

– Ты день или на сутки?

– Пока не знаю. Если Хлыст явится, то вечером уйду, – ответил я, закрываясь руками от потока прохладного воздуха.

– А ты опять один?

– Я привык уже.

– Плохая привычка. Ты видел того кабана, которого в мою смену привезли?

– Это, который в первой на вязках лежит?

– Так и лежит? Правильно лежит. Не отвязывай его. Мы с ним втроём еле справились. Ты видел, у него вязки двойные? Здоровущий, две пары порвал. Ты представляешь? Вязки. Порвал. – Виталик выкатил свои глаза и, наверное, ждал от меня какой-то реакции. – Да иду! – крикнул он в сторону калитки на невнятный визгливый вызов.

– Чего тебе не гуляется в другом месте? – поинтересовался я, ещё не привыкнув к привычке выходных санитаров забегать в больницу.

– Кино хочешь? – не ответив на мой вопрос, спросил он.

По всей видимости Виталику здесь было комфортно. Он растворял тусклое настроение своим сиянием и ему плевать хотелось на мою сухость. Так и не дождавшись моего ответа, Виталя достал из кармана пузырек и аккуратно переступил ногами с бетонной дорожки у окна на островок пожухлой травы вокруг одинокого и облезлого дерева. Открутив на пузырьке крышку и зубами вынув из него пластиковую пробку, он аккуратно побрызгал содержимым флакона на ствол дерева.

– Наслаждайся, – засиял своей обезоруживающей улыбкой мой вольный коллега, – Занавески только не задергивай, а то весь концерт пропустишь. Он перешагнул обратно к окну и отдал мне через решетку пустой флакон, терпко пахнущий валерианой, – Выбрось в туалет. Чтобы клиент на мусорку не распылялся, – он опять хохотнул и принюхался к своим рукам, – Надо успеть убежать, хе-хе. Ну, давай, мирной смены тебе.

Виталик ушел. Я чуть прикрыл окно и едва удержался, чтобы по привычке не задернуть полушторы.

Через некоторое время к дереву начали собираться «клиенты». То ли место здесь было проклятое, то ли у котов тоже имелись свои бомжи и алкоголики, но должен сказать, что публика повыползала примерзкая. Впрочем, сначала на запах явились коты приличные. Если сравнивать с людьми, то эти особи приходили «пропустить по маленькой». Они залезали на ствол, переносили блаженный аромат на свою шерсть, втираясь в него усами и шеей, и уходили восвояси. Но вслед за этой «приличной» публикой надолго пришли звери с хронической зависимостью. Первым персонажем был кот с шатающейся, неустойчивой походкой и хвостом, живущим своей собственной жизнью. Затем начали подходить одноухие, бесхвостые, и те, кого описывать уж вовсе неприятно. И, наконец, в их компанию влилась дама. С огромным животом, царственным величием и самым неприличным кошачьим взглядом, который я когда-либо видел. Честное слово, не вру. Никогда больше я не видел такого ни до этого дня, ни после него. Я даже представить себе не мог, что звери могут себя так вести. Сцена набивалась, театр пропитывался страстью и пороком. Я задёрнул выгоревшую тряпочку с громким названием «занавеска», отвернулся и встретился взглядом со стоящей у перегородки Леной.

– Я и не слышал, как ты подошла, – смутившись от неожиданности, сказал я.

– Ты был увлечён, – ответила она. Она развернулась, чтобы уйти, но уловила моё недоумение и сказала. – Коля, может быть, это не моё дело, но пообещай, пожалуйста, что ты уйдёшь с этой работы до того, как тебе начнут нравиться такие вот шутки твоих коллег. Хорошо?

И она ушла, не дав мне возможности ответить.

Суждения о пациентах.

Стих двенадцатый.

Я смотрю им в глаза,

                         Очень сложные лица.

Оболочка проста,

                         А душе не открыться.

Все актёры вокруг,

                         Как коллекция масок.

Резонанс моих чувств

                         И набор моих красок.

Я хотел бы иметь

                         Чистый взгляд проходимца:

Описать, не судя,

                         А своим не делиться.

Но сужу, хоть черты

                         Не всегда уловимы.

Когда судишь других —

                         Все суждения мимо.

Что же делать? Создам

                         Я контрасты для формы.

Как колпак «ку-клус-клан» —

                         Вот конкретики норма.

Для того уберу

                         Весь набор ярких красок.

Легче образ писать

                         По кривлянию масок.

Мы так заботливо разложили по полочкам санитаров этого необычного заведения, но совершенно забыли о людях, ради которых эти санитары здесь и отбывали свои бесконечные и тягучие смены. Что же, пришло время рассказать и о них.

Среди клиентов этой злополучной больницы были люди с различными проявлениями и диагнозами. Для начала ограничимся тремя типами: те, кого общество сочло «ненормальным»; те, кто счел себя «ненормальным» сам; и, наконец, те, чью «ненормальность» выявил доктор, донеся свою точку зрения последовательно до всех остальных. Но тут я вынужден поставить себя на паузу и сделать пару оправдательных заявлений.

Как бы я не сторонился термина «сортировка» по отношению к людям, но здесь без этого нам не обойтись. Признаться, я очень осторожно отношусь и к понятию «ненормальность», поскольку стандартов по нему не встречал. Впрочем, я их и не искал, и даже не пытался. Должен сказать, что здесь ещё будет много слов, которые я буду выдавать слегка прищуриваясь. А вдруг они означают что-то осмысленное и совершенно другое? Как бы там ни было, а использовать и их, и понятие «ненормальность» я всё-таки буду, хотя и считаю, что слова «обычный» и «нормальный» кажутся мне куда как более обидными, если взглянуть на них с позиции конкурентного выживания. На этом с реверансами я заканчиваю и возвращаюсь к «ненормальности».

Конечно, если человек с пеной у рта рассказывает вам о вчерашнем ужине с марсианами, а на следующий день назначает подчинённым совещание на планете своих новых друзей, есть высокая вероятность того, что он действительно скользнул в сторону тем местом, которое называется «крыша». Но, может быть, это тот самый редкий случай, когда мы чего-то ещё не знаем? Или другой пример, совершенно трезвый муж весь вечер бегает за женой с совсем несерьезным топориком, но при очень серьезных намерениях. Не повод ли это для отправки его в указанное заведение? Казалось бы «да», но есть варианты. К чему я всё это? Да к тому, что всё в этом мире относительно, как бы ясно и определенно оно не выглядело на первый взгляд. А может быть, «белая горячка»  –  это всего-навсего портал в другое измерение, который открывается энным стаканом соответствующей жидкости? Конечно шучу – не надо заводить на меня историю болезни.  «Крыши» едут регулярно и ехать будут, здесь уж никуда не денешься.

Позволим себе предположить наличие некоторой шкалы, на которой зеленой зоной определено место для пребывания людей «нормальных», а красными зонами по обоим сторонам той, зелёной зоны, людей, так называемых «ненормальных». И в хорошем, и в плохом смысле этого слова. Так вот, эти две красные зоны во все времена бывали серьезно забиты как кандидатами на премии и номинации, так и персонами с рекомендациями на принудительное лечение. Построив всех «красненьких» в очередь и отправив домой уже признанных гениев, а для кучи и тех, кто считает Землю круглой, а радиосвязь рядовым физическим процессом, мы получим не так уж и мало клиентов с гипериндивидуальностью. Вот с ними-то мы и будем работать.

Попробуем пройтись по ним простым перебором и начнем с наиболее приятных и милых людей.

К этим людям я отношу разочаровавшихся в нашем мире идеалистов, то есть людей с безмерно высокими требованиями к окружающему миру и совершенно недопустимыми требованиями к самим себе. К радости этого мира подобных людей достаточно много. Их упорная тяга к совершенству, возможно, и стала той причиной, по которой они разбили свой дух о суровую действительность. И-и-и шлеп! Как на качелях об стену. Совсем плохо приходится тем из них, кого Господь наградил ещё и развитым логическим мышлением. Для этих людей убедить себя в собственном безумии не составляет труда, как бы ни были они здоровы. Только намекни. Откуда эта склонность к самоуничтожению? Я думаю, что это попытка уравновесить безумство окружающего мира собственными надуманными недостатками. Хотя, быть может, переживания за всё и вся действительно приносят свои плоды в виде душевного расстройства. И-и-и шлёп.

Одну минуточку. Сейчас залезу на трибуну и выскажусь: «Важно то, что их присутствие в лечебнице для душевнобольных – это клеймо на нашем с вами обществе, потому что многие из них очень добрые и крайне порядочные люди». Даже без трибуны – действительно, добрые и даже слегка навязчивые в своём желании всем и всегда помогать. Я удержусь от желания присвоить им шаблон или имя в этой «безумной» классификации из уважения и сострадания. Эти люди – парадокс жизни, который зачастую состоит в том, что воспитание, построенное на внедрении в человека честности и доброты, делает его самого совершено беспомощным и уязвимым в житейском плане.

Я увлёкся, двигаемся дальше.

Проведение не всегда промахивается, ударяя мечом возмездия. Чтобы понять это, давайте рассмотрим группу №2. Её составили те, кто являлся частой причиной «ненормальности» людей из группы №1. Да, они тоже случались в роли клиентов данного заведения, но, как показывает практика, значительно реже. Дело в том, что недуг людей из второй группы – это скорее дар, нежели наказание. И, соответственно, они очень редко интересуются собственным состоянием у медиков нужного профиля. Однако, стоит попасть подобному персонажу в руки действительно смелого терапевта, как тот тут же определяет в своём пациенте «психопатию». А если врач смел до отчаянности, то он это и в диагнозе отразит. Будь на то моя воля, я бы писал в этом диагнозе «психопат-неудачник». Почему? Да потому, что описание данного заболевания имеет много общего с описанием успешной личности. А свойства, присущие этому сорту клиентов, ой как полезны в беге по карьерной лестнице. И это не моя фантазия, можете поинтересоваться у докторов.

Человек с диагнозом «психопат-неудачник», каким-то чудом оказавшись в больнице, становится наиболее частым собеседником у медицинского персонала. Категоричность его суждений, понимание всех процессов и подводных течений зачастую бывают безупречны. В первые дни своей медицинской практики я часто думал, что случись хорошему психопату поспорить с каким-либо залётным светилой по психотерапии, светила мог оказаться на его месте. Казённая пижама в цветочек здорово портила образ безусловного величия, да и взлохмаченные волосы в него не укладывались, а в остальном эти пациенты производили впечатление очень солидных людей, привыкших быть слушаемыми и поддерживаемыми. Признаюсь, иной раз я был готов к тому, чтобы принять их авторитет, но Колосс разваливался при малейшем сопротивлении с моей стороны. А какие бы из них могли получиться Диктаторы… Может быть, это всё-таки не заболевание? Может быть, в скором времени им будут печатать рекомендательные письма или визитки от клиники? Не удивлюсь. Но если это недуг, то я буду жить слабой надеждой на то, что психопаты рано или поздно будут полностью идентифицированы и отловлены, поскольку сам так и не понял, как их распознавать.

Бегом от сложных и непонятных персон. №3 – «Косари».

Возможно, кто-то из них и имеет склонность к сельскому хозяйству, но имя Косарь родилось не в росистых лощинах и не на полях с яровыми. В эту категорию попали граждане, косящие от всего на свете таким специфичным способом, которого я бы не посоветовал использовать даже своим врагам. Среди Косарей мне встречались люди ужасные, встречались тихие и совершенно безобидные. Некоторые косили от тюрьмы за серьезные преступления, другие косили от мелких неурядиц и совали свою голову в мясорубку здравоохранения. Медики всегда знали, кто и от чего «косит», Косари догадывались, что медики «в курсе» того, что они «косят». Медики ловили их на перепадах давления и настроения, Косари создавали историю болезни, используя графики процедур, уловки медиков и специальные ухищрения Косарей-гуру. Истина в этой битве не пересекалась с историей болезни, с её замерами и событиями. Победивший в битве косарь получал освобождение от тех перспектив, что его тяготили, а расплачивался за это клеймом в личном деле с вполне реальной возможностью оказаться законным и полноценным клиентом выбранной им клиники. Мне кажется, что это сомнительная награда за столь упорный труд.

Косари всегда были для меня отдушиной, так как прекрасно понимали, что разыгрывать спектакль передо мной или перед другим санитаром – всё равно, что метать бисер перед свиньями. В те моменты, когда я переставал чувствовать разницу между «нормальным» и «ненормальным», я обращался именно к ним, и всё вставало на свои места. Что ж, на этом мы оставим в покое этих гениев манипуляций и лицедейства и двинемся дальше.

Алкоголиков и наркоманов я пропущу – там всё совершенно скучно и банально. Хотя понаблюдать за человеком в состоянии белой горячки бывает необычайно познавательным для граждан, близких к стакану. И всё-таки – пропущу.

Пропущу я и людей, оказавшихся в клинике по причине естественных жизненных циклов. Не их вина в том, что они оказались в роли пациентов. Их присутствие в больнице – вина неосведомленных и безграмотных родственников, допустивших помещение близкого человека под пресс медицины в наиболее тяжкий для него период времени. Как бы ни старалась традиционная медицина подорвать свой авторитет на поприще тонкой материи, а вера людей в чудодейственные свойства таблеток остается непоколебимой.

И пациентов с диагнозом «психоз» я тоже пропущу. Я до сих пор не могу найти серьезных отличий в поведении людей, носивших данный диагноз в стационаре, от поведения их собратьев, воюющих за место в автомобильной пробке почти любого крупного города. Не понимаю – не классифицирую. Уж простите меня «светилы».

Пожалуй, стоило бы рассказать о тех несчастных, кто заезжал в эту злополучную больницу с полным правом там находиться. О тех, кто имел все причины для пребывания в этой клинике, кто был подвержен припадкам, кто рвал вязки, черпая чудовищную силу в собственном безумии. Только мне кажется, что попытка судить их и обсуждать будет низкой и недостойной. Дай Бог им терпения и выздоровления.

Вот так, пропуская скучных и умалчивая о несчастных, я практически закончил с этой скромной классификацией.

Вне всяких сомнений, реальный перечень ярче и разнообразнее того, которым я здесь блеснул. Остался последний штрих.

Не могу я не упомянуть в этой главе о самой интересной клиентуре больницы. Этой изюминкой, несомненно, являлись люди с очень тонкими и призрачными отклонениями. Люди, искренне верящие в то, что их отклонение – это дар с Небес. Очень часто это были интересные и умные собеседники. Они достаточно хорошо контролировали собственное восприятие мира и хорошо сдерживали в себе признаки болезни, выдающие в них некоторую «ненормальность». Какими путями они попадали в эти стены? В каком месте они допустили ошибку, «засветившись» в своей уникальности? Действительно ли они так уникальны или их уверенность – следствие очень глубоких внутренних перекосов? Ума не приложу. Не по зубам они мне были. Да и было их в больнице крайне мало и крайне редко. Ещё реже они проявляли себя, находясь там.

В настоящей главе этим непростым и противоречивым личностям будет тесно, а уж раз я всё равно не в силах отделить здоровых от больных, то позволю себе считать, что именно о них и написана эта правдивая история. Вы думаете, что я запоздал с предисловием? Едва ли. Всё ещё только начинается.

Оставь её одну.

Стих первый. Эпизод десятый.

Маска грешное лицо

Прибрала, едва вкуся,

Снова мне приятен тон

Голосов, что голосят.

         Кошки – скрипки, сцена – бал,

         Танцы покалеченных.

         Я страшусь найти тебя

         Среди тел, мной встреченных.

Обезглавленная мразь

В глотку льёт шампанское.

Кто-то смыл и кровь, и грязь,

Вальсом пляска адская.

         И костлявою рукой

         Снова скованно плечо:

         «Что ж, доволен я тобой,

         Снова зрячий дурачок.

Чтоб замять с лицом возню,

Принял я решение:

На, бери мою косу,

Дар – не предложение.

         Брось топор – шутов удел,

         Мне тут нужен чистый зал.

         Лишь одну средь сотни тел

         Ты оставь, раз так искал.

Если кто-то будет ныть,

Всё в твоих руках, герой.

И не бойся погубить,

Этот праздник только твой.»

Время шло, я стал привыкать и к больнице, и к её порядкам. Разобравшись в себе и в местных правилах, я начал получать удовольствие от общения с больными, от их уважительного отношения к себе. Лена меня сторонилась, но уже не пряталась, как некоторое время назад. Я точно знал, что у неё в больнице было немного друзей. Её любили санитарки за безотказность, к ней тянулись все, кто имел шанс на общение, но из друзей были я, Тамара и Артём. Поскольку каждый из этих людей уже отметился в предыдущих главах, повторяться не стану, но добавлю несколько слов об Артёме. Наши с ним отношения на первых порах были сложными, и я бы предпочёл промолчать про те дни, но про то, что он был неравнодушен к Лене, сказать стоит. Он демонстрировал внимание к ней регулярно и не всегда в приятном для меня исполнении. Первое время мне казалось, что Лена избегает его, он же был настойчив: искал её общества, подходил во время прогулок, вторгался в наши с ней разговоры. Он не спрашивал нас: «А не помешаю ли я вам?», впрочем, здесь этого вообще никто не спрашивал. Когда он видел нас вместе, то обязательно вклинивался, ломая беседу и вставляя свои реплики.

Время шло, его визиты на пост перестали носить профилактический характер, сквозь колкое недоверие у нас с ним пробились общие темы, и он стал заглядывать на пост и без Лены. Она же, будучи застигнутой им в коридоре, стала коротко принимать его общество и без моего участия. Когда я видел их вместе, то ловил себя на чём-то, отдаленно напоминающем ревность, но утешался мыслью, что для меня это к лучшему.

Общения со мной Лена избегала, и меня это беспокоило. Непонимание происходящего путало мысли, точило самолюбие и распирали невыговоренные мечты. Работа стала утомлять и раздражать. Однажды, явившись на очередную смену, я узнал, что дежурить предстоит одному. В потоке собственных мыслей я пережил утренние процедуры, подготовку к завтраку и сам завтрак. Спустившись после столовой, Артём задержался на посту, попросив разрешения посидеть у окна. Я не возражал, он был интересным собеседником, но сегодня разговор не клеился. Помучив друг друга несколько минут, мы замолчали и сидели, отвернувшись в окно. Я расположился спиной к лестнице, поэтому, услышав скрип деревянных ступеней, обернулся и зацепил взглядом спускающуюся Лену.

– Всё хорошо? – спросил я, не найдя других слов.

– Да, спасибо, – проронила она, стараясь побыстрее уйти.

– Лен, ты что-то и не остановишься, и не поговоришь, – с напускной веселостью постарался я прервать этот бег в стиле Тапыча.

– Не надо говорить, – ответила девушка.

– Не трогай её, – сухо выдавил из себя Артём.

Я не ожидал от него подобного тона, да и мои волнения всё ещё оставались без ответа, поэтому я привстал и снова окликнул девушку, уже через перегородку.

– Тебе же говорят – не трогай её, – снова одёрнул он.

– Почему? – удивился я, оставаясь стоять.

– Её из-за тебя таблетками травят. А теперь санитарка предупредила, что если медсестры ещё раз застанут её в обществе мужчин, то назначат сильные уколы. Не трогай её, ей и так тяжело, – ещё раз повторил он, но уже с просительной ноткой в голосе.

– А что, просто так нельзя было раньше сказать? – я вернулся на стул и посмотрел на парня с раздражением.

– А ты бы понял?

– Что вы тайны какие-то плетете оба? – не выдержал я. – Чего в молчанку-то играть? «Плохо» – я что ли её сюда уложил? И вообще, ты почему со мной так разговариваешь? Как я должен был про таблетки догадаться?

– Ты что совсем идиот? – тоже перестал скрывать свою злость Артём, – Ты совсем не видишь, что с ней происходит?

– Ну ты умный, проясни.

– А ты сам глаза разуй. Все видят, кроме тебя, – лицо Артёма стало злым и перекошенным. – Какие тайны? Тебе можно правду в лоб лупить, а ты ничего не поймешь. Или ты решил, что она дурочка? Или, может быть, ты думаешь, что я тоже псих? Студент ты и есть студент, думать не хочешь – ждёшь, когда само прилетит.

Где-то за течением нашего разговора я поймал себя на мысли о том, что моя симпатия к нему улетучилась, и мне ужасно хочется его наказать. Ни ударить, ни одернуть, а именно наказать. За его взрыв; за то, что он позволяет себе так разговаривать с «самим санитаром»; за то, что он говорит о ней так, словно их что-то связывает. Но следом пришла другая мысль – если его сейчас услышат, то наказывать мне его придётся под принуждением.

– Заткнись, – спокойно ответил я, – беду накличешь.

Артём резко прервался, глубоко вдохнул через закушенную нижнюю губу и продолжительно выдохнул через стиснутые зубы. Мой организм тоже гнал кровь в бодром режиме и тоже требовал воздуха.

– Спокойно скажи. Я ничего не понял. И не ори, нам это обоим не надо.

– Ох и тяжело с тобой. Вот ведь, и что она в тебе нашла?

– Ты-то чего переживаешь?

– Я чего переживаю? – его глаза вылезли из орбит, и мне показалось, что он вот-вот сорвётся. Артём несколько раз открыл рот, безуспешно пытаясь что-то произнести. Наконец, он пришёл в себя и почти спокойно сказал, – Да если б не ты. А ты понимаешь, что я здесь из-за неё? До тебя не доходит, что ты влез в наши с ней отношения? Если бы ты меня тогда не привязал…

– То есть? Ты что, знаешь её? – спросил я, пропустив последнюю фразу. 

Я действительно был ошарашен. Мне казалось, что я видел их знакомство, присутствовал при начале отношений. Я с сомнением и подозрением посмотрел на своего собеседника.

– Да не смотри ты на меня так, – Артём переждал мой изучающий взгляд и отвёл глаза. – Сейчас знаю, а до этого не знал, как человека. А так – знал. До того, как сюда лёг. Мы долго общались, но не встречались. Я даже голоса её не знал.

– Вот скажи мне, сейчас было то, что ты называешь лупить правду в лоб? Как я этот бред понять должен?

– Понятнее и не скажешь, – буркнул Артём. – Ну, просчитал я её визит сюда. А по-другому бы и не нашёл. Я и живу-то до сих пор только из-за неё. Не было бы её, давно бы ушел. А тут ты влез. И что мне теперь с тобой делать?

– Артём, а ты действительно «косарь» или полноценный клиент? Ты чего несёшь? «Не знал, но видел», «Ушёл бы без неё». Ты понимаешь, что я тебя сейчас сам врачам сдам? Пока ты чего-нибудь не натворил.

– Ты о чём? – Артём вынырнул из своих мыслей и непонимающе уставился на меня. – А-а-а, ты вон о чём, – он рассмеялся. – На этот счёт не бойся. Вешаться не стану. Ты что, действительно, не понял, о чём она тебе рассказывала?

– Слушай, ты думаешь она одна мне что-то рассказывает? – взбесился уже я, – Вот Степашка, например, рассказывал мне утром, что мы с ним от одного римского рода произошли. Братья мы. Только мои предки дальше плодились на скандинавской территории, а его в Египте осели. А так мы родственники. Он мне полчаса выкладку давал с фамилиями и адресами его родни и моей. Я теперь половину римских императоров по именам знаю. Мне что, записывать за ним надо было? Или, может, я капитан КГБ, как мне Ася по секрету выдала? По её версии, мне Дядя Миша до майора расти не даёт из зависти, потому что у меня за спиной внешняя разведка, а он тыловая крыса. Может, мне для карьерного роста на Тапыча донос написать или в разведчики вернуться? А хочешь со мной? Ася обещала помочь, если что. Говорит, что третья мировая не за горами и Штаты в скором времени Югославию бомбить начнут – резиденты нужны стране.

– Тпру. Понесло тебя, – примирительно улыбнулся Артём, – Ладно, давай остынем. Потом поговорим.

– А давай сейчас поговорим? – не унимался я. – Вот, кстати, Лёлик. Родной, иди сюда.

Лёлик был одним из самых ярких персонажей в этой больнице. Рыжий, всегда аккуратно причёсанный и одетый в светлую рубашку и брюки, он доставал своих соседей по палате постоянными переодеваниями: идёт в туалет – аккуратно оденется, причешется; захочет прилечь – разденется, аккуратно всё повесит. Меня он развлекал рассказами про общение с животными, букашками, деревьями. С кем он только не общался. Но следовало признать, что качество изложения его фантазий было действительно на высоте. Если останется время и место в книге – обязательно приведу пример.

– Всё, не надо Лёлика. Давай на этом остановимся, – с каждой сказанной фразой голос Артёма становился всё спокойнее и спокойнее. – На меня Анжела уже два раза из своей конуры выглядывала. Пойду я в палату, мне репутацию беречь надо. У меня от ваших таблеток сны пропали, да и выписываться пора.

Он встал и на несколько секунд задержался у перегородки.

– Подожди, – остановил его я. – Ладно, если Хлыст не придёт на ночь, поговорим? Расскажешь? – спросил я его, чтобы мирно закончить этот неприятный и непонятный разговор.

– Расскажу, расскажу, – спокойно ответил Артём, – Лену только не трогай. По-хорошему прошу.

– Ну что ты всё обостряешь? Неприятностей хочешь?

– Не пойму, что она в тебе нашла? – он смотрел на меня и пытался что-то разглядеть. – Не делай ошибки. Прошу, не лезь к ней, пускай сама поймёт. А лучше вообще забудь про неё. Сделай хоть что-нибудь хорошее для других, раз уж тебе дали право чужими судьбами распоряжаться.

И он ушёл.

Хлыст пришёл вовремя. Я не знал, радоваться этому или расстраиваться. На следующую смену мне дали в стажёры нового санитара – я уже считался опытным и заслуживал доверия. Несколько смен я был увлечён процессом подготовки сотрудника и свалившимся на меня авторитетом. Я забыл о нашем с Артёмом разговоре, а когда вспомнил, он уже не имел смысла.

Падение в жизнь.

Стих тринадцатый.

Глаза мои завязаны,

                         В руке рука горит,

Слова, что были, сказаны,

                         Никто не говорит.

Крыло мое волочится,

                         Нога ступает в пыль,

На звук ведома. И скрипит

                         Разбитый мой костыль.

Я чувствую, как стало печь,

                         Как жаром обдаёт,

Устала я идти, мне б лечь,

                         Да что-то не даёт.

Я жар тяну из воздуха,

                         Вкус серы на губах,

Была когда-то ангелом,

                         Теперь в твоих руках.

Ты был сражен сиянием

                         От моего крыла.

Ты чёрен, а я белая,

                         Как нас судьба свела?

Углей, горящих предо мной,

                         Воспоминанье глаз,

И вот, рука моя в твоей,

                         Но где же я сейчас?

Мне запах жжёного пера

                         Дерёт и щиплет нос,

Кого винить? Сама дала вести,

                         Но вот вопрос:

Ведёшь меня ты в темноте

                         Уже не первый год,

Смогу ль вернуть я белый цвет?

                         Или и так пойдет?

— Встретились —

За её спиной кто-то был. В этом уже не было сомнений, но оборачиваться было страшно. Мирный рябой свет и мерное плескание реки под утёсом сразу ушли на задний план её восприятия. Лена как могла успокоила себя и обернулась. На траве в двух шагах от неё вольно расположился молодой человек. Он разглядывал девушку бесцеремонно, слегка щурясь, когда тень от дерева уходила с его лица. Дерзкий взгляд миндалевидных чёрных глаз и по-детски округлое лицо создавали противоречивое чувство мягкости и вседозволенности. В руках у молодого человека был пучок травы с затерявшимися в нём цветочками.

– Привет, куколка, – сказал незнакомец. – Вот, букет тебе купил, – он споткнулся на последнем слове, оценивающе оглядел охапку травы и протянул её Лене.

Девушке пришлось сесть и повернуться к нему, чтобы принять подарок. Она быстро сменила несколько поз, стараясь расположиться так, чтобы укрыть тело от быстрых и дерзких глаз незнакомца. Парень откровенно пялился, а Лене с каждой секундой становилось всё больше и больше не по себе. Конечно, можно было бы встать и одеться, но мысль о том, что он и за этим занятием будет её разглядывать, тоже не радовала, поэтому Леночка накинула на ноги покрывало и замерла. Шанс на то, что молодой человек уйдет – ещё оставался. Лена бросила укоризненный взгляд на спящую Белку и положила охапку травы рядом с собой.

– Вы извините, но не могли бы вы уйти, – попросила она. –  Мне заниматься надо, – Девушка из-за спины потянула на себя рюкзак и раскрыла его в поисках несуществующей книжки.

Незнакомец молчал, смотрел на неё и улыбался. Лена поймала себя на том, что её руки начали дрожать.

– А я не буду мешать, я рядом позагораю, – ответил молодой человек, по-видимому, приняв какое-то решение.

Он стянул с себя футболку, продемонстрировав плотное, не по сезону смуглое тело, и снова сел, не прекращая таращиться. Лена отодвинулась и отвернулась. Не зная, чем себя занять, она продолжила бессмысленное копание в рюкзаке. Время шло, рюкзак был оставлен в покое, парень иногда вскрывал тишину каким-нибудь коротким заходом на беседу или забавным рассказом, но особой настойчивости не демонстрировал. Впрочем, на быструю доступность он её всё-таки проверил, но добился только того, что Леночка оделась и приготовилась бежать. Этот её испуг удалось заговорить рассказами о собаках и далёком море.

Тень от дерева сдвинулась ещё на час. Лена сидела, парень изредка вставал, перемещался по поляне. В очередной раз он встал, походя потрепал загривок ленивой и податливой Белки и сел напротив, заполнив собой картинку. Наконец, наступил тот момент, когда один из его рассказов зацепил девушку за нужную струнку, и Леночка засмеялась. Спустя ещё некоторое время, их разговор начал течь в обе стороны. Ощущение безопасности и горячей летней неги вернулись, Лена расслабилась настолько, что пару раз сама пошутила и позволила себе смеяться над двусмысленными заявлениями и маленькими пошлостями. Она пропустила тот момент, когда допустила возможность первого прикосновения, а спохватившись, замкнулась, пересидела волну смущения и начала поспешно складывать вещи. Однако улизнуть от молодого человека ей не удалось. Он помог ей перенести велосипед через овраг и всю дорогу больше уже не возвращал, лишая Лену возможности уехать. К её подъезду они пришли вместе.

— Сошлись —

Его звали Славик. Славиком его звали абсолютно все. Он был ниже её ростом и очень подвижен. В своих ухаживаниях молодой человек был чрезвычайно настойчив, быстро познакомился с родителями и после своего визита к ним домой оставил в папе и маме скомканное представление о собственной персоне и непонятное беспокойство. В течение первого месяца он умудрился заполнить собою всё свободное время и спутать все мысли и планы девушки.

Тем летом она вообще всё перепутала: она путала своевременные подношения Славика и его комплименты с романтичностью; она путала неумелую обходительность с заботливостью и милой неловкостью; она путала своё отношение к нему с любовью; она перепутала этого человека с кем-то, кто действительно мог быть достоин её безграничного доверия. Славик был быстр в своих поступках, много говорил, казался простым и открытым и при этом оставался совершенно непонятным и непредсказуемым. Лена только спустя время поняла, что, в общем-то, она не просто не знает, кто есть Славик на самом деле, но и не может хоть приблизительно предсказать его следующий шаг. К несчастью, её мягкость и доверчивость к людям были предательски верны своей хозяйке. Поверив кому-то однажды, она продолжала верить ему во всём. Единственная ясность, которую Лена вынесла из отношений этого лета, заключалась в том, что скорая свадьба неминуема.

— Женились —

После свадьбы она быстро забеременела. Когда букеты, купленные под эту новость, увяли, а новые сережки прижились на мочках ушей, девушка начала замечать, что молодой муж к ней несколько охладел. Складывалось ощущение, что его заботы по этому проекту себя уже оправдали, и теперь пришло время заняться делами более важными и совершенно секретными. Лена не устраивала сцен, не осуждала и не препятствовала. Она отметала все свои подозрения, но не могла отделаться от чувства, что живет с секретным агентом. Она даже шутила на эту тему, сравнивала мужа с героями фильмов, которые он притаскивал домой, а потом слушала его сложные мысли и путалась ещё сильнее. Она тоже пыталась скрывать и быть таинственной, но у неё ничего не получалось, её доверчивость и искренность прорывались наружу, но не находили себя в этих перекошенных отношениях. Её женственность и нежность таяли в создавшейся пустоте, никем не подхваченные.

Однако как бы ни волновали девушку возникшие сложности с мужем, природа брала своё. Она начала осознавать себя как будущую мать и погружалась всё глубже и глубже в себя и заботы о ребенке.

