Владимир Платонов. Синяя трезвость

Дождь в дубовом лесу — Иван Шишкин

* * *

Ты была здесь.
Запах твоих ладоней
хранит каждая вещь,
которой
касались
руки твои.
Запах дождя
и мокрых деревьев,
и тёплых огней,
и теней ночи.

Ты была здесь
ещё так недавно,
и тебя уже нет.
И растерянно я
повторяю стихи Элюара:
Я так тебя люблю,
что я уже не знаю,
кого из нас двоих
здесь нет.

* * *

Красные листья, жёлтые листья –
радостный вихрь этих праздничных красок
перемешал в сочетанье немыслимом
трезвость ума и хмель свадебных плясок.

Синяя трезвость – в растрёпанных прядях
солнцем налитых прозрачных берёз,
и ошалелым увидено взглядом
чудо распущенных женских волос.

Прямолинейность прохладная, белая
стройно сомкнулась в голубизне;
заворожённый истомою женского тела
лес опалённо качнулся ко мне.

Весь до травинки, до веточки, листика
золотом льётся из глаз в глаза:
милая, это не сон и не мистика –
осень любовно к земле прилегла…

А волосы струились, пенились,
и ветер их трепал неистово,
и я, давно во всём изверившись,
руками грубо сердце стискивал.

Нет, не уйти мне от невенчанной,
но суженою мне на муки –
лучом расплавленным просвечены
ко мне протянутые руки.

И всё, что было в ней заветного,
меня целуя и кляня,
в день сумасшедший этот ветреный,
она до капли отдала…

И пламенея красным, жёлтым,
вдали в деревне крыши плавились;
склоняясь низко к горизонту,
солнце лучи свои расправило.

Они, стелясь над чёрной пашней,
текли к земле теплом и светом,
и становился днём вчерашним
тот день – прощальным криком лета.

* * *

Скамейка. На скамейке ты
с косою длинной и тяжёлой;
в траве незрячие цветы
у узенькой лодыжки голой.

Лодыжка в лодочке плывёт
в зеленоватой лунной сини,
но что сейчас мне лунный иней? –
застыл во времени полёт
с ума сводящих дивных линий.

Не отвести глаз от лица,
которого поцеловать не смею.
Пред совершенством рук Творца
восторженно благоговею.

* * *

Прошёл февраль, не испугав
нас ни морозами, ни ветром,
и март воспрянул, просияв
капелью, падающей с веток.

Уже шальные воробьи
на проводах сидят как ноты,
и камнем тягостным с души
свалились зимние заботы.

Прозрачные мне снятся сны,
я их бессвязности внимаю
и трепет признаков весны
в стихи тебе перелагаю.

* * *

Вдыхая горькие и терпкие духи
твоих волос, с дня самой первой встречи
я страстный трепет живой речи
укладываю в мёртвые стихи.

* * *

Под нами
тёплая вода,
как существо
живое дышит
и обессилено
тела
лениво,
медленно
колышет.

Думали доплыть
до кромки моря,
да устали,
и кружит над головами
чаек стая.

Над волнами
в изголовье
синь небес.
Белым облачком
на небе реет крест.

А внизу
сомкнулася
до дна
тёмная зелёная
вода.

Тёмная вода –
зелёный страх.
Слава Богу –
тает в облаках.

Мы осознанно
заплыли
дальше всех,
так к лицу ли
брать на душу
страха грех?

Наши мысли – суть,
подвластная двоим.
Тени трепета
мы в них не зароним.

Не враждебная качает нас волна:
свежей силой наливаются тела.

Смеркается. Прозрачна тишина,
в ней тонким серпиком прорезалась луна.
И в море страшно от прибоя далеки
четыре к берегу гребущие руки.

* * *

Солнце светит стылым светом,
стёкла сонные скучают,
стон сосулек серебристых
слился сверху с сосен снежных.

Снег сияет сотней свечек,
скачут стайками синицы,
светлоокой синевою,
счастьем сладко стиснет сердце.

Счастьем станет созерцанье
совершенного созданья,
сотканного синим сном.

