Олег Цыбенко. Обретение лиры


Наксосский меч рассек ему грудь, и вот уже много дней и ночей боль, вспыхивавшая где-то посреди раны, у сердца, расползалась, сжимая правое плечо и набухая в мыслях. Сколько дней и ночей продолжалось внутри черепа это перекатывание рассудка, схожее с плеском вина в наполовину опорожненной амфоре под скрип корабельного чрева, качающегося на волнах морских? Сколько? Много. С того мгновения, когда из-за щита с парящим вороном рванулся меч. Боль, рассекшая грудь Архилоха, оказалась еще стремительней блеска этого меча. Как много было этих дней и ночей…

Боль расплывалась из груди пламенем, угасала в голове, мысли обволакивались усталостью, плеск вина в пустеющей амфоре сливался с плеском волн, которые заставляли скрежетать корабль и катились к берегам Фасоса, Эвбеи, Лидии и сюда, к родному Паросу…

То, что было в далеких годах за гранью его раны, переливалось из далеких годов в эти, нынешние мгновения, которые стремились объять всю его жизнь.

Как легко скользили внутри него отяжелевшие воспоминания…

–  Мы – создания нашей памяти, – сказал он много лет назад.

– Мы и есть наша память, – ответила ему девушка, которую он не ласкал, несмотря на огромную женственность, которая была в ней: он вспоминал с ней другую женщину, постигал с ней другую женщину и самого себя постигал в своих воспоминаниях. Да разве возможно постичь что-либо если и не до конца, то хотя бы в какой-то полноте, иначе, чем через воспоминание?

О, сколько истины в утверждении, что вдохновение – дитя памяти! Даже памяти о том, что еще не произошло, как это ни странно.

О, Необула…

Он отпустил в нее свою белую мощь, когда годы уже начали белить их волосы. А ведь это она даровала расцвет его юности. Юность его расцвела от тепла ее карих глаз. Как радовалась она, держа ветвь мирта и розы цвет прекрасный… От смеха, который прорывался через ее губы из всего ее тела, вся она наливалась радостью жизни, как свежее яблоко соком. Свету и теплу было тесно в ее теле, как лепесткам розы в жаждущем разорваться бутоне. Так радоваться умела только она. Благодаря ей свершилась его юность, и он распознал то, что изведал телом много лет спустя, когда его отяжелевшая зрелость с благодарной радостью поклонилась еще далекому, но уже зримому закату.

Истинное вдохновение рождается в воспоминаниях о будущем, которые иногда путают с грезами.

Грезы, видения, сонм женщин, у каждой из которых особое тело, особый взгляд и особый голос, и все эти тела, взгляды и голоса желанны. Женщина, которой ты так и не обладал, дает наслаждение грезы, и порой чувствуешь ее столь же любовно и даже более любовно, чем женщину, с которой соединяешься телесно.

… Вокруг него был сонм женщин-грез в разноцветных хитонах, и он любовался их одеждами и их наготой: странно, но он видел и одно, и другое. Прозрачность весны. Обещание весны. Обман весны. Ликование и неудовлетворенность весны. Жажда, разъяряемая женским смехом. Ему было четырнадцать.

Женщины кружились вокруг него хороводом. Они напоминали о том, что должно было случиться с ним в будущем – о том, как он обладал самыми что ни на есть осязаемыми женщинами. То, что было для него грядущим тогда, теперь было уже свершившимся, но смех женщин-грез звучал все так же призывно, обещающе, загадочно, насмешливо. «Возьми нас! Сколько в нас наслаждения! Смоги!». В женщинах-грезах было рдение утренней зари, колышущаяся голубизна моря и бесчисленное сверкание неуемных бликов, несущихся расплывчатой полосой по спине моря к солнцу, призывные вспышки маков, напоенные красным светом пуще огня, и бледная нежность самой первой, еще пушистой листвы. Ему было четырнадцать.

Тогда…

Но и сейчас грезы манили его звоном и прозрачностью своих таких свежих и многоопытных, не девичьих, но женских тел. Сонм женщин-грез был вдохновением. Каждая из них была вдохновением. Бессмертные богини, дочери Зевса Промыслителя. О, сколько наслаждения, совсем неизведанного, нескончаемого, могли еще дать они ему, познавшему стольких женщин. Они манили его все так же многообещающе. Бессмертные богини, дочери Мнемосины-Памяти.