— Пожили —

Они оба изначально были за то, чтобы строить свою жизнь отдельно, в стороне от родителей. Молодые поселились в соседнем микрорайоне, в какой-то непонятной квартире с двумя комнатами, одну из которых занимал серый и молчаливый сосед. Его дверь была постоянно заперта, и Лена иногда даже забывала о его существовании. Славик на вопросы о соседе всегда отмалчивался. Девушка видела, что эти вопросы каждый раз вызывают у него растерянность, и перестала спрашивать мужа об этом человеке и об их планах на новом месте.

Чем занимался Славик, не знала не только наша героиня. До свадьбы в разговорах упоминался магазин запчастей, но как выяснилось позже – этот магазин был то ли продан, то ли совсем не существовал. Лена всего этого не выясняла. Деньги у них случались, и поэтому она не вмешивалась в дела мужа. Девушка с молоком матери впитала в себя понимание того, что ответственность за семью лежит на мужчине, а доверие к поступкам мужа – на женщине. Она исправно исполняла свою часть этого раздела и добросовестно вела домашние дела.

Через их квартиру проходил поток всякого рода проходимцев, которых её муж назвал деловыми партнерами и клиентами. Лена принимала всех как доброжелательная и терпеливая хозяйка, но, когда через полгода их совместной жизни она наткнулась на пистолет, спрятанный в диване, очертания бизнеса мужа стали недвузначно очерчиваться. Впрочем, она приняла и это. «Сор из дома» она не выносила, положившись на собственную мудрость и ответственность мужа за неродившегося ребенка, за их молодую семью. И хотя мудрости у неё действительно хватало, с его ответственностью всё было несколько иначе. Так они и жили.

За две недели до срока её родов Славик куда-то пропал. Вместе с вещами, пистолетом, начатым мешком сахара и двумя мешками привезенной родителями картошки. Сделал он это, следуя всем законам шпионского жанра – легко и непринуждённо. Тем утром он помог своей жене обуться, немного посуетился вокруг, провожая её на прогулку, и даже поцеловал и погладил тугой живот, а когда девушка вернулась домой – его уже не было.

Примерно через сутки, окончательно приняв случившееся, Лена взорвалась. Она лопнула внутри себя, очень незаметно для той пустоты, которая её окружала. Она плакала почти без всхлипов и винила во всём собственную глупость и неопытность.  Через несколько дней рассудок к ней вернулся, и она уже не могла понять, чего же в ней больше: отчаяния или облегчения. До неё доходили слухи о том, что Славик жив и здоров, доходили ещё кое-какие слухи, но она не давала им ходу дальше собственных мыслей. Она даже не искала им подтверждения, страшась окончательно разрушить в себе те остатки веры, которые до сих пор оберегали их семью в её собственном представлении.

Неожиданно для неё проявил себя сосед по квартире. Он вышел из своей комнаты на кухню поздно вечером, когда девушка угнездилась за крохотным столом с зелёной скатертью.

– Не помешаю, если тоже чайку попью? – спросил он из темноты коридора, громко чеканя слова.

– Нет, конечно, – ответила Лена, приходя в себя от испуга.

Сосед был высок и худ. Чёрный спортивный костюм, больше напоминающий китайское кимоно, висел на его плечах. Ощущение худобы это одеяние только усиливало, но Лена обратила внимание на то, что мужчина выглядел достаточно аккуратным. Особенно если учитывать его затворнический образ жизни. Ей самой уже который день нездоровилось. Это сказывалось и на настроении, и на внешнем виде. На себя не хотелось смотреть даже в отражение чайника. Поэтому, когда мужчина прошёл к плите и занялся приборами, Лена поспешно и как смогла привела себя в порядок. Сосед налил себе чашку чая и расположился на другом конце крохотного стола, втиснувшись на стульчик, зажатый между самим столом и старым холодильником.

– Через пару дней съезжаешь от меня? – спросил он.

Девушка вскинула голову и попыталась заглянуть мужчине в глаза, но не смогла – сосед сидел, склонив голову и погрузившись взглядом в процесс перемешивания чая.

– Почему съезжаю? Что значит, от Вас? – спросила Лена.

Внезапно, вне связи с разговором, ей стало нехорошо – низ живота неприятно потянуло и стены кухни поплыли. Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза, не зная, чем ещё может угодить своему взбунтовавшемуся организму. Сосед поспешно встал и налил ей из-под крана стакан холодной воды.

– Выпей водички.  Да не хватайся ты за горячее, – сказал мужчина, забирая у неё из рук чашку с чаем.

Лена послушно отдала ему чай, взяла воду и тяжело отхлебнула. Прохладная вода комом провалилась внутрь и принесла с собой облегчение.

– Прошло? – сосед беспокойно вглядывался в её побледневшее лицо, нависая над девушкой худым изогнутым телом.

– Спасибо, – ответила она, с благодарностью принимая его заботу. Сосед облегченно кивнул и снова втиснулся на свой стул.

– Ты не пугайся, дочка, я тебя не прогоняю, – спустя некоторое время продолжил мужчина. – Только чувствую, что ты сюда и сама больше не вернешься.

Лена опять попробовала найти его взгляд и впервые за всё время присмотрелась к лицу соседа. То, что она всегда принимал за серость, оказалось возрастом. По-видимому, перед ней сидел очень пожилой человек. Он был прям и подтянут, и при беглом взгляде это действительно скрадывало прожитые годы. Однако кожа и глаза говорили сами за себя. Когда он посмотрел на неё, она увидела, что глаза у него бесконечно глубокие, но очень уставшие и почти бесцветные. Старик и Лена некоторое время молча смотрели друг на друга, а затем Лена спохватилась и спрятала свой взгляд за стаканом с водой.

– Я не собиралась никуда уезжать. А Вы сказали: «Съезжаешь от меня», это что Ваша квартира?

– Конечно, моя. А чья же ещё? – ответил сосед и примерился худыми пальцами к неудобной ручке старой чашки. – Я в ней с самой постройки. Давно у меня уже никто не жил, а тут друг за Славика попросил. Говорит: «Возьми балбеса, ему в кои-то веки повезло с девчонкой. Может приживутся, да за ум возьмётся», – он покрутил чашку и вернул её на место, подгадывая расположение под рисунок скатерти. – При таком заходе как же не пустить? Сам всё равно из комнаты редко выхожу. На самом деле хорошо, что я согласился, может быть, и тебе помочь получится.

– А разве мне надо помогать? – Лена совершенно перестала понимать этот разговор.

– Да как же тебе не помогать? – искренне удивился и вроде бы даже возмутился старик.

– До сих пор сама справлялась, – Лена не умела спорить со старшими, но бесцеремонность незнакомца начинала тревожить.

– Ну, то «пока что». Да ты не бойся и не отказывайся, – старик заглянул в пустую сахарницу. – Вот ведь паршивец – весь сахар упер. И как ты себе этого ухаря нашла?

– Он сам меня нашёл, – ответила девушка. – Тёпленькой взял, солнышком разогретой, – вполголоса добавила она и поймала себя за язык, поняв, что впервые в жизни пожаловалась на мужа.

– Ясное дело, – спокойно резюмировал старик. – В твоём-то возрасте так и положено. Иначе, глядишь, и дети бы не рождались. Ты за это не переживай, свой самый неразумный поступок в этой жизни ты, кажется, уже совершила. Тебе послезавтра в ночь рожать, ты всё подготовила? – без перехода зашёл старик с нового козыря.

– Всё, – чуть не поперхнулась чаем Лена, – Только у меня срок ещё не послезавтра.

– Ты всё-таки скажи отцу, чтобы часикам к шести вечера за тобой заехал. Мало ли чего, на нашу «скорую» рассчитывать, сама знаешь, – он не спеша встал, вылил нетронутый чай в раковину и ополоснул чашку. – Не засиживайся, дочка. Ступай, отдохни как следует.

Проходя мимо, он положил руку на плечо девушки, по-отцовски мягко сжал его и слегка наклонился к её уху:

– Это хорошо, что я вас с Славиком пустил. Очень хорошо, – он передвинулся так, чтобы заглянуть Лене в глаза. – Такая ты светлая. А дочка у тебя вообще красавицей вырастет, – он легко придавил плечо и убрал руку. – Видать у Господа на вашу дочурку большие планы, раз он решил тебя Славику пожертвовать, да под моё крыло пустить, – последнюю фразу он сказал почти неслышно, потом пробормотал что-то ещё и ушёл обратно в свою комнату, щелкнув замком и оставив Лену в полном недоумении и растерянности.

— Разбежались —

Всё случилось точно так, как и предсказал сосед. Привычка прислушиваться к пожилым людям очередной раз выручила девушку – она попросила отца приехать к ней в указанное стариком время, тот приехал и отвез Лену в роддом. В ночь начались роды.

Старик действительно помог тем способом, который Лена не смогла бы предвидеть и в самом удивительном своём сне. Медики потеряли бы девушку ещё до появления дочери, если бы он не выдернул её из беспомощного тела и не увёл туда, где она не смогла навредить ни себе, ни ребёнку. Там, куда он её увел, её приняли как дома – она перестала чувствовать себя слабой и потерянной и обрела поддержку.

С её возвращением к реальной жизни, появился серьезный повод отправить кого-нибудь к соседу с подарком. Вот только Славик идти наотрез отказался. И отец отказался. Потому что не было никакого соседа старика. И второй комнаты в той квартире тоже не было.

Старика не было, зато у психиатра появилась медицинская карта на девушку, в которой фигурировали и предродовые галлюцинации, и послеродовые психические отклонения.

Лена, действительно, по настоянию родителей больше не вернулась в их с мужем «гнездо». Их совместная жизнь была обречена после семейного визита к доктору. Как только родители нарисовали себе картину, в которой все проблемы их дочери были связаны с поведением зятя, они поставили на их отношениях безоговорочный крест. За её вещами отец уехал один.

Не прошло и года со времени тех событий, когда доктор выставил её за дверь, чтобы объяснить её родителям понятие «шизофрения». И вот теперь, после недели бессонных ночей, доверившись искренней и горячей заботе своей семьи, она согласилась на прием лекарств и лечение в стационаре. Скорее всего, и там ей иногда снились сны, но они оставляли после себя только ужасные провалы в памяти. Словно разум и душа покидали тело, и, теряя с ним связь, переставали воспринимать и самих себя. Лена запуталась в том, кто она есть и чем она является. Но зато там она нашла того, кого могла бы любить без отдачи. То есть того, кого не могла не любить.

Мечта в золотом футляре.

Стих четырнадцатый.

Если б умел я словам волю дать,

Стал бы искать я мосты или камни?

Что за нужда среди ночи порхать

Там, где не сказано слово о главном.

Если бы стихосложением мог

Выткать под звёздами              чувство простое,

Я бы едва ль в этот сон приволок

Зверя клыкастого и неземного.

Много придётся секретов постичь,

Чтобы без слов до глубин открываться.

Или новейшее чувство взрастить,

Чтоб мои мысли могли называться.

Чтобы нашлись посвежее слова,

А не старьё, что истёрто до фальши.

Их пока нет. Для тебя есть мечта.

Слов не припас, мне молчание             краше.

— Сон Артёма —

Едва ли несколько криков из тумана старого города смогли бы разбудить мирно спящих жителей Праги. И тяжёлый ухающий звук огромных перепончатых крыльев тоже не мог быть услышан дальше окрестностей Карлова моста. Древний город мирно почивал в ночи влажного межсезонья, отпустив на заслуженный отдых и уличных художников, и артистов, и попрошаек.

Не успели ещё звуки ночных криков растаять и затеряться в туманной сырости, как из-за спин уже однажды перепуганных людей на призрачный мир камня, фонарей и статуй налетела вторая громадная тень. Людей было совсем мало, не более дюжины, и они не могли создать своим испугом сколь-нибудь заметного оживления, а уж тем более паники. Чудовищный и невиданный зверь, некоторое подобие крылатой химеры, пролетел в нескольких метрах над ними, пугая самой мыслью о своём существовании. Здесь, в центре современной Европы.

Демоническое создание, ухая крыльями, снова исчезло в ночном небе, оставляя в воздухе только звук, а затем снова вернулось. Спустившись под свет фонарей, чудовище сделало широкий круг над Малостранскими башнями и, в ритме приземления разгоняя туман биением крыльев, уцепилось хищной хваткой за стену меньшей из башен. Перебирая когтистыми лапами по кладке древних стен, оно переползло в пространство между двумя мрачными строениями и уселось рядом с похожим чудовищем, прилетевшим сюда несколькими минутами раньше. Хищный контур фантастических тварей отрисовался в туманной ночи, гармонично вписываясь в череду мрачных статуй моста. Звери двигались, перекладывали свои крылья и устраивались в тесном пространстве. Люди на бугристом полотне мостовой замерли. Всё затихло и успокоилось.

Тишина длилась недолго. Всего несколько минут потребовалось зрителям, чтобы вспомнить себя и свою роль в этом месте. Мрак взрезался редкими всполохами бессильных вспышек и отдельными звуками тихих напуганных голосов.

– Вот ничем не проймёшь людей, – тихо шипя обратился более крупный и злобный на вид зверь ко второму – более изящному, – их хоть кушать начни, а они всё равно будут тебя фотографировать.

– И это ты называешь: «Я покажу тебе ночную Прагу»? – ответила вторая химера.

Второй зверь был не столь грубых, скорее даже женственных форм, он легко мог претендовать на обращение «Она». Она повторила свои последние слова, вслушиваясь в собственное шипение и клацанье.

– Потрясающие звуки, чудесный наряд. Всё так реалистично. Как тебе это в голову пришло? – спросила она.

– Не знаю. На картинке, кажется, когда-то видел. Смотрелось чудовищно красиво. Туман, фонари и какие-то древние звери.

– Чудовищности действительно многовато.

– Мне казалось, что в этом городе и в этом месте одеться иначе было бы всё равно, что не одеться совсем.

– Себя я со стороны не вижу, но ты, когда летел, выглядел просто божественно. Особенно, когда над фонарями пролетал. Ты видел, как несколько человек на камни попадало?

– Нет. Я за своим телом следил – старался лететь поужаснее.

– У тебя получилось. Каждая жилка на просвет выделилась, и эти растопыренные когти. Незабываемо.

– Тебе понравилось?

– Очень.

Они замолчали и застыли, не тревожась вспышек и робкого людского говора внизу. Луна продавила сквозь полотно сырости неверный и скупой свет, на поверхности тихой и неспешной Влтавы соткался рисунок золотистой ряби. Далеко в стороне едва слышался шум воды, создаваемый неразличимой в тумане плотиной. В этой тишине и при свете луны город словно бы скинул с себя пару веков, однако под блеском вспышек эта иллюзия таяла. Зрители внизу, пойманные в западню любопытства, иногда выражали свои мысли бурно и неосторожно.

– Ох, знал бы ты, какие древние чувства во мне будишь, – в голос сказала Она, пробуя в себе новые звуки. Зверь потянулся шеей к каменному углу башни и по-кошачьи потёрся о древнюю кладку головой и длинной шеей, — Можно я спущусь ненадолго?

– Лучше не рискуй, они из тебя сувениров наделают, – ответил он. Развернув массивную клыкастую голову, он засмотрелся на трущуюся о камень подругу. – Поверить не могу, неужели даже трижды ненастоящее тело может приносить такое удовольствие, которое сейчас на твоей злобной морде?

– За злобную морду могу покарябать, – медленно ответила она. – Попробуй сам, это так приятно.

– Не могу себе этого позволить. Мне надо соответствовать обстановке.

Он был доволен собой. Он был счастлив, что его спутнице здесь нравится. Артём еле сдерживал себя, чтобы под влиянием этого города не скатиться к признаниям и объяснениям. До этого ещё ни разу попытка выразить свои чувства не складывалась у него во что-то приличное. Артёму всё время казалось, что все романтические слова и фразы слишком затёртые и уже не способны что-либо передавать.

Ночная Пражская фантазия была от начала и до конца его творением. Да, именно творением. Кто-то для своих любимых пишет стихи, кто-то музыку, кто-то покупает дом на теплом берегу. Кто-то просто посвящает им всю свою жизнь, делясь радостями и небольшими богатствами, находящимися в его распоряжении. Артём вместо признаний дарил этому чудесному розовому облачку грёзы. Не подумайте, что это были подарки, лишённые стоимости. Не обвиняйте нашего героя в скупости и вынужденной хитрости, присущей молодым людям, которым кроме незатейливой фантазии и дать-то больше нечего. Мечты Артёма были драгоценностью, они творились им с ювелирной кропотливостью и с увлечённостью. Артём посвящал своим творениям всё свободное время, мучаясь в поисках, переживая за их наполнение.

Для создания мечты молодой человек выискивал новые миры и волшебные места. Он подбирал под каждое место сезон и говорящее о нём течение звуков. Бесконечно и дотошно он выстраивал найденное в единственно возможный гармоничный ряд и перекраивал созданное снова и снова в поисках совершенства. Сколько суеты, а в реальности всё казалось таким простым. И всегда чего-то не доставало. Иногда его беспокоили мысли, что умей он красиво изъясняться, и все придуманные фантазии можно было бы заменить лавочкой у озера.

Действительно, создать обстановку так несложно: надо просто взять удивительный город, хорошенько нарядиться и выйти в люди. А вот дальше должны быть слова. Он представил, как сейчас скажет ей: «Я тебя люблю» и из него вырвался тихий рык неудовольствия. «Неудачные я выбрал нам наряды», – подумал Артём.

– Мне хорошо здесь, – снова в голос промурлыкала спутница.  – Лучше, чем на той горе.

После того, как на втором их свидании Артёму удалось увлечь свою спутницу на песчаный берег с пальмой и щекотливым песком, он загорелся желанием делать каждую их встречу такой же яркой, просто чтобы слышать, как она смеётся или удивляется. Первой мыслью, пришедшей ему в голову, была мысль о снежных вершинах гор на восходе Солнца. Он когда-то в детстве был на Кавказе, и тот тихий мир, подкрашенный красным светом, вспоминался как эталон безмолвной красоты. Он часто поднимал в памяти прозрачное безоблачное небо, словно бы разгруженное от тяжести воздушной массы, вспоминал смазанную дымкой перспективу. Артём решил не ограничиваться впечатлениями из прошлого. Он предположил, что горный пейзаж может быть красивее, если найти гору повыше и Солнце поярче.

Наш герой увёл её в ту фантазию без проверки и без репетиции. Максимализм его подвёл. Они так ничего и не сумели увидеть именно из-за чудовищной высоты стеклянистой и безумно сияющей горы. Вершина, на которой они оказались, полыхала под лучами огромной бордово-красной звезды, а сама планета была крохотной и похожей на морского ежа. После того случая  желание создать для неё что-то действительно прекрасное только усилилось.

Короткий порыв ветра колыхнул застоявшийся туман. Два зверя со своего высокого места могли видеть, как тени статуй ожили и сдвинулись.

– Когда-нибудь я покажу тебе то, что сделает тебя счастливой, – прорычал он. Как и следовало ожидать, фраза получилась натянуто величественной, но ночная Прага стерпела и это. – Такой счастливой, какой ты ещё не была.

– А разве можно показать что-то и этим сделать другого человека счастливым?

– А почему бы и нет?

– Мне кажется, счастье – это призрак. Как этот туман – издалека видно, а вблизи тает. Наверное, в этом и есть его смысл, загадочность и красота.

– Смотря как выдумать, как показать, – ответил он, внутренне соглашаясь и уже жалея о начатом разговоре.

– А можно показать по-разному?

– Можно, – ответил он больше из-за упрямства.

Он попытался развернуться в тесноте между зубьев стены, запутался в теле и хлестко выбросил свой змеиный хвост на обозрение застывших внизу людей. Снова замелькали вспышки.

– Слушай, а я огонь выдыхать могу? – спросила она, свесившись в сторону людей.

– Не знаю, – задумчиво ответил он, сбившись с мысли. – Попробуй, это же сон, здесь всё возможно.

– А вдруг они настоящие? – химера вытянула голову вниз, к людям, и отрыла пасть. Люди в ужасе отпрянули. Наиболее разумные женщины не выдержали и побежали, увлекая за собой попавшихся под руку мужчин, скорее всего, своих. Кажется, те были не против, но делали вид, что упираются. – Прости, я тебя перебила. Так, как ты говоришь, можно мечту создать?

– Мечту? – он замешкался, собирая в себе спутавшиеся мысли. – Например, придумать что-то необычное, отшлифовать, вывесить, вымерить, а уже потом, переработанную и осмысленную, унести к тебе, в наш сон.

– Сделать по рецепту?

– Ну да, что-то похожее.

– Гора была из этой серии? – засмеялась она.

– Да. Точно из этой, – поддержал её смех Артём.

– Не очень как-то получилось, – снова засмеялась она, а затем продолжила совершенно серьёзно. – Мне кажется, мечты так не делаются.

– Теперь и мне так кажется.

Разговор, так ошибочно затеянный им, действительно был не прост. И в самом-то деле, что же надо сделать и как надо начать думать человеку, желающему создать мечту как подарок? Посмотреть по сторонам и позаимствовать её у человека, находящегося рядом? А может быть, идеал кроется в чудесах, в прочитанных в детстве сказках? Ведь обретя полёт, стало возможным очень многое. Или лучше пойти путем стереотипов, складывая мечту из обрывков фантазий художников и поэтов? Какой из способов правильный? Как создать то, что кроме названия ни в чём и не проявляется? Наш герой смог убедиться в том, что непросто это – придумать свою, только свою и ничью больше, мечту. Даже начать сложно, если ты привык бегать за навязанными грёзами. Ещё тяжелее, если привык течь в потоке чужих желаний.

Артём в своих поисках освоил труды людей престарелых и лобастых. Тех самых, которые перебрали и пересмаковали все грани этого понятия. В своих книгах они мудрёно выражались и красиво поясняли придуманные ими же слова. Но, глядя на их суровые портреты, нашему исследователю показалось, что самый обыкновенный уличный мальчишка преуспел в мечтах больше любого из них. Во всяком случае, мальчишка имел пучок настоящих и вполне реальных мечтаний на каждый случай жизни, и без мыслей о сути самого понятия. Дети мечтают легко – как дышат. Не так, как взрослые, которые могут всю жизнь ходить кругами, страшась своей собственной мечты. Может, так и надо? Как дети? Мечтать о пиратах и кладах, о велосипедах и о новой резиночке для волос, как у Наташки. Дать в нос соседу Вовке и не получить в ответ – это ли не достойная мечта? При этом, Вовкин нос может стоять в одном ряду с глобальными мечтами, где-то между полётом на Луну и изучением собачьего языка. Один статус, один срок исполнения в забитом делами детском мечтальном графике. Вот это действительно – размах. Сколько жизней может прожить этот мальчишка, просто искренне и самозабвенно мечтая?

Внизу от группы людей отделилась мужская фигура и двинулась в их сторону. Подойдя ближе, мужчина остановился, поколебался некоторое время и сделал ещё один шаг. Звери с интересом наблюдали за его перемещениями, боясь нарушить хрупкую сцену хоть малейшим звуком. Собравшись с духом, смельчак приосанился, выставив одну ногу вперёд и что-то выкрикнул в их сторону. Потом ещё, и ещё. Первый крик дался ему с трудом, но после третьего он разошёлся и уже не утихал.

– Он что стихи читает? – с сомнением произнесла Она.

– Да нет. Мне кажется – это не стихи, – усомнился Артём. Мужчина внизу продолжал, не реагируя на их голоса.

– Ты понимаешь что-нибудь?

– Я по-чешски только «стул» и «стол» знаю. И то только потому, что у них смысл наоборот.

Они замерли, стараясь вслушаться в мелодию звучания чужого языка.

– А ведь и действительно – стихи, – она подалась всем телом вперёд, стараясь вслушаться и зацепиться за смысл угадываемых слов. Чтец запнулся и отпрянул.

– Ну вот, напугала человека. Давай хоть одобрительно порычим, раз аплодировать не можем, – тихо прорычал он.

– Подожди, пускай закончит, – химера вернула своё тело назад, и смельчак снова начал себя раскручивать в поэтическом экстазе.

– И всё-таки это не стихи. В этом крике нет ни ритма, ни мелодии, – заключил Артём.

– Точно тебе говорю – стихи. Может быть, у него стиль такой.

– Чтобы иметь свой стиль, надо стачала ямб с хореем освоить и замусолить.

– А ты их освоил?

– А я сейчас похож на поэта?

– Вот и помолчи. Дай послушать.

Впрочем, слушать уже было нечего. Мужчина закончил и замолчал. Он выждал правильную концовку, а потом гордо вернулся к своей группе, которая приняла его незаслуженно скромно, шлепками редких аплодисментов.

– Ну вот опять, – разочарованно сказала она, – вместо того, чтобы за человека порадоваться, за себя стыдятся. Давай хоть мы поддержим. Рявкнем что-нибудь в качестве благодарности?

– А вдруг он нам проклятия слал?

– Так мы тоже непонятно рявкнем.

И они старательно повыли и порычали, вполне себе злобно и натурально. Шарму в ночи прибыло, а несколько зрителей убыло. Их вояж складывался. В этом уже не было сомнений ни у него, ни у неё.

– Так о чём мы там говорили? – химера ожила всем телом и, помогая себе крыльями, развернулась спиной к зрителям. Она создала очередную величественную позу и застыла в ожидании блеска вспышек и продолжения разговора.

– Я забыл уже.

Он лукавил. Нет, пожалуй, просто врал. Разве можно забыть о том, чем ты живёшь от рассвета и до заката?

Молодой человек в своих исследованиях перепробовал всё, о чём мы подумали с вами чуть выше. Затем он перепробовал то, о чём мы с вами и не догадались. Он испробовал и путь мудрости, и тропинку детства и потерпел фиаско в обоих направлениях. В конце концов, Артём нашёл свой способ работы над мечтой. Создание мечты в его исполнении начиналось не с выбора вещей или событий, а с выбора ощущений, за которыми хотелось бы лететь на край света и совершать необдуманные и глупые поступки. Его мечта брала начало в эмоции, которая до того, как он к ней прикасался, лежала в самом дальнем уголке души запуганная и забитая всевозможными страхами и ограничениями. Артём узнавал правильную мечту по той буре радости, которую поднимало разбуженное чувство. Он подкармливал её фантазиями, освобождал от родовых комплексов и предрассудков. Дав ей чуть-чуть вырасти, он хватал её за дивный разноцветный хвост и уносился на ней в свой сон. Он был ей верен, он оберегал её от соблазнов, он проверял и перечувствовал найденное. А потом он её преподносил.

– Красивый город, – сказал он вслух.

– Спасибо тебе. Это и в самом деле похоже на волшебство, – она аккуратно, через спину расправила крылья, стараясь не зацепиться ими за шершавую стену башни. – Я полетать хочу. Очень хочется проверить, могу ли я огнём дышать.

– Конечно, можешь, – перебирая лапами и готовясь поддержать полёт, ответил он. – Это же сон. В нём всё можно.

В своих путешествиях они не обращались друг к другу по имени. Может быть, потому что в любом мире и в любом обществе их уединённость была нерушимой и неприкосновенной. Имён они не знали, но то было во сне. Выпадая из грёз, Артём не мог не придумать ей имени. Просто для того, чтобы иметь ключик в одно слово к сокровищнице их отношений и ночных воспоминаний. Он дал ей имя – Олёнка. Имя родилось незаметно, и в нём была она: её округлость, её тихая простота; алые переливы, которые вспыхивали внутри неё, когда она была в сущности розового облачка. В этом имени была вся она: нежная, алая, обволакивающая.

— Явь —

Завтрак за воскресным утренним столом с родителями и сестрой – одна из незыблемых семейных ценностей, которые смогла отстоять мама. Наверное, она сильнее всех остальных в их семье чувствовала конечность времени, данного родителям для общения с взрослеющими детьми. Артём знал, как она любит поваляться утром в кровати, но её слабость не распространялась на этот день. Каждое воскресное утро начиналось для всей остальной семьи с пробуждающего аромата, и он любил это. Мама закрывала это время собой от всех сложностей и неурядиц прошедшей недели. Сегодня она не справилась и речь шла о дальнейшей судьбе Артёма. Парень отстранённо слушал звуки давно затеянного семейного спора и при необходимости кивал головой. Молодой человек уже давно проживал дневное время как неизбежную плату за чудеса жизни во сне. Его привёл в чувство пинок по ноге под столом. Артём посмотрел на сестру. Та бровями и лёгким движением головы указала на отца.

– Артём, ты с нами? – спросил отец. – Ты о чём думаешь в последнее время?

– Нет, ни о чем.

– Я не могу понять, у тебя после диплома какие планы?  Если ты со мной, то я бы хотел, чтобы ты чуть больше участвовал в работе магазина. Если у тебя есть другие мысли – скажи.

– Не знаю. Я не думал ещё об этом.

– А когда начнешь? – отец начинал закипать.

Не ответив ему, Артём уткнулся в свою тарелку.

– Артём! – на этот раз отец уже не сдерживал своего возмущения.

– Миш, давай не за столом, – взмолилась мать, спасая сына и уют воскресного завтрака. – Ну, пожалуйста, – она смотрела на отца с тем самым выражением, перед которым не мог устоять ни один из них. – Доча, тебе ещё блинчиков положить? – вбила мама последний гвоздь в усмиренный конфликт.

Разговор потихоньку снова выровнялся и переместился на предстоящий праздник. Заговаривая отца и утренний покой за семейным столом, мать с тревогой смотрела на взрослого сына. Она была готова простить ему и рассеянность, свойственную для молодости, и беспричинные уходы в свои мысли. Она бы всё поняла, если бы он хоть изредка покидал дом для того, чтобы иметь повод для подобного настроения.

Око за око.

Стих первый. Эпизод одиннадцатый.

Вот он в ухо мне сипит

И касается плеча,

Учит, как коса косит,

Чтоб не резал сгоряча:

         «Видишь, сивый жеребец

         Лапает твою судьбу,

         Должен быть им всем конец,

         Не ему же одному.»

Я не вижу ни её,

Ни того, кто лапает.

Но коса уже зовёт,

И вот первый падает.

         Если это есть любовь,

         Славься одиночество.

         Я сквозь бал иду вперёд

         Исполнять пророчество.

Слышу смех: «Так не пойдёт,

Испокон любовь слепа.»

Снова с кожей маску рвёт,

Но коса ведёт раба.

         «Если выполнишь урок,

         Ждёт наградой зрение.

         В этой сваре чувство впрок,

         Если нет везения».

Я ждал этого момента. Я настраивал себя на терпение и сдержанность, но не смог выдержать его панибратского «Привет, Колян!» и ударил. Ударил так, чтобы снести, чтобы покалечить. Вова вылетел из двери, в которую только что зашёл с сияющей утренней улыбкой. Он был ошарашен, он был не готов. Единственное, чего он ожидал от своего прихода на смену – это спокойно заменить нас с Дядей Мишей на дежурстве. Будь по-другому – иначе всё могло повернуться, он был крепче меня и выглядел сноровито. Поэтому я бил так, чтобы лишить его возможности ответить и возможности прийти в себя. Я видел в нём панику и растерянность, это подстёгивало и тормозило одновременно.

Скорее всего, он вообще не понимал, что с ним происходит и за что. Для меня это было не важно. Что я точно не собирался делать, так это обсуждать с ним причины. Я выскочил за ним во двор больницы и, поскользнувшись на влажной решетке, выпал из тапки на ноге. Ступив в холодную грязь, я занёс кулак, но ударить не успел, меня накрыла могучая хватка Тапыча.

– Ты чего, с ума сошёл? – глухо рявкнул он мне.

Я тщетно дернулся всем телом, но освободиться из медвежьих объятий не смог. Я попробовал пнуть Вову ногой, но промахнулся. Мой взгляд метался по сторонам, и я зацепил им перепуганное лицо неурочной посетительницы и ещё более напуганное лицо пожилой санитарки Нины Ивановны, застывшей в дверях больницы. Тапыч легко и бесцеремонно запихнул меня обратно за дверь, едва не опрокинув напуганную женщину. Он запер за мной, сам оставшись на улице.

– Коленька, что с тобой? – Нина Ивановна смотрела на меня широко открытыми глазами. Она знала меня как вежливого и интеллигентного мальчика и совершенно растерялась, увидев меня таким. Пожилая санитарка выглянула из темного предбанника в необычно пустой для этого времени коридор и прикрыла дверку перегородки на щеколду. Эта пожилая, добрая женщина была не из моей смены, но когда случалось работать вместе – всё ладилось, и отношения у нас складывались очень добрые.

– Коля, да что же происходит? Ты за что же Володю так? – ахала санитарка, – Дай Бог, чтобы не видел никто. Да и с ним что же? Дай Бог, чтобы всё обошлось.

Она ещё какое-то время ахала, а я молчал. Организм начал перестройку в правильную сторону, и меня стало потряхивать. От входной двери раздался звук проворачиваемого ключа. Дверь с некоторой задержкой открылась и вошёл Тапыч.

– Миша, что с Вовой? – санитарка переключилась на вошедшего.

– Жить будет, – сухо ответил тот, разглядывая меня с угрюмой задумчивостью, – Нин, приведи, пожалуйста, сюда Сережу из восьмой.