Размолвка

Здесь чисто и тепло,
и резкий яркий свет,
здесь по больничному
и пусто, и уныло,
здесь будто бы неплохо, но немило –
в пустых зрачках застыл
стерильный цвет.

А за окном качается фонарь,
и хлещет дождь, и ива сиротливо
свои бессильно плечи опустила
в осеннее ненастье и печаль.

Сырые клочья туч.
Заломленные руки.
Нагие, мокрые стволы,
как женщины,
которым не нужны
уже любви ни радости, ни муки.

Ленивой судорогой ветер шевелит
сплетенье ломких виноградных плетей.
В метании огней ещё сильней заметен
болезненный надрыв бессмысленных молитв.

Как горько сознавать, что всё уже прошло.
Боль губ. И трепетность.
И дальние дороги.
Свиданья хрупкие.
Разлуки и тревоги.
И грусть, и смех,
и счастье, и беда,
которая приходит не одна.

Всё было и прошло…
Здесь чисто и тепло.

* * *

Ты неземная вся, ты воплощенье духа,
ты соткана из облаков и пуха,
твоё лицо передо мною светится,
нахмурясь, – чёрной кисеёй завесится,
но и в тени мягчайшие черты
очарованьем света залиты.

Ты вся воздушная, ты соткана из снов,
из грёз, из миражей, воображенья,
и из стихов – и всё-таки ты женщина,
ты женственна до самых ноготков:
венчает золотистость смуглой кожи
их перламутр и дымчатая розовость.

Ты соткана из солнечных лучей,
из их дрожанья, бликов, переливов,
ты в чистых красках древних витражей
надолго застываешь терпеливо
и, наконец, смирясь в узорчатых их лапах,
ты сумрачно к ногам ложишься на пол.

В благоговейно гулкой тишине
голубизной озёр в глазах таится святость
мерцаньем воздуха, как на холстах Моне,
под сводами разлита тихо радость.
И на полу коленопреклонённо,
о чем ты молишься так целеустремлённо?

Какое чудо просишь сотворить,
ты – сотворённое земное плотью чудо?
Все звёзды неба я тебе добуду…
Но что могу я для тебя добыть,
когда в глазах твоих за дымкой затаённости
сквозит печаль глухая обречённости?
А я могу… могу лишь говорить:

Ты так по не земному хороша.
Ты девочкой, очнувшейся от сна,
всех женщин затмеваешь росной свежестью
(простите мне невольную невежливость).

Ты незабудок голубая нежность,
весенних ледоходов неизбежность,
зелёный ты и трепетный апрель,
ты осени прозрачной акварель,
ты одуванчиков ресницы,
ты невесомость горлышка синицы…

В тебе есть всё: и радость, и печаль,
и давящая пустота разлуки –
в тебе все человеческие муки.
Так что же ты? Молчишь? Не отвечай.
Но и не лги, не обволакивай мой разум.
Где нет любви, там лучше кончить сразу.

* * *

Песок, …песок, … – вдруг
сразу впадина,
ссыпаются на дно песчинки…
но зализать ли вам – пылинки –
ногой оставленную ссадину?

И вьётся след: за шагом шаг.
И кинокамера, как сыщик,
принюхиваясь, носом ищет,
и вот – руки победный взмах!

В видоискателе стопа –
виновница отёчных впадин,
легко касаясь жёлтой глади,
туда не ступит – Бога ради! –
где проторённая тропа.

Какая узкая стопа!
Какая тонкая лодыжка!
Идёт меж дюн с раскрытой
книжкой
не фея – женщина с изыском,
как не пропетая строфа.

Она почти совсем нага.
Купальник мокрый обалдело
прозрачный липнет к её телу
и к строгим, и стыдливо
белым, и не целованным ногам.

Лица неправильный овал
прелестен нежностью тревожной.
Взгляд – молчаливо осторожный
с отчаянностью безнадёжной
трепетность лани выдавал.

Пугливо царственна она.
Идёт – прекрасна и стройна.
И горделиво голова
повёрнута вполоборота.
В предощущении полёта
вдруг вздрогнет чуткая спина.

