Евгений Долматович. Ловец Сновидений


Ни один сон не может быть просто сном.

Артур Шницлер

Берегись! Ибо играя роль призрака, сам становишься им.

Изречение из каббалы

А что вы видите в своих снах?

1.

Сновидение

Погружаюсь…

Медленно-медленно опускаюсь в бездну, что дарит пусть и временное, но все же забвение; бездну, вместе с тем являющуюся аллегоричными сдвоенными вратами в удивительные и несуществующие миры – те самые Demos Oneiroi, таинственные земли за пределами рационального, созидаемые неосознанно, путем высвобождения фантазии от пут действительности, путем полного отключения контроля над ней и запуска ее в свободный полет.

Но разве лишенная разума фантазия не порождает чудовищ? Разве не в совокупности с разумом она есть мать захватывающих чудес? Подобную мысль высказал Франсиско Гойя – некто из великих, увековечивших свое имя благодаря собственному гению. И если отталкиваться от этой его идеи, получается, что всякое сновидение в первооснове своей не столько «божественное откровение», как то полагали древние египтяне, сколько чудовище – невероятный, уродливый, лишенный каких-либо доступных человеческой логике условий и признаков монстр. Сон – это всего лишь физиологическая потребность, в то время как сновидение есть детище несдерживаемого сознанием воображения. А воображение – зверь хищный и крайне опасный.

Но речь сейчас о другом: если сновидение – это чудовище, то его можно смело отнести к семейству хамелеонов, так как оно крайне изменчиво, и вы никогда не угадаете, что увидите и где окажетесь в следующее мгновение. Актуален вопрос: с чего бы после одного сновидения человек просыпается со счастливой улыбкой, а после другого – с воплем ужаса, рвущимся из горла, и сердцем, неистово колотящимся в груди? Все это следствие изменчивости сновидения. А если копнуть чуть глубже – результат необузданной разумом фантазии. Этакий привет из глубин подсознания, о чем в свое время писали Фрейд и Юнг.

Интересно, а что в своих снах видели Фрейд и Юнг?

Но важно не это, другое: научиться понимать, что вы спите; понимать, что окружающая вас реальность не более чем искусно сотканная химера, – и вот здесь главное не прогадать и вовремя включить Контроль Сна. Если вы не способны на это, то есть немалая вероятность, что однажды вас посетит череда жутких ночных видений, грозящих впоследствии обернуться мучительной бессонницей, причина которой будет столь же банальная, сколь и исчерпывающая – страх. Возможно даже, что ваш ночной кошмар приоткроет свое истинное лицо – подобно Василиску или Медузе Горгоне, чей взгляд убивает, – и тогда у вас уже не получится спрятаться или сбежать в спасительную явь.

Сновидение – оно как липкая паутина, и если вы примете его, но не сможете контролировать – не сумеете стать пауком, – то легко запутаетесь в нем, а затем оно вас проглотит.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что с самого начала все было предрешено. Все эти пугающие события, казалось бы, бессмысленные слова, алогичные действия, ужасающие иллюзии и несчетная череда аллюзий, параноидные мысли и предположения, как и, конечно же, сновидения – все неизбежно вело меня к такому итогу, к тому выводу, что я должен был сделать рано или поздно.

Когда-то давно существовала теория, будто материальный мир не более чем выдумка, этакая проекция, воссозданная человеческим разумом, дабы заполнить пустоту вокруг себя. Приверженцев этой теории именовали солипсистами, и, вполне закономерно, их довольно-таки смелые идеи старательно обхаяли мыслители того времени, впрочем, как и все последующие мыслители. Одни откровенно насмехались над солипсистами, попутно обвиняя их в яром эгоцентризме, а Шопенгауэр даже заявил, что солипсизм может иметь успех исключительно в сумасшедшем доме (и это вдвойне забавно, если вспомнить другое высказывание философа, в котором он низводил весь мир до того самого сумасшедшего дома). Находились, правда, и те, кто вел себя чуть деликатней. Дискутируя с солипсистами, они старались подстроить им так называемую логическую ловушку либо же беспощадно давили вопросами, ответов на которые нет и быть не может. К примеру, если вся окружающая действительность всего-навсего мираж, то что заставляет нас пользоваться его благами, что тогда в первооснове своей составляет понятие физического тела, со всеми присущими ему свойствами и принципами? Парадокс, да и только. И если все заключаемое в термин «материя» лишь обманка, то кто такой человек, зачем он был создан, и – вот что самое интересное! – где на самом деле он обитает?