– Поняла, Мишенька, – поспешно дернулась исполнять поручение санитарка. Что ни говори, а свою смену Тапыч воспитал безукоризненно.

Нина Ивановна убежала, а мы остались вдвоём, нос к носу. Он ещё какое-то время молча смотрел на меня, а потом спросил без злобы, скорее с дружеским участием, – Ты что, на нары захотел? – я молчал, не находясь, что ответить. Он подождал и продолжил. – Ладно, предположим Вовка не побежит заявление писать. Вроде не из тех парень. Но тебя же по статье уволят за такие чудеса. Если уж припекло, ты чего, не знаешь, как такие дела делаются? – он снова замолчал, разглядывая меня. – Чего не поделили-то?

– Это наше дело, – ответил я сквозь зубы, давя в себе запоздалый озноб.

– «Ваше дело» ему пол-лица снесло, – грустно усмехнулся здоровяк. – Ты где бить-то так научился? – В его голосе послышался неподдельный восторг. Меня хватило только на неровное пожатие плечами. Дверь из предбанника тихо скрипнула и показалась голова Нины Ивановны.

– Миша, я Серёжу привела, – с видом заговорщицы прошептала она, вглядываясь в наши лица.

– Сюда его пусти, нам поговорить надо, – откомандовал Тапыч. – И, это, Нин, сама никому. Поняла? Ни бабам на посту, ни подружкам.

– Мишенька, да что ж я, глупая что ли? – обиделась женщина вполне натурально.

– За что ж мне так везёт на умных? – хитро улыбнулся Михал Тапыч, подмигивая мне, – Познакомишь с внучкой?  –  Санитарка только и нашлась, что сухо плюнуть и закрыть дверь.

Через несколько секунд дверь снова открылась и показался Серёжа – мужик за сорок с видом напуганного мальчишки.

– Михаил Потапович, звали? – он обращался только к нему.

– А, Серёжа. Заходи, заходи, – без улыбки, по-барски распорядился санитар, – Как твоё здоровье?

– Хорошо, – Сергею было откровенно неуютно.

– Это хорошо, что хорошо. Друг мой, – представил мне пациента Тапыч. Он величественно положил свою лапу на плечо сжавшегося мужчины, – Я Сережу встречал, когда его привезли. Эх и злой был мужик. Это ты же мне халат-то порвал, да, Серёж?

– Михаил Потапович, я же не помню, – было видно, что Сергей ещё не очень-то проникся дружбой с Дядей Мишей. Он неловко переминался под тяжёлой лапой санитара.

– А, ерунда, Мне Нина Ивановна другой выдала – ещё лучше, – отпустил больному грехи санитар. – Серёж, у меня ведь дело к тебе есть, – Тапыч убрал с лица благодушие и вгляделся в глаза пациенту. Встречный взгляд был коротким, а затем опять убежал вниз. Потом ещё один взгляд. Дядя Миша красиво держал паузу. – У нас тут с ребятами утром тренировки были, – Санитар опять проколол больного взглядом, тот смотрел под ноги и слушал молча. – Вот. И эти тренировки мы всегда держим в секрете. Я вот подумал, раз уж мы с тобой друзья, ты проследи, чтобы в больнице про это ни звука, – Тапыч, не спуская глаз с пациента, тряхнул его за плечо, вызывая на ответный взгляд. Получив обратную связь, продолжил, – А если какая-нибудь козлина начнет что-то звенеть, ты мне сразу скажи. Или вот Коле. Добро, Серёж? – он снял руку с плеча пациента и занес её для рукопожатия, – Серж?

Сергей спохватился и сунул ладонь под сносящее рукопожатие санитара, – Конечно, Михаил Потапович, – буркнул он бодро, но еле слышно.

– Хороший ты мужик, Сергей, надёжный. Мало сейчас таких, – санитар помял руку пациента в своей лапе, – Как выйдешь – на рыбалку смотаемся. Слушай, ты сам-то обычно где рыбачишь?

– Я не рыбак.

– А-а-а. Ну, так посидим где-нибудь. Серёж, ты уж извини, нам с Колей ещё разбор полётов надо сделать.

– Да, конечно, – с облегчением произнес Сергей и вытянул свою ладошку из ручищи санитара. Он ушёл так же тихо, как и вошёл. Дверь за ним закрылась. Дядя Миша ещё какое-то время угрюмо смотрел на притихшую дверь, а затем повернулся ко мне.

– У стойки стоял, когда ты Вову в лицо ударял, – он опять замолчал, пережёвывая что-то несуществующее своей массивной челюстью, – Если ещё не растрепал, то уже и не скажет, – он пробежался по мне быстрым оценивающим взглядом и усмехнулся удивлённо. – Вот вроде дохлый ты Колян, а Вову-то покалечил, кажется. Нос, точно, свернул. Ты где так бить научился? Боксёр?

– Нет. Само вышло.

– Ну, ну, – он хитро посмотрел на меня, помял мне плечо, то ли прощупывая, то ли примеряясь. – Пойду, Хлысту позвоню, пускай Вовку подменит на этой неделе. Я пацана домой отправил, – Тапыч зевнул, вспомнив, видимо, о сегодняшней бессонной ночи. Он размазал своей огромной ладонью сонливость по лицу и ещё раз широко и сладко зевнул. – Если Хлыст не придёт, ты на вторые сутки пойдешь или мне велишь?

– Пойду.

– Пойду, – передразнил меня здоровяк и снова зевнул. – Мази бы тебе шейной прописать, да страшно. Побьёшь ведь. Мужик-то ты, оказывается, серьёзный да горячий.

Дядя Миша взялся за ручку двери, но передумал и развернулся ко мне, похлопывая себя по карманам халата.

– Чуть не забыл, – он залез в правый карман и достал оттуда что-то золотистое и металлическое, – нашёл на земле.

Мои часы, купленные день назад практически на всю зарплату, болтались на золотистом браслете с паутинкой трещины на стекле.

Артём и красная птица.

Стих пятнадцатый.

Ты опять такая — мне близкая.

Не мерещишься

                         и не кажешься.

И черты в ночи

                         честные, чистые.

Утром снова

                         за маску спрячешься.

Утром снова

                         растаешь ты в зеркале,

Цветом сделав лицо кричащее,

А я эти люблю

                         краски блеклые,

Чуть туманные,

                         настоящие.

А ещё люблю имя,

                         мной спетое,

Не которым крестила матушка.

Наречённая тем,

                         ты запретная,

Только голос — ручей по камушкам.

Звук ранит, тревожит в ночи меня.

Слишком колючие строгие ноты.

Не пой мне так,

                         лучше молчи, тая.

Я тебя здесь нашёл,

                         там — кто ты?

Розовая долина, как чаша подсвеченного изнутри зеркала, стелилась под ними в обрамлении синего леса. Она пузырилась холмами, темнела воронками и рваными хребтами. Долина простиралась на многие километры. Поднимающееся с её восточной стороны багряное Солнце освобождало изломы её поверхности от синих и коричнево-красных теней. Звезда выбеливала обращённые к ней склоны, создавала цвета. Послушные свету и теплу, оживали растения. Они раскрывались огромными зеркальными соцветиями всевозможных раскрасок и форм. С высоты было видно, как тени холмов и хребтов медленно скукоживались, стягивались с розовой поверхности разгорающимся днём. Череда перемен и цветовых иллюзий была быстротечной. Рождённая зарёй, плюшевая нежность долины в считанные минуты поблекла, вылиняла. Ещё немного времени, и вот уже растения стали полностью зеркальными, и стальной блеск их соцветий закрыл собой выгоревшие пятна. Долина вспыхнула лучами переливов и отражений. Порывы утреннего ветра цепляли сияющие чаши цветов, и те озаряли отражённым светом пространство над собой, делая пейзаж зыбким и неустойчивым.

Камень из-под лапы Артёма оторвался и полетел вниз, увлекая за собой пласты оттаявшей породы и мелкие камушки.

– Забавно, да? Стать причиной лавины в мире, который находится вообще непонятно где, а может быть, даже и не существует, – Артём засмеялся своим собственным мыслям и пустил вдогонку первому ещё один камень.

– Существует, не преувеличивай. И совсем даже не далеко, – Олёнка тоже засмеялась и отправила вниз небольшой кусок скалы.

Они сидели на рыхлой кромке величественного каньона. Эта его сторона была значительно выше противоположной, той самой, откуда брала начало розовая долина. Ещё в ночи они затеяли непонятную игру, которая заключалась в том, чтобы зацепиться за последнюю фразу собеседника и строить на ней собственную. Игра порождала нелепые фразы, но была необычайно мелодичной. В ней рождалась и жила песня их отношений. Забава была без правил и победителей, но им было весело, а разыгравшись, они смеялись уже даже там, где смеяться было не о чем.

Сейчас под гул камней песня утихла. Олёнка склонилась над пропастью, увлечённая движением падения. Артём уловил этот момент, чтобы спокойно и без смущения разглядеть её и её наряд. Легкий розовый пух пера на шее и груди его спутницы не скрывал грациозности полуженского-полуптичьего тела. Иссиня-чёрный гребень волос придавал ей вид стремительный и воинственный. Неприкрытая округлость груди добавляла в эту смесь что-то дурманящее. И даже бесконечная голубизна глаз не смягчала хищных форм её лица. В этом воплощении её взгляд казался холодным и металлическим. Артём разглядывал стремительную и хищную женщину-птицу, пытаясь представить её в одном из человеческих ликов и понять, какая же она на самом деле.

Они были здесь уже не в первый раз, но он так и не смог до конца понять, в чём был секрет их неизменного материального воплощения именно в этом мире. Артёму иногда казалось, что это её прихоть, но он никогда не спрашивал об этом. Со стороны они выглядели как две огромные птицы с торсом, похожим на человеческий, и с человеческими же лицами на вытянутой птичьей голове. У них были огромные красные крылья с сине-чёрным пером на краях и длинные разноцветные хвосты, не поддающиеся какому-либо описанию. Впрочем, хвост, который достался Артёму, был куда скромнее Олёнкиного.

Все эти цвета существовали только утром и вечером. В разгорающемся дне оперение меняло свой цвет на разноцветно-зеркальный. Впрочем, неверно было бы говорить: «они выглядели со стороны». В нашем понимании, они вообще никак не выглядели. Они могли принимать весь этот мир и друг друга, только открывая вместе с обычным веком «веко пустоты». Это был особый взгляд, данный существам этой планеты, а, значит, и красным птицам. Они могли видеть мир в двух версиях: земным взглядом – мир пустынной планеты с серыми и безобразными кратерами; и «открытым» – в виде сказочного театра, насыщенного пёстрой и разнообразной жизнью, океанами и реками. В нашем же, земном понимании, и этого мира, и этих удивительных птиц с зеркальным пером вообще не существовало.

Артём любил прилетать в этот мир глубокой ночью. В это время поверхность планеты была покрыта тончайшем слоем льда, который повторял ночное небо и отражение соседней планеты. Они могли бесконечно долго сидеть, зажатые с двух сторон звёздами, и слушать ночное пение таких же, как они сами, полуптиц-полулюдей. Сказочное пение. Ни с чем не сравнимое пение.

С первыми лучами Солнца звуки музыки растворялись в нарастающем шуме ожившего мира. Лёд, покрывающий всё вокруг, трещал и шипел разрываемый жгучими лучами. Он таял и стекал, формируя потоки бурной реки, он уносился в виде воды и пара по дну каньона к бесконечному и величественному океану. И на короткий миг долина начинала светиться своим нежно-розовым бархатом в стремительном цикле утренних перемен.

– А может, вообще не существует меня? А есть только ты? – продолжила Олёнка их мелодичную игру.

– Есть только ты. Не обманывай меня — ты, единственная, по-настоящему реальна. И мне кажется, что этот мир тебе значительно ближе нашего, – ответил он.

– Нашего?

– Нашего. Того, где мы живём днём. Ты не пускаешь меня в свой дневной мир, но почему-то мне кажется, что настоящая и добрая ты в том мире. Я не могу понять, зачем тебе нужна эта броня? Я не могу понять, почему ты ищешь в этом мире превосходства? Ведь нет ничего сильнее женственной слабости. Тебе, действительно, хочется быть такой, какая ты здесь: стальной, жёсткой и холодной? Почему? Мне кажется, что ты совершенно на себя не похожа.

Артём говорил слова, а гортань птицы превращала их в песню, повторяющуюся эхом в глубине каньона. В этих звуках не было ни намёка на порядок букв и правила произношения, только переливы чувства.

– Совершенно на себя не похожа ни в одном из своих образов. Это так забавно и так страшно. А если бы у тебя был выбор, в каком мире из тех, где мы с тобой побывали, ты захотел бы остаться?

– Захотел бы остаться там, где есть ты. Я показал тебе сотни миров, а мы всё чаще и чаще приходим сюда. В единственный мир, который ты для меня открыла. И здесь, действительно, очень красиво, но ты здесь совсем другая.

– Совсем другая здесь и не найденная в другой жизни, – пустила в зарю свою трель птица.

– Другой жизни у меня больше нет, Олёнка.

Артёму уже не хотелось петь. Ему хотелось, чтобы его голос был настоящим и слова были теми, какими он их произносит. Он смотрел на свою спутницу, выискивая глубоко запрятанное и любимое им тепло. Иногда ему казалось, что оно изредка пробивалось, но это было не сейчас. Сейчас она смотрела в даль и пела, подыгрывая голосом далёкому шуму бурлящего внизу потока.

– Олёнка… – девушка вплела в пение собственное имя, словно бы попробовала его на вкус. Имя прозвучало гортанно и звонко. Она слышала его уже не в первый раз, но в своём исполнении впервые. Кажется, вкус имени ей понравился. – А как мне тебя называть?

– Называть меня можно любым именем, которое ты мне придумаешь. Там, за снами, меня зовут Артём. Видишь, я с тобой честен, может быть, и ты откроешь своё настоящее имя?

– Настоящее имя? – девушка задумалась. – Пускай настоящим сейчас будет то, которое ты мне подарил. Олёнка, – она выпустила в долину трель, похожую на смех, и её задумчивость снова растаяла. – Олёнка! – заклекотала с переливом огромная красная птица, разнося своё имя над разгорающейся планетой. – Дневного пожара дождёмся или улетим?

– Улетим? Зачем? Давай совсем уйдем сюда? Раз именно здесь тебе так нравится. Уйдём навсегда.

Песня его сбилась, натянулась струной и застонала, он держал этот звон и хотел, чтобы она поняла и приняла его чувство.

– Навсегда – это слишком долго.

– Слишком долго? Если у меня будет вечность – я смогу показать тебе, насколько близко можно приблизиться к счастью.

Артём ждал и думал о том, что если она не согласится, то сны так и останутся для него единственной жизнью.

– Олёнка, а ведь ты не уйдешь сюда, – его песня сорвалась и стихла. – Наверное, ты связана там. И если ты не скажешь мне, как тебя найти, то мы можем потеряться в нашем дневном мире.

– В нашем дневном мире я тебя смогу найти только сама и только когда этого захочу, – засмеялась птица. – Ну, зачем тебе меня искать? Смешной ты, я же сон, фантазия.

– Фантазия, – эхом отозвался он.

– Фантазия, – пропела она. – Пойми же, меня нет такой. А если я и есть, вдруг я тебе не понравлюсь? Если я ужасная и страшная старуха? Что тогда делать будешь? – увидев его замешательство, Олёнка залилась переливчатым смехом, то ли птичьим, то ли человечьим, – А вот и вправду, Артём. Готов поменять розовую долину с красной птицей на квартиру с бабушкой?

– Квартиру с бабушкой? Как-то не очень приятно говорить здесь об этом. Извини, – он, словно брошенный в ледяную ванну, пытался прийти в себя и вернуть потерянный мотив.

– Извини, действительно, напрасно я. Хотя ты же всё равно будешь видеть меня не так, как другие? В любом теле и в любом мире, – пропела красная птица в разрастающееся Солнце.

– В любом мире для меня без тебя будет пусто. Я во всех мирах хочу быть с тобой. Я могу для тебя создать тот мир, который ты полюбишь вместе со мной. И не верю я, что ты можешь быть некрасивой, – подхватил песню Артём. – Давай прямо сейчас сделаем всё не так, как обычно? Ты скажешь мне имя, мы назначим свидание. Я не буду тебе досаждать, если не понравлюсь тебе там. Не бойся.

– Не бойся, – успокоила его девушка. – Я не старуха. Полетели домой, пока ты и я не превратились в зеркала.

– Олёнка, давай закончим эту песню, хоть раз, – прокричал он и, вопреки его просьбе, песня сбилась и рассыпалась.

– Хоть раз. А ты знаешь, что на этой планете тоже люди есть? – выровняла она музыку их разговора. – Маленькие совсем и бестолковые. Как букашки – голенькие бегают и в норках живут. Если ты попробуешь приглядеться, ты их сможешь увидеть в траве. И, кстати, у таких птиц, как мы, они здесь главная добыча, – она проиграла долгую и переливчатую паузу, – Нет совершенных миров, Артём. Есть только одно место, где мне всегда было хорошо, но меня выгнали оттуда, – птица расправила свои огромные красные крылья, которые уже тронул зеркально-металлический блеск. Уже падая в пропасть каньона, она прокричала. – Полетели, Артём! Полетели! Сны просто обязаны когда-то заканчиваться.

Другие планы.

Стих шестнадцатый.

– Ты с кем была сегодня ночью?

                         До зари?

         Соседи слышали

                         В квартире голоса.

– Ну, не поверишь,

                         Хоть свидетелей зови.

         Ко мне сегодня прилетала

                                                        Та Звезда.

         Ну та, что падала. Ты помнишь,

         При паденьи

                         Она сулила нам и счастье,

                                                        И семью.

         Ты про любовь тогда

                         Читал стихотворенье,

         А я в мечту твою влюбилась,

                                        Как в свою.

– Та, что над тлеющем

                         Кострищем у реки?

         Ну как же, помню,

         Она гвоздь моей программы.

– Ты ту программу

                         Для другой прибереги.

         Звезда просила извинить.

                         Другие планы.

– Почему ты не отзываешься, когда я тебя зову? –  Артём уже дошёл до точки. Он возвышался над Леной и выглядел непривычно раздражённым.

– Артём, что с тобой? Почему не отзываюсь? – большие, перепуганные глаза девушки ранили и приводили в чувство. Кажется, она была обескуражена и напугана его тоном и видом. – Когда ты меня зовёшь по имени, то я всегда отзываюсь.

– Но ведь мы оба знаем, как тебя зовут на самом деле. Ты же сама просила, чтобы я тебя так называл. Или ты всё ещё прячешься от меня?

– Артём.

– Я не могу ошибиться, – зло прошептал он, оглядываясь на пост медсестёр. – Я знаю, что это ты. Почему ты не хочешь этого признать? – Артём смотрел в её огромные глаза. Ему вдруг стало очень жаль её. Ему даже показалось, что он понимает её страх и желание остаться неузнанной. – Олёнка, что случилось? Почему ты перестала приходить во снах? Если не хочешь знать меня в этой жизни, я исчезну, спрячусь в своей палате. Просто вернись в сны. Я очень тебя прошу.

– Артём, я тебя тоже прошу, не веди себя так. Ты же сам понимаешь, чем это здесь закончится, – зашептала Лена. Она выглянула через плечо парня на открытую дверь в кабинет с медсёстрами. Несмотря на то, что они находились в дальнем конце коридора, тот был по-утреннему пуст, и их голоса должны были быть слышны в каждом углу этого заведения.

– Что случилось на этой проклятой зеркальной планете? Почему всё так резко закончилось? – он снова начал кипеть. – Ты даже ничего не сказала.

– Артём, – в голосе Лены было столько мольбы, что молодой человек опять осёкся. Его взгляд жил своей собственной жизнью и заглаживал грубую настойчивость своего хозяина, нежно скользя по глазам, по губам, по шее девушки.

– Ты красивее, чем я мог себе представить там, во сне, – уже почти спокойно сказал он. Его взгляд продолжал ласкать её, но Артём видел, что ей это было неприятно. Она закрывалась от его взгляда движением головы, плеч, движениями рук. – Хорошо, я не буду больше пытать тебя, – его тело качнулось назад и взгляд ушёл в стену. – Может быть, ты и вправду не она, – он снова уставился на неё, выискивая особенности, проявляющиеся в любом из её воплощений. Очередной раз поймав себя на сомнении, он отвернулся. – Наверное, я действительно болен. Ведь шизофреник должен искренне верить в собственную иллюзию? Вот и я вообразил, что врачи во мне ошиблись.

– Артём, – снова произнесла она, не зная, что ещё можно сказать.

– Я уж было подумал, что я единственный здоровый в этом заведении.

Он коснулся глазами её лица и поймал взгляд – грустный, почти болезненный. Они смотрели друг на друга достаточно долго. Молодой человек слышал, как сбоку прошуршали шаги. Рядом с ними остановился какой-то мужчина. Они с Леной одновременно повернулись к подошедшему. Мужчина не проявлял эмоций, не говорил и, кажется, даже думать не пытался.

– Вам туда, – указал Артём в направлении дальнего конца коридора. Мужчина также молча повернулся в указанную сторону и, шаркая тапками, унёс своё тело.

– Можно, я пойду? – попросила Лена.

– Да, конечно, иди, – безразлично согласился Артём. Девушка обошла его, не отпуская взглядом. – Подожди, Лен. – он уцепил её за руку и тут же отпустил, словно опомнившись, – Если ничего не было: ни полётов, ни пальм, ни птиц с зеркально-красными крыльями, тогда я прямо сейчас пойду на пост и признаю своё сумасшествие, бессонницу и навязчивые мысли. Что будет дальше, ты сама прекрасно понимаешь. Если я действительно болен – это во благо, может вылечат. Во всяком случае, дурнее, чем сейчас, я точно не стану. А если я не болен, то мой поступок будет бесполезной и опасной выходкой, – Артём опять замолчал и посмотрел на неё. – Впрочем, тоже пускай, может тоже вылечат, – он сказал и теперь ждал приговора. Спокойно и отрешённо. – Даже если ты – это она, и я не ошибся, твоё молчание будет означать, что я ошибся в большем. В том, какая ты.

– Артём, но ведь из тебя же сделают дурака, – Леночка с ужасом смотрела в его окаменевшие глаза.

– В тех снах мне показалось, что без тебя… Или, кто там был? — он поморщился. – Я пуст. Как будто она всегда была во мне, наполняла меня. Она для меня – всё. Я не хочу тебя разжалобить, но без неё мне жить негде. Только здесь, – Артём внезапно шагнул вплотную к ней и сжал её плечи в своих ладонях. – Но ведь это же ты. Я видел твои глаза, когда мы первый раз увиделись. Брось притворяться, давай убежим? Завтра. Прямо с утра, пока смена не поменялась. Студент не потерянный, с ним можно договориться.

– Студент?

– Ну, Коля твой. Он не любит тебя так, как тебя надо любить. Уйдем? А потом отдадим ему эти деньги, которыми он рискует. Я найду – я тебе обещаю, – он искал в её глазах хоть зацепку за утвердительный ответ, но не мог найти. – Ведь залечат же нас здесь. Давай убежим.

– Артём, вот что ты говоришь? – Лена не на шутку обеспокоилась. – А если ты ошибся? Если я – это не она. А она встретится тебе завтра или через неделю. А ты? Кем ты будешь через неделю, когда она тебя найдёт? – Лена словно не слышала его предложения о побеге.

– Олёнка, ну никого я больше не встречу. Да что же это такое? Что это за маскарад? Да знаю я, что это ты. А если это не так, значит, я болен и должен лечиться. Неужели ты ничего не помнишь и не понимаешь? Ты же тоже летала, я же слышал, как ты это рассказывала своему студенту.

У санитарского поста возникло вялое оживление. Санитар прошмыгал тапочками до выключателя. В коридоре вспыхнул свет люминесцентных ламп, мерцая и создавая раздражающий гул. Они оба повернулись в сторону поста и стояли, удерживаясь глазами за эту картинку, в расчёте на отсрочку в продолжении их разговора.

– Не надо никуда ходить, Артём. Не надо сдаваться врачам. С тобой всё в порядке, – сказала девушка тихо и ровно. Слишком ровно.

Должно, должно было прийти облегчение и радость с этой фразой. Должно было. Но от того, как она была произнесена, у Артёма внутри всё натянулось, и ему даже показалось, что он почувствовал, как что-то лопнуло. Лена же, напротив, словно совершенно успокоилась. Её голос стал ровным, чужим и сухим.

– Видишь, как у нас всё по-разному?

– Что по-разному? – почти шёпотом выдавил из себя Артём.

Плотный ком надавил на горло молодого человека, и он уже не мог говорить нормально. В нём росло предчувствие накатывающейся утраты.

– Всё по-разному, – спокойно продолжила Лена. – Для тебя реальность мира снов – признак собственной нормальности. Может быть, даже единственная ценность. А для меня… – она закусила край губы и на какое-то время ушла в себя, – для меня мои сны чем реальнее, тем страшнее. В те дни, когда я их понимаю – я не владею своим телом. Их реальность – признак того, что всё то, что я так сильно люблю – сиюминутно, временно и незначительно, – Лена посмотрела Артёму в глаза, словно раздумывая, сказать или не стоит. Наконец, она решилась. – Артём, прости меня за то, что я сейчас скажу. Очень и очень прости.

– Да говори же уже, – предчувствуя удар, выдавил он из себя. Шея и затылок одеревенели, а тело, наоборот, сделалось ватным и непослушным. Он не хотел слышать того, что она должна была ему сказать.

– Пообещай мне, что ты не пойдешь лечиться, не пойдешь на себя жаловаться, – Лена тянула время и смотрела в глаза.

– Обещаю, – выдавил из себя Артём.

– Ты, действительно, замечательный. У тебя впереди такое будущее, что знай о нём девичье население этого города – в очередь бы выстроилось.

Он глядел на неё сквозь туман и видел, как она оттягивала и оттягивала время. Потом девушка глубоко вздохнула, зажала себя в кольцо рук, нервно обхватив плечи, и на выдохе разрядилась.

– Вот прямо сейчас, пока я здорова, пока я одна. То единственное, что имеет для меня ценность, придёт сегодня вечером на смену. И зовут его Николаем, а я буду прятаться от него в палате, зная, что не нужна ему точно так же, как… – она снова запнулась и посмотрела на Артёма.

– Хочешь, чтобы я сам договорил за тебя? Не жди, я не смогу.

– Прости.

– А он? Он ведь другой. Он не сможет с тобой летать. – Артём заглянул в глаза девушки, силясь найти то, что могло бы дать ему надежду, – А ты? Ты же не сможешь без полёта.

– Летать меня научили. И сил мне дали, – отрешённо улыбнулась девушка. – Это несложно. И я научу его.

В её голосе снова был покой. Но вместе с покоем в нём было столько уверенности, что соломинка хрустнула под руками Артёма, и он полетел в бесконечную и тёмную пропасть, теряя связь с тем, что его окружало. Он забыл о том, что Лена ещё находилась рядом, не слышал того, что она продолжала говорить, в нем бухало и шумело. И он падал, падал, падал.

За гранью здравого смысла

Стих первый. Эпизод второй

Там за сценой тот же мир.

Люди про веселие.

А на сцене крови пир,

Палача затмение.

         Нереален взрыв петард,

         Между нами жизнь и смерь.

         «Как играет», «Это дар»,

         «Да, приятно посмотреть».

И мелькают конфетти,

И палит шампанское.

Нет ни сцены, нет ни стен,

Только декорации.

         Только несколько шагов —

         Сцена возвышения.

         Там мир смеха. Здесь топор

         И к шуту презрение.

Отчего вдруг эта грань,

Словно сам себе чужой.

Может дело моё дрянь?

Власть покажет гонор свой.

         И на спину сапогом

         Я встаю, шута давя.

         Кем по сказке я ведом?

         Кто теперь под маской я?

А не оглядеться ли нам по сторонам, дорогой мой Читатель? Я бы хотел похитить у тебя маленькую толику времени для того, чтобы пройтись по окрестностям того заведения, в котором мне предстояло работать.

Вынужден признать, что больница, принявшая нового работника так буднично и равнодушно, не служила украшением нашему маленькому и уютному городку. Хотя ничего особенно и не портила. Это было невзрачное старое строение, укрытое за высоким и глухим бетонным забором. Забор был немногим ниже самой больницы и в сложившейся композиции однозначно лидировал. Несмотря на то, что данное архитектурное творение располагалось практически посередине города, пропади оно внезапно – никто бы и не заметил. Пешеходные тропы и автомобильные дороги обходили это место стороной, стоящие рядом многоэтажные дома выпускали своих жителей в противоположную сторону, а небольшой пустырь между домами и больницей был слишком горбат и лопухаст, чтобы привлекать к себе детвору или мамочек с колясочками.

Теперь добавьте к описанному выше уютные дворики, разлёгшиеся по другую сторону злосчастного заведения – с двухэтажными мазанками, лавочками и бельевыми площадками. Пораскидайте рядом крохотные огородики и полузаброшенные клумбы, заботливо украшенные автомобильными покрышками. Введите в этот мир элементы жизни в виде старушек на скамейках, чумазых ребятишек и девчат в маминых туфлях. Туда же не забудьте включить кошку, загнанную на дерево кучей терпеливых котов, и пару шавок с виляющими хвостами и виноватым взглядом сонных и послушных глаз. Ах да, для пущей правдивости придётся создать неприятное вкрапление в виде икающего и матерящегося пьяницы, одной рукой упирающегося в стену дома, а другой шарящего в штанах. Ну, вот теперь, кажется, всё. Перед нами она – обстановка вокруг бетонного забора с втиснутой за него больницей. Мирная и спокойная, можно сказать, уютная.

Двигаемся дальше. Возьмём шире и взглянем на наш городок. Дай Бог памяти, как же он выглядел в те года? Насколько я помню, ко времени, описанному в книге, власть и электрификацию тёмные силы уже победили, а вот капиталистические пороки в людей ещё не внедрили. Да, совершенно верно, прогресс находился как раз в точке обнуления моральных и исторических ценностей. А отношение к бизнесу строилось на восприятии громкоголосой и бесцеремонной тётки с рынка. К советскому укладу уже добавились ларьки и барахолки, остальное оставалось прежним – мир наслоившихся эпох. Да, что же это я, чуть не забыл – в нашем городке был Бродвей. Какой-нибудь зануда может меня одёрнуть, сказав, что наш Бродвей Бродвеем не мог считаться, по причинам недостаточной ширины и отсутствия престижных вернисажей. Всё это правда, но он именно так и назывался.

Вся эта красота в зависимости от сезона утопала то в зелени, то в грязи, то в снегах, то в лужах. Лужи бывали всевозможных форм и размеров и иной раз могли соперничать с местными озёрами. Наверное, жителям любого другого провинциального местечка эта будничная картина ничего не скажет и лица нашему городу не придаст. Всё, как и везде: обустроенные под торговые ряды остатки добротных купеческих построек; умирающее царство стареньких домиков, плотно жмущихся друг к другу; девятиэтажные небоскрёбы и так далее, и так далее.

Вне всяких сомнений – уютный был городок. Спросите: «Почему был? Не случилось ли с ним чего?». Нет, с городом всё в порядке. Да вот уют куда-то испарился. Может быть, остался в детстве, а может быть, из людей выветрился.

Я увлёкся. Вернёмся к строгому забору и стыдливо укрывшемуся за ним зданию.

Для просвещённой части населения здание представляло собой что-то малоинтересное, но с забавным и пугающим названием. Скорее декоративным, нежели функциональным. Люди менее любопытные наслаждались полной неосведомлённостью. Да и зачем подобные знания нормальным людям? Приличные заведения за бетонными заборами не прячутся. Были, конечно, персоны, которые могли бы рассказать о происходящем внутри, да кто же им поверит? Многим из них и самые близкие родственники не верят. Что уж там говорить – пациент психиатрической больницы не самое доверенное лицо и в семье, и в сколь-нибудь приличной компании.

Как мы уже с вами поняли, город был лишен беспокойных мыслей об этом учреждении, отгородив его от себя, больные, со своей стороны, были лишены возможности нарушать покой в районе благодаря усердию персонала. Здесь почти никогда не происходило ничего необычного. Из уютного мира города за калитку заходили прилично одетые и хорошо ведущие себя люди. Из той же калитки выходили не менее приличные граждане. Случалось порой видеть и заплаканных женщин, и скорую помощь у ворот заведения, так на то она и больница. Шум, веселье и подъезжающие по ночам машины полиции с веселыми огоньками – это удел ночных клубов.

Территориально «психушка» была как раз посредине моей дороги от дома к институту, и это было удобно. Когда я за завтраком обмолвился, что нашёл подработку, родители отнеслись к этому одобрительно и на удивление спокойно. Денег в ту пору уже нигде не было, так зачем же отказываться от лишней копеечки?