А впереди песок плывёт
в зевок волны вглубь океана,
и, наливаясь, словно рана,
нетерпеливый нервный рот
узду невольную грызёт:
вот-вот крылом она взмахнёт
и…
слишком, слишком,
слишком рано.

Ещё прочна земная связь…

* * *

За окном льётся дождь, и шуршащие звуки
капель  сразу глотает песок.
Я как будто в изгнанье – в тягучей разлуке.
Я в разлуке с тобою,  но мне хорошо.

Хорошо, что не мокну, тебя понапрасну
прождав, на дрожащем промозглом ветру,
что уютно под лампой с подвесками красными
мне бездумно гадать: кончит лить ли к утру?

Впрочем, мне всё равно. Утром чистый и звонкий
воздух будет горчить от умытой смолы,
и в ненужной суетности жизненной гонки
убеждать меня станут деревьев
                крепко вросшие в землю стволы.

С ними я соглашусь. Я устало в ответ закиваю.
Время вышло. Давно уж пора отдохнуть.
Я готов захлебнуться в восторгах зелёному раю,
повернувшему в тихую заводь мой путь.

Я, как эти стволы, прочно стану на якорь,
вгрузнув лапами всеми в податливый ил.
Мне здесь так хорошо, так покойно, однако,
как ни странно,
     желанный покой мне не так уж и мил.

Почему-то во снах, отвязавшись
 от вечно пленённого буя,
оборвав якоря – в шторм.
      Глаза покрасневшие тру.
Я готов, я хочу, твои тёплые губы целуя,
всё стоять и стоять
                на жестоком полярном ветру.

* * *

Как змеи – в узкие расщелины –
туман вползает по утрам,
И молоком, слегка просеянным,
он представляется глазам.
Клубится шлейфом пар насыщенный,
несясь над нашей головой,
Как эфемерное каприччио,
как звук, рождённый мне тобой,

Твоими пальцами чеканными
по перламутру клавиш – где
Глазами серыми туманными
забвенья ищешь ты в игре.
А я – как в первый день свидания –
 вновь очарован и влюблён –
По белым пальцам – чёрным клавишам –
 каким-то трепетным огнём

Проникновенная мелодия скользит в сознании моём.
И вновь лицо твоё – и талия – и стан –
 и вóлос водопад
Извлечены из подсознания – и вновь со мною говорят
На языке любви. Мелодия – соединяет нас вдвоём

По белым и по чёрным клавишам –
всё тем же трепетным огнём.

* * *

Ты сказочно, ты дивно сложенá.
Божественная талия с любовью
Искуснейшим резцом очерчена.
Ты амфора волшебного вина,
Которым голова моя опьянена,
Как и лица красой, любимая, с тех пор,
Когда впервые я глазами встретил взор
Твой, обращённый мимолётно на меня,
И понял, что отныне ты моя
На веки. Что отныне нет тоски,
Что счастье выпало до гробовой доски

* * *

Опущены покато плечи – среди листвы,
пьянящей встречи – дыханье, сны
и шёпот речи во тьме, скамья –
в глазах отсвечены, любовь моя.

Вокруг под вишнями – такая тишь,
трава не вздрогнет, не пискнет мышь.
И шея лебедя плывёт в ночи,
и – крылья рук. В них не ищи

ты смысла. В них лишь ты и я,
мои стихи, твоя мелодия…
И я охвачен ими – у ног твоих,
пускай звучат они – для нас двоих.

* * *

Сегодня солнце такое жаркое,
Но запах пыльной весны ещё свеж –
Давай, перекинемся радужной аркой
В фантазии детских наивных надежд!

Давай, как и прежде, мы солнечным утром
Отправимся в призрачный лиственный лес,
В котором окутан зелёною дымкой
Нас встретит пронизанный солнцем навес,

Где солнце, ликуя, сквозь кружево веток
Над нами сплетёт золотистый узор,
И белое облако следом за ветром
Вверху в синеве поплывёт на простор

Бытия – где вновь молодость, счастье,
И где мы с тобою опять влюблены,
Где вновь – поцелуи любви и объятья –
Всё то, для чего мы с тобой рождены!