Беотийский пастух сумел сосчитать их: он насчитал девять женщин-вдохновений и дал каждой особое имя. Сколько их было в действительности? Сколько раз вздрагивает миртовая ветвь под дуновением ветерка, набегающего с высот Лиссад? Сколько солнечных бликов сверкает на волне, катящейся из неведомой дали к берегу? Сколько раз взмывает из груди вздох восторга в час ласк? Скольких женщин ласкал в своей жизни Архилох? Только одну, хотя тело его соединялось со многими. Считать блаженство в отдельных его проявлениях нет ни малейшего смысла, как не имеет смысла считать лепестки розы или искры, летящие в глубокой черноте ночи от рыжего пламени. Нет ни малейшего смысла считать женщин-грез.

Беотийский пастух насчитал девять женщин-вдохновений и подробно рассказал о своей встрече с ними на Геликоне. А Гомер упомянул, что она была только одна: он называл ее «богиней», «Музой», «дочерью Зевса». Впрочем, разве Муза – имя?

Он будто бы вел телку с Лугов в город. А они вдруг явились перед ним в пути, словно сотканные из цветного воздуха, закружились вокруг в радужном хороводе, зазвенели освежающим светом: «Отдай!.. Отдай!.. Зачем она тебе?». Они двигались и требовали журчащим смехом-шепотом так соблазнительно, что Архилоху хотелось отдать им не только телку, но и все, что связывало его с реальной жизнью. Отдать все, совершенно все, чтобы только видеть их и слышать их голоса. Это было так томительно-сладостно, так прекрасно, что он испугался. Испугался не потери телки, а силы очарования, и потому сказал: «Не могу. Эта телка – отцовская». И добавил слова, которые, словно тяжелый якорь, должны были удержать его в реальности: «Я веду продавать ее». А женщины-грезы зажурчали смехом-ветерком: «Ну, так продай ее нам! Мы дадим тебе больше!». – «Сколько?». – «Больше! Больше! Больше любой цены! Больше любых денег! То, чего не купишь ни за какие деньги!». – «Что же это?». – «Не спрашивай! Разве не достаточно, что ты получишь это от нас? Это будет не плата, не покупка. Мы просто возьмем у тебя телку и просто дадим тебе наш дар». – «Какой дар?». – «Разве тебе не все равно? Разве тебе не достаточно, что, глядя на него, прикасаясь к нему, ты будешь ощущать нас, слышать нас, а твои слова будут обращены к нам? Мы всегда будем с тобой. Согласен?». – «Да». – «Так мы берем твою телку?». – «Да». – «Ты всегда будешь любить нас?». – «Да». – «Ты принимаешь наш любезный дар?». – «Да!».

Радужный хоровод рассеялся, распавшись на ручей, небо, луг, цветы, деревья и море. На берегу ручья в густой траве лежала черепаха. От черепашьего панциря отходили бычьи рога. Это была лира, под звуки которой сшивают свои песни рапсоды…

Странно, что, общаясь с женщинами-грезами в своем воображении, он почти никогда не называл их Музами. Музами он называл их в своих стихах, но не в воспоминаниях.

Еще более странно было то, что это событие, которое он пережил столько раз в своей жизни, одно из самых ярких событий его жизни, так и не произошло в действительности. Его придумали другие люди – либо знавшие и ненавидевшие Архилоха за его безудержность, либо вовсе не знавшие Архилоха, но восхищавшиеся его стихами. О нем придумали сказку, и он жил этой сказкой, как и многими другими измышлениями о себе – и чужими, и своими собственными.

… Он якобы возвращался с телкой с Лугов не весенним полднем, а лунной ночью. Луна светила очень ярко и была полной. Лиссады сияли в лунном свете, словно щиты, начищенные до зеркального блеска. Словно молоко просачивалось из гладкого камня. Словно внезапно обнаженная нагая упругая и твердая женская грудь. И едва этот волнующий образ ворвался в воображение Архилоха, он увидел себя в окружении женщин-грез. Они метались вокруг него, словно желали овладеть им всецело и навсегда – и мыслями и телом. Овладеть и разорвать. Как вакханки разорвали во Фракии Орфея. Или как наяды, утащившие в свои прохладные струи юного Гила. Женщины-грезы кружились вокруг Архилоха, словно желая и его сделать лунным сиянием. Превратить его в лунную песню.