На момент трудоустройства мои планы не предполагали глубокого погружения в эту специфичную деятельность – больше забава, кураж перед друзьями. Однако в тот день, когда я выходил из больницы с парой белых халатов, у меня зародились первые опасения о разумности моей авантюры. Предчувствие подсказывало, что работа предстоит из разряда тех, которую хочется оставить каждый раз, когда переступаешь её порог. Уж очень особняком стояла эта деятельность от всей остальной моей жизни. Жизнь была светлая, по-юношески приятная и беззаботная, а работа казалась мрачной и скучной. Предчувствие обмануло. Оно ничего не сказало о предстоящей опасности, а уж тем более о том, что меня будут бить по голове табуретом. Если уж оно оказалось слепым в таких важных вопросах, глупо сетовать на то, что оно умолчало о предстоящих сомнениях в собственном здравомыслии.

Инструктаж

Стих первый. Эпизод третий.

Что творю я? Не рождён

В злобе и жестокости.

Вдруг рука мне на плечо:

«Ну? Какие сложности?»

         «Не могу рубить голов,

         Заберите маску.

         Я по жизни не таков,

         Мне б добрее сказку.»

Длань скользнула по спине,

Вмиг тревогу унося.

«Ты не бойся — это роль,

А не вечная стезя.

         Что с тебя, что дурен шут?

         Нет твоей оплошности.

         Ты руби. Не тяжек труд.

         Ну, какие сложности?»

Где-то слышал, что в некоторых банках кассиров перед тем, как допустить к работе, проверяют на отношение к деньгам. Словно бы случайно заводят нового работника в центральное хранилище, забитое купюрами и мешочками, и смотрят на его реакцию. Если при виде стеллажей с деньгами глазки загорелись – «Прости, дорогой, нужно подыскать тебе более подходящую работу». Было бы занятно использовать подобную практику, предоставляя будущему руководителю место в психиатрическом стационаре. Извините, забыл уточнить – конечно же, место санитара или медицинского брата. Мне кажется, что человек, стремящийся к власти над людьми, смог бы там раскрыться и понять себя за несколько месяцев.

Вова, мой первый напарник, был санитаром уже с опытом и с репутацией. К тому времени, когда судьба занесла меня к нему в ученики, он отработал в больнице уже почти полгода. С больными он ладил, отсортировав их по лояльности и опасности. Инструктаж он проводил прямо на рабочем месте – на крохотном пятачке в несколько квадратных метров, который назывался санитарским постом. Большеголовый, коренастый и стриженый, Вова вытянулся на стуле в полулежащем состоянии и рассказывал сквозь зажатую в зубах спичку.

– Вон видишь того пацана? – указал он на худенького подростка. – Вот его можно к любому делу подтягивать. Обед заносить, лекарства, что-то куда-то двинуть. Он, в общем-то, нормальный, не злобный. Бежать ему некуда, его сюда батя пристроил – отдохнуть от него. А вон того видишь? Красавец у стены на корточках. Его вообще лучше не трогать. Он здесь от тюрьмы косит. При свидетелях избил до полусмерти соседа, а потом заставил его высунуть язык и ногой по челюсти ударил. Теперь здесь. Дурака включает регулярно, очень опасный. Кто его знает, когда он следующую сцену устроит? Планку с ним перегибать не надо, мало ли чего. – Вова перекинул спичку на другую сторону рта и сцепил руки за затылком, медленно водя ими взад и вперёд по русому ежику волос, – Я теперь даже в автобусе спиной к людям не поворачиваюсь, – хохотнул он, приподнимаясь на стуле и вглядываясь в дальний конец больничного коридора.

– Слушай, я и не знал, что в нашем городке столько дураков, – удивился я, расположившись на втором стуле и закатывая рукава своего халата на санитарский манер, до локтей.

– Э-э, стоп, стоп, стоп, – прервал меня наставник, – Ты их так не зови. Дураков здесь почти нет. Дураки все в «дурке», за городом. Здесь психи или наркоманы на реабилитации. А они совсем даже не дураки. Подожди, тебе ещё тут проверку устроят. Ты главное ко всему серьезно так не относись. А то быстро рядом с ними окажешься.

– Проверку? – спросил я и завозился на стуле.

– Не напрягайся, – отмахнулся Владимир, – Ты лучше кайф поймай. Ты в планетарии был когда-нибудь?

– Нет, ни разу.

– Я тоже. Но не важно, это я для примера. Тут каждый – как отдельная планета, вообще свой мир. Представь, что это по коридору на нас летят чужие планеты. Вот сейчас какая-нибудь подлетит, и ты уже вообще не здесь. Если попробуешь вести себя так, как на Земле, тебя туземцы сожрут. Приходится приспосабливаться. Вот смотри, – Володя выждал, пропуская несколько человек, и окликнул молодого мужчину атлетической внешности, одетого в приличный спортивный костюм. – Дмитрий, я рад Вас снова видеть.

– Привет, Володя, – спокойно ответил тот, останавливаясь у поста.

– Когда назад планируешь?

– Куда именно?

– Ну, к своим, под воду, – с видом заговорщика прошептал мой наставник.

– А-а, – задумчиво ответил Дмитрий, развернулся и пошёл назад.

– На поправку пошёл, – ни капли не смутившись, пояснил мне Вова, отпуская человека за пределы зоны слышимости. – Ничего, сейчас другое космическое тело прилетит.

– Слушай, Володь, а что за проверка будет?

– Какая проверка?

– Ну, ты говорил, что меня будут проверять больные.

– А кто их знает? У них и фантазии побольше нашей, и времени навалом, – бросил Володя и потянулся за пачкой сигарет на тумбочке, – Выяснят, на что ты способен. У них тоже свой рейтинг – кого слушаться, а кого и послать можно. У нас самый крутой авторитет среди санитаров – Тапыч. Тебе бы с ним подежурить до проверки.

Говоря это, Володя вышел в предбанник, отпер входную дверь и слегка приоткрыл её, выпуская в образовавшуюся щель дым от сигареты.

– Он тут уже полжизни отработал. За малейший косяк «грудь выносит». Они его боятся. С ним дежурить – вообще одно удовольствие, – мой наставник замахал руками, стараясь выдворить табачный дым, который настойчиво возвращался обратно. Не справившись, парень произнёс несколько матерных заклинаний, а когда и они не помогли, вышел на улицу, заперев за собой дверь на замок. Поток знаний на какое-то время прервался.

Место для санитарского поста было выбрано бойкое. Это был перекресток, в одну сторону от которого располагалась входная дверь с предбанником, в другую – коридор палатного отделения, в третью – лестница на второй этаж. Четвертая сторона перекрестка ограничивалась окном с видом на крохотный дворик с деревом и бетонную стену. Лестница на второй этаж была предметом жадных взоров больных первого этажа. «Stairway to heaven» – дорога к еде и к свободе. Первое – потому что на втором этаже была столовая, второе – потому что там была приемная врачей. А врач для больного в этой больнице сродни полубогу.

Пока Володя курил, ко мне стали присматриваться. Больные, курсирующие по коридору, заметили отсутствие старшего. Начали притормаживать у перегородки, отделяющей их территорию от нашего поста. Потекли беспокойные и тревожные минуты моего первого знакомства с клиентами этой больницы. Я искал безумство в каждом произнесённом слове – простые вопросы людей загоняли меня в тупик. Пациенты подходили познакомиться часто и не по одному. Пять минут перекура Владимира показались мне вечностью. Когда дверь открылась, впуская моего наставника обратно, я облегчённо вздохнул. Движение больных по коридору снова стабилизировалась.

Описывать в деталях весь 12-ти часовой инструктаж было бы скучно, поэтому постараюсь изложить главное. Миссия у санитара в этом заведении была незамысловатая – не допускать беспорядков и побегов. Задачи тоже стояли вразумительные: больных не пускать вообще никуда, посетителей – дальше коридора, буйных и несогласных – усмирять. Неурочным посетителям и просителям был посвящён отдельный раздел. Их требовалось деликатно прогонять, передачки в неправильное время не брать. Ключи от входной двери – это ещё одна отдельная тема и атрибут власти санитара, позволяющий «пущать» или «не пущать». Ценность ключей была настолько велика, что первое, о чём я должен был думать во время боевых действий – это успеть передать ключи медсестрам. Одного побега клиента обычно хватало на то, чтобы лишить премии всю смену, а это ровно половина зарплаты. Так что, ключ – это ценность.

Благодаря гибкому графику за неделю стажировки я перезнакомился почти со всеми своими коллегами. Кто-то из них пытался меня выучить, другие, более мудрые, просто наблюдали, подбрасывая время от времени ребусы и реплики. Опыт, приобретенный за эту неделю, был колоссальный. Я узнал о методиках управления людьми больше, чем на качественном профессиональном тренинге. Методики были настолько разными и по инструментарию, и по эффективности, что я хочу посвятить им отдельную главу. Они того стоят.

Дурные методики

Стих второй.

Снова хлыст по жизни гонит,

И спина рябит засечкой,

Если сам, как жить, не понял,

То по жизни — под уздечкой.

И не стоит грызть удило

И лягать того, кто правит,

Если сам идти не в силах,

Если сам не создал правил.

Можешь жить мечтой щемящей,

Что наездник тебя любит

И, загнав в овраг бурьяжный,

Не захлещет, не погубит.

Можешь, рта не открывая,

Даже дать ему оценку.

Можешь, сено отвергая,

Разыграть на людях сценку.

Но неважен стиль и метод,

Тип хлыста и форма шпоры,

Если страх душонку треплет,

И идёшь на прорезь шоры.

– Методика №1 —

Первую методику я назову: «От Тапыча».

Первая она во всех смыслах. Перечисляю: первая – потому что Тапыч старейший работник этого заведения; первая – потому что это первое, что тебе пытаются рассказать все остальные, включая больных; первая – потому что по эффективности она далеко опережает все альтернативные методики и так далее, и так далее.

Методика, на первый взгляд, была необычайна проста. Её концепция выглядела следующим образом: «Можно почти всё, но только если это позволит Тапыч. Всё, что не разрешено, влечет за собой неминуемое наказание».

За этой кажущейся простотой скрывался мощный пласт наработанного опыта и житейской мудрости основателя методики. Мудрость, помноженная на недюжую силу, солидную внешность и обманчивую простоту, эффект давала поразительный. Пожалуй, это был единственный мой коллега, приход которого на смену был похож на средневековую процедуру коронации в каком-нибудь маленьком королевстве. Вся деятельная и активная публика, состоящая из наших подопечных и санитарок, обязательно являлась засвидетельствовать ему своё почтение. Некоторые из них даже награждались благожелательным ответом. Нерадивые, надумавшие улизнуть от этой процедуры, рано или поздно попадали в поле зрения короля и могли быть призваны к трону в той или иной манере. Форма призыва редко несла в себе элементы, поднимающие дух, но я не видел тех, кто показал бы своё недовольство. Звучало это всегда громоподобно, на всю больницу, чтобы все знали, что вынужденная лояльность всегда хуже, чем добровольная. Происходило это примерно так:

– О-о, вы посмотрите, что у нас случилось, Андрюша у нас проснулся, – гремело по больнице.

Андрюша на этих словах замирал в той позе, в которой был застигнут. Спустя несколько секунд он решался двинуться, но делал это медленно, как корабль, получивший удар торпедой. Было видно, что куда бы ни был направлен его взгляд, он сам настороженно ждёт продолжения.

– Иди, иди сюда, мой хороший.

На этой величественной и снисходительной фразе существо, вызываемое к королю, выбрасывало на лице белый флаг неизбежной радости. В большинстве случаев его вид говорил: «Михал Потапыч, дорогой вы мой. Как же это я? Вас-то да и не заметил?». Однако звуками всё это редко сопровождалось, потому что каждый зритель знал, что речь Тапыча ещё только началась, и неизвестно, в какую сторону она может увести. Пожалуй, дальнейший диалог я не возьмусь воспроизводить. Слишком много рисков что-нибудь нарушить: врачебную тайну, законы элементарного приличия, добрые отношения с уважаемым коллегой. Одно могу сказать, речь дяди Мишы никогда не бывала неинтересной и неуместной. И очень редко повторялась. Здоровенный мужик и тонкий психолог, он всегда знал, что, когда, и кому можно и нужно сказать. Вот эта-то фишечка и делала его методику неповторимой и уникальной. Остальное поддавалось копированию, что и демонстрировали менее одарённые коллеги. Ну, может быть, за исключением «выноса груди» в исполнении Михаила Потаповича. Впрочем, сам я этого ни разу не видел, думаю – наговаривают. Как это ни парадоксально, но я почти уверен, что в основе успеха методики дяди Мишы лежит его добрая расположенность к людям и тяга к общению. Немного своеобразная, безальтернативная и неизбежная, но всё же добрая.

Скрипя сердцем я отброшу свои домыслы и, опираясь на внешние проявления, присвою этой методике название «Авторитарная». Уж очень слово красивое. Да и есть что-то трогающее за душу в её необъяснимой эффективности.

– Методика №2 —

Что ж, пойдем дальше.

Едва ли я смогу выделить из остальных методик управления ту, которая достойно заняла бы второе место. Все остальные выглядят очень блекло на фоне методики «Тапыча». Они толпятся где-то в третьем ряду, робко толкаясь в борьбе за аутсайдерское лидерство. Исключительно из уважения к возрасту и стажу моего следующего коллеги в качестве второй методики управления я назову методику дяди Андрея. Санитара, который и в миру, и на работе, гордо носил кличку Хлыст. Перебрав в голове все цензурные варианты названия данного подхода, я выбрал тот, которым могу с вами поделиться. Методика получила имя: «Побарабанная». Её концепция была ещё менее замысловатой, чем «Тапычевой», и звучала она так: «Вы не трогаете меня – я не трогаю вас». В отличие от первой методики, «Побарабанная» распространялась не только на пациентов, но и относилась к медицинскому персоналу, а может быть, даже простиралась шире. В более подробной расшифровке звучала она следующим образом: «Моё присутствие здесь случайно и временно. Я вас не трогаю, вы не трогаете меня, и меня не трогают из-за вас. Если меня тронут, пеняйте на себя».

Хлыст являлся на смену, как звезда из длительного и скучного турне. Длинный, костлявый и сутулый старик средних лет, он входил в заведение с лёгким отклонением от графика, осознавая своё величие и относительность времени. Он смиренно принимал связку ключей от бьющегося в негодовании сменщика. Он брал на себя бремя неизбежного предстоящего. Каждый, кто являлся поприветствовать зашедшего на смену Хлыста, по какой-то нелепой случайности спутав его тщедушную фигуру с кем-то другим, бывал встречен и провожён скучающим и недоуменным взглядом блеклых и мутных глаз.

Любители научной фантастики наверняка помнят чудодейственный эффект защитных полей, которыми космические корабли окружали себя во время опасностей и вражеских атак. Они (то есть Любители фантастики) удивлялись этому чуду только в первом прочтении, а потом, на протяжении всей своей жизни, необычайный эффект этих полей воспринимался как что-то само собою разумеющееся. Так вот, дорогие мои Любители фантастики, подобные поля существуют. И это действительно чудо, и я, в отличие от вас, не уставал удивляться этому явлению каждый раз, когда сталкивался с ним. Хлыст был носителем этого чуда. В смену этого человека санитарский пост становился неуязвимым для воздействия внешнего мира, а может быть, даже и невидимым. В его дежурство всё как-то само собою самонастраивалось и самоурегулировывалось. Вопросов в сторону санитарского поста становилось предельно мало. Все вокруг знали, что с вероятностью в 90% они будут посланы или проигнорированы. Это знали медсестры, это знали больные, это знали авторитетные посетители, это учитывали даже врачи. И что самое удивительное, в том хаосе, который приносила в больницу «Побарабанная» методика, почти никогда ничего не происходило серьезного. Во всяком случае, не происходило событий, приводящих к тем или иным неприятностям для Хлыста. В моей голове находится только два возможных объяснения этому чуду: первое – никому неведомые волшебные флюиды, исходящие от Хлыста вместе с табачным запахом; второе – его змеиный характер: необычайная вспыльчивость и холодная жестокость. Первое – оригинальнее, второе – очевиднее. Наверное, санитарский пост в его дежурство воспринимался как серпентарий – место, которое лучше обходить стороной. И, упаси Господи, если оттуда выползет кто-то полусонный, в белом халате.

Но я буду не справедлив, если не скажу, что была в этой удивительной методике и какая-то несовместимая с данным заведением Свобода. Заядлый курильщик, Хлыст выходил за дверь очень часто, и очень часто дверь в больницу просто не закрывал. Исключительно из лени, чтобы лишний раз не напрягаться попаданием ключа в замочную скважину. Что было ещё более странным, так это то, с каким пониманием он встречал просьбы особо дерзких пациентов покурить рядом с ним на улице. Этим наглецам не только позволялось курить, им позволялось отходить от Хлыста и выходить за калитку. И при всем этом я не помню ни единого случая, чтобы больной хоть раз попытался воспользоваться шансом и бежать в смену Хлыста. Не находилось таких дураков в этом заведении. Всё-таки люди, размышляя над выбором «Свобода или жизнь», не всегда отдают предпочтение свободе.

Думаю, что этот стиль правления можно привязать к понятию «Анархия». Что же, пускай у него будет два имени.

Сдаётся мне, что при всей жестокости носителя анархической истины, больные любили жить в его смену. Его величественная отстраненность от них и от больничного распорядка давала им необычайную свободу. Передачки приносились и передавались в любое время при условии, что сам процесс передачи не задевал санитаров. Тихий час и отбой теряли жёсткость временных рамок и свою обязательность. Спать или гулять – всегда было собственным решением пациента. Пациентов сдерживало только понимание того, что как бы ни было спокойно на санитарском посту, но с приходом тихого часа или темноты наступало время хищников. Передвигаться никто не запрещал, но иногда это было крайне опасно. И на всякий случай лучше было бы затаиться. Даже медсестры, всегда инициативные и величественные, колготились в своей комнатенке, не тревожа больницу собственным присутствием, а санитаров – своими претензиями. Уж очень жесток был Хлыст как в словах, так и в поступках. А сострадательность и доброта к людям, даже в подобных мрачных заведениях, остаются главными чертами женского характера, что бы там ни говорили злословы.

А, может быть, действительно: «Анархия – мать порядка»?

– Методика №3 —

Диктатура. Какое упоительное слово. Можно я ещё раз его произнесу? Диктатура. Как же оно ласкает слух, когда ты произносишь его с вершины иерархической структуры. Как много в нем безграничных возможностей и эффективных рычагов по обламыванию и перемалыванию личности, казалось бы.

Позвольте вас разочаровать. Мой скромный опыт полевого медика и начинающего диктатора даёт мне право утверждать, что качественная Диктатура по силам правителям молодым, злым и необычайно энергичным. Ну, или хотя бы просто злым и энергичным. Лично мне показалось, что это очень трудозатратная форма власти. Она заставляет Диктатора постоянно тащить на себе нелёгкое бремя его диктаторских обязанностей. Приходя на работу, ты вынужден давить и подчинять. А вдруг у тебя настроение лирическое и доброе? Никаких поблажек себе. Стоит один только раз полениться, чуть-чуть недодиктатурить, и смотришь, а репутация уже просела. И снова приходится засучать рукава белого халата, расчехлять глотку и работать, работать. Без поддержки, без участия, без благодарности.

Но самое обидное заключается в том, что данная форма правления вызывает неизбежное привыкание у твоих подопечных – диктатурируемых. Она формирует в них иммунитет к твоей власти. Если вы ещё ни разу не выступали в роли Диктатора, вы никогда не поймете, как это некомфортно, когда к старым методам давления и порабощения твой клиент уже притерпелся, а изобрести что-то новенькое никак не получается. К тому же очень сложно из людей с легкими психическими отклонениями сделать адекватных, виноватых и запуганных. Да и, что греха таить, «дурное воспитание» тоже даёт себя знать – жалко и совестно. Тяжело быть Диктатором в психиатрической больнице, и чем дальше твоё психическое здоровье от состояния подопечных, тем тяжелее.

Даже не знаю, кого именно можно предложить вам, как наиболее яркий пример этой формы власти. Дело в том, что на этот путь вставали практически все молодые санитары. Вставали неразумно, по глупости, «нахватавшись шапок» из методик Хлыста и Дяди Мишы. Действительно, так просто, не разобравшись в тонкостях, спутать Авторитаризм с Диктатурой. А углядеть Диктатуру в лихих крайностях Анархии разве тяжело? Надо сказать, что опытные пациенты знали эту особенность адаптационного периода молодых санитаров. Они относились к ней с поразительным терпением и снисходительностью. Годы, проведенные в психиатрических застенках, уже привели их к тем же выводам – ноша Диктатора тяжела, а терпение его не бесконечно. Пациенты терпеливо ждали, когда начинающему Диктатору всё это надоест и вот тогда, он, возможно, блеснет индивидуальностью и создаст что-то уникальное. Внесет свою лепту в теорию управления и порабощения.

Но я снова заболтался. Сортировать так сортировать. Я нашёл человека, которого рискну представить вам в качестве Эталона. В нём действительно сочетались колоссальная энергия, молодость и злобный вид. Встречаем – Юрий. Молодой здоровенный красавец, слегка уступающий школьнику средних классов в умственном развитии. Кучерявый громкоголосый блондин в чёрной майке под белым халатом. По противоречивости чувств, которые рождались в каждом, кто с ним столкнулся, эта персона была уникальной. Первый взгляд на него вызывал восторг; первые минуты его трибунных речей вызывали восхищение; но потом шла очень скоротечная череда оценок его поступков с неизбежно деградирующей тенденцией.

Этот мерзавец позволил себе внедрить в местные правила систему взяток и поборов. Он без малейшего стеснения принимал от больных конфетки и шоколадки, которые в те смутные времена были дорогим лакомством. Юра окружил себя приближенными, льстецами и просто хитрецами из числа больных.

Работа с ним в одной смене заканчивалась головной болью. В эти часы в больнице царил невообразимый хаос. Приближённые мздоимца во всех своих шалостях были не наказуемы, в лучшем случае они ограничивались дружеским журением Диктатора. Другие больные пытались вести себя соответственно, но, не имея вхожести в нужные круги, бывали обруганы и унижены. В этой атмосфере, где «всё нельзя, но есть исключения», громоподобный голос утихал только для того, чтобы отдохнуть или покушать. Остальной медперсонал вел себя соответственно: кто-то старался укрыться, чтобы всего этого не видеть; кто-то пытался через Диктатора отыграться на нелюбимчиках. Одним словом, всё как в большом мире.

 Я не хотел бы вместе с этим человеком погружать вас в глубины его персональной грязи, поэтому прошу просто поверить мне и сделать выводы. По ним получается обычный набор: коррупция, стукачество, двойные стандарты и массовые беспорядки. Не лучшая форма правления, но ничего не поделаешь – нет в подобных заведениях демократии. Виват, Юра!

– Методика №4 —

Вот, пожалуй, и пришла очередь для описания последней из методик, заслуживающих внимания. Последней не потому, что других не бывает. Последней – потому что все остальные методики, с которыми я столкнулся в больнице, так или иначе являлись производными от этих четырёх.

Итак, номер четыре: «Правильная».

Думаю, что основоположник этой методики был просто слишком безразличен к себе или лишён фантазии. Звали этого человека Валентин Валентинович. У клиентов он пользовался скучным и невыразительным уважением. Должен признать, что Валентин Валентинович был во всех отношениях порядочным и правильным человеком. Возможно, именно поэтому, я совершенно не помню, ни как он выглядел, ни что он делал. Да что уж, я и имени-то его не помню. Имя Валентин Валентинович – выдумка, надо же его как-то называть, если до присвоения клички он не дослужился.

Из событий и впечатлений дюжины совместных смен запомнилось только две вещи: первая — рекомендация, которую ему дал пациент перед нашей встречей: «Очень требовательный и справедливый человек» и вторая — мощный храп моего напарника. Вот и все воспоминания о нём. Хороший человек, но ничегошеньки от него в моей голове не осталось. Благодаря ему каждый раз, когда у меня возникает желание продолжить жить правильно, в душе зарождается непонятная тревога. Может быть, это страх, что моё имя и лицо забудутся и их не вспомнят даже те, с кем я делил время и стол? Если у них вообще найдется повод обо мне вспоминать. Но то про персоны и про след в истории. А как же методика?  Как на больнице отразился стиль управления человека «без лица»? Что случается, если отстраниться от психоза собственной значимости и жить, следуя установленным правилам?

А получается очень интересно, между прочим. Всякий раз, попадая в одну смену с Валентином Валентиновичем, я словно бы проваливался в другое измерение, в другое заведение. Я оказывался в обычной больнице, где пациенты были предсказуемыми и действительно больными людьми, которым требуется помощь. Всё происходило вовремя, спокойно и так, как и должно происходить: больные – лечились, буйные – усмирялись, работники – работали. И всё это без крика и унижения, доброжелательно. Оказывается, не обязательно постоянно указывать людям на то, что делать и как делать, если эти люди начинают жить по правилам, которые они знают и понимают. И уж совершенно нелепым в такой атмосфере покажется крик на людей. Больных людей.

Удивительно, не правда ли? А вот лица не помню.

Артём.

Стих третий.

Наверное, это кому-нибудь надо,

И вряд ли тут кто-то

                         Действительно болен.

Зачем вам всё это? Вот я — за наградой.

Я сам сюда влез, потому что достоин.

Хотите, готов вас принять дураками.

А надо, и сам притворюсь идиотом.

Пусть только не будет

                         Обмана меж нами,

Я жду здесь судьбу

                         И привык к поворотам.

И хватит считать, что за маскою тихой

Скрывается кто-то, готовый прогнуться.

Мне выжить придётся в игре этой дикой,

Чтоб счастье найти

                         И в любовь окунуться.

На ветке дерева начинали набухать почки. Под порывами ветра она скользила вдоль серой стены бетонного забора и тянула за собой свою тень. Артём изучил эту веточку в таких деталях, что готов бы был поклясться, что знает о ней всё. Само дерево стояло по ту сторону забора, и молодой человек иногда дорисовывал в своём воображении недостающее. Ветка и забор – это был весь внешний мир, доступный ему. Забор был неинтересным и мёртвым, дерево же жило и двигалось в пространстве и в сезонах. Оно уже являлось ему просто чёрным, чёрным и мокрым, чёрным и осклизлым, чёрным и остекленевшим. Иногда оно обрастало белым инеем и сосульками, сливаясь с забором. А вот теперь дерево просыпалось, набухая почками и готовясь жить. Его желание передавалось Артёму и создавало настроение весны.

Артём плохо сочетался с местной обстановкой:  его яркие и тонкие аристократические черты резали глаз на фоне облезлых стен. С первых же дней госпитализации он создал между собой и остальным больничным миром приличных размеров дистанцию, а желающие её преодолеть наталкивались на прямой взгляд тёмных глаз и приподнятую в изломе тонкую бровь. Не способствовал сближению и дорогой спотривный костюм, который в те времена считался роскошью, но при данных обстоятельствах был унижен до роли пижамы. Отстранившись от соседей по палате, Артём даже подушку на своей кровати положил так, чтобы смотреть не в сторону двери – как все остальные, а в сторону окна.

Пока наш герой витал в своих мыслях, его соседи обсуждали подготовку какой-то шутки с новым санитаром. Они неприятно и едко смеялись, вгоняя друг друга в азарт предстоящей авантюры. Шутки были заезженными и глупыми, но разве им запретишь?

– Да вы угомонитесь или нет? – окрикнул их сосед Артёма по кровати, Фёдор Иванович, – Оставьте вы пацана в покое. Сами же раздразните, а потом ныть будете, что он на вас срывается.

– А что он нам сделает? Ты его видел, Федя? Студент. Его сразу надо на место поставить, – выделился из заговорщиков Женя, оклемавшийся наркоман и инициатор затеи, человек молодой, тощий, наглый и вёрткий. Он называл всех по короткому имени, невзирая на возраст и пол.

– Ну ставь, ставь. А я понаблюдаю, – проворчал Фёдор Иванович, – Пацан здесь тоже не от хорошей жизни — родителям помочь, денег подзаработать. А вы тут спектакль устраиваете.

– Мы ему не будем мешать. Пускай работает. Только пусть сразу поймет, что его территория за стойкой заканчивается. Тебе же жить легче будет, если он мир как надо увидит.

– Ты его правильно увидел, мир-то? В себе бы сначала разобрались, а потом к другим лезли, – буркнул Иваныч, отворачиваясь на другой бок и упрессовывая узловатым и тяжёлым кулаком подушку.

Фёдор Иванович был одним из тех, с кем Артём нет-нет, а общался. Тот сюда попал с перепоя, а сейчас отошёл и был совершенно нормальным дядькой с пышной седой шевелюрой, могучей шеей и высушенным до жил телом. Невзирая на квадратную челюсть и постоянную небритостью, Иванович был человеком миролюбивым и даже тихо молился на ночь.

«А ведь новенький сегодня один работает», – подумалось Артёму. Он уже наблюдал подобную проверку. В тот раз она растянулась почти на месяц, ни к чему хорошему не привела и не изменила ничего в больничных порядках. Лично Артёму она принесла только неприятности, за компанию с остальными.

Наш герой был первичным, то есть первый раз лежал в стационаре. Он был параноидальным шизофреником. Это значилось в его диагнозе и отчасти было правдой. Имелись, конечно, некоторые расхождения в том, как этот диагноз воспринимался им и остальными людьми. Расхождения далеко не «некоторые», а диаметрально противоположные.

Должен сказать, что терпения нашему герою было не занимать. Пройдя через казённые кабинеты, Артём сумел сохранить себя и как смог поддержал родителей, однако понял, что дальше смотреть на этот мир они будут по-разному.  Он уже давно пришёл к заключению, что видеть «как оно действительно есть» доступно только ему, а всем остальным достаются титры, эпизоды и его редкие откровения. Формальный диагноз ничего не изменил, он не считал своё состояние болезнью. До последнего времени молодой человек относился к своему заболеванию как к дару, но под действием лекарств всё поменялось, и сейчас он был напуган.

В сценарий соседей по палате дописывались последние штрихи. Один из провокаторов уже создавал образ и готовился к розыгрышу. Артём поднялся с кровати. Его порывистое движение сбило суету в противоположном углу палаты, и на какое-то время воцарилась тишина. Он не посмотрел в сторону заговорщиков, натянул олимпийку, надвинул шлепанцы и вышел в коридор.

– Непонятный какой-то, – сказал Женёк после того, как дверь за Артёмом закрылась, – Я бы с его внешностью уже всю больницу перелюбил, включая медсестёр, а этот из палаты не выходит.

– А ты слышал, что про него говорят? – спросил Фарид.

– Ты уже рассказывал, – ответил Женёк, всё ещё глядя на дверь. – И маечка-то у него «Дээндгэ», только не понятно – это демонстрация папиного кошелька или принадлежность к ордену?

– Какой у него может быть орден, он вроде не служил ещё? – удивился Фарид.

– Не бери в голову, – усмехнулся Женёк, – это я сам с собой.

– Ну и ладно, – переключился Фарид. – Что, я пошёл тогда?

Людей в коридоре было немного: несколько женщин прогуливали друг друга; пара тяжёлых больных в глухом конце коридора, уставившись себе под ноги, маршировала на месте; девичья фигурка в безразмерном казённом халате без рукавов, стояла на цыпочках у перегородки санитарского поста, проводя, по всей видимости, свою проверку новому работнику.

– Можно я у входа подышу? – спросил Артём, подойдя к посту.

Новенький санитар повернул в его сторону голову, оставаясь глазами в разговоре с девушкой. С некоторым запозданием его взгляд догнал движение головы и остановился на лице парня. Бессмысленное выражение глаз санитара говорило о том, что сознание движется третьим эшелоном. Потребовалось несколько секунд для того, чтобы человек в белом халате обрёл возможность говорить разумно.

– А тебя как зовут? – санитар старательно и неумело тыкал, перенимая больничные правила этикета. По этим правилам обращение к больным на «вы» расценивалось как слабость. Артём проглотил хамоватый заход, он усвоил законы больницы уже давно.

– Артём, – ответил он на вопрос, не продолжая процедуры знакомства. «Ох и тяжело тебе здесь будет», — подумал он про себя.

Внешность новенького была неубедительной. Хотя по возрасту они были почти ровесниками, санитар выглядел образцовым студентом – худощавый, вежливый, с аккуратной стрижечкой на пробор. Потом взгляд Артёма зацепился за упругую сутулость, шрам на надбровье и скользнул по разбитым костяшкам пальцев, эти детали обещали сюрприз к предстоящему заговору его соседей.

– Иди. Только у окошка, – позволил Студент, – К телефону не подходи и не кури, сюда тянет.