* * *

Тёк сверху снег, как пушкинские стансы,
Снежинки падали на кончики ресниц,
И лились в ночь старинные романсы,
Слетавшие с прочитанных страниц,
Где стан девичий, схваченный шелками,
По залу плыл между туманных лиц.

И падал отсвет рам на зимние сугробы,
На стан твой дивный и на воротник, на мех,
Как будто делал это для того лишь, чтобы
Я лицезрел холодный рыхлый снег
и капельки над тёплыми губами,
дыханья пар и невесомый смех.

И вспоминаю я, как чужестранец некий,
В иных краях о прошлом не скорбя,
Что я уже любил заснеженные веки,
О, Боже праведный, как я любил тебя.

* * *

Листья шелестят под ногами жёлтые,
Облака плывут, ветром гонимые.
Облака осенние – мёртвые…

Листья шуршат по асфальту жёсткие,
Их ветер закручивает порывами,
То пьяными, то игривыми,
Пронизывая насквозь нас.

И сверкают белками
Глаз
Прохожие
Темнокожие
В сумрачный час.

Наши тени сплелись и спутались,
И в метели из листьев ржавых
Растворяет нас ночь,
Точь-в-точь
Как та ночь,
Когда целовал тебя
На ветру
На виду у прохожих
Только не темнокожих.

И в других краях,
Где зима
Все дороги перемела,
И в ночи – уже ни души.
Только мы.

И остались лишь
Ты и я.
В целом свете ночь,
И в ней ты и я.

Я целую тебя
на углу
всю ночь.

До утра.

День

1.

Окно раскрыто в светлый мир дождя
полётом капель разлинованный в косую,
и памятью своей на лист пустой
рисую воспоминания о длинном беге дня.

2.

Всплывало солнце субмариной
малиновой на горизонте
и жарким отблеском карминным
пылало в твоём белом зонте.

И в платье бело-лебедином
на этом солнечном параде
была ты жрицей в строгом, длинном
и целомудренном наряде.

Ах, этот солнечный простор!..
он призрачен, как всё на свете.
Видение смывает ­ с гор
сорвавшийся – холодный ветер…

Плескалось море подле ног
и воздух пах иодом, солью,
и грудь теснилась от тревог
какой-то будущею болью.

3.

Блики прыгают на волнах зеркалами.
Море, кажется, настроилось игриво.
Глянцем плёнки изогнулось под ногами,
ну а глубже – затаилося пугливо.

Моря ты не бойся неохватной глади:
плещет как ребёнок: робко и наивно.
Ты бы, думаю, могла бы с ним поладить,
Если б я не уговаривал так длинно.

Страстно я люблю тебя и море.
Как мне вас обоих не обидеть:
ты рассержена, когда сливаюсь с морем,
море хмурится, когда с тобою видит.

Чайка, злясь, с волны крылом срезает пену.
Вспыхнула в глазах испуганных зарница.
Я ведь не способен на измену.
Видно, всё же вам придётся примириться.

4.

В моих руках твоё лицо,
и перед тем, как кануть в лету,
в последний раз перед концом
я осознаю радость эту.

И ты, и я – всегда вдвоём.
Одни в бескрайнем белом свете.
И мир, сжимавшийся кольцом,
у наших ног был тих и светел.

Мы мчались к солнцу.
Над скалой меж тем уже клубились тучи.
Взмыл Чатыр-Даг над головой:
надменный, сумрачный, могучий.

И – стёрта с неба бирюза,
угас последний звук аула:
зигзагом молнии гроза
всё разом вмиг перечеркнула.

5.

Окно раскрыто в чистый мир дождя,
в прозрачный мир за водяной завесой.
Летит поток щебёночный с отвесов,
И мне за ним уж не видать тебя.

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике поэзия. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

1 отзыв на “Владимир Платонов. Синяя трезвость

  1. Анатолий Апостолов:

    Спасибо  за нежные, хорошие стихи!

     

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s