«Отдай, отдай нам телку!» – взывали они. – «Возьми нас! Сколько в нас наслаждения! Смоги!». И столько обворожительной молящей тоски было в их голосах, что Архилох уже не знал, были ли женщины-грезы всепоглощающей плотью, желавшей обрести душу, или же прекрасной лунной мечтой, стремящейся обрести тело.

О, это разъединение и соединение у сияющих в ночи громад камня и женской плоти!..

И он так же, как в сказке, произошедшей в полдень, отдал все, что было у него, и так же обрел лиру.

Впрочем, эту лунную сказку о Муз любезном даре его воображение могло создать уже после знакомства с Фракией…

Но, пожалуй, самым странным было то, что тогда, в реальной жизни, с ним, действительно, произошло чудо. Были и телка, и лира, и огорчение отца, сменившееся затем, после возвращения из Дельф, благоговением. Только не было Муз, а был Пестромысленный.

Неподалеку от города Архилоху повстречался мужчина со жгучими черными глазами. Так блестят маслины рамнунтского посола: в них отталкивающие горечь и кислота, которые нужно запивать большим количеством чистой воды и которые вспоминаешь потом с восторгом. Мужчина сверкал черно-солнечными глазами из-под широкополой шляпы с острым верхом. На нем был короткий дорогой хитон, оставлявший обнаженными руки, которые были словно отлиты из металла. Ноги в изящных сандалиях, тоже обнаженные, были такие легкие и сильные, что, казалось, на них были крылья, порывавшиеся ввысь от земли. И весь он был сдержанным порывом: каждое его движение, каждое слово – все в нем готово было взмыть в небо, но какая-то неведомая сила удерживала его у земли. Он был, как охотничий сокол, готовый рвануться ввысь по зову своего господина и ударить добычу.

Губы его извивались в легкой улыбке, которая насмехалась и бодрила. В этой улыбке была какая-то призывная мудрость – близкая и недостижимая, как собственная тень. Когда Пестромысленный говорил, двигались не только его извилистые губы, но и заостренная бородка. Все лицо его словно вытягивалось вслед за слетавшими с губ словами и было похоже на заостренную морду лиса.

Может быть, облик Пестромысленного дорисовывался в памяти Архилоха изображениями Гермеса на сосудах. Может быть, это и был сам Гермес. В воображении Архилоха…

Пестромысленный явился неизвестно откуда – и вправду, как сокол к добыче.

– Эй, лисенок! Куда путь держишь?

Архилох удивился: так его не называл никто, и сам он себя с лисом еще не сравнивал, хотя басни о лисе были его любимыми баснями.

– Знатная, видать, у тебя телка! – продолжал Пестромысленный. – Не боишься, что отнимут, пока доведешь ее до города?

Должно быть, все в Архилохе ощетинилось, потому что Пестромысленный засмеялся могучим смехом:

– Гляди-ка: лисенок изготовился кусаться!

– Попробуй только!

Голос Архилоха зарычал, но Пестромысленный только обрадовался его рычанию, и тогда возмущенный Архилох принялся раззадоривать себя руганью: он расписывал, какое вычурно-унизительное насилие совершит он над Пестромысленным, как оторвет по одному все его члены, а под конец – что смастерит из каждого члена. Кое-что в его угрозах было повторением ругани, знакомой от взрослых, кое-что рождалось в те мгновения в язвительном воображении. Он исторгал, извергал, изымал из памяти всю едкость, которая вобралась из грубых шуток пастухов, пахарей и рыбаков, то разогретых добродушным вином, то разъяренных припадком ненависти, вобралась из старых, как мир, священных откровенных до отвращения шуток-перебранок на таинствах Деметры, из россказней моряков, изведавших только им ведомые диковинные услады тела в заморских странах. Ругаясь и угрожая, Архилох вспоминал и изобретал, удивлялся самому себе и едва осознанно, но все же осознанно радовался своим словам-чудовищам. Он уже совершенно не боялся нечеловеческой силы Пестромысленного, которая была вовсе не в его железно-мускулистых руках.

– Прекрасно!.. Как вычурно и просто! Куда до этого словам крылатым! Шипы твоих ругательств режут мысли и ноют в памяти. Красная кровь кентавра, смешанная с его текучей белой мощью, но без черного лернейского яда: твоя словесная смесь неугасимо жжет, но скорее радует, чем терзает. Я отблагодарю тебя за доставленное мне удовольствие достойным даром: такого дара не получал еще никто, кроме моего старшего брата.