Артём вышел. В предбаннике было сумеречно и непривычно пусто. Для больных это был заветный уголок, доступный главным образом во время посещения родных. Молодой человек отодвинул щеколду окошка для передачек и толкнул дверку наружу. Стоять было неудобно, и он некоторое время подстраивал своё тело, располагаясь в полусогнутой позе. Он слышал, как следом за ним к посту подошёл Фарид, слышал начало спектакля. Фарид был достаточно интересным персонажем. Ему было давно за сорок, но вёл он себя, как испорченный подросток. Не к имени белые и тонкие волосы служили его главным украшением, но в растрёпанном виде делали его блеклое лицо глупым. Артём уже успел узнать его как человека циничного и лицемерного. Он очень хорошо помнил, что происходило в прошлый раз. Надо было признать, что Фарид тогда играл виртуозно, его даже не наказали за произошедшее.

Для нормального человека общение с идиотом – вообще задача не простая. В большинстве из нас слишком много морали и социальных схем, не позволяющих сбежать от дурака сразу. По этим схемам нормальному человеку приходится вежливо отвечать, поддерживать беседу, реагировать на ожидающий ответа взгляд. Это работает до тех пор, пока собеседник не ошарашит нас какой-нибудь убийственной дурнинушкой. Старожилы клиники утверждают, что после получаса подобного диалога с перепадами мозг воспитанного человека встаёт на паузу. В данном случае воспитание было правильным, а значит, санитар был обречён. Артём понимал, что происходящее на посту только подготовка к основным событиям. Зачистка мозга перед главной атакой. Медсёстры обычно не вмешивались, результаты эксперимента были интересны даже им. Должны же они понимать, чего ждать от нового человека?

Артём высунул голову в проём окошка, пытаясь уйти от шума, доносящегося с поста. Происходящее там напрягало, а напрягаться не хотелось. Талой землёй пахла весна, сходили с ума птицы. Да и было над чем подумать. Очень важная для Артёма часть жизни куда-то пропала. Парень впал в некое подобие анабиоза, переживая реальность как дурной сон. Он коротал дни с единственной мечтой – дожить до ночи и уйти в сны, но снов не было. Это могло быть результатом действия лекарств или признаком его выздоровления. Время от времени его посещала  предательская мысль: «А может, я и вправду – псих?» Если это было правдой, то ему надо было очнуться и перестать воспринимать себя как человека уникального. В этом случае полагалось встать в ряды рядовых шизофреников и начать лечиться. Он вынул голову из окошка и оглянулся на пост. Спектакль, идущий там, был в самом разгаре. Новенький продолжал слушать Фарида, но на его лице уже проявилась растерянная улыбка, да и ответы стали запаздывать. Всё говорило о том, что шансы на дополнительное лечение у всей их палаты увеличиваются с каждой минутой. Артём сделал последнюю затяжку свежим воздухом и вышел к посту.

– Ну пожалуйста, ну не забирай моего котёнка, – ныл Фарид, указывая пальцем в пустой угол на потолке и обращаясь к санитару. По его лицу текла вполне реальная слеза, рука в воздухе тряслась и делала хватательные движения.

Артём подошёл к Фариду и взял его под локоть: – Пойдем, Фарид. У нас в палате уже есть два котёнка из прошлой смены.

Почувствовав сопротивление, Артём сдавил руку. Фарид дёрнулся, как от удара током, и подчинился. Отойдя от поста несколько шагов, наш герой разжал кисть и по-дружески положил её на плечо придурковатого артиста.

– Ты что делаешь? – зло прошипел Фарид, когда они отошли на десяток шагов.

– А хочешь я тебе палец сломаю? – предложил Артём.

– Ну попробуй, – огрызнулся больной, но в его голосе уже не было дерзости.

– Обязательно попробую. Трёх дней не прошло, как меня из-за тебя вязали, а ты опять концерт устраиваешь? И знаешь что, Фарид, вот я тебе сломаю палец, и ничего мне не будет. А тебе так нельзя, потому что диагноз не тот.

– Зря ты так, Артём, нам ещё долго под одной крышей жить.

– Вот и я о том же. Друзей твоих того и гляди выпишут, а я никуда не спешу. Да и тебя, кажется, жена дома не очень-то ждёт.

Это был удар ниже пояса. Артём знал про семейные неурядицы своего спутника. Он снял руку с плеча Фарида и дружески похлопал его, то ли смягчая, то ли усиливая сказанное, – Не ходи больше к посту.

– Сдалась мне эта стерва, – огрызнулся Фарид в сторону неверной жены. – Здесь такую девочку привезли, огонь.

– Хорошая? – неожиданно заинтересовался Артём. – Ты с ней уже поладил?

– Нет ещё. На первый взгляд такая вся плавная, правильная, а потом как выдала. Ба, смотрю, да она вообще без комплексов. А на тело – конфетка. Беленькая, в росте, и там, и тут всё нормально, – Фарид жестами показал те места, которое его так сильно очаровали в девушке.

– Не видел я здесь такой, приснилась она тебе.

– Ты не увидел? Как же её можно было не увидеть? У неё не то халат, не то платье длинное. Не то красное, не то синее — сразу в глаза бросается, – удивился Фарид. – Такая домашняя она вся. Классная девочка.

– Нет, не видел.

– Странно, ты же каждую новенькую выходишь посмотреть? Правда, странно, она такие концерты между уколами давала – заслушаешься. А ведь не видно её уже который день, – неожиданно резко обеспокоился Фарид, – Может, увезли уже?

– Ты иди, отдохни после представления, а я её здесь покараулю. Увижу – позову.

– Ты только всерьёз на неё не настраивайся, я прямо чувствую, что у меня любовь к ней.

– А ты пока не чувствуй. Вот сам увижу, а потом, может, и разрешу.

– Зря ты так, Артём. Молодой ты ещё, как бы не ошибся.

Лена.

Стих четвёртый.

Ты хочешь узнать,

                         О чём думают люди?

Они не плохие,

                         Но думают плохо.

Давай жить иначе.

                         Судить их не будем,

Бери свои вещи

                         И Солнце в дорогу.

Ты ждёшь, как оценят?

                         И нравиться хочешь?

Забудь. Ты весь создан

                         И сшит из пороков.

Не строй себе сцены,

                         Плохое отточишь.

Живи, а споткнулся,

                         Не сыпь в мир упрёков.

Бог любит в нас радость,

                         Так, может, с ней вместе

Людей попрощаем —

                         Обида растает?

Возьмём с собой близких 

                         Далёких от мести

И тех, кто в печали

                         Нас гнить не оставит.

Лена лежала в кровати и понимала, что она не помнит того, что происходило вчера, а может быть, и не только вчера. Потрескавшийся потолок, духота и бессмысленные перемещения нескольких полоумных обитательниц палаты не добавляли позитива в её мысли. По взгляду женщины, которая уже минут десять рассматривала её с соседней кровати, Лена могла догадаться, что ничего хорошего за прошедшее время с ней не произошло. Возможно, к обычному стереотипу блондинки уже добавилась некоторая сомнительная репутация. Чёрные глазки соседки суетливо бегали и напрашивались на разговор. Соседка была похожа на мышку, укутанную по пояс в одеяло. «В такой-то духоте и в одеяле», – удивилась Лена и на всякий случай поздоровалась. Час спустя девушка поняла, что лучше бы она этого не делала. И вообще – лучше бы было оставаться в неведении. Мышку звали Маша. То, что поведала словоохотливая Маша, лишило Лену остатка сил. Девушка и верила ей, и не верила. С одной стороны, ну зачем взрослой женщине врать? А с другой – всё, что та рассказывала, было просто немыслимым. Это было несовместимо с тем человеком, каким была наша героиня.

Лена была не просто спокойной и застенчивой, она была хорошей. Знаете, как это бывает, когда знакомишься с человеком и, буквально перекинувшись с ним парой фраз, понимаешь, что человек – хороший? Хочется такому человеку довериться, что-то рассказать, поделиться, за руку подержаться. А он слушает и улыбается вместе с тобой. Или грустит тоже вместе с тобой. И почти ничего не говорит. А если и поведает о себе, то очень мало и как-то ненавязчиво и мирно. Лена была именно таким человеком.

Сейчас же слушать истории о себе «вне себя» было невыносимо. Лене даже показалось, что Маша не очень добрый человек. Она с таким удовольствием излагала девушке все подробности её безумного поведения, так откровенно смаковала грязные и неприятные детали, что Леночка несколько раз просила отложить разговор на другое время. В этих паузах она ложилась лицом к стенке и беззвучно плакала. Другая соседка упрекала Машу за её болтовню, но та приноровилась выискивать моменты, когда кроме них с Леной никого из здравомыслящих в палате не оставалось.

Маша рассказывала сущие кошмары: Лена громко кричала и ругалась, выходила на пост к санитарам и в грубой форме предлагала им вступить с ней в связь. Лена ужасно боялась поинтересоваться, пользовались ли санитары её предложением, и чем всё это заканчивалось. К её радости, соседка не продолжала разговора в эту сторону. Наверное, просто сама не знала. После всех этих откровений девушка два дня почти не выходила из палаты. Она перебивалась тем, что передавала ей мама, и тем, что ей приносила из столовой её вторая соседка.

Больница была настолько нелепая, что мужское отделение находилось вместе с женским. Мужские палаты были по одну сторону коридора, женские – по другую. В их шестиместной палате было пять человек. Две пожилые женщины казались совершенно не в себе. Они, как роботы, ходили по палате взад и вперёд, глядя в пол и тяжело передвигая опухшие ноги в шерстяных носках и тапочках. Третья, уже знакомая нам Маша, была очень суетная и шумная. Она с потрясающей бесцеремонностью распоряжалась всем и всеми. Кажется, она относила себя больше к персоналу, нежели к больным. У неё был плотный график общественной деятельности, и санитарки часто привлекали её к работе. Маша была очень полезной по части доставки свежих новостей, но слишком разговорчивой. Четвертая, и последняя, соседка держалась особняком от других. Немногословная, крупная и неприступная на вид, она круглосуточно выглядела аккуратной и прямой. Звали её Тамарой. Сухие, узловатые руки с распухшими от работы суставами не соответствовали её осанке, строгому и ухоженному лицу и говорили о ней гораздо больше, чем она хотела бы сказать о себе.

В отличие от Маши, Тамара была редким вестником, но если уж приносила новости, то исключительно живые или хотя бы содержательные. Сегодня она принесла новость о том, что на посту был молодой и симпатичный санитар, который, кстати, ни одного дня не работал в те дни, когда привезли Леночку. Тамара называла Лену Леночкой. Ссылаясь на то, что смена сегодня хорошая, женщина пыталась уговорить Леночку прогуляться по коридору.

– Медсестры на всякое насмотрелись, они уже обо всем и забыли. А этот молодой мальчик и не видел тебя ни разу. Я думаю, что ему и без твоих бед сейчас забот хватает. Пойдём, в коридоре и воздух посвежее – из окошка тянет. Не можешь же ты всё время здесь просидеть, – обкладывала женщина Лену доводами.

– На меня там сейчас все смотреть будут, — прошептала Лена, опасаясь Машиных ушей.

– Кого ты стесняешься? Пациентов?

– И их тоже.

– Фу. Каждый из них здеся такой концерт давал, – Тамара уже искренне веселилась. – Леночка, здесь из скучных только я да врачи. Да и то, потому что их при такой-то работе ещё не время по палатам раскладывать, а мое прибытие сюда немного запоздало, – женщина бойко сверкала своими тёмными глазами в сторону девушки. – Пока мои решили меня из деревни к врачу свозить, я уже почти оклемалась. Тута только чуток подурила, пока в меня лекарств не навтыкали. Забудь ты про всё и не думай. Ну?

Лена молчала и улыбалась. Тамарин задор и уверенность действительно бодрили, и всё казалось не таким мрачным. Маша сидела на своей кровати и делала вид, что ей всё безразлично. Лена видела, что женщина на самом деле дуется и ревнует к неожиданно ожившей соседке.

– Хочешь, я по коридору в панталонах прогуляюсь? – Тамара бойко подбоченилась и подобрала край халата. Лена рассмеялась и замерла, ожидая продолжения. – Ага, сейчас. Шучу я. А если и выйду, кто мне тут чего скажет? Ну таблеток пропишут. Я и те-то в унитаз сплёвываю, подумаешь, одной больше там будет. Вот санитары, те могут и пошпынять и поразводить, они ребята с юмором. Да и то не все. Твой лучший концерт на смену Антона Антоновича пришелся, а он никому про это не расскажет. Уж поверь мне, – Тамара многозначительно расширила глаза и поджала губы.

В конце концов, женщина не выдержала и решительно встала. Она под локоть подняла Лену с кровати и легко подтолкнула её к выходу. Лена хотела оправиться, но та сама одёрнула ей халат и по-свойски шлёпнула девушку рукой под зад. Лена засмеялась и чуть прибавила шагу. Дойдя до двери, Леночка слишком быстро открыла дверь, опасаясь очередного шлепка женщины. Жесткий и тяжелый удар по двери со стороны коридора отбросил её обратно в палату. В растерянности девушка отошла в сторону и посмотрела на свою спутницу. Тамара вышла вперёд, медленно приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Она увидела спину санитара, который за вывернутую руку вводил пациента в мужскую палату.

– Не вовремя мы с тобой на прогулку собрались, – сказала Тамара без сожаления. – Давай посидим немного. Там что-то происходит, нехай угомонятся, – она посмотрела на напуганное лицо девушки и улыбнулась. – А ты говоришь «стыдно». Стыдно, когда видно. Тут таких артистов, как мы с тобой, в каждой палате по пять человек. Я тебе как-нибудь расскажу, что тут наша Маша вытворяла, – она с ядовитым прищуром посмотрела на нахохлившуюся соседку, а потом добавила громким шёпотом. – У неё тут такой роман начинался. О-о, да врачи всё испортили – в чувство привели.

Из коридора снова донёсся какой-то шум и крики, и прогулка отложилась на неопределённое время.

Его первый полёт.

Стих пятый.

А я улететь могу.

         Ты хочешь меня заставить

Прожить эту ночь в плену,

         Пьянящий восторг оставить?

Попробуй найти ту цепь,

         Которая крылья вяжет.

Но лучше найди мне цель —

         Что смысл наяву подскажет.

А нет, я во сны лечу,

         В миры, что тебе не снятся.

И жить я лишь там хочу

         И там же хочу остаться.

В ночи оставляя грехи,

         Лечу в непорочные грёзы.

Парящим – дарю стихи,

Иным – перевод из прозы.

Артём был гордостью родителей. Он опережал своих сверстников в развитии, всегда следил за собой и беседу вёл так уверенно и неспешно, что даже взрослые люди не игнорировали и не перебивали, как это обычно происходит с другими детьми. Он рос в достатке и увлечениях, и всё шло своим чередом — на полках пополнялся ряд кубков, над ковром повисли первые медали, предвиделось блестящее будущее, и не было поводов для беспокойства.

Болезнь у мальчика впервые проявила себя, когда ему стукнуло тринадцать, в ночь после его дня рождения. Позднее врач очень подробно расспрашивал Артёма о том, что могло послужить причиной заболевания: что его могло так сильно взволновать, что происходило в тот день, с кем они отмечали праздник. Артём отвечал односложно: «Не помню». Он не пытался врать, он действительно не помнил того, что происходило много лет назад.

Сон, который приснился ему в ту ночь, Артём воспринял как случайный и очень приятный подарок к празднику. Он летал в этом сне. Казалось бы – это так банально. Что в этом необычного, и какой смысл рассказывать вам про полёты во снах? Однако, следующим утром наш герой решил, что именно этот полёт был особенным и не мог оказаться обычным сном.

Спустя годы сон не растворился в памяти, а вот ощущения, которые его сопровождали, почти забылись. Остались легкость и осознанность происходящего. Вся обстановка сна до малейших деталей совпадала с реальностью, хотя и была несравнимо ярче и красочней. Пожалуй, даже немного мультяшной. Многоквартирные дома подсвечивались и переливались изнутри неоновым светом. Всё казалось полупрозрачным и живым. Дом, в котором жил Артём, мерцал, словно вылепленный из разноцветных леденцов. Мальчик скользил вдоль земли, укутанной в толстый слой пушистого снега, и вглядывался в поток бегущих под ним алмазных искорок, потом поднимался вверх, чтобы посмотреть на карамельный город, потом снова возвращался к снегу.

Другим мотивом сна была необычная тишина – живая и говорящая. Как в театре перед представлением: всё вокруг говорит и дышит, а тишина почти абсолютная. А главным событием этого сна была собака. Обыкновенная – чёрная, тощая и трясущаяся от холода на колодезном люке. Артём почти врезался в неё, но вовремя успел остановиться.

– Привет, Черныш, – крикнул он ей, затормозив очень близко от мокрого и сотрясающегося в ознобе собачьего носа.

– Привет, – собака смотрела на него грустно, очень по-собачьи. Она чуть двинула хвостом, кажется, просто из вежливости.

– А ты почему домой не идёшь? – спросил мальчик.

Собака с упрёком посмотрела на него, и по её телу пробежала крупная дрожь.

– Ты бездомная? – догадался Артём.

– Возьми меня к себе, – без переходов попросила Собака.

– Я сейчас не могу, – растерялся он.

– Почему?

– Я и сам-то не в себе. Я просто сплю, а ты мне снишься.

– Лучше бы я тебе весной приснилась. Сытая и белая.

– Ещё лучше летом, наверное. А почему белая?

– Белых все любят. Нет, летом не надо – слишком жарко. Хотя, давай летом, если можешь.

– Я так сразу не могу. Я ещё сам тут не разобрался, – растерялся Артём. – Если ты настоящая, пойдём ко мне жить? Я утром проснусь и тебя покормлю.

– Я не против, – Собака вскочила на ноги и дала волю своему хвосту. – А ты поздно встаёшь?

– Я пораньше встану, – пообещал мальчик. – Пойдём, в подъезде до утра подождёшь. Там теплее.

Утром Артём вскочил с кровати ещё затемно, пытаясь вспомнить о каком-то срочном и важном деле. В голове всё перемешалось и перепуталось. Мальчик скинул одеяло и что-то глухо упало на пол. Артём пошарил по столу и, нащупав кнопку настольной лампы, включил свет. На полу, подмяв страницы, лежала подаренная другом книжка, на обложке которой красовался мальчик, стоящий на крохотной планете. Артём поднял книгу и положил на колени, его снова стало клонить ко сну. Голову тянуло к подушке, и книжка опять выскользнула из рук. Артём дёрнулся и резко вспомнил весь свой сон. Мальчишка вскочил, кое-как оделся и бросился на улицу к своему новому другу, которого во сне так и не смог провести в подъезд через закрытую дверь. Собаки нигде не было. Артём пробежался вокруг квартала, замёрз и расстроился. Он присвоил свою неудачу безвозвратно ушедшей сказке, созданной сном. От ночи остались только лёгкость в теле и непроходящее настроение полёта.

Он помнил, как очень спокойно принял второй сон, когда тот пришёл к нему в следующую ночь. Артём погрузился в его волшебство, как в должное. Мальчик опробовал свою летучесть прямо у себя в комнате, убеждаясь в том, что полет вполне устойчив и без размахивания руками. Он хорошо запомнил, как очень осмысленно удивился происходящему: вспомнил про силу тяжести, про необходимость опираться на воздух. Зависнув рядом с люстрой, он даже предположил, что должен срочно упасть на пол и навсегда разучиться летать. Однако, законы физики не состоялись. Покружив по тесной комнате, он полетел на балкон, а с балкона – в ночной город на поиски Чёрной Собаки. Сейчас он помнил только то, что собаки он не нашёл.

Весь следующий день Артём уже ждал и подманивал очередной сон. Он начал ждать его с утра, на какое-то время забыл о нём за завтраком, потом торопил время в школе и даже пытался уснуть днём. Мальчик то гипнотизировал часы, то заваливал себя делами, чтобы ускорить время и быстрее прогнать бесконечный день, но ночь его разочаровала. Сон не пришёл. Следующие сутки тоже прошли в напрасных ожиданиях. Потом из жизни выпал ещё один день и ещё один.

Третий его полёт состоялся только через год, опять на день рождения. Поняв, что карамельный мир вернулся, наш герой сразу рванул в высоту.  Взлетев в темноту ночного неба, он развернулся через спину и стремительно упал вниз, почти зацепив крышу дома. Потом повторил это снова и снова. В какой-то момент, разгрузившись от восторга, он взлетел и замер в вышине, разглядывая мир под собой. Карамельный город был покрыт белыми пятнами редких фонарей. Одиноким крестом светилась главная улица. По улице ползли пятна света от редких автомобилей. Мальчик поднялся ещё выше и, вообразив себя пикирующим бомбардировщиком, совершил затяжное падение в сторону чернеющего леса.

Город внизу давно утёк, а наш герой всё скользил в темной бесконечности, выбрав за ориентир светлое пространство впереди себя. Очень скоро оно развернулось в серую ленту реки, вдавленную между рваными краями поросших лесом берегов. Мальчик заложил небольшой поворот и заскользил над этой пятнистой серой лентой, снижаясь всё ниже и ниже. Река, покрытая льдом и пятнами снега, провоцировала на скорость. Артём разгонял себя всё быстрее, он летел прямо, летел зигзагами от берега до берега, он взлетал и падал, цепляя пятачки пушистого снега. За очередным поворотом серый мрак смазанного мира раскололся, и Артём ворвался в бетонный полукруг освещённой набережной большого города.

Он сразу узнал эту набережную. Даже под лёгким покрывалом снега светом фонарей и рисунком чугунной ограды она напомнала о жаре и летних прогулках с его бабушкой.

Бабушка – самый добрый человек в мире. Он падал в пух её безграничной суеты и заботы всякий раз, оказываясь рядом. Мама ревновала и радовалась. Отец замыкался, не в силах переварить такое количество эмоций к сыну, которого он хотел вырастить «настоящим мужчиной». Бабушка любила внука с нарушением всех норм и ограничений. А уж как она его ждала.

Артём перелетел через чугунное ограждение и заскользил по набережной, выискивая знакомый поворот в сторону старого двухэтажного дома. Ещё один карамельный город, который и в реальности-то казался удивительным и загадочным.

К следующему ужину их семью ждал сюрприз. В гости безо всякого предупреждения приехала та, кого мальчик навещал во сне. С сумками, баночками.

Пожилая женщина преодолела юношеское упрямство внука и с порога приветила мягкой старческой щекой. Её глаза слезились с мороза, а платок и пальто были припорошены снегом. Артём принял у неё сумки. Мама суетилась, помогая раздеться и вытряхивая на лестнице бабушкино пальто. Они вместе, мешая друг другу, помогли ей избавиться от теплых и тесных сапог.

– Да что ж вы налетели. Я и сама бы смогла. Дома же справляюсь, – виновато приговаривала старушка, поднимаясь с принесённой табуретки. Она сняла платок и распушила руками слежавшиеся под ним волосы, – Ириш, ты уж скажи Михаилу, чтобы не сердился. Я ночку заночую, а завтра и домой, – не унималась она.

– Мам, ну что ты так переживаешь? – возмущенно и радостно отвечала мать, – Михаил рад всегда, когда ты приезжаешь. Я тебя завтра не отпущу. Ты кота соседке отдала?

– Я Надежде ключи оставила.

– Ну вот и всё. Куда тебе торопиться? – разрешила вопрос мама, наливая из-под крана чайник и затевая суету по кухне.

– А мне давеча Тёма приснился. Проснулась – ну не могу, так хочу вас всех увидеть. Ириш, представляешь, как будто пришёл ночью, посидел и ушёл. А только ушёл – за ним следом девушка какая-то следом, очень красивая. Тёма, у тебя невеста уже есть? Ириш, я не буду ничего, – беспокойно сопротивлялась старушка, с удовольствием принимая навязчивую заботу дочери, – Что ты взяла суетиться? Внучок, принеси мне, пожалуйста, зеленую сумку, у меня тебе подарок ко вчерашнему празднику. А Оленька где?

Их мир заполнился суетой, привезенной и рожденной радостью встречи с близким человеком. Вечер стал теплее, а когда Артём уснул, квартира из сна этой ночи казалась светлее, да и красок в ней прибавилось.

Расправа.

Стих первый. Эпизод четвёртый.

И топор сквозь тело шёл,

Выли колокольчики.

Зритель был в восторге, вниз

Вывернуты пальчики.

         Слаще бражного вина

         Первый глоток крови.

         Да, желание оно

         Пострашней неволи.

И на сцену гогоча

Толпы новых масок.

Ой, не надо, сгоряча

Намешаю красок.

         С топором я, так зачем

         Насмехаться смели вы?

         Весь я в роли, шутки вы

         Зря со мной затеяли.

И над сценой взмыло вновь

Остриё багряное,

«Что ж, руби. Ведь ты не я.»

Маска нашептала мне.

         И топор пошёл плясать.

         Боже, что я делаю?

         Мог же ведь стряхнуть с плеча

         Эту руку белую.

Халаты и тапочки мелькали в опасной близости от лица и ног Артёма. Лавка в больнице была только одна, и та часто оказывалась запертой в красном уголке после вечернего просмотра телевизора. Так случилось и сегодня, поэтому сейчас Артём сидел на корточках в коридоре больницы, устав отвечать на взгляды проходящих мимо людей.

К тому моменту, когда из мужского туалета раздались звуки криков и разбиваемого стекла, ноги у нашего героя уже ощутимо затекли. Он увидел, как в десятке метров от того места, где он сидел, дверь туалета распахнулась, и один за другим поспешно вышли несколько человек. Судя по поведению, это были не зачинщики и не участники, а невольные свидетели хулиганства, которые теперь старались скрыться в своих палатах. Артём повернулся в другую сторону, ожидая реакции Студента. Тот уже шёл с поста, сбиваясь с быстрого шага на бег.

– Подожди, – тихо окрикнул его Артём и попытался зацепить за руку. Санитар проскользнул в тапочках по линолеуму, с трудом удержал равновесие, но до конца так и не остановился. Он рывком освободил руку, зло посмотрел Артёму в глаза и уже спокойнее пошёл к двери туалета, – Ключи кому-нибудь отдай, – без надежды быть услышанным проговорил Артём, зная конечную цель этой провокации.

Санитарка Оксана в подобных делах была человеком более опытным. Она перехватила молодого коллегу и что-то ему сказала, не выпуская из поля зрения опустевший пост. Парень залез в карман халата и отдал ей ключи. После этого он уже почти спокойно исчез за дверью.

В туалете всё стихло. Изредка до слуха Артёма доносились обрывки неразличимых резких слов. Потом умолкли и они. Наконец, дверь туалета распахнулась от удара, и в коридор, сгибаясь, поскальзываясь и воя от боли, вылетел Женёк. Его правая рука была вывернута вверх и зажата в руках санитара. Подвывая, Женёк уткнулся головой в противоположную стену. Студент ловко ногой закрыл за собой распахнутую дверь и, не отпуская руки, направил смутьяна к дверям его палаты. Они двигались по «женской» стороне, поэтому раскрытые двери палат, встречающиеся им на пути, закрывались ударом Жениной головы. Словно бы случайно, во всяком случае, так это казалось. Из сестринской выскочила медсестра с комплектом «вязок» и засеменила за санитаром.

То, что будет дальше, Артём уже мог предположить. Неизвестным числом в этом уравнении оставалось только количество вязок, под которые в этот раз мог угодить Женёк. Варианты были следующие: одна – за руки к кровати – мягкая форма наказания; две – за ноги и за руки – для буйных; три – для особо отличившихся. Впрочем, в данном уравнении неизвестностей было куда как больше. Не так-то и просто связать человека одному, без навыков и без помощи второго санитара. Очень непросто. Спустя некоторое время Артём понял, что новенький справился. Судя по одной лишней «вязке», которую он вынес с собой, можно было понять, что Женя схлопотал «двоечку». Сразу вслед за санитаром из палаты вышел Фёдор Иванович и уселся рядом с Артёмом.

– Слышишь, Артём, – позвал он шёпотом, – А пацан-то шустрый. Видно, что вязать ещё не умеет, а запеленал быстро, как котенка.

– Это ненадолго, – обронил Артём, понимая дальнейшее развитие событий.

– Вот ты правильно говоришь, Артём. Вот, наверняка, сейчас уже развяжут, – подтвердил Фёдор Иванович. – Видишь, как быстро ты сообразил, – похвалил он молодого человека.

Санитарка, сменившая Студента, тоже это понимала и не торопилась покидать пост, расспрашивая новенького о деталях происшествия. Действительно, прошло не больше пятнадцати минут, когда из их палаты, как будто ничего не случилось, вышел Женёк и отправился в туалет. За ним следовал Фарид с неповторимо тупым и безучастным лицом. Сцена с закрыванием дверей головой повторилась. Дверей было меньше, но, судя по звукам, удары были сильнее. Отличие от предыдущего сценария создавал Фарид, который бежал за ними и приговаривал: «Я правду говорю Вам, он сам отвязался. Может, Вы слабо завязали?»

– Артём, вот как думаешь, загоняют они его или догадается? – спросил Фёдор Иванович, уважительно заглядывая Артёму в глаза. Артём давно подметил эту манеру старика разговаривать и разумно относил её к житейской хитрости, но всегда попадался.

– Не догадается. В прошлый раз санитар на третьем разе сломался, – ответил Артём, вспоминая, как в тот раз санитар сделал вид, что сжалился над мольбами больного и не стал привязывать.

– Ты сходи, посмотри, как мальчишка лихо вяжет.

– Нет уж, я лучше здесь.

Санитар снова вышел из палаты и прошёл на пост. Санитарка с поста предусмотрительно не уходила. Прошло ещё некоторое время. Женя снова победно прошествовал в туалет под звереющим взглядом Студента.

– Я всё понял, – крикнул в сторону поста больной, останавливаясь у двери туалета, – Честное слово, больше не буду. Я отвязался только в туалет сходить. Сейчас сам пойду и лягу. Не надо меня больше привязывать. Ладно?

Артём видел, как санитарка что-то сказала новенькому. Тот хмыкнул, и на его лице появилась загадочная улыбка.

– Ну, это уже не интересно, – прокомментировал Иваныч. – С подсказками и я бы догадался. Правильно я говорю, Артём?

Артём не ответил. Студент задал санитарке ещё какой-то вопрос, она полезла в карман и что-то передала ему, он вышел с поста и пошёл по коридору. К удивлению Артёма, Студент проследовал до самого конца и там открыл дверь кладовки. Выйдя с длинным хвостом «вязок», он бросил их у двери, медленно запер за собой дверь и, подобрав тряпичные ленты, понес свой подарок во взбунтовавшуюся палату. Дверь палаты в очередной раз открылась и закрылась. Артём слышал, как из-за неё прозвучали возмущенные голоса Фарида и их третьего подельника. Он слышал тихий и почти неразличимый голос Студента. Потом возникла небольшая возня, и все звуки резко и окончательно стихли. В больнице воцарилась тишина.

Через некоторое время из туалета вышел Женёк. Не ожидая подвоха, он направился «домой». Смутьян вальяжно и не спеша отрыл дверь и застыл на входе в палату. Иваныч и Артём увидели, как через некоторое время из-за двери высунулась рука, ухватила главаря банды за ворот олимпийки и резко вдернула его внутрь. Через несколько секунд та же самая рука закрыла дверь палаты изнутри, и, пережив очередной всплеск криков и возни, больница снова погрузилась в тишину.

Иваныч уже успел дать развёрнутую оценку произошедшему, когда новенький санитар вышел в коридор, поправляя халат и утирая со лба пот. Он подошёл к медсестринской.

– Там, в третьей палате, две кровати пустые. Не подскажите, кто их занимает?

– А в коридоре двое сидят, – неожиданно уважительно ответила старшая медсестра. Анжела, кажется. – Они здесь давно уже сидят, – подтолкнула она мысли санитара в нужное русло.

Студент повернулся и посмотрел на Артёма и Фёдора Ивановича.

– Мы из другой компании, – примирительно и покорно произнес старик.

– У вас в палате профилактические мероприятия. Если там кто-то случайно сам развяжется – привяжу всю палату.

– Мы здесь посидим, – покорно ответил Иваныч, не рискуя проверять на себе правильность узлов Студента. Санитар посмотрел на Артёма, что-то вспомнил и тяжело вздохнул.

– Пожалуй, я все-таки перестрахуюсь, – сказал он, глядя Артёму в глаза. – Пойдем.

– Мы законопослушные, – попробовал отшутиться Артём.

– Пойдем, пойдем, – мирно позвал Студент.

Сопротивление было «себе во зло», и Артём поднялся на затёкшие ноги. Старику не пришлось долго находиться в одиночестве. Из палаты №10 вышел ещё один больной, по годам близкий Иванычу, но в противоположность тому округлый и рыхлый. Подойдя к сидящему, он устроился рядом, растирая ладонями сонное, по-женски мягкое лицо.

– Что-то тихо сегодня? – вопросительно проронил он сквозь ладони, борясь с зевотой.

– Спать меньше надо. Проспал ты всё веселье, – равнодушно ответил Иваныч. Мягкие и заискивающие нотки из его голоса ушли, и старик преобразился. Он с усмешкой посмотрел на соседа.

– А что было? – спросил тот.

– Новенький в вязках практиковался.

– Много навязал?