Человек – это падший бог, который вспоминает небо. Какая фраза, какое изречение! К сожалению, не помню, кому именно принадлежит авторство… Быть может, так сказал Будда? Ведь совершенная память – это добродетель, незапятнанная воспоминанием, подразумевающим спасение от забвения, в котором ты увяз, от незнания. Но речь сейчас даже не об этом. Вдумайтесь – падший бог! Значит ли это, что некогда было иное время – время, когда мы еще не были падшими?

Датская писательница Карен Бликсен подошла к вопросу с иной позиции, она писала: «Немногие могут признать, что им полностью чужда идея о том, что мир, который они видят вокруг себя, на самом деле плод их воображения. Довольны ли мы им, горды ли?» Бликсен акцентировалась не на сущности человека, как демиурга, но на качестве создаваемого им творения. В свое время это натолкнуло меня на следующую мысль: как известно, за семь дней (даже за шесть, если более точно, ведь седьмой являлся днем отдыха) иудейский Яхве сотворил мир. Мы же с вами делаем это гораздо быстрее, хотя, к сожалению, менее качественно. Мы проектируем себе мир на несколько часов, а затем беспощадно его губим. Наша проблема еще и в том, что мир этот мы строим неосознанно – не иначе как следствие давно утраченного божественного дара, – а потому не можем полноценно управлять им, даже не придаем этому должного значения, списывая сновидение на одну из составных частей повседневности. Как заметил Бодлер: «Это чудо, ежедневное повторение которого разрушило его таинственность». И поэтому, частенько то, что мы возводим, превращается в фантасмагорический лабиринт, населенный одними только тенями; лабиринт, из которого изначально нет выхода; лабиринт, по которому мы обречены скитаться те жалкие часы, пока спим.

Всего лишь бесполезное сновидение, так ведь?

Но случается, что создаваемые нами миры оборачиваются чем-то гораздо большим, нежели то, что мы подразумеваем под словом «сновидение». И вот тогда все конкретно меняется…

Тихо. Ночь.

Я нахожусь в незнакомой, но вместе с тем и знакомой мне квартире. Как такое возможно? Всего-навсего проявление амбивалентности, свойственной всем сновидениям, при которой вы способны узнавать места, где ни разу не бывали, и людей, с которыми никогда не встречались. Так вот, веет от этой квартиры грошовым унынием; под потолком тройкой лампочек вяло светит угрюмая люстра, а в углу гудит допотопный советских времен телевизор. Кажется, транслируют очередные Олимпийские игры. Расплывчатое черно-белое изображение то и дело скачет, прерываемое многочисленными помехами и рябью.

Отец, которого я вижу впервые в жизни, сидит за столом и, равнодушно листая газету, потягивает остывший чай из белой фарфоровой кружки. Где моя мать – не настоящая, а созданная сновидением – не имею ни малейшего представления. Возможно, ее не существует вовсе. В этом мире, согласно его сюжету, мать может быть попросту не нужна.

Обвожу взглядом комнату. На стене красуются несколько картин – рисунок довольно четкий, но почему-то не запоминается. Вроде бы обычное явление, когда спишь, но мой искушенный в подобных делах разум тут же делает ряд выводов: во-первых, я сплю и понимаю это (очень важно уметь отличать сновидение от яви); во-вторых, судя по всему, я «нырнул» довольно-таки глубоко и теперь рискую «захлебнуться»; и в-третьих, насколько я успел разобраться, мне транслируют «кино» – сновидение, наиболее приближенное к реальности, имеющее определенный сюжет и задействованных персонажей, которыми легко могут оказаться люди из повседневной жизни. Я прекрасно осознаю это, но… все равно начинаю верить в действительность происходящего. И подобного рода просчет чреват серьезными последствиями.

Постараюсь объяснить: скажем, в одной из тетрадей Марины Цветаевой среди прочего мне довелось наткнуться на следующую запись: «Мой сон – не отдых, а действие, действо, которого я – зритель и участник». И здесь я по-своему завидую поэтессе. Увы, для меня такая вольность немыслима, потому что если отдаться потоку несуществующих событий, то легко превратиться в пешку – стать тем самым участником, – и тогда сновидение возьмет верх; иначе говоря, можно не вынырнуть…

Интересно, а что в своих снах видела Цветаева?

…Тем не менее ошибку я уже допустил, и теперь мне не остается ничего, кроме как наблюдать, что же будет дальше. Времени, как такового, в сновидениях не существует, исключая те случаи, когда сюжет требует имитировать ход времени, – явно не в этот раз. Я жду, зная, что событие, должное произойти, вот-вот свершится.

– Недолго осталось до их прихода, – внезапно произносит отец. – Людей на улице уже нет, все попрятались.

Его голос звучит громко и ясно, и я отчетливо различаю каждое сказанное им слово. Следовательно, я гораздо глубже, чем предполагал.