Пестромысленный повернулся, словно к кому-то, кто незримо стоял у него за спиной, а затем опять к Архилоху и протянул ему лиру несколько необычного вида: ее рога были из настоящих рогов – очень крутых, толстых, с потрескавшимися от ударов серыми бороздами.

– Ну как? Нравится? Бодливее козла не было никогда на белом свете! И похотливее тоже не было. Я хотел было подарить ее моему младшему брату, но передумал: слишком он уж взбалмошен. От музыки Малыш становится сам не свой: все пляшет и пляшет, и все женщины его пляшут вместе с ним, пляшут и проделывают всяческие безумства, о которых порой и сказать жутко. Бесчинствуют, пока не свалятся в полной истоме… Я смастерил для него лиру из козлиных рогов: строптивые козлы милы Малышу так же, как Дельфийцу – лебеди. Но потом я передумал: выучиться игре для него слишком мудрено. Малыш ведь совсем не такой, как Дельфиец: тот не расстается с моим изобретением и сразу же подарил мне за него целое стадо коров… Впрочем, даже лучше, что Малыш не выучится игре, а то ему могло бы взбрести на ум тягаться со старшим братом, и тогда беды не миновать: Дельфиец самолюбив невероятно и в гневе даже страшнее, чем наш кровожадный Малыш-Страстотерпец. Пусть уж лучше этой божественной лирой владеет смертный. К тому же ты с моим младшим и долей схож: оба вы бастарды. У него отец – повелитель богов, а мать – всего лишь смертная, даже не нимфа, как моя. И у тебя отец – потомок богов, а мать – невольница.

– Ты что, знаешь меня?

– А то как же! Отец твой – Теллид из старинного элевсинского рода, потомок Триптолема. А мать твоя – невольница из Фракии. Там нашего Малыша любят. Даже больше, чем великих богов. Даже больше, чем меня, хотя тамошние цари почитают меня величайшим из богов и клянутся только моим именем.

– Так ты что, бог?

– А разве ты этого еще не понял?

По взгляду Архилоха Пестромысленный понял, что тот не поверил, и улыбнулся. Глаза его уже не играли и не смеялись, а переливались разноцветным сиянием, как завораживающие глаза змеи.

– Не веришь? Ну и ладно… Я ведь уже сказал тебе, что подарю тебе лиру из козлиных рогов, во-первых, за твою совершенно восхитительную, неслыханную раньше язвительную словесную смесь, а во-вторых, потому, что лира предназначалась Малышу, на которого ты чем-то похож… Впрочем, чего зря болтать?.. Подарок тебе нравится?

– Да, только необычный какой-то. Из козлиных рогов…

– А разве ты сам – обычный, лисенок? – снова засмеялся Пестромысленный.

Архилох провел пальцами по широким костяным пластинам, чередующимся со впадинами. Необычайная крутизна рогов придавала движению пальцев особый, странный ритм, напоминавший что-то очень знакомое.

– Нравится? – лукаво улыбнулся Пестромысленный.

– Что?

– Эта необычность. И песни ты будешь слагать тоже необычные. Бодливые и похотливые! – засмеялся глазами Пестромысленный.

Архилох смутился. Потом провел пальцами по всем четырем тугим струнам. Звон лиры более походил на привычное, даже немного раздраженное слово простой речи, чем на слово песни.  

– Ну, хорошо. Вижу, что нравится… А мне ты никакого подарка не сделаешь?

– Какого еще подарка?

– Как это – какого? Я же сказал, что мой старший брат подарил мне за лиру целое стадо коров.

– Ах, вот ты куда метишь! Я ведь предупредил, что телку у меня никто не отнимет. Даже бог!

– Даже за мой подарок?

– Тогда это будет уже не подарок, а сделка.