– Наших уже всех, кроме меня. Сейчас Артёма довяжет и за мной придёт.

– Вас давно пора приструнить, – хмыкнул собеседник Иваныча. – Женю урезонить не можете, вот и огребаете постоянно.

– Иди, урезонь, – огрызнулся старик. – Урезонишь, я тебе шоколадку дам.

– Если б сто грамм предложил, я бы ещё подумал, – без обиды в голосе ответил новый собеседник. – Да у нас свой такой Женя есть.

Дверь палаты в очередной раз открылась, и оттуда вышел Студент. Он не торопясь направился в сторону поста, но, проходя мимо стариков, остановился. Его лицо расслабилось, снова став немного наивным и мальчишеским.

– Скоро обед принесут, если я вас попрошу, поможете разгрузить? – спросил он, очевидно устав от неприятной работы.

– Ну как же не помочь? – улыбнулся Фёдор Иванович, – Даже хочется размяться.

Студент благодарно улыбнулся и пошёл дальше, на ходу внюхиваясь в свои руки. Не дойдя до перегородки несколько шагов, он развернулся, заглянул в туалет, а потом снова направился к дверям усмирённой палаты.

– Что-то забыл, – сказал Иваныч и переступил ногами, устраиваясь поудобнее.

– Пошёл проверить, не развязались ли. Собачья работёнка.

Гадалка.

Стих первый. Эпизод пятый.

С топором, средь кучи тел,

Весь в крови заляпался.

Может, это мой удел?

За добром лишь прятался?

         Что за Демон, что за Зверь

         Поднимал здесь мой топор?

         Кто же жертва тут теперь?

         Кто попал под приговор?

И внутри потух пожар,

Только жар отчаянья.

«Что, сошёл крови угар?» —

Совесть проворчала мне.

         «Может, рубишь не того

         И не там врага искал?

         И на сердце на твоём

         Маска сделала оскал?

Кто, хорошее укрыв,

Тебе силу придаёт?

Брось на землю все дары,

Скинь всё то, что не твоё».

         Я рву маску через крик

         Вместе с кожей и лицом.

         Свет погас, и мир затих.

         Я есть я? Иль я есть он?

Тумбочка не влезла в тесную кабинку лифта, и я обречённо посмотрел на своего товарища и его запачканную куртку.

– И что будем делать? – выразил я в голосе накопившееся недовольство и грусть по поводу предстоящего подъёма.

– А у нас какие варианты? – виновато переспросил мой дружище Андрей. Его почти прозрачные брови двинулись вверх.

В принципе, тумбочка была нетяжёлой, и подъём на шестой этаж был по силам даже для таких тощих атлетов, какими были он и я. У Андрея и его брата была небольшая мебельная мастерская, которая, кажется, не приносила ничего, кроме бесконечных забот. И всё бы было нормально, если бы у брата моего друга не возникали постоянные срочные дела, которые совпадали со сроками доставки наиболее тяжёлых изделий.

– Ну потащили, бизнесмен, – я снова изобразил обречённость.

Площадка шестого этажа была тёмная, номеров на дверях тоже не оказалось. Мне пришлось спуститься этажом ниже, чтобы просчитать номер той квартиры, в которую нам требовалось попасть. Вернувшись обратно, я указал своему другу на дверь, обитую коричневым дерматином. Андрей нажал на кнопку звонка. Ждали мы несколько минут, не меньше. Тащить тумбу назад очень не хотелось. Думаю, что у моего товарища мысли были ещё менее приятными.

– Тебя вообще-то здесь ждут? – поинтересовался я.

– Да. Мы именно на это время договаривались, – ответил он, вглядываясь в темноте в циферблат своих часов.

– Тогда ждём. Я это назад не попру.

– Ждём.

Андрей уже собирался присесть на своё творение, когда изнутри щёлкнул замок. Дверь, перестав быть запертой, открылась сама, под своим весом. За ней слышались удаляющиеся шаги. Андрей слегка надавил на ручку, и дверь медленно заскрипела. Нашему взгляду открылась крохотная прихожая в пёстрой расцветке линялой клеёнки, которую было модно тогда вешать вместо обоев.

– Заносите в зал, ребята, – услышали мы женский голос.

Долго уговаривать не пришлось. Спотыкаясь о собственную снятую обувь, мы протащили тумбочку в зал. Подыскав место, поставили товар так, чтобы удивить его совершенством каждого входящего.

В зале было темно и душно. Пахло свечами и ещё чем-то горелым. Убранство комнаты было предельно безвкусным и неряшливым. К ногам что-то липло, и я уже жалел, что разулся. Андрей предупреждал меня, что его клиентка была гадалкой, поэтому всё то, что я видел сейчас, воспринималось вполне себе естественно. Нормальная конура очередного шарлатана.

Из кухни послышались приближающиеся шаги, и мы вытянулись по бокам тумбочки, повернувшись к дверному проёму.

– Добрый вечер, ребята, – женщина средних лет бодро вошла в зал и от неожиданности замерла. В отличие от своей квартиры, она выглядела очень интеллигентно и ухоженно. Хозяйка растерянно оглядела комнату, словно выискивая что-то, оглянулась на прихожую и, видимо, не нашла того, что искала. – В туалете? – Она указала большим пальцем через своё плечо и выжидающе посмотрела на меня.

– Кто «в туалете»?

– Друг ваш. Он в туалет зашёл?

– Нет, – ответил я и указал пальцем на Андрея. – Вот он.

– Этого-то я вижу, – задумчиво сказала хозяйка.

Она сделала шаг чуть глубже в комнату и заглянула за шкаф. Не удовлетворившись, женщина вернулась в коридор и открыла шумящий неисправным бачком туалет. Тот был облезл и пуст. Хозяйка вернулась назад. Она вполне определённо кого-то выискивала, а на принесённый заказ даже не смотрела.

– Мы вам тумбочку принесли, – решил проявить деловую сноровку мой товарищ.

– А? Да, спасибо, – растерянно сказала женщина, продолжая оглядываться. – Ты иди домой, – попросила она Андрея.

Мой друг сделал несколько шагов к двери, обходя нас.

– А деньги? – неуверенно спросил начинающий бизнесмен.

– А, деньги, – хозяйка квартиры залезла в карман длинного халата и достала перемешанные купюры. – Сколько?

Андрей смущённо оглянулся на меня и назвал какую-то смешную цифру, она с ним расплатилась, не задумываясь. Мы все двинулись на выход.

– Подожди, – остановила она меня. – Не уходи пока. Мне с тобой поговорить надо.

Такого в нашем плане точно не было, и поэтому я растерялся.

– Андрей, подожди меня, – попросил я товарища, видя, что он тоже не понимает происходящего.

– Это примерно на час, – поспешно уточнила хозяйка, давая понять, что ждать не стоит. Она осторожно тронула кончик носа ухоженным ногтем и поджала губы, выжидая, когда до моего друга дойдёт смысл.

– Я пойду тогда? – Андрей спрашивал это у меня.

– Давай, – отпустил я его.

Дверь за моим другом хлопнула, и мы с хозяйкой остались наедине. Мой неиспорченный мозг не находил вариантов последующего развития ситуации. Женщина по-прежнему выжидала. Было слышно, как в подъезде открылись двери лифта, как они закрылись. Ещё через несколько секунд хозяйка квартиры с некоторым облегчением вздохнула и пошла на кухню.

– Ты заходи в зал. Я сейчас, – сказала она на ходу. – На стул там присядь. На диван не садись, на нём кошки спят, испачкаешься.

Я прошёл в зал и сел на стул, стоящий в центре комнаты. На кухне слышались какие-то движения, чуть позже пришёл теплый запах работающей газовой плиты. Я терпеливо ждал.

– Меня зовут Ирина. А тебя? – спросила хозяйка, заходя в комнату. В её руках были две миски: одна большая и, кажется, с водой, и вторая, маленькая и металлическая, тоже не пустая.

– Коля, – ответил я.

Женщина поставила посуду на облезлый столик и подвинула ко мне второй стул.

– Коля, у тебя последнее время ничего особенного не происходило? – поинтересовалась хозяйка, усаживаясь на своём стуле в двух шагах от меня. – Может, умер кто из близких?

– Нет. А что случилось?

– Пока ничего не случилось. Просто, необычный ты какой-то, – Ирина поднялась со стула и поинтересовалась. – Ты не будешь возражать, если я вокруг тебя воздух пощупаю?

– Если это бесплатно, то не буду.

– Бесплатно, – засмеялась она сквозь задумчивость.

Ирина зашла мне за спину, и я почувствовал, как вокруг меня стало перекатываться тепло, чередующееся с колючим холодом. По коже пробежал озноб. Я отстранился и попытался повернуться.

– Не двигайся, – остановила меня хозяйка. – Что? Ты что-то чувствуешь?

– Тепло какое-то.

– Ух ты, Коля, Николай. Не мальчик, а загадка.

Контрастные волны двигались вокруг моей головы, шеи, плеч. Кончики пальцев стало нестерпимо колоть, а в ладонях возник жар. Вообще всё тело покрылось мурашками и холодным потом. Я слышал, как за моей спиной Ирина взяла со стола поставленные туда миски. Чувствовал, как они двигаются над моей головой. Потом все ощущения пропали. Хозяйка вернулась на свой стул. Она приподняла мои брови большими пальцами, обхватив ладонями голову, и долго, внимательно смотрела мне в глаза.

– Что-то не так? – не выдержал я.

– Если честно, то всё не так, – серьёзно ответила женщина.

В то время развелось уже достаточно много всяких магов и целителей, поэтому её слова меня не тронули. Выход на клиента казался бесхитростным и уж очень примитивным. Однако, ощущения были необычные, и понаблюдать за этим театром было интересно. Пока я думал, Ирина сидела, заслонив ладонями своё лицо. Она вдавливала пальцы в веки, словно бы снимая с них груз.

– Ты ведь больше не придёшь, если я тебя попрошу? – спросила она, отрывая руки от лица.

– Нет, не приду.

– Так я и думала, – сказала Ирина.

Она снова посмотрела на меня и снова вздохнула. – Тебя слишком много, Коленька, так не бывает. Не своё ты несёшь. Это должно когда-то закончиться, – она высматривала во мне встречный вопрос, но я не знал, что в этой ситуации должен спросить. – Это было первое «не так», а второе – ты чересчур отзывчивый – тебя это погубит. Тебе надо или становиться равнодушным или учиться друзей выбирать. Искать тех, кто тебя будет наполнять. Иначе придётся очень тяжело.

– Ну да? – ответил я просто потому, что не знал, как надо реагировать. – А вы меня, наверное, сможете заполнить.

– Да, – произнесла она в задумчивости, а потом спохватилась. – Нет, я не смогу тебя заполнить. От друга своего держись подальше.

– Это почему же?

– Он рядом, пока из тебя есть что взять. Потом он будет тебе не по силам. Лучше сейчас расстаньтесь.

– И он мне будет вредить?

– В твоём случае – очень сильно. Даже не знаю, как тебе и помочь. Тебе девочки какие больше нравятся?

– Как и всем. Красивые, женственные, не сильно умные – усмехнулся я.

– Так и бывает, сначала мы живём стереотипами, а потом петлю ищем. Я не про вкусы твоих друзей спрашиваю, тебе самому какие нравятся?

– Такие и нравятся. А что не так?

– Сам разберёшься потом – «что не так». Ты же всё равно никого не послушаешь. А если послушаешь, то сделай так – лучше пока в таких не влюбляйся, – Ирина сделала губы дудочкой и тихо произнесла в воздух что-то вроде «Пум-пум-пум-пум». – Во всяком случае, если девочку вдруг стало жалко – точно не твоё. Держись подальше. Понял?

– Понял, чего тут непонятного.

– Давай мы с тобой сделаем так: сам пока со знакомствами попридержись, но если в тебя вдруг какая-то девочка влюбится, то ты не руби сразу. Придите ко мне. Поговорим, чаю попьём. Бесплатно. Хорошо?

– Ирина, зачем мне всё это?

– И действительно, – Ирина улыбнулась, но не прекращала смотреть на меня, словно выбирая, чего ей надо говорить, а чего не стоит. – Но лучше сделай так, как я тебя прошу. Такие приливы, как у тебя сейчас, долгими не бывают. Я такое вообще первый раз вижу. Я думаю, что у тебя всё-таки что-то произошло, но ты этого не знаешь или не говоришь.

– Может быть, и не знаю, – пожал я плечами.

– Ладно. Решай сам. Если найдётся человек, который тебя подхватит – твоё счастье. Нет – будет плохо. Только, когда это произойдёт, ко мне не просись. Я тебя близко не подпущу.

– Почему? Вы же звали только что.

– Потому что, – она снова замолчала, вглядываясь в меня, а затем мягко и по-родному улыбнулась. – А может, и не будет ничего.

– Это скорее всего.

Ирина засмеялась и тронула меня за руку.

– Пойдём. Я тебя перед дорогой чаем напою.

Она задержала свою руку на моей, словно растягивая время. Рука у неё была огненная, но было ощущение, что от этого жара моя мёрзнет.

– А знаешь что, Коля, – сказала гадалка, глядя мне в глаза очень серьёзно, – ты делай сейчас всё, что хочешь. Я про хорошее, конечно. Только не откладывай и на мелкие дела и отношения не разменивайся. Мне кажется, именно сейчас у тебя всё должно получиться. Если счастья своего не упустишь, – Ирина тревожно улыбнулась. – А сейчас пойдём чай пить.

Весеннее воспоминание.

Стих шестой.

Я не знаю, больна ли я?

         Но я помню себя

                                        Здоровой.

Новый велик, семья, друзья,

         Столько планов на жизнь

                                        За школой.

Мир был радужным,

         И простор

                         И во мне, и во вне

                                        Был равный.

Серебрился реки пробор,

         Да весь мир был

                         Искристый, славный.

Я же верила всем

                         Во всём.

Растворялась в сердцах

                                        И книгах.

И прощала обиды тем,

                         Кто себя потерял

                                        В интригах.

Так скажи мне: больна ли я?

         И смогу ли я быть здоровой?

                         Если вера моя ушла…

Вот такой вот вопрос

                                        Бредовый.

Спортивный велосипед, не приспособленный для пересеченной местности, жёстко отрабатывал встречающиеся на тропинке кочки и корни деревьев. Несколько минут назад Лена в потоке встречного ветра зацепила глазом какую-то мелкую мошку. Останавливаться не хотелось, и она ехала, прищурив один глаз и спотыкаясь обо все возможные неровности дороги. Очевидные хитрости тела познаются как раз в такие минуты. Сегодня на кочках и на ямках Лена вырабатывала понимание того, зачем у человека два глаза. Оказывается, глаз, оставшись в одиночестве, лишал картинку объемности: кочки не казались кочками, пока на них не наедешь, ямки вообще превратились в нежданные сюрпризы. В конце концов, Лена устала от такой езды и, затормозив, неуверенно спрыгнула с велосипеда. Ей казалось, что она крутила педали уже целую вечность, но уехала недалеко, город был совсем ещё рядом. Если обернуться, то можно увидеть окраину, разноцветные заборы и дома в несколько этажей, выныривающие тут и там из-за пестрой зелени всевозможной растительности. А если не оборачиваться, то можно было выдумать, что ты уже где-то очень далеко, в прозрачном и светлом перелеске.

Лена положила велосипед на взгорок и стала выискивать взглядом свою спутницу – чёрную и прогонистую дворняжку с неуместным именем Белка. Той не было видно. Как обычно, убежала далеко вперёд, увлекаемая запахами и накопившемся в ней нерастраченным движением. Девушка присела рядом с велосипедом, подминая под себя густую и упругую траву, и повернулась спиной к городу так, чтобы почувствовать себя за его пределами.

Перед ней раскинулась большая поляна, скатывающаяся холмами вниз, в сторону леса и реки. В дневном мареве поляна жила и звучала, исполняя музыку лета. Лена не разбиралась в тех насекомых, которые создавали треск и жужжание вокруг нее. Как любой человек, готовый упрощать всё, что не понимает, она бесхитростно заподозрила во всём этом шуме тех, с кем была знакома с детства – кузнечиков. «Вот уж, действительно, выскочки», – усмехнулась про себя девушка, растирая глаз и пытаясь очистить его от навязчивой мошки. Её покой длился недолго, вскоре в высокой прошлогодней траве послышался звук быстрого движения, и на тропинку вылетела чёрная жизнерадостная псина, увешанная колючками репейника. Ещё не добежав до того места, где расположилась юная велосипедистка, собака начала извиваться всем телом в предвкушении хозяйской ласки. По её виду можно было подумать, что она не видела любимую хозяйку бесконечно долго и теперь готова излить на неё всю свою радость.

– О-о, нет, нет, нет! – вскрикнула девушка, смеясь и поспешно пытаясь подняться. Но было уже поздно. Белка налетела на неё вся: вместе с лапами, репейным хвостом и мокрым языком. Карябаясь, ласкаясь, поскуливая. – Ну что ты делаешь, Белка? – болезненно сморщилась девушка и оттолкнула собаку, когда та больно обожгла её бедро своими когтями. Белка угомонилась и села напротив, блаженно щурясь и часто дыша через длинный и мокрый язык.

– Бестолковая и непослушная псина, – отчитала девушка собаку, осторожно прикасаясь к воспалённым царапинам на своей ноге. – Знала бы, что ты такая – оставила бы тебя на улице, мёрзла бы там.

Едва ли Белка озадачилась угрозой, поэтому она расценила слова хозяйки, как приглашение в путь, вскочила на лапы и завиляла хвостом.

Велосипед Лене подарили родители. Девушка была уверена, что инициатором этого подарка был отец. Ну, во-первых, он в юности занимался велоспортом и очень любил велосипедные прогулки. Во-вторых, мама в этих вылазках его никогда не поддерживала, но зато имелась повзрослевшая дочь. А в-третьих… Что же, в-третьих? Лена потеряла нить мыслей и растворилась в ласковом солнце и гудящей трескотне. Она замерла, впадая в состояние летнего томления – это когда ты ещё не плавишься от жары, но и двигаться уже не очень хочется. Ах, да, в-третьих. В-третьих, были её додумки – она могла предположить, что отец, глядя, как быстро у дочери отросли ноги, решил, что её ждет большое спортивное будущее. Вот они с матерью и подарили ей не то, что полагается дарить девочкам, а хороший спортивный велосипед. С жутко жестким сидением, тоненькими колёсами и неудобно изогнутым рулем. Отец очень ошибся, возлагая на дочь спортивные надежды. Отросшие за год ноги очень быстро округлились и заняли достойное место в женственной и чуть полноватой фигурке. Лена выросла и оформилась буквально за один год, превратившись из нескладного подростка в грациозную и мягкую в чертах и движениях девушку. Но подаренный велосипед оставался знаком заботы и внимания, а отца Леночка очень любила. Чтобы его не расстраивать, с наступлением весны она начала осваивать свой подарок. Поначалу тело болело в самых неприличных местах, но потом привыкло, а езда на велосипеде понравилась. Отец же был на седьмом небе от счастья.

В выходные, когда позволяла погода и мамины планы, они с папой уезжали за город. Конечно, было бы куда интереснее прокатиться с друзьями, но так уж оно сложилась, что её лучшие подруги не разделяли Лениного увлечения, а того самого, с кем девушка была готова уехать «хоть на край света», пока ещё не нарисовалось. Впрочем, с отцом тоже было очень интересно. Он много знал про их город, много про природу, про травы. Казалось, что он вообще знал всё и обо всём. «Как он всё это в себе носит?» – удивлялась Лена обычной отцовской молчаливости. В стенах их квартиры он вёл себя совершенно иначе. Лена улыбнулась, вспомнив об отце. В их последнюю поездку он пообещал матери, что они с Леной наберут за городом по ведру лесной земляники. Лена не смогла оценить предстоящей катастрофы по достоинству, пока они не приехали на потайную полянку известную, наверное, только её отцу. Прозрение наступило уже через полчаса, когда Леночка заглянула в своё ведро и вместо предполагаемой горы ягоды обнаружила жалкую кучку, едва прикрывающую дно. Весь день, с утра и до заката, они ползали на четвереньках, выбирая из травы сладкую, ароматную, но ужасно мелкую лесную ягоду. Через два часа такой работы нашей героине казалось, что на этой поляне она уже прожила целую жизнь. Леночка пережила там бессчётное количество эмоций: радость весны; радость вкуса; усталость; отчаяние; удовольствие от простой еды и от возможности просто растянуться на отцовской куртке и смотреть в небо; снова усталость; бешенство; бешенство, умноженное на два; на три; тихое удовольствие от знакомых с детства песен; безысходность и, наконец, удовлетворение и жуткую усталость.

Когда они вернулись домой, мама чуть было не добила падающую с ног дочь. Она встретила их на пороге, как всегда деловая и занятая, забрала у Лены тяжелое ведро и на ходу бросила: «Ну вот и молодцы. Сейчас быстренько ягоду переберём и отдыхать».

Вернувшись из прошлого, девушка встала и сладко потянулась, предвкушая спокойный отдых. Сейчас она ехала именно туда, где они собирали ягоду. Это место было в стороне от тропы, которая вела через лес к рыбацкому поселку. Поляна разлеглась на невысоком утесе реки и с трех сторон была окружена деревьями, которые делали её закрытой и недоступной для случайных прохожих. Один из краёв утеса осыпался, и по нему можно было бы, наверное, спуститься к воде. Впрочем, Лена не пробовала этого сделать. Обычно они приезжали сюда вдвоём, но сегодня был рабочий день и первый день каникул, и девушка приехала одна, утаив от родителей свои планы.

Поляна встретила её светом, по-доброму отдавая все, чем сама располагала. Внизу у воды слышался лай Белки, которая убежала поздороваться с хлопающими о берег волнами, как обычно. На середине поляны стояло огромное дерево, и девушка направилась к нему. Она скинула со спины рюкзачок, принимая телом дыхание летнего бриза. «Как же здесь хорошо». В тени дерева её охватил озноб, и Лена взялась раскладывать вещи, затевая процедуру обживания. Закончив, она разделась до купальника и вытянулась на солнце. «Блондинка – это карма. Есть же счастливчики, которые от первых же лучей Солнца покрываются золотистым загаром. Не дано». Мама уже давно приучила её к мысли: «Доченька, мини – это не твоё, тебе этого и не надо. Ты и без мини самая красивая». Мама наверняка обманывала.

Вода мягко плескалась где-то внизу, под утесом. Назойливая муха зудела вокруг лица, а затихая, начинала щекотать лапками. Дерево над головой о чем-то разговаривало само с собою, а Солнце ласково забавлялось его тенями. Лена убегала сама от себя, куда-то вглубь и вдаль, растворяясь в своих мечтах и в неге ласковых солнечных лучей. Девушка и не заметила, как задремала. Тень дерева уже давно сместилась в сторону, допуская неумолимое и обманчиво-ласковое светило до белой кожи нашей героини. Лицо ещё скрывалось под рябью рассеянного света, и поэтому сон морил, то накатывая, то приотпуская. Рождающиеся в моменты пробуждения мысли были редкими и тягучими, а тело ватным и ленивым.

Ощущение того, что на неё кто-то смотрит пришло к Лене неожиданно и отрезвляюще. Сон ушёл сразу, но вялая неподвижность ещё оставалась. Сначала девушка решила, что это Белка вернулась из своих бесконечных поисков и гипнотизирует её, выпрашивая внимание. Однако беспокойство нарастало, и Леночка поддалась ему. Она приоткрыла глаза, но ничего рядом с собой не увидела. Почему-то волнение не отпустило, а ощущение присутствия чужого человека стало ещё сильнее. Лена приподнялась на локтях и вздрогнула на звук покашливания за своей спиной.

Знакомство у барьера.

Стих первый. Эпизод шестой.

Слышу где-то звук людей,

Ткани дышат в ритме ног,

Среди мрака и теней

Понял, что не одинок.

         По щеке скользит рука,

         Поцелуй смочил губу.

         Голос чище родника.

         Но не вижу, не могу.

Я ловлю малейший звук,

Чтоб смотреть на мир без глаз.

Вместо них – движенье рук,

Беглый пальцев пересказ.

         Слышу: «Милый мой слепец,

         Это я здесь, Шизали.

         Заколдован мой дворец –

         Он не видим, я в тени.

Приманить тебя красой –

Очень скучная игра,

Полюби меня такой,

Будь ослепшим до утра».

         Голос нежен, в сердце страх.

         Что мне тень, коль я незряч?

         А не яд ли на губах?

         А не ты ли мой палач?

Кто был тот, кто в темноте

На плечо мне руку клал?

Почему меня к тебе

Вывел этот жуткий бал?

         Ты целуешь, я в ответ.

         Почему же плачем мы?

         Надо ль твой вскрывать секрет

         Иль счета оплачены?

И осталось выждать миг

И дать яду кончить день?

Скрыт в потёмках женский лик,

Может, ты та злая тень?

Лена разглядывала пятнистый от жизнеутверждающего весеннего Солнца больничный подоконник. Казённая занавеска отрезала от солнечного потока узкую полосу яркого света, а всё остальное придерживала на себе, пропуская муаровый узор и тепло. Весной дурное настроение противоестественно, оно скорее диагноз, чем душевное состояние. Впрочем, в этой больнице оба понятия были неразделимы.

Леночка принимала в себя весну, но задора, приносимого яркими лучами, в ней не было. От этого весеннего света, перепутанного с тенями листвы и запахом старого здания, на душе становилось одновременно и грустно, и тепло, но всё-таки никак не весело. Вспомнился велосипед, Белка и полянка. Не так уж и много времени прошло с того дня, когда она собиралась в свою первую самостоятельную вылазку. Кто бы мог подумать, что события того дня так перевернут её жизнь? Принесённый кем-то старый металлический будильник отбивал секунды, по-хозяйски расставив ноги на нагретой Солнцем тумбочке. Шум за дверями палаты утих. Тамара уснула. Маша надулась и молчала, перелистывая страницы потрепанной и сотню раз перечитанной книги.

Лена спустила ноги на пол и на ощупь нашла свои тапочки. Солнышко, уходя в зенит, забирало свои лучи из их палаты и выманивало пятно света с тумбочки. Ещё несколько минут, и последняя полоска весеннего настроения перекочевала на подоконник. Захотелось положить руки на пока ещё теплую поверхность тумбочки или на подоконник – под свет, под тепло. Лена так и сделала. Солнце грело, натерпевшись за зиму и не в силах более сдерживать свой беспечный и непреклонный нрав. Ему было безразлично состояние зрителей и потребителей, оно светило, не разбираясь, куда оно светит и надо ли сюда светить. «Как, наверное, плохо в мужских палатах на той стороне коридора, без солнышка», – подумала девушка. Посмотрев на уснувшую Тамару, Лена решила, что уже в силах решиться на первую прогулку и сама. Она отошла от окна и направилась к двери на выход из палаты. Коридор оказался пустым, если не считать двух стариков, сидящих на корточках у стены. На какое-то мгновение Лена растерялась. Идти, в понимании нормального человека, было совершенно некуда. С одной стороны коридор заканчивался глухой стеной, с другой – окном. На пути к окну располагался санитарский пост и перегородка вполроста с дверкой. Девушка решила начать знакомство с местностью с глухой стены. Она дошла до намеченной цели, развернулась и пошла назад. Не доходя нескольких шагов до сидящих в коридоре мужчин, она снова развернулась и пошла обратно. Лена чувствовала на себе взгляды, тяготилась ими, но этот поход уже воспринимала как поединок с самой собой. На третьем кругу она решилась на полный маршрут и дошла до санитарского поста. Чиркнув безразличным взглядом сразу по всему, что находилось за перегородкой, она опять развернулась и отправилась в обратную дорогу. Взгляд девушки успел выхватить окно с видом без перспективы, пару зашмыганных больничных стульев и худощавого паренька в белом халате, разглядывающего её с интересом и некоторым ожиданием. Когда Лена уходила от поста, она спиной ощущала на себе его взгляд, его любопытство.

На третьем или четвертом круге парень её окликнул.

Лена уже около часа стояла рядом с санитарским постом и разговаривала с молодым человеком в белом халате. Разговор сложился сразу, и ей было уютно в его компании. Не хотелось прерывать беседу и уж тем более уходить. Нашей героине было непривычно легко в новом обществе, это так не соответствовало её характеру, что добавляло в общение ещё одну интригующую и нелогичную связь. Девушка могла её почувствовать, но не могла объяснить.

Молодого человека звали Колей. Он не пытался флиртовать намеренно, но, кажется, флирт был в нем врожденным свойством. Юноша был неглуп и обходителен. Он без труда вскрывал интонации в оброненных фразах и легко приспосабливал к ним свои мысли и слова. Николай выплеснулся на неё сразу, не дав времени на настороженность или пробу первых слов и ответных реакций. Теперь они говорили обо всем, как-то очень быстро сблизившись по духу, но оставаясь пока ещё закрытыми в глубоко личных темах. С первых же минут девушка почему-то поняла, как важно ей сейчас быть самой собой. Лена рассказывала про дочку, про себя. Про больницу она говорила неохотно. Она даже сама шутила и смеялась над своими и над его шутками. Николай же, напротив, был серьёзен, говорил только о больнице и о своих впечатлениях, безусловно отделяя Лену от принадлежности к пациентам. Он произносил «мы» в совместных предположениях и оценках и говорил с ней как со своей, упоминая больных, как что-то обособленное и непонятное для них обоих. Лене это нравилось. Лену это смущало.

Ещё час пролетел незаметно. Медсестра сделала молодому человеку замечание о том, что в тихий час пациентам положено быть в палатах, но он не отреагировал, а Леночка доверилась ему.Внезапно в девушке проснулось желание быть привлекательной и нравиться. Это было то, что она совершенно упустила в себе, проживая в палате с другими женщинами. Растерявшись в момент пробуждения этой потребности, потеряв нить беседы, Леночка быстро спохватилась и стала мысленно перебирать картинку того, как она могла сейчас выглядеть. То, что ей представилось, её напугало, щеки девушки вспыхнули. Наша героиня прекрасно знала в себе этот эффект и то, как легко проявлялась на её светлой и тонкой коже краска застенчивости.

– Что-то мне нехорошо стало, – на дворцовый манер произнесла девушка и отшатнулась от перегородки, уходя от честного дневного света окна под мертвенный свет больничных светильников. – От таблеток, наверное. Пойду к себе, – она смущенно улыбнулась, пытаясь притушить в себе разбуженную скованность.

Леночка сделала несколько шагов назад, потом развернулась, непроизвольно прощупывая и поправляя собранные на затылке легкие и непослушные волосы. Руки как всегда в подобных ситуациях выручили её, забрав волнение в себя и в быстрые наработанные движения. Поправив заколку и подоткнув под неё выпавшую прядь, ладони плавно и текуче переместились в карманы длинного домашнего халата. Лена догадывалась о том, как взгляд молодого человека провожает её. Руки продолжали без подсказок верно служить своей хозяйке и дорабатывали то, что он должен был увидеть – слегка натягивали ткань на спине, выделяя женственность талии и мягкую красоту фигуры. Её движения были непроизвольными, хотя девушка и знала производимый ею эффект. Сейчас это почему-то сыграло против неё. Она смутилась ещё сильнее и поспешно вынула ладони из карманов, попыталась найти им применение. Руки, подловленные на хитрости, перестали слушаться, двигались ломко и неестественно, выдавая её состояние. Забота о них через секунду перестала быть главным мотивом в нашей героине. Её беспокоило собственное нежелание уходить от этого молодого человека. Притяжение ощущалось физически, но ему в противовес выступала внезапно проснувшаяся рассудительность и мысль о том, что у неё всегда есть право снова случайно оказаться рядом с постом. Она знала, что если она захочет приблизиться, то обязательно будет окликнута.

Дойдя до середины коридора, девушка немного расслабилась, понимая, что на таком расстоянии можно не стыдиться своих горящих щёк.  Она сдержала шаг и пошла чуть медленнее. С таким лицом входить в свою палату было нельзя. Соседки наверняка уже проснулись, а женщины всегда видят чуть больше, чем могут видеть мужчины. И всегда приписывают этому причин в разы больше, чем есть на самом деле.

Палата приняла её сонным безмолвием и духотой. Наша героиня закрыла за собой дверь и остановилась, не проходя внутрь. Она не знала, чем теперь себя занять. Очень хотелось сразу же вернуться к посту, но делать этого не стоило. Стоило прилечь и успокоиться, но этого очень не хотелось. В колебаниях прошло не больше нескольких минут, когда её соседка Тамара развернулась и, увидев стоящую у двери девушку, поднялась с кровати.

– Ты что? Уже нагулялась? – спросила она. Тамара говорила, наспех проигрывая начало каждого предложения и заканчивая тягучим ударением на его конце.

– Да, хватит. Там всё равно ходить негде, – уклонилась от ответа девушка.

– Нет, так не пойдет. Тут выгуливаться обязательно надо. Чтобы самой спалось, без посторонней помощи. Иначе вот такой же станешь, – Тамара взглядом указала на одну из заторможенных соседок, – Пойдем ещё поциркулируем.