Холодной волной на меня накатывает страх. Я знаю, кто должен прийти, и боюсь их. Это начинает беспокоить: раз с моей стороны появились эмоции, значит, реальность транслируемого видения постепенно становится моей реальностью. Так мало-помалу я проникаюсь сновидением, начинаю жить им. Подобное стечение обстоятельств отсекает возможность включить Контроль Сна – способность, крайне необходимую, когда обстановка в созданном мире перестает забавлять, и сновидение грозит обернуться кошмаром.

Внезапно происходит смена плана. Явление это довольно распространенное, и я называю его «скачок»: когда хронология событий – этакая фабула сновидения – переключается на последующие более важные события, нередко пропуская гигантские пласты времени.

Отца уже нет. По телевизору все так же ползет черно-белая рябь. На полу валяется раскрытая газета. На столе одиноко замерла перевернутая фарфоровая кружка; капли остывшего чая разбрызганы по клетчатой скатерти. Ветер проникает в комнату сквозь разбитое окно и треплет листы утренней прессы…

Все это вызывает у меня приступ паники, и я тут же забываю, что происходящее не более чем качественно срежиссированная постановка в моем личностном театре иллюзий. Пытаюсь сконцентрироваться на этой быстро ускользающей мысли; пытаюсь нащупать одну из Нитей Реальности – так называемые «артефакты» в мире сновидений, благодаря которым есть возможность понять, что спишь. Сделать это необходимо прежде, чем начнутся основные события сюжета, но… у меня ничего не выходит.

Я захлебываюсь.

Вижу осколки стекла на полу и раскуроченную оконную раму, а это значит, что те, кто должен был прийти, уже здесь. Сразу же возникает новая мысль: отец отсутствует вовсе не из-за того, что ему, например, приспичило сходить в туалет, – нет же!

Его забрали Длинные Люди.

Поднимаю голову и смотрю в разбитое окно, из которого на меня таращится матово-черная ночь, украшенная холодным сиянием несуществующих звезд, отдаленно напоминающих неподвижные белые пиксели в какой-нибудь старенькой компьютерной игре. Насколько мне известно, мы живем на десятом этаже (вероятно, то отголосок яви, где я тоже живу на десятом этаже), и из окна можно видеть погруженный во мрак поселок. Все его жители затаились кто где, потому что в этом мире ночь – время Длинных Людей.

И вот я вижу их самих. Словно ожившие фигуры Альберто Джакометти, они неторопливо бредут по улицам – долговязые, с вытянутыми тонкими руками, на полусогнутых ногах, забавно переваливаясь при каждом шаге, медлительные, но тем не менее дьявольски опасные. Они шагают по дорогам, забирая всех, кто им попадется, и от их сутулых фигур в свете неподвижной луны стелются длиннющие тени, накрывающие собой целые кварталы будто бы вымершего поселка (за пределами которого, уверен, вообще ничего нет). Эти тени страшат меня куда больше, нежели их обладатели. Эти тени изгибаются, подобно хтоническим исполинским червям, и обнаруживают отдаленное сходство с густыми мазками темных красок на полотнах Гойи или Караваджо. В каждом движении этих теней легко угадывается вызов законам оптики, перспективы и сохранения пропорций. И такая отчужденность, можно сказать, аномалия заставляет буквально цепенеть от страха – ведь нет ничего ужаснее, нежели грубое нарушение, вопиющее извращение привычного.

Прислушиваюсь, но Эха Реального Мира (чаще всего им является некий акустический фон из яви, будь то трель будильника, голоса людей или хлопанье дверями) не различаю, видать слишком глубоко нахожусь и слишком сильно верю. Вынужден признать, что уже окончательно слился с реальностью этого мира, и теперь мне не остается ничего, кроме как подчиниться сновидению.

Внезапно комната вздрагивает, и в окне прямо передо мной из мглы проступает перекошенное, гротескное, словно бы уродливая восковая маска балаганного шута, немыслимых размеров лицо. Выпученные, лишенные и намека на разумность глаза буквально впиваются в меня, а розового цвета язык, похожий на раздувшегося пурпурного слизня, скользит по растрескавшимся, покрытым россыпью язв губам. Зубы темно-чайного цвета не предвещают ничего хорошего.

Не смея пошевелиться, с ужасом гляжу на это чудовище.

В тот же миг огромная рука просовывается в окно, неуклюже пытаясь схватить меня. Думаю, что уже все – конец. Но внезапно мир Длинных Людей искажается, замирает на долю секунды, и это дарует возможность спастись. Увернувшись от кривых пальцев, каждый из которых размером с меня, выскакиваю в коридор. Слышу, как монотонно гудит лифт. Слышу, как недовольно ворчит гигант: потеряв меня из виду, он начинает крушить все в комнате. Кисть его руки, словно доисторический паук-переросток, сносит шкафы, ломает стол и крошит стулья…

Перевожу дух – даже во сне ощущая, как учащенно бьется сердце, – когда внезапно происходит новый «скачок».