– Еще бы не сделка! Как же иначе? Разве в мире хоть что-либо не сделка? Когда ты радуешься чему-либо, так сказать «бескорыстно»: например, пению птицы или красоте цветка или шире – очарованию жизни, разве это не божественный дар, за который ты согласен нести все ее тяготы? А это разве не сделка? Гомер заплатил зрением за свое видение мира. Гесиод уверяет, что получил в дар посох, побег пышнозеленого лавра, без всякой сделки, а на самом деле лишился отцовского наследства, которым нагло завладел его родной брат. Думаешь, Гесиод стал бы вдохновенным певцом без этой потери? Был бы он одним из тех, о ком сам же сказал: несчастные, жалкие брюха! Уже сами жизнь и смерть человеческие есть сделка, уверяю тебя: кому, как не мне, водителю душ умерших, знать это. Мы, бессмертные, существуем, казалось бы, в стороне от сделок, поскольку смерти у нас нет, да и жизни тоже, поскольку обладаем мы не жизнью, а бессмертием, но вы, смертные, все равно впутали нас в свои сделки. Я имею в виду прежде всего, конечно же, жертвоприношения, которые не только сделка, но более того – открытое надувательство богов: вам, смертным, – жареное мясо, нам, бессмертным, – только его дразнящие запахи. А потому неужели ты поверишь, что получил эту лиру в дар от бога, если не дашь мне ничего взамен? Итак, даришь мне телку? Телка у тебя отменная, но лира – божественная! Ты ведь уже заметил, что она не только поет, но и говорит. Ты первым из смертных сможешь не только петь под звуки лиры, как Дельфиец, по его вдохновению, но и рассказывать о том, что происходит у тебя на сердце. Не по вдохновению от бога, но по велению собственного сердца! Ты сможешь петь не только божественные, но и человеческие песни, а это куда сложнее! Разве можно отказаться от такого более чем божественного дара? Ну, что – берешь лиру?

– Да, – сказал Архилох.

И как только он произнес это короткое слово, решившее всю его дальнейшую судьбу, Пестромысленный исчез. И телка тоже исчезла. И лишь странная лира из сбитых, стертых козлиных рогов, цвет которых напоминал брюзжащее дождем небо или гальку, шуршащую под ворчливой холодной волной, лишь эта странная лира осталась в руках Архилоха свидетельством встречи с черноглазым незнакомцем, который назвался богом и оказался богом.

 Отец не стал наказывать и даже не бранил Архилоха за лиру вместо телки.

«Мне дал ее некий бог», – сказал Архилох, а отец посмотрел на него так жалостливо и презрительно, что в его юной душе открылась рана, не зарубцевавшаяся бесследно никогда. Отец не поверил ему. Он, многочтимый жрец Деметры, хранивший великое откровение священнодействий, которое бережно передавалось в их роду от отца к сыну, начиная с самого божественного прародителя Триптолема, сына элевсинского царя Келея, давшего святой хлеб первым паросцам, он, ближе, чем кто-либо другой на острове, стоявший к божественному, не поверил, что бог мог явиться смертному, даже если этим смертным был его собственный сын. Не поверил, несмотря на священное доказательство в руках Архилоха.

Целых два года отец считал Архилоха чем-то вроде слегка помешанного, а то и вообще обделенным разумом. Отец тщательно умалчивал его безрассудный поступок Архилоха: он стыдился за непутевого сына и боялся огласки. Как отец вообще позволил ему хранить «эту мерзостную лиру», странный, убогий вид которой вызывал у всех смех, а звуки ее напоминали скорее не игру, но обыденную, почти ругательную речь.

С тех пор он больше никогда не давал Архилоху никаких поручений, связанных с деньгами. Даже после того, как Гермес вмешался в судьбу Архилоха и устроил его удачу после предсказания Дельфийского бога. Отец ничего не оставил ему в наследство. Несмотря на то, что благоволивший к Архилоху Гермес ведает всеми сделками и наследованием тоже. С того самого дня, как он удостоился любезного дара Муз, Архилох всегда помнил, что он – лишенный наследства, бездольный.

… Легкая боль в горле, напоминающая проглоченный кинжал, вернула его в настоящее. Прямоугольник окна среди спокойной, ровной, как небытие, стены дарил ему жизнь – прямоугольник моря и голубую полосу неба. Море искрилось. И небо тоже искрилось, хотя значительно ровней: оно было прошито тончайшими нитями лучей, словно вавилонская ткань, а море играло множеством солнечных бликов – таких огромных, что волны казались сетью, охватившей исполинское солнечное тело. Море… Дельфиец, гремевший на лире на блещущих солнцем скалах Парнаса, радовался в море игривыми прыжк

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике поэзия. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s