Женщина быстро и ловко привела себя в порядок и, не давая девушке возможности присесть, потянула её обратно в коридор.

– Тамара, через пять минуть, – запротивилась Лена, пробираясь к своей кровати и на ходу освобождая волосы от заколки, которая стала раздражать. Тамара понимающе ослабила давление и неожиданно грузно уселась на свою кровать.

– Когда выпишут тебя отсюда, поедем ко мне в гости? Ты замуж собираешься? – без обиняков поинтересовалась Тамара, рассматривая девушку и найдя её очень милой.

– Была я там уже.

– О, ты моя хорошая. Шустрая. А что разбежались?

– Так получилось, – Лена сказала и осеклась, не желая продолжать эту тему. Тамара уловила эту нотку и бодро продолжила.

– А детишки есть?

– Дочка есть.

– Понятно. Ты из-за него здесь? – Тамара вприщур посмотрела на Лену и, отметив в ней растерянность, быстро продолжила, не дожидаясь ответа, – А давай я тебе после больницы мужа правильного найду? Тебе какой нужен: под каблук или чтобы, как за стеной?

– Лучше «как за стеной», – Лена неуверенно засмеялась. Тамарина прямолинейность и напористость веселили.

– Есть у меня такой на примете. Ты сама-то как? Смирная или буйная? – Тамара засмеялась, поняв неуместность взятой формулировки именно здесь и сейчас, – Я в том смысле, что мужика уважать готова?

– Ну, – начала Лена и замялась, не поняв ни неожиданной инициативы соседки, ни самого вопроса.

– Леночка, ты вот меня послушай, – начала Тамара тоном опытной свахи, – У вас тут всё по-другому. Три года живу, а никак не привыкну, – Тамара задвинула себя чуть глубже в кровать и расположилась говорить.

– А Вы откуда приехали?

– Я оттуда, – отмахнулась Тамара рукой в неопределённом направлении. – Я, когда дочку замуж отдала за русского, он сначала у нас жил, как женились. Это там ещё, – она опять махнула рукой в ту же сторону, – пока мы сюда не переехали. Вот. Прихожу я как-то домой, а у нас гости с порога да на выход. Я им говорю: «А вы что так скоро? Оставайтесь, я сейчас ужин накрою.» А моя доча, мне тихо так на ухо жалуется: «Он, – говорит, – наших гостей задом встречает», – Тамара передала Лене взглядом своё недоумение. – Говорит: «Они сами пришли, я их не приглашал». И на диване к гостям спиной повернулся. Спать, значит. Ну так, так так. Кто же мужику перечить станет? Я вечерком зятька ужином покормила, подсела к нему рядышком и говорю ему: «Ты, зятек, у нас теперь старший в доме. Ты вот, как старший, скажи – как нам дальше к тебе приживаться. Мы можем по-разному. Хочешь, велю дочери, жить как ты привык – особнячком. Только тогда и она, и я, себя будем вести тоже по-вашему. К тебе гости придут, если случайно, чай с бутербродиком покушают и домой, пока не засиделись. Нам с ней от этого только облегчение. А хочешь, давай как тут принято – местные законы они под мужчину писаны. По ним – женское дело тебя ублажать и радовать. Только и с тебя тогда спрос другой, – Тамара сделала паузу на осмысление, а затем продолжила. – Ты заметил, что как ты тут появился, даже мой брат уже в гости не ко мне идет, а к тебе? И если от калитки крикнет, а ты на своё имя не выйдешь – он никогда не войдет. Меня он даже не позовет». Одним словом, много я ему тогда рассказала. Чтобы за один раз и больше мужика своим умом не пугать, – Тамара гордо подбоченилась и замолчала, озорно поблескивая темными глазами и напрашиваясь на одобрение.

– И? Как он решил? – с интересом подтолкнула Лена женщину к дальнейшему рассказу. По ходу рассказа её подмывало вставить пару слов, особенно про местное гостеприимство зацепило, но спорить со своей новой и единственной в этом заведении подругой не хотелось.

– Так он умный парень. Путанный немного, а так – золото, а не зять. – заключила Тамара, не сдерживая себя в голосе, – Да и я у него сейчас лучшая теща в деревне.

– Ну да? – не удержалась от смеха девушка.

– Никаких сомнений. Все его друзья да родные знают, что к нему можно прийти в гости в пятницу, а уйти в понедельник, – она сопровождала каждое своё заключение рубящими движениями руки. – Сытыми да постиранными. И мы с дочерью не жалуемся, – подытожила женщина рассказ о воспитании зятя, – так что, краса моя, не переживай. Тебя я точно определю как полагается. Только вот выйти отсюда надо.

– А вы-то, как сюда попали? – удивилась Лена.

Чем больше открывалась перед ней женщина, тем сильнее становилось непонятным присутствие этого кипучего и прямолинейного человека в подобном месте.

– А у меня бабий век кончился, вот меня и понесло, – легко прописала себе диагноз Тамара, – Это нормально. Мои терпели, пока я вилами порося не пропорола, а потом напугались, – она хитро подмигнула Лене и толкнула её в колено. – Наверное, подумали, что пороси-то кончатся, а вилы останутся.

– Вот Тамара! – засмеялась девушка.

– Да-а. И меня своим видом напугали. Вот я сюда и сдалася. Здесь такие, как я, частые гости, только они среди мирных – на втором этаже, – женщина ткнула пальцем вверх. – Наверное, у них в нужный момент ни порося, ни вил под руками не оказалось, – Тамара весело кольнула взглядом, лукаво улыбаясь, – Я себя хорошо веду, перебесилась. Выгонят скоро, наверное, на второй этаж – к тихоньким. Ты не переживай, я тебя тоже туда заберу. Рано тебе ещё среди этих вон, – она кивнула в сторону остальных женщин. – Тебе замуж надо.

– Да кому я нужна? Я же ненормальная, – усмехнулась Елена, и в её голосе послышалась слишком весёлая и ощутимая нотка плохо сыгранной реплики.

Тамара осеклась на несказанном слове и пристально посмотрела на девушку.

– Хватит прихорашиваться, — уже без лихого веселья сказала женщина, всё ещё приглядываясь к новой подруге. —  Что-то мне кажется, что нормальней тебя ещё поискать надо. Ты не притворяешься ли девица?

– Почему притворяюсь? — Лена вспыхнула краской и напугано посмотрела в изучающие её глаза.

– Ладно, — Тамара опять улыбнулась. — Кончай красоту наводить, иначе до моего жениха очередь не дойдет. А у меня уже планы.

Елена и Леночка.

Стих седьмой.

Скажи мне Я,

                         Не стесняйся в фразах,

Какая из нас,

                         Что во мне,

                                        От Бога?

Оставь. Не трои,

                         Скажи мне сразу.

Меня и так

                         Стало слишком много.

Так, стоп.

                         Не надо петь о высоком,

Нам здесь растить,

                         Кого мы родили.

Да, верю, там жизнь

                         Во сне далёком.

Вот только здесь

                         Что-то упустили.

Давай себя

                         Ты зажмешь немного

В своих амбициях и желаньях.

Жестока я?

                         Ты ли не жестока?

Где мне сидеть

                         При твоих блужданьях?

Ну ладно, всё.

                         Ни твоим, ни нашим.

Ты всё забыла, я всё простила.

Давай решим всё без сноса башен.

Поврозь – мы шиза.

                         Вдвоём – мы сила.

Роды были очень тяжелыми. Лена потеряла сознание ещё до того, как дочка появилась на свет. Она не застала её первого крика, она не видела того, как спустя несколько часов, её принял появившийся из ниоткуда муж. Девушка находилась за гранью жизни, и врачи уже сами не верили в то, что ей удастся выбраться.

Через десять дней неожиданно для всех она пришла в себя и быстро пошла на поправку. Чуть было не омрачённый праздник рождения нового человека наконец-то получил право взорваться радостью. Леночкина палата наполнилась посетителями и гостинцами. Десять дней – огромный срок для тех, кто ждёт. За это время можно тысячу раз перебрать в себе всё несказанное, всё несделанное, всё, откладываемое на потом. И вот теперь – случилось то самое «потом», и её близкие постарались дать Леночке всё то, что сочли недодаденным и недодаренным.

Недуг матери не отразился на дочери. Девочка была полна жизни и вдыхала силы в нашу ожившую героиню. Леночка восстанавливалась и радовала близких в каждом своём проявлении: своей улыбкой, своими слезами, смехом, просто тем, что она есть и с ней можно поговорить, к ней можно прижаться. В первые дни никто ещё не видел и не замечал, что девушка вернулась из пограничного мира не такой, какой она была раньше. А перемены были не просто серьёзными, они были переломными.

Представьте себе хотя бы на минуту, что в Вашем теле, не обращая на Вас внимания, вольготно расположился другой человек со своими воспоминаниями, желаниями и вкусами. Что-то подобное ощущала и наша героиня. Ей казалось, что теперь в ней живут два человека.

Её гостья – самая сильная из двух «Я» – «Елена первая» – была очень особенным человеком. Она проявила себя ещё до того, как девушка пришла в сознание. В общем-то, Елена первая и была причиной столь долгого её беспамятства. Она была кем-то, кто прожил уже десяток жизней в различных телах, в разных временах, в разных мирах. Она была сущностью, готовой к тому, чтобы видеть этот мир полностью, так, как не дано ни одному из нас в здравом уме. Елена первая пришла как спасительница, но задержалась. Она осознавала себя и то, что владеет бесконечностью в чувствах и во времени, но подстроилась под действительность и правила, которые велели жить, ограничивая себя этим симпатичным, но временным телом, обзорностью в режиме «only five senses».

Приняв в себя нового человека с его диапазоном ощущений, наша героиня стала болезненно чувствительной. Восприятие этого мира вдруг вспухло и обнажилось. Любое эмоциональное действие, любая близость в отношениях воспринимались ею слишком остро. Заперев главную часть бури внутри себя, Леночка демонстрировала в наш мир только одно – она превратилась в очень ранимое существо. Она могла заплакать от сострадательного и любящего взгляда, могла заливаться смехом, получив маленький повод для радости. В ней совершенно не держались её эмоции и чувства, они выплескивались из неё сразу, без контроля на соответствие и уместность, радуя и пугая её близких. Не понимаю, как те могли так долго не видеть, что девушка очень изменилась?

Кроме фонтана чувств гостья принесла с собой и растерянность. Лена начала замечать, что она не помнит много из того, что происходило с ней вчера или даже сегодня. Может быть причиной тому был шок от пережитой травмы? А может быть возможностей их общего тела не хватало на то, чтобы хранить в себе колоссальный объем принесённой эмоциональной памяти? Девушке стало казаться, что она крохотная часть чего-то огромного, бесконечного. Слишком маленькая, чтобы нести в себе истину целиком, но именно часть целого. Прежней Леночке казалось, что Елена первая несёт в себе знания из вне, но не раскрывает своих тайн и не даёт возможности ими воспользоваться.

Хозяйка тела стала сейчас вторым образом собственного «Я». Прежняя Лена или «Лена вторая» – была необычайно простым человеком по сравнению с Еленой первой. Большую часть времени они ладили, и Елена первая позволяла Леночке оставаться прежней. Но когда гостья брала власть над телом и рассудком, то Леночка становилась чем-то вроде укрытия, маскарадного костюма для выхода в люди. Девушка начинала чувствовать себя марионеткой, ролью. Ощущения последних дней перед госпитализацией говорили о том, что её детский костюмчик очень понравился Елене первой. Он был ужасно маленьким и тесным, но таким уютным, что та царила в нём почти постоянно. Но, это был не просто наряд, к нему прилагался целый мир с нитями связей и отношений, с воспоминаниями и переживаниями. Это была крохотная коробочка с драгоценностями из детства, случайно найденная взрослой женщиной на чердаке старого дома. И с каждым щелчком крышки, звонкий и разноцветный мир из этой коробочки с шумом и звоном вываливался, отгоняя многослойную и запутанную действительность, заполняя всё вокруг простотой. Эта коробочка дарила радость, но стоило им обоим заиграться, как начинало казаться, что мир игры и является истинным и неделимым. И тогда девушке становилось страшно.

Та Леночка, которую видели близкие, вынуждена была нести в себе и Елену первую и Леночку вторую. Леночка знала, что обязана Елене первой своим спасением, поскольку её приход влил в неё новые силы и позволил сохранить связь с телом, но она теряла себя, и это пугало. Девушке начинало нравиться быть под защитой и присмотром Елены первой. Хотя иногда разум отказывался принимать их обеих, и эта непонятная игра ставила в тупик её родителей.

Я не стану в своём дальнейшем повествовании делить Леночку на две части. Я и тогда не различал, и сейчас не могу определить разных актёров, скрывающихся под одной маской.

Там свет.

Стих восьмой.

Я не могу уйти из сна,

         Хоть плачь,

                         Хоть вой.

Полёт не сон,

         Да что же он?

                         И что со мной?

Там свет зальет мои глаза

И чувства в сердце распахнёт.

Я жив, лишь чтоб сбежать туда,

К чертям реальность, я в полёт.

Мне в мире том дано всегда

                         Любви напиться,

Теченью жизни дать

                         Остановиться.

Полёт не сон.

         Я из кусков.

                         Хоть волком вой.

А мир из снов

         Стирает день,

                         Да что ж со мной?

Один из своих снов Артём рассказал психотерапевту на первом приёме. Врач тут же выписал ему направление на прохождение анализов на наркотики. «Странная реакция, — подумал тогда наш герой. — Это был не самый необычный сон из тех, которые мне снились».

Вообще понимание того, что полет – это необязательная часть ночной программы, пришло к Артёму не сразу. Он понял, что перемещения в пространстве любого вида были лишь декоративными элементами сна. Стоило ему узнать это, как диапазон ночных впечатлений умножился на бесконечность. Столь нужные знания пришли в него неожиданно и совершенно буднично. Был обычный зимний вечер, если верить часам, а если верить солнцу – уже давно была ночь. Окна дома, в котором жила семья Артёма, выходили на омертвевшую в зимнем безлюдье набережную. Артём стоял у окна и в очередной раз удивлялся иллюзорности мира. Летом и весной пейзаж за его окном был маленьким и уютным. Он был весь разбит на квадратики клумб, газонов, полоски и лоскуты песчаных пляжей. Река, заполняющая задний фон картины, была тоже оконтуренной и понятной, совершенно определенной по расстояниям и границам. Её вид нёс в себе конечность, ограничиваясь берегами, делясь в своей широте на расстояния, определяемые островками кораблей, бакенов. Зимой же вид за окном терял границы и размерность. Ровное, белое покрывало снега стелилось мягко и непрерывно, перетекая через изгибы берегов, через реку. Оно уводило взгляд в бесконечность горизонта от самого окна и до призрачной линии раздела неба и Земли. Зимняя ночь лишала даже этой перспективы.

Сегодня за окном было молоко. Ветер, разогнавшийся по реке, бил в стекло, закручиваясь вихрем беспорядочно снующих снежинок. Артём под светом настольной лампы мог видеть только маленький кусочек вихря, который распадался на отдельные снежинки около стекла. Погода за окном создавала в комнате такой уют, что даже ради полета не хотелось оказаться на улице.

Молодой человек выключил светильник и лег в кровать, впервые за долгое время не настраиваясь на волшебство сна. Ему просто хотелось тепла и света. И чтобы, как в детстве, оказаться укутанным и спелёнатым в зыбке или на руках матери. Покачиваться, наслаждаясь теплом и беспечностью. Качаться, наслаждаясь теплом.

Чуть грубоватый шум листьев вокруг, немного бумажный и шуршащий – очень приятное дополнение к тёплому ожиданию. И свет бегает по лицу. Не резкий, а пятнистый, погашенный тенями. Пестрый и согревающий свет. А где-то внизу словно кто-то дышит, спокойно и размеренно. Кто-то огромный. С шумом выпуская воздух, не обрывая своего выдоха, а уводя его в тишину и почти неуловимое шипение, легко, размеренно.

Сон проявлялся в ритме дыхания океана. Сначала в звуках, потом в ощущении легкого ветра, затем в аквамарине. Вершина огромной пальмы, под листьями которой оказался Артём, медленно и величественно раскачивалась над гладью белой полосы кораллового песка, подыгрывая прибою шелестом листьев. Артём ни разу в жизни не видел этого пейзажа наяву, но почему-то именно сейчас он его легко принял как абсолютное и бескрайнее блаженство. Он увел картинку за пределы зрительного восприятия, оставив себе покачивание пальмы, дыхание накатывающихся на берег волн и игру света с тенью. В какие-то мгновения блаженства он отпускал себя из этого сна назад – в свою комнату с окном, атакуемым снежными крупицами. Он зачерпывал из снежного мира холодное завывание ветра и уносил его в сон. Холод растворялся в уютном тепле тропического рая, даря блаженство контраста. Словно горячий кофе с мороженым. Вволю насладившись слепой отрешённостью на пальмовых качелях, почти растворившись в солнечном тепле и ветре, Артём вновь пустил в себя зрительный образ сказочного мира. Зрение дало ему картинку рая, но его тела в этом раю не было. Он не нашёл себя на пальме. Пальма была, океан был, тепло редких солнечных лучей, пробивающих броню листвы – тоже было, а Артёма не было. Впрочем, то, чего не было, посмотрело вниз и увидело бесконечной длины ствол, под резким углом уходящий к песку. Ощущения, оставшиеся от Артёма, скользнули вдоль по этому стволу и потекли вдоль него, огибая шершавый столб по длинной спирали. Бестелесно, без спешки. Движение, создаваемое энергией мысли. Он пропускал сквозь себя приятную шершавость и корявость ствола дерева, он словно улитка обтекал обрубки высохших и отвалившихся листьев, он перекатывался через шрамы дерева. Движение дарило удовольствие, не понимаемое им ни на одном уровне осязания, но блаженно принимаемое и впитываемое. Наконец он достиг песка и, не меняя скорости движения, потек по нему. Песок был нежный и ужасно щекотливый. Артём закатывался от беззвучного смеха, скользил по белой крупе несуществующим телом и растворялся в лучах белого, отвесно падающего на него солнечного света. Он впитывал в себя жар веселого песка, он чувствовал вес падающих солнечных лучей и их течение внутри своего тела, внутри того, что от него осталось. Артём смеялся, и лучи звенели в нем, ударяясь друг о друга и аккомпанируя его смеху, не слышимые никем другим. Звонкие, веселые колокольчики. Он перекатывался, и они завивались в нем спиралью, формируя из себя сияющие и искрящиеся потоки и вихри, под которыми стали проявляться черты того, чего увидеть не получалось. Катаясь и скользя по берегу, Артём достиг линии прибоя, но стоило ему вкатиться в гладкую, словно стеклянную волну, как сразу же всё изменилось. Крупинки света, словно мелкие осколки стекла, брошенные в хрустальный сосуд, зависли, отдавая дань природе воды, и сменили звонкие колебания на размеренное течение, соблюдая законы той стихии, в которой они оказались. Бриллиантовые переливы и свечение крупиц Солнца. Игра света в воде, ожившие на песке отблески, зайчики. Тело снова утратило границы, размываясь в переливах волны и в отражениях света. И снова тихое покачивание, снова наслаждение теплом и внутренним свечением. Словно на руках матери, словно в коляске.

Артём не понял реакцию врача на этот сон, но ему подумалось, что если бы врачи вместо эпикризов и назначений писали стихи или хотя бы рассказы по откровениям пациентов, то это была бы занятная книга. Может быть, и атмосфера в клиниках была бы иной?

Барьер.

Стих первый. Эпизод седьмой.

«Прочь иди!» Но на щеке

Слышу ласку и слезу.

Сколько нежности в руке,

И я губы в кровь грызу.

         «Здесь нельзя!» – ору, но ты

         Норовишь поближе встать.

         «Я не принц». Глаза слепы,

         Мне бы время двинуть вспять.

С маскою не рвать лица –

Цвет крови он тоже цвет.

Вдруг сдержали б тормоза,

Я бы мог любить в ответ.

         Иль топор имеет власть?

         Иль он в сговоре с лицом?

         Смог бы я в любовь упасть,

         Без порыва стать вдовцом?

Я кричу тебе: «Уйди!»

… И на сцене тишина.

Видно, ты уже в пути.

Не любовь и не жена.

Барьер, отделяющий санитарский пост от больничного бродвея, был больше, чем просто деревянная перегородка. Этот предел служил зримой, понимаемой границей между здравым рассудком и безумием. Он был сортировочным фильтром, за который пропускались те, кто признавались «нормальными». Санитары сами устанавливали этот фильтр и решали, кого держать за перегородкой, кого пустить за неё, а кого даже посадить рядом с собою на стул. У большинства пациентов тоже была собственная оценка, которая определяла их поведение и отношение к санитарам. Непрерывное взаимодействие двух позиций было настолько текучим, а категоричность выводов и поступков настолько жёсткой, что по каждому дню, проведённому на посту этой больницы, можно было бы написать небольшой роман.

Иногда мне думалось, что окажись я главным врачом этого заведения, я бы по часам продавал место санитара начинающим и практикующим психологам. Те наработки, которые десятилетиями формируют опыт хорошего врача, могли быть получены на двух старых и ободранных стульях. Диагностика вербальных и невербальных признаков с каждой стороны от барьера проводилась с потрясающей точностью. Лично мне очень редко приходилось выгонять с поста тех, кто недооценил степень своей «нормальности» и вторгся на пост без права присутствовать там. Моё настроение просчитывалось моментально, иногда простым касанием взгляда. Сам я, не имея опыта и теоретических знаний, за время работы мало продвинулся в этой науке. Я так и не научился распознавать больных с той точностью, которая давалась им. Как бы там ни было, пост был мерилом доверия, мерилом симпатии, мерилом безумия. Для санитаров и для больных. Будь я чуть образованней – пост был бы для меня отличной школой.

Врачи происходящее на посту оценивали иначе.  Безумство не имеет шаблонов, безумство ломает барьеры. Социальные, моральные и сексуальные блокировки рушатся или деформируются. Врач это лечит, а больной попадает в ловушку, расставленную его заболеванием, нормальными человеческими желаниями и точкой зрения врача. Частые визиты женщины на пост санитара оценивались медиками как симптом. Симпатия была несущественной частностью, которая возможно и попадала в историю болезни, но только после слов «она оправдывает своё поведение тем, что».

Лена была чудесной девушкой. Умной, спокойной, очень доброй по отношению ко всему миру и к каждому человеку в отдельности. А как она слушала. Когда я раскрывался перед ней в своих фантазиях, она проваливалась в мои мечты вместе со мной, она начинала говорить о них так, словно бы они уже состоялись. Когда она стояла рядом, мои грёзы сразу теряли статус несбыточности, они переставали быть просто мечтами и превращались в будущую реальность. Порою мне начинало казаться, что в её глазах я всемогущий маг, способный на любой поступок, любой подвиг. Это пьянило и вселяло уверенность. А если бы вы слышали, как она пела.

Мне довелось стать свидетелем этого случайно и только один раз. В тот день я проходил мимо больницы по дороге в институт. День был хороший, и пациентов вывели на прогулку в крохотный дворик. Я и не собирался тратить своё свободное время на этот визит, но на дорожке у больничной стены стопились прохожие, а из-за забора доносились звуки песни. Песня была без слов, вся состояла из переливов мягкого и звонкого голоса. В отличие от собравшихся под забором людей у меня была возможность зайти внутрь, чтобы увидеть ту, кто создавал эту песню. Леночка стояла в тени одинокого дерева и никого вокруг не замечала. Она пела с закрытыми глазами и, когда закончила, ещё долго не открывала глаз. Она ни на кого не обращала внимания, не отзывалась на похвалы и просьбы, и я ушёл, не дождавшись продолжения. Что там говорить, в эту девушку действительно стоило влюбиться, и я был очень близок к тому, чтобы «потерять голову». Сдерживало то, что она была пациенткой психиатрической больницы, со всеми вытекающими сложностями.

В больнице ходили рассказы о санитаре, который когда-то работал, влюбился, женился. Это не были пустые рассказы, и я часто встречал его, когда он приходил в больницу навещать свою жену и уже взрослую дочь. Он приходил всегда в установленное время, без претензий на исключительность и особое отношение. Счастливым он не выглядел. Жить рассудком – благо для избранных. Если бы всегда получалось, то всё бы было иначе.

Через некоторое время я стал ловить себя на мысли, что за пределами больницы мне не хватает общения с Леной. В ней был слишком большой заряд тепла, и она очень легко им делилась. Стоило ей задержаться у себя в палате на полчаса от начала смены, и я готов был признать: «Да, я вампир. И я голодаю». Я начал копить во внешнем мире радости и мечты, для того чтобы принести их ей. Она до мельчайших деталей вызнавала именно то, что я хотел бы в себе найти. Она помогала мне в осознании правильных ответов, которые я сам находил во время её правильно заданных вопросов. Я по ней скучал. Я ждал наших встреч.

Я не буду лицемерить, я видел, что она тянется ко мне, что я тоже стал её потребностью. Но то, что она рассказывала о себе, не находило в моём сознании понимания. Как-то она рассказала мне о том, как её душа ушла из тела, оставив его незащищенным и беспечным, позволяя мозгу править так, как ему заблагорассудится. Когда я спросил её: «Зачем ты это сделала?», она ответила: «Ты знаешь, Коля, я стала задыхаться, стало ужасно тесно и душно. И я подумала: «Да будь что будет. Какой смысл постоянно опекать это тело?»». Помню, как меня расстроили её допущения о том, что пока её душа гуляла где-то, её телом могли легко воспользоваться. Кто угодно. Тот, кто прошёл бы технический отбор в её мозгу по непонятным даже ей критериям и проявил хоть каплю настойчивости. Этого могло и не быть, она не помнила того, что было в её отсутствие, но она допускала подобные ситуации. Всё это так не соответствовало её образу. Я хотел верить, что эти рассказы были всего лишь вымыслом, фантазией, но сомнения жили во мне, и им находились подтверждения.

Я был слишком юн, чтобы спокойно отнестись к небольшому происшествию, которое случилось в один хмурый и дождливый вечер. Не произошло ничего особенного. Просто на мой шуточный и игривый вопрос о красоте её тела она без тени смущения отошла за распахнутую в коридор дверь, чтобы скрыться от лишних глаз, развязала свой халат, распахнула его и продемонстрировала мне всё то, что не было прикрыто ни одной полоской ткани. В её действиях не было интимности, не было зова. Она проделала это так, как я мог бы показать свою машину друзьям – почти равнодушно, выразив лишь легкий интерес к оценке зрителя. Мы тут же, не бегая с темы на тему, спокойно обсудили характеристики её тела. Мы не порадовали друг друга ни смущением, ни стеснительностью в деталях. И всё это исходило от человека, который в обычное время мог вспыхнуть краской на лице, случись мне бросить в её сторону нескромный взгляд или слово. Я не мог её понять. В моём юношеском сознании весь этот спектакль был романтическим перевёртышем. В наших с ней непонятных отношениях изначально было доступно всё то, что у большинства остальных людей было целью взаимоотношений и их кульминацией. В то же время ни один из нас не стремился воспользоваться данной ему возможностью даже на уровне невинных прикосновений.

Всё, что сам я смог понять и увидеть, так это её потребность во мне, её тягу к общению со мной. Я отвечал взаимностью. Во мне, действительно, всё перепуталось. Я даже не предполагал тогда, какой угрозе её подвергаю. Но очень скоро всё изменилось. В один из дней я пришёл на смену и не дождался её. 

Она и Артём.

Стих первый. Эпизод восьмой.

Прикоснувшись, полюбить —

Разве это нам дано?

Только взгляд для чувства нить,

Кто есть мы, когда темно?

         Где те чувства без лица?

         Что любовь без свитых тел?

         Что за хитрый ход творца?

         Вряд ли он предусмотрел,

Что возможно жизнь и смерть

Положить на чашу дня,

И тебя не разглядеть,

Но открыться не тая.

         «Шизали, я был не прав,

         У судьбы твои черты.

         Гнал тебя, не разобрав,

         Что ответы все просты.

Ты есть то, что принял вкус,

Ты — в ночи прозрачный звук,

Без лица. Но я берусь,

Доверять касанью рук.

         Пусть, почувствовав душой,

         Не смогу увидеть стать,

         Пусть слепой, но будь со мной,

         Стану здесь тебя я ждать».

С погружением в зиму мир снов обрёл очарование детских сказок. Карамельные домики под снежными шапками переливались эмоциями их обитателей, свет фонарей путался с радужными отливами домов, множился в заснеженных дорожках.

Артём уже давно не позволял себе просто так висеть в небе и наслаждаться безмятежностью. В какой-то момент, насытившись полётами, он как человек деятельный замешал свой новый мир на самообразовании. Он достаточно быстро погасил своё любопытство и нашёл ответы на вопросы, которые считал глубокими и неразрешимыми. Какое-то время ушло на удовлетворение запретного и порочного. Позже, навестив высокогорных монахов, он «заразился» поиском Истины. Однако, уловив скользкий нрав этого понятия, обнаружил в себе пустоту и взялся заполнять её с позиции чувств. Чувства очень сложно распались на формы их проявлений, те тоже не страдали целостностью и поделились на потоки энергии, и так далее, и так далее. Спустя какое-то время наш герой вынужден был признать, что понимание истины не приблизилось. Нелогичные вещи никак не хотели объяснятся логически. Он побывал заочным учеником у всевозможных нейробиологов, парапсихологов, шаманов, шарлатанов и гуру. Он бился лбом о науку, в попытках привязать открывшийся ему мир к своим материалистическим понятиям. Наш герой пытался познавать мир чувств и энергии «на ощупь», он не видел очевидного и создавал сложнейшую паутину своих бредовых умозаключений. Путался в ней сам, путал тех, с кем ему доводилось общаться.

И вот этой ночью, привычно загнав себя в тупик науки, наш герой решил дать себе послабление в детской забаве с ветром. Снежный вихрь пронес его по подворотням и вынес в степь. Стелющийся вдоль земли ветер сводил с ума приливами силы, скоростью, взлетами и провалами, но в ночном мраке зимней степи азарт молодого человека развеялся и развлечение наскучило. Артём отделился от снежного потока и полетел домой. Это может показаться странным, но сегодня он хотел оказаться дома, не прерывая сон.

Она сидела за его письменным столом, положив подбородок на одну руку, а другой забавляясь с висящей на настольной лампе ёлочной игрушкой. Девушка закручивала нить серебристой сосульки, а потом отпускала её. Игрушка, раскручиваясь, создавала карусель искр на столе, на книжках, на стенах спальни. Девушка была одета в какой-то бесформенный и пушистый розовый свитер, а мягкие каштановые волосы казались собранными наспех. В комнате было темно, и под светом настольной лампы он мог видеть только её лицо, плечи и руки. Может быть, именно благодаря этому освещению девушка казалась уютной и давно знакомой. Артём не мог понять, кто из них раньше оказался в его спальне в эту ночь, сон сделал обычный поворот в своём течении и создал эту сцену сразу целиком: с ней и с ним. Игрушка снова начала раскручиваться, и девушка тихо и радостно засмеялась, подставляя ладошку под бегущие искры.

— Ты очень красивая, — сказал Артём, внутренне понимая, что уж в своих-то снах может не выдумывать нужных слов.

— Спасибо. Только не привыкай, — ответила она и весело поморщилась, — Я наверняка забуду, как выглядела сегодня.

Девушка повернулась к нему и уложила голову на сложенные руки, с наслаждением погружаясь подбородком и щекой в пух своего свитера.

— У тебя уютно, — сказала она. — Как в норке, — и снова засмеялась, пряча лицо в пух. А потом совершенно нелогично предложила, — А может пойдём погуляем? Я тебя на улице подожду. Отвернись пожалуйста, я не хочу, чтобы в момент моего ухода ты загрустил.

Он потерял картинку комнаты, а потом оказался в небе карамельного мира. На улице она была совершенно другой. Яркая розово-красная беспечность с очертаниями, отдалённо напоминающими женскую фигурку, уютно улеглась на пробегающем мимо облаке. На чёрном небе облако выделялось светящейся кляксой, и Артёму не пришлось ни искать, ни раздумывать. Устроившись чуть выше, он тоже отдал себя ветру, и их понесло куда-то, забирая в ночь и в темноту. Она казалось пламенем, заключенным в колбу с алмазной эмульсией. Пламя не бурлило, не рвалось за пределы серебряной капсулы, оно переливалось внутри себя, скользя токами и языками по внутренней поверхности кокона. Не было ни лица, ни рук, только пламя, которое изредка просачивалось сквозь оболочку нитями желтых, голубых или малиновых язычков. Даже находясь на расстоянии, Артём ощущал, как от неё исходили тепло и покой. Не осознавая того, что делает, он начал движение. Он чувствовал, что и сам создаёт встречное голубое пламя, он скользил вокруг неё, выстилая тонкие нити зарождающегося чувства. Через эту иллюзорную ткань он принимал исходящее из неё тепло и разгорался ярче.

Оборвав его танец, она неожиданно быстро двинулась вверх, разрывая нити голубой паутины. Едва задев своим пламенем край его сети, она окатила его обжигающей волной чего-то знакомого и словно бы забытого. Это чувство показалось ему таким важным, что он потянулся к ней, но она отстранилась и ускорила бег.

Они летели через ночь двумя капсулами с бьющимся внутри пламенем. Тонкие нити созданных им чувств рвались, появлялся страх потерять её навсегда. Земля уже давно потерялась среди многочисленных планет, Солнце растворилось в сиянии других звезд. Может быть, они забыли о скорости, а может, она просто перестала убегать. Они летели и разговаривали без слов. Это был разговор двух душ, в котором было всё то, что так ценно для души и так бесполезно для разума и тела. Где-то очень далеко от Земли в свете двух малиновых звезд Артём отдал ей крупицу того веселья, которым поделился с ним нагретый Солнцем песок на тропическом пляже, и они смеялись вместе, не издавая звуков и не играя мимикой. Ему нравилось узнавать её без покрова слов и фальши тела. Свет различных солнц перекрашивал их призрачные тела, а единственным желанием Артёма было ещё хотя бы раз обжечься о её всполох. Он не мог отделаться от ощущения того, что стоит ему до неё дотронуться и вскроется какая-то истина, лежащая на поверхности. Что его мир оформится, и жизнь приобретёт смысл. Но он просто следовал за ней, и не смел сблизиться.

Потерявшись в звёздах и во времени, он попросил у неё свидание. В ответ она беззвучно засмеялась и, наверное, согласилась, когда, вспыхнув снопом розовых искр, улетела в сторону багряной звезды.

На следующую ночь он нашёл в своём сне худенькую девочку с розовыми волосами и веснушками по всему лицу.

— Я похожа на себя из вчерашнего сна? – поинтересовалась она, закручивая нить игрушечной сосульки.

— Я бы не спутал, — ответил он, радуясь, что она снова здесь.

Торгующий душой.

Стих девятый.

В мой дом с зарёй пришёл чудак

         И в руки сунул пачку мне.

Сказал: «Продай-ка душу, друг.

         Построишь дачу по весне».

Прикинул: «Жалко. Но отдам.

         Мечты всегда сбываются.

         В душе тоска и пустота,

         А детям дом останется.»

Сижу, реву, как водится,

А тут Она в моих краях:

         – Душа к тебе всё просится.

         Давай сведём их. Где твоя?

– Пришла бы чуть пораньше ты,

Час, как душа запродана.

Делись своей. Ведь бабочке

Одной крыла два отдано.

       – Себя делить не жалко мне,

         Готова взмыть по ветру я,

         Но не сорвёшь ли в высоте

         Крыло. Паду без веры я.

         Бери, если останешься

         И вечно крылья парою,

         Но ведь уйдёшь, растратишься.

         В полдуха стану старою.

А я: «Да ладно, всё одно.

         Давай, рискни, попробуем.

         Раз ты и так уже со мной,

                         Мы небеса потрогаем».

Спать связанным плохо. Лента стягивала Артёму только руки и была закреплена не за кровать, а под ней, так что вращаться по оси можно было практически беспрепятственно. Некоторые пациенты в таком состоянии могли неделю прожить и чувствовать себя очень даже комфортно, но наш герой к подобным вещам не привык и привыкать не собирался. «Прибью Студента», – думал он, изо всех сил стараясь отвлечься от ощущения верёвок на запястьях, – «Встречу где-нибудь в темном переулке и прибью». Он прекрасно знал, что этого никогда не сделает. Технически мог, выглядел для подобных задач достаточно убедительно, но злобы нужной, чтобы напасть на Студента, в нём не было. Досадно было – это конечно – пытался ему помочь, а оказался на вязках. Фарид с соседней кровати уже полмозга скушал своими замечаниями. Неприятный человек Фарид, как змея – злой и скользкий, был бы он на месте Студента, рука не дрогнула бы.

Уснуть удалось только далеко за полночь под шум первого весеннего дождя. Сон был беспокойный и липкий. Но со снами уже давно не складывалось. Больничные сны были чужими, они создавались таблетками и уколами. По полученным им разведданным уколы скоро должны были закончиться, но до сих пор разведданные безбожно врали, хотя надеяться на хорошее хотелось. Уколы – это то, от чего не отвертеться, с таблетками он и сам бы справился, если бы захотел. Проблема была не в том, как избежать лекарств. Проблема была в том, что уходить ещё рано. Ему надо было сидеть здесь и ждать Её. Значит, придётся определять границу между допустимыми к приёму лекарствами и безопасным для разума сроком пребывания.

«А может, повезет? –  думал Артём. – Может, он успеет дождаться Её и выписаться до того, как реально свихнется? Интересно, кто сегодня на смене? В ночь Студента меняли, но вязок не сняли. Если утром опять Студент придёт, по логике должен развязать. Здесь на этом авторитет санитаров держится: кто наказал, тот и милует, – Артём поймал себя на мысли, что ждёт прихода Студента. – Если Хлыст придёт, тоже развяжет – ему чужие авторитеты не указ. Конечно, если настроение будет. Студент или Хлыст. Нельзя мне всё воскресенье вот так вот проваляться».

Воскресенье ощущалось даже в этой больнице. Это был день массовых и длительных посещений. Весь день кто-то к кому-то приходил, у больных появлялась наивная и святая радость от полученной заботы, от гостинцев. Совершенно детская радость, которую они разносили по всей больнице.

Студент пришёл за полчаса до завтрака. Веселый, словно ничего и не произошло. Пошутил с Женей, но развязывать его не торопился – отвязал Артёма. Тот, не задерживаясь, собрался и вышел из палаты. Воздух в коридоре показался ему необычайно свежим и прохладным. Парень понял, как обманчиво ощущение свежести больничного воздуха, только зайдя в туалет, где стекло в форточке было разбито со вчерашнего дня, и царил воздух улицы. Его сосед, Иваныч, курил у окна.

– Здравствуй, здравствуй, молодой человек. Тебя совсем отвязали или так? – спросил он, улыбаясь сквозь жёлтые зубы.

Артём промолчал, с трудом удерживая накопленную за ночь злость, и закрылся в кабинке. Закончив со срочным, он вышел к окну и распахнул его. Помещение заполнилось холодным влажным воздухом и весной. Иваныч подвинулся, уступая место у подоконника, и сквозь убегающий дым сигареты наблюдал за парнем.

– Артём, ты бы лучше поругался, – посоветовал старик. – Самое правильное место для этого. Всё равно ведь выскочит.

– Не понимаю я таких людей, как Студент, Иваныч. – сказал Артём как мог спокойно.

– А что там за загадка такая в нём? Говорит мудрёно?

– Я не об этом, – Артём подошёл к раковине, открыл воду и принялся намыливать руки. – Таких, как Хлыст, или таких, как тот здоровенный горлопан, понимаю. Первый – пустой, как барабан, только здесь и может почувствовать свою значимость, а второй – тупой, и это тоже понятно.

– Горлопан – это очень точно ты сказал, – подтвердил Иваныч. Он засмеялся и, поперхнувшись дымом, закашлялся.

– Да, много кого можно понять, – продолжил Артём. Он задумался, глядя на воду, и принялся раздеваться. – У одних комплексы, других давно пора на соседнюю кровать уложить. Есть даже с призванием к этому делу, но Студента понимать я отказываюсь.

– Артём, а мне кажется, он просто за деньгами пришёл. Может, я чего-то не ухватываю по-стариковски? – ответил старик, а потом спросил. – Ты чего, мыться здесь собрался?

– После этих верёвок такое ощущение, что меня в унитаз макнули, – ответил парень, но вместо того, чтобы умыться, повернулся к Иванычу за продолжением разговора. –  Иваныч, какие тут должны быть деньги, чтобы за них душу продавать?

– Ну и вопросы ты мне с утра задаёшь.

– Вот, например, вы. Вы за кусок хлеба для семьи руку свою продали бы? Если бы был выбор: руку или душу. Вы же, кажется, верующий человек?

– Верующий, как понимаю, – растерялся старик. – Артём, а зачем руку-то продавать?

– Это для примера. Сейчас же все о душе говорят и проклинают материализм. Я не против, только душу на деньги менять никто не против, а вот руками торговать не уговоришь.

– Артём, я всё равно не пойму, – озадачился Иваныч. – Душу, конечно, нельзя продавать, только руки здесь при чём?

– При том, что он здесь человеком не останется. Посмотрите на других санитаров – вспухли под властью, гордые, а чем они такое величие заслужили? Устраивается пацан, был никем, из школы только вышел, а тут ему халат дали и всё – он людьми правит. Нельзя так, авторитет хоть как-то заслужить надо. И это, Иваныч, быстро происходит – прямо на глазах люди меняются.

– Артём, хороший мой, вот ты, наверное, всё верно говоришь, – старик поскрёб лоб своими толстыми и одубелыми пальцами, – только я особой беды в этой работе не вижу. Это же как в армии или у ментов. Если человек глупый, ему жизнь по башке даст, он или поумнеет, или спрячется. Так всегда было.

– Вот не поняли вы. Вот вы бы смогли отделить в этом заведении нормальных от ненормальных? С вашим-то опытом?

– А как ты их отделишь? Я и бабушку свою иногда не разберу.

– Вот видите, – сказал Артём, – А Студент каждый день решает – кого казнить, а кого помиловать. Сколько раз он угадает? 

– Шансов мало, конечно, — задумчиво подтвердил старик.

– Мне кажется, что если ему повезет уйти отсюда до того как поймёт, что творит – его счастье. Если его глупость кого не погубит.

– Артём, давай я окно закрою, – предложил старик и выбросил окурок на улицу, – мне на тебя даже смотреть холодно, – он прикрыл окно. – А может, и ладно с ним, со Студентом? Нам с тобой какая разница, что с ним будет? Не мы же его сюда привели.

Артём исподлобья посмотрел на старика, тот не выдержал его взгляда и принялся копаться в карманах пижамы.

– Наверное, я не понятно говорю, – расстроился Артём. – Я тоже хотел верующим стать, даже как-то в церковь зашёл. Меня церковные бабушки ругали и из угла в угол гоняли, пока я не встал на правильное место. Я от расстройства даже спал без снов. У тех бабушек эффект, как у местных таблеток. В другой раз захотелось со священником поговорить, а оказывается, он не в приёмные часы душу не спасает, а на ночь так вообще церковь запирает.

– Артём, так там же иконы, а вдруг украдёт кто? Ты чего вдруг на весь мир обиделся? Ну привязал тебя парень по глупости, ещё подружитесь, как поймёт, кто ты.

– Обиделся, – задумчиво сказал Артём. – Спать уложили, а на ночь не поцеловали, – улыбнулся он. – Кто хочешь обидится.

– Ну, у него кажется уже есть, кого целовать, – ответил старик и хитро прищурился.  – Вчера ворковали. Красивая девушка. Как вас привязали, так она вышла и от поста и не отходила. Артём, ты мойся да пойдём, позавтракаем. Мне ведь так хорошо, что ты со мной вот так вот разговариваешь. Я, конечно, не всё понимаю, но хорошо. Давай, мойся. Я покурю пока.

Ильмы.

Стих десятый.

Я погряз в сомненьях,

                         Погряз в раздумьях,

Я любил вас буйных,

                         Любил безумных,

Я был бит словами,

                         Испытан Верой.

Правдой вас косил, как

                         Господь холерой.

А сейчас того,

                         Кто остался рядом,

Я хочу понять,

                         Кто он: друг иль так он?

Я найти пытаюсь

                         Нужный показатель,

Что, «когда война»:

                         Свой он иль предатель?

Эпикриз известен.

И состав у тела

         Тот же, что у всех —

                         В целом – не по делу.

         Шестьдесят – воды,

                         Десять – водорода,

         Общий хим. состав

                         У всего народа.

Если так у всех:

         В долях и процентах,

Из чего ж он сшит?

                         Из каких рецептов?

Из каких веществ

                         Бог состряпал душу?

Кем зажжен тот свет,

                         Что идет наружу?

Я погряз в сомненьях,

                         Теку в раздумьях,

Мною пойман свет,

                         Но в сердцах безумных.

Они были немолоды, мудры и незрячи. Незрячи всю свою жизнь, незрячи настолько, что абсолютно не понимали своей ущербности. Они были зрелой и беспечной парой, влюбленной друг в друга. Немыслимо беспечной. В какие-то далекие годы рождения их союза они приняли в себя мир ровно таким, каким тот им явился. Они жили, помогая там, где могли помочь, создавая добро там, где было им под силу. Жили днём насущным и его дарами, принимали всё данное легко и также легко расставались с тем, что от них уходило. Они подпускали уныние к себе чуть ближе, чем это могло быть позволено, но только в те дни, когда мир вокруг них замирал или во время несносной летней жары с редкими в этом регионе дождями. Дожди всегда были для них долгожданным чудом, и каждый раз они праздновали начало дождя и долго обсуждали те мелочи, которыми этот дождь отличался от предыдущего.

Эта пара была долговязой и нескладной. Но это их не смущало, они же не видели себя. Их не смущали люди и их взгляды. Вопреки всему они жили отрыто, не пытались уединяться, прятаться. Они жили в миру и на людях, облюбовав пятачок земли рядом с высоким серым забором. Люди звали их Ильм. Всегда одним именем, и никогда не обращаясь отдельно к Нему или к Ней. Им нравилось то, что их не разделяют, а имена друг друга знали только они сами.

Отсутствие зрения было Даром. Они чувствовали людей так, как рыба чувствует воду. Они видели их мир так же ясно, как другие видят пространство вокруг себя. Люди, проходя мимо, накатывались на них волнами, проносили через них собственные мысли и переживания. Ильмы цеплялись за проходящие мимо миры и искренне сопереживали тем, кто задерживался рядом с ними хотя бы на мгновение. Хотя бы на миг, достаточный для сопереживания.

Они не могли себе представить существования поврозь, но иногда Он уставал от их единства и уходил в себя, оставляя её в текучем пространстве людских миров. В этих случаях Он отключался от всего, дорожил своим одиночеством и перебирал нити воспоминаний и впечатлений. Он ощущал себя огромным хранилищем. Проносящиеся мимо него чувства людей оседали в нем, перемешиваясь с более ранними впечатлениями и событиями. Из собранных крупиц Он создавали образы, которые в его тайном хранилище начинали жить своей собственной жизнью. Погружаясь в свою сокровищницу, Он поднимал в себе те характеры, которые казались ему интересными и понятными именно в этот момент. Когда Он находил в себе того, кто вызывал в нем особо сильное чувство – Он делился своими ощущениями с ней, раскрывал перед ней найденный образ.

Она не была настолько кропотливой, чтобы иметь собственную коллекцию, поэтому пользовалась тем, что хранил Он. Она рассматривала то, что Он ей показывал, и начинала играть с этим образом совершенно как маленькая девочка. Она подбирала этому образу друзей из Его же коллекции, устраивала им встречи и свидания, втягивала в эту игру Его самого.

Они могли играть бесконечно долго. Забавлялись как дети, наблюдая, как расцветают и угасают чувства других. Он хранил образы, как заботливый и аккуратный коллекционер, Она путала всё, сталкивая друг с другом людей, совершенно не умещающихся в единую систему координат. Когда им удавалось в своей игре создать чудесный союз, они начинали выискивать в проходящих мимо людях тех, чьи образы принесли им радость. Они могли бы поделиться с ними своими фантазиями, подсказать им друзей и места встреч с будущими любимыми, но люди так редко останавливались, чтобы их выслушать. А когда Ильмы уставали от поисков, то делились своими находками с ветром, порою споря друг с другом, пытаясь доказать каждый своё. Их шум, их спор были так просты и естественны, что люди даже на это не обращали внимания и проходили мимо. Кому интересно слушать шелест речей беспечной пары?

Их пятачок рядом с глухим бетонным забором был на границе двух миров, которые принесены нами в эту книгу: мира людей здоровых и мира людей больных. Они жили на этой границе, воспринимая её очень остро.

Жизнь на здоровой стороне несла простые чувства и естественные заботы. Мир за забором был другим. Он был постоянно звенящим. В нём чувствовалось нездоровое напряжение, которое зудело, как заноза в боку. Характеры людей за забором были ломкими, они не складывались в образы, они двоились, троились, трещали по швам. Но эти люди никуда не убегали, с ними можно было говорить.

Образы людей за стеной были особой ценностью в Его коллекции. Он собирал их очень и очень осторожно. Почти каждый из них напоминал часовой механизм, сокрытый в футляре. Часть этого механизма можно было увидеть сквозь щель в корпусе, а про самую сложную механику оставалось только догадываться. Он налаживал, складывал недостающие части, поправлял искривлённые и неисправные. Когда совершенно выбивался из сил, Он звал Её на помощь. Если Ему хватало терпения, чтобы принять её тонкое восприятие и учесть его в сложной механике человеческой души, то случалось чудо. Их стараниями материя образа выстраивалась в нужном и верном порядке. Что-то щелкало, и хрупкая механика личности начинал «тикать» ровно и без сбоев.

Как бурно радовались они каждому успеху. Он гордился собой и заявлял, что и сам бы всё сделал в конце концов. Она деликатно сдавалась, но через некоторое время наивно присваивала победу себе. Они спорили и мирились, а дождавшись ночи, примеряли исправленный образ на его действительного хозяина. Если им удавалось угадать неисправность, то он – человек за бетонной стеной, очень быстро подстраивался под налаженный механизм. Каким-то загадочным способом он действительно обретал в себе те черты, которые удалось поправить этой удивительной незрячей паре. Человек выздоравливал и пропадал из их поля зрения.

Проходило время, проносились неизвестные Им события, и довольно часто этот человек возвращался вновь за бетонный забор. Неисправный, кем-то разлаженный, заново запутавшийся.

Чаще всего люди за стену возвращались тогда, когда Ильмам и самим-то не помешала бы помощь. Весна и осень – для всех очень беспокойное время. Осенью они оба словно бы усыхали, выветривались. Они начинали чувствовать себя остро ранимыми, пустыми и лёгкими. В первую половину осени они спорили и шумели чаще обычного. Иногда доходило до жуткой ссоры, и тогда они могли причинить боль друг другу.

Зима прокатывалась через них, неся забвение и холод. Солнце умирало и рождалось вновь. Потом природа снова находила в себе силы на празднование новой жизни, а весной всё было иначе. Каждую весну приходило ощущение возрожденной молодости, подкатывало предчувствие радостных перемен. С ароматом оттаявшей земли, со звоном ручья, падающего с бетонного перелома на дорожке, с арбузным запахом разогретого солнцем снега они пробуждались. И они взлетали.

Нет, они не имели крыльев, и чудесные сны им тоже не снились. Они вообще не умели отрываться от Земли больше, чем на несколько метров, и не умели превращаться в облачко. Просто весной их души становился лёгкими-прелёгкими, приподнимались над землею и замирали. И тогда начиналось чудо. Тогда налетающие на них птицы озаряли их яркими красками чужих миров и заливали беспечной радостью этой секунды жизни. Тогда ветра, проносящиеся сквозь них, приносили истории об их далеких и близких родственниках. Зачерпнув от весны сил и надежды, они расцветали и забывали свой возраст. Он и она знакомились друг с другом заново, проходя весь ритуал любви так, словно никогда до этого и не было их совместной жизни.

Сейчас была весна. И Он увлекся Ей, забыв о новом друге, с которым совсем недавно сблизился.

Лицо или маска.

Стих одиннадцатый.

Ему везёт, что журавль

                                        в небе,

Тому – с синицей совсем

                                        просто.

Таких нехитрых задач

                                        мне бы,

Твоим бы счастьем залил

                                        воздух.

Я жить приучен на этом

                                        свете,

Но есть в душе у меня

                                        шалость,

Тебя «приснил» я, и сны

                                        эти

Хочу найти. Обрести

                                        Радость.

Я перерыл бы газет

                                        ворох,

Узнай я профиль твой

                                        иль Маску.

Но ты всего лишь огня

                                        всполох.

Блажен я, что же, уйду 

                                        в сказку.

В столовую Артём не пошёл, решил пропустить. Сразу после завтрака обещала прийти мама, поэтому смерть от голода обещала подождать, и герой вернулся в уже опустевшую палату. Кто-то по-хозяйски оставил окно открытым – на проветривание, и палата казалась не такой убогой, а даже немного уютной.

Парень подошёл к окну и присмотрелся к ветвям дерева. «Как ты тут без меня?» – мысленно обратился он к другу, чувствуя пропасть между днём вчерашним и днём сегодняшним. Дерево не ответило и даже не шелохнулось. Артём запрокинул голову и растянул лицо в улыбке, искусственно создавая в себе хорошее настроение. Весенний воздух помогал и, действительно, наполнял силой. Подготавливаясь к встрече с матерью, которая очень чутко реагировала на его настроение, он подержал улыбку на лице ещё несколько секунд и направился к выходу из палаты. На пороге он на секунду задержался, а затем резко толкнул от себя дверь и шагнул в коридор.

– Фу, ты, бешеный, напугал, – ахнула крупная черноволосая женщина. Держась за сердце, она стояла перед распахнутой дверью.

 Поняв свою оплошность, Артём уже хотел извиниться, когда увидел спутницу ахнувшей. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять – именно её он и ждал всё это время. Момент понимания был слишком коротким, чтобы разобраться, почему именно в этой женщине Артём узнал ту, которая являлась ему в снах. Может быть, это было в движении глаз, может быть, в чувстве, пробежавшем по лицу девушки, но что бы это ни было — оно было неуловимо. Как в тумане он шагнул ей навстречу и поймал прохладную и мягкую руку. Даже не пытаясь подобрать слов, Артём смотрел и ждал, что по её лицу снова пробежит то самое неуловимое признание. В этой немой сцене прошла секунда, другая. Наконец, брови девушки удивлённо и напугано взлетели вверх, глаза распахнулись, осветляя яркую голубизну зрачка. Затем на лице появилось недоумение, над переносицей образовалось несколько складок, и глаза снова спрятались в тень ресниц, наливаясь темнотой и синевой. Её рука осторожно выскользнула из его пальцев. Молодой человек снова пришёл в себя. Он боковым зрением увидел движения людей, внимание спутницы – черноволосая женщина выжидала, не собираясь оставлять их наедине. Её настороженность была схоже с вниманием телохранителя, готового прийти на выручку той, в чьи глаза сейчас смотрел Артём. Пауза стала неловкой и слишком длинной.

– Напугал? – спросил он. У него возникла надежда, что звук голоса что-то решит, и она его узнает.

– Да, – ответила она очень ровно, и ничего не прояснилось.

Снова короткая пауза и её аккуратное движение в сторону, чтобы уйти.

– Сергеев! Артём! – раздался от поста громкий и весёлый голос Студента. Артём оторвал взгляд от лица девушки и посмотрел через её плечо на санитара. – На выход. К тебе пришли.

Крик санитара сбил его с толку, а женщины воспользовались замешательством и двинулись дальше.

– Кто это? – услышал он голос темноволосой. Она что-то тихо ответила, но он не смог разобрать слов. Его ждала мама.

Его ждала мама, и это было в противоположной стороне.

В тесном предбаннике коридора люди стояли почти вплотную друг к другу. Все что-то говорили, шуршали пакетами, толкались спинами, пропускали входящих и выходящих. Мама стояла рядом с дверью у голубой крашеной стенки, зажатая с двух сторон людьми. Даже одетая в осеннее пальто, она была тонкой и беззащитной. Изящные, слегка восточные черты её лица усиливались огромными напуганными глазами. Артём видел, как стоящие рядом мужчины косились на неё. Он знал, как тяжело приходится его отцу в малознакомых компаниях, там, где чужие люди думают, что у них есть шанс. От мамы пахло весной и её духами. Запах был почти невесомый, но дарил чувство дома. Артём обнял мать и вдохнул аромат через пух мехового воротника и сетку её волос.

– Как ты тут, Тёма? – женщина отстранилась и попыталась высмотреть в лице сына признаки недуга или выздоровления.

– Мам, не переживай за меня, – улыбнулся ей Артём как мог спокойно и беспечно, – Кажется, меня скоро отпустят.

На сердце было хорошо. Горячая нежность ко всему вылилась на мать, и он неспешно, но ласково прижал её к себе.

– Ты такая у меня красивая. Как ты так умеешь? Я бы на месте отца тебя под паранджой держал.

– А я бы на месте отца научила тебя с девушками знакомиться, – ответила женщина, смущаясь и оглядываясь на стоящих рядом с ними людей. – Такой красавец, а один. Подружился бы с хорошей девчонкой, может быть, и в больницу бы не угодил.

– Не переживай, я здесь уже ненадолго, – засмеялся Артём.

Всё то, что ещё не произошло, казалось ему теперь таким простым и само-собою разумеющимся. Не было сомнений, не было предчувствий. Ничего, кроме радости.

Над дверью звякнул старый, в два металлических куполка, звонок. Студент протиснулся к двери и впустил ещё несколько посетителей в и без того набитый предбанник: мужчину с ребёнком на руках и женщину. Вошедшие попытались отойти в сторону, озираясь и выбирая укромное место, но не найдя такового, остались стоять прямо за порогом. Санитар запер дверь и двинулся на пост.

– Вы её уже позвали? – спросил он через плечо.

– Нет, девушка в палате сказала, что она на прогулке. Позовите, пожалуйста, – попросила женщина.

– Сейчас позову, – пообещал Студент.

Артём слышал, как в коридоре Студент так же громко и весело, как когда-то его, позвал: «Лена! Иди, тебе дочку принесли!»

Стоя спиной к коридору, наш герой слышал, как в толпу людей протиснулась та, кого ожидали вновь пришедшие. Он повернулся только тогда, когда ощутил плотное прикосновение к своей спине другой спины. Чуть ниже своего плеча он увидел Её лицо, Её волосы. Он отвернулся обратно, в разговор с матерью. Сзади что-то происходило, его толкали. Теперь он не чувствовал Её, но, слегка развернувшись, мог видеть. Она его не замечала. Приняв свёрток из рук взрослой пары, она откинулась назад и ласкалась с укутанной черноглазой малышкой, совершенно на неё не похожей.

«Лена, – подумал Артём. – Тоже красивое имя».

Привыкаю к работе.

Стих первый. Эпизод девятый.

Мир заполнил сердца стук,

Замер, двинуться страшась.

Хоть бы шёпот жарких губ.

Что ж мне выть, за звук держась?

         «Слышишь, ты! Верни лицо,

         Забери топор и власть.

         Я зачем тебе слепцом?

         Я натешил тебя всласть.

Пусть любовь вернётся — я

Жертву кровью оросил.»

В темень выплюнув слова,

Я услышал, что просил:

         «Что ты ноешь, мой герой?

         Там, где кровь, не место скуке.

         Если б ты не рвал со мной,

         Был бы зряч, не ведал муки.

В силах я красавиц дать

И тоску твою развеять,

Может, гордость-то унять

И опять лицо примерить?

         Хочешь бал?» И в тот же миг

         Зал вздохнул, как мех органный,

         И под диких кошек крик

         Бес завыл сонет гортанный.

И не в силах устоять

Я упал, нащупал маску.

Пусть как есть. Чего терять?

Пусть продолжит свою сказку.

Лена не приходила. Я долго путался в догадках и домыслах и вернулся в реальность только тогда, когда в окно за моей спиной постучали. Не позвонили в дверь, как обычно, а постучали. Чаще всего такой звук приносил с собой персонажей двух типов: выходных санитаров, заглянувших мимоходом поприветствовать собрата, или людей, желающих получить штамп в какой-либо справке о их непричастности к «психоневрологическому диспансеру». Последние попадали сюда по ошибке, спутав правильное окошко с противоположной стороны этого здания с нашим – неправильным. Что поделать, дежурства слишком часто бывают скучными, а люди просят о помощи человека в белом халате. Долг – есть долг. Если за окном обнаруживалась молодая и симпатичная девушка или молодая девушка с симпатичной подружкой, я никогда не отказывал в помощи. К деньгам я и тогда был достаточно равнодушен и за прием посетителей плату не брал, хотя предлагали. Беседа с клиентами всегда носила уникальный и неповторимый характер. Да, не все вопросы бывали приятными и поверхностными. Да, иногда приходилось затрагивать интимные моменты и выяснять пикантные подробности. Но, в конечном итоге, мои посетители всегда получали снисхождение и прощение. Заканчивая приём, я сообщал, что «теперь следует дойти до противоположной стороны здания, где им, по результатам нашей беседы, поставят штамп». Можно со ссылкой на меня. И если сами смогут, то без очереди. «Могу ли я позвонить и предупредить об их приходе? Вообще, мы так не делаем. Им и так следует быть благодарными, что были приняты в неустановленное время». Я подозреваю, что свой гиппократов долг я исполнял безукоризненно, ибо уходили мои посетители с благодарностью и навсегда. Отсутствие рецидивов говорило о высокой эффективности моих методов, но все они утеряны за давностью лет.

На этот раз девушек за окном не оказалось. Сдвинув короткую белую занавеску, я обнаружил за окном сияющую физиономию Виталика – круглого и лоснящегося, как бильярдный шар, санитара на выгуле. Я открыл створки окна, и в больницу хлынул бодрящий весенний дух, создавая во мне озноб.

– Как дела, Коляныч? – подлил веселья Виталик, – Бдишь?

– Типа того.

– Ты день или на сутки?

– Пока не знаю. Если Хлыст явится, то вечером уйду, – ответил я, закрываясь руками от потока прохладного воздуха.

– А ты опять один?

– Я привык уже.

– Плохая привычка. Ты видел того кабана, которого в мою смену привезли?

– Это, который в первой на вязках лежит?

– Так и лежит? Правильно лежит. Не отвязывай его. Мы с ним втроём еле справились. Ты видел, у него вязки двойные? Здоровущий, две пары порвал. Ты представляешь? Вязки. Порвал. – Виталик выкатил свои глаза и, наверное, ждал от меня какой-то реакции. – Да иду! – крикнул он в сторону калитки на невнятный визгливый вызов.

– Чего тебе не гуляется в другом месте? – поинтересовался я, ещё не привыкнув к привычке выходных санитаров забегать в больницу.

– Кино хочешь? – не ответив на мой вопрос, спросил он.

По всей видимости Виталику здесь было комфортно. Он растворял тусклое настроение своим сиянием и ему плевать хотелось на мою сухость. Так и не дождавшись моего ответа, Виталя достал из кармана пузырек и аккуратно переступил ногами с бетонной дорожки у окна на островок пожухлой травы вокруг одинокого и облезлого дерева. Открутив на пузырьке крышку и зубами вынув из него пластиковую пробку, он аккуратно побрызгал содержимым флакона на ствол дерева.

– Наслаждайся, – засиял своей обезоруживающей улыбкой мой вольный коллега, – Занавески только не задергивай, а то весь концерт пропустишь. Он перешагнул обратно к окну и отдал мне через решетку пустой флакон, терпко пахнущий валерианой, – Выбрось в туалет. Чтобы клиент на мусорку не распылялся, – он опять хохотнул и принюхался к своим рукам, – Надо успеть убежать, хе-хе. Ну, давай, мирной смены тебе.

Виталик ушел. Я чуть прикрыл окно и едва удержался, чтобы по привычке не задернуть полушторы.

Через некоторое время к дереву начали собираться «клиенты». То ли место здесь было проклятое, то ли у котов тоже имелись свои бомжи и алкоголики, но должен сказать, что публика повыползала примерзкая. Впрочем, сначала на запах явились коты приличные. Если сравнивать с людьми, то эти особи приходили «пропустить по маленькой». Они залезали на ствол, переносили блаженный аромат на свою шерсть, втираясь в него усами и шеей, и уходили восвояси. Но вслед за этой «приличной» публикой надолго пришли звери с хронической зависимостью. Первым персонажем был кот с шатающейся, неустойчивой походкой и хвостом, живущим своей собственной жизнью. Затем начали подходить одноухие, бесхвостые, и те, кого описывать уж вовсе неприятно. И, наконец, в их компанию влилась дама. С огромным животом, царственным величием и самым неприличным кошачьим взглядом, который я когда-либо видел. Честное слово, не вру. Никогда больше я не видел такого ни до этого дня, ни после него. Я даже представить себе не мог, что звери могут себя так вести. Сцена набивалась, театр пропитывался страстью и пороком. Я задёрнул выгоревшую тряпочку с громким названием «занавеска», отвернулся и встретился взглядом со стоящей у перегородки Леной.

– Я и не слышал, как ты подошла, – смутившись от неожиданности, сказал я.

– Ты был увлечён, – ответила она. Она развернулась, чтобы уйти, но уловила моё недоумение и сказала. – Коля, может быть, это не моё дело, но пообещай, пожалуйста, что ты уйдёшь с этой работы до того, как тебе начнут нравиться такие вот шутки твоих коллег. Хорошо?

И она ушла, не дав мне возможности ответить.

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s