Улица. Шелковое полотно ночи и пустынные дворы поселка.

Этот мир начинает меня раздражать! Пытаюсь идти, но ноги почему-то не слушаются. Они делаются ватными, и я словно погружаюсь в вязкую смоленую топь расплавленного асфальта. Конечно, можно попробовать улететь – частенько это помогает, а еще чаще позволяет включить Контроль Сна. Ведь если ты способен нарушать законы физики, столь непробиваемые в яви, то легко можешь понять, что спишь, а это – уже победа над коварством сновидения.

Увы, все эти дельные мысли приходят гораздо позже – уже после пробуждения, когда я вспоминаю увиденный мир. Своеобразный эффект французской лестницы, не иначе. Обычно сновидения сразу забываются, потому я и записываю их, попутно гадая, что именно сделал не так. Правда, встречаются и исключения. Примером того может послужить мир, где живет Мо Дикинс, или же мир Дороги из красного камня – мой первый детский кошмар, который я запомнил во всех подробностях.

В общем, так и стою возле дома и, будучи не в силах шевельнуться, с содроганием наблюдаю, как на меня неспешно, даже вразвалочку надвигается заприметивший меня Длинный Человек. Он плотоядно ухмыляется, а его остекленевшие, в сетке капилляров глаза хищно поблескивают в свете размытой луны.

Я боюсь, потому что поверил в реальность этого мира.

Пустующие многоэтажки, брошенные квартиры и обезлюдевшая, за исключением самого поселка, земля в радиусе нескольких тысяч километров. Всюду сплошная пустота!

Однажды я попытался выйти за границы сновидения, прорваться в эту пустоту, и в итоге очутился в абсолютной черноте – воплощенное царство Эреба, ужасающее иррациональное ничто, куда я ни за что не пожелал бы вернуться, но где, больше чем уверен, затаилось нечто запредельное, некая сущность…

Все-таки какой глупый мир!

Длинный Человек протягивает ко мне свои цепкие пальцы, и в этот момент я слышу Эхо Реального Мира.

С невероятным облегчением получаю Контроль Сна и отключаю сновидение: гигант, темнота, опустевший поселок… – все стирается, словно трепещущие тени при ядерной вспышке.

Из глубин собственного подсознания я поднимаюсь на поверхность.

2.

Реальность

Тусклый свет раннего утра просачивается в комнату сквозь незанавешенное окно. В квартире непривычно тихо, и я отчетливо различаю звуки собственного дыхания да умиротворенное сопение лежащей рядом девушки.

Вынырнул. Я на поверхности, в яви!

Отдышавшись, с удивлением отмечаю, насколько неистово колотится сердце. На лице подсыхают капли пота… Значит, очень поверил.

Образ мира Длинных Людей постепенно стирается из памяти; он блекнет, теряя четкость очертаний до тех пор, пока не превращается в набор смутно различимых, отдающих безумием гипнагогических образов. Как будто еще одна из картин Альфреда Кубина – серая мишура, черная штриховка, сквозь которые проступает сюрреалистическая инфернальность другой стороны. И неплохо бы занести описание в тетрадь, ведь, как правило, через каких-то десять минут после пробуждения забывается больше девяноста процентов увиденного во сне. Этим же объясняется, почему из дюжины сюжетов, что мы проживаем за ночь, запоминаются лишь отдельные фрагменты одного-двух сновидений.

На будильнике семь утра. Тихо. Прямо надо мной, приделанные к потолку, застыли индейские Ловцы снов. Десятки, может быть, даже сотня. Я вижу, что орнамент из ниток, олицетворяющих паутину древнего мудрого паука, зарос пылью и всамделишной паутиной; вижу, как перья, символизирующие дыхание жизни, слегка колышутся на сквозняке. Нужно бы вынести амулеты на воздух, очистить от увязших в них кошмаров. Нужно бы…

Перевернувшись на другой бок, разглядываю спящую рядом девушку. Рита. Она – моя коллега по работе, но следовать правилу «не спи там, где работаешь, и не работай там, где спишь» у меня никогда не получалось. Сегодня у нее выходной, а значит, она намерена продрыхнуть минимум до обеда. Не без интереса наблюдаю за движениями ее глаз под сомкнутыми веками – судя по всему, она пребывает в фазе быстрого сна, плавно покачивается в ритме тета-волн. Если сейчас ее разбудить, она сможет в мельчайших деталях описать свои сновидения.

Интересно, а какие она создает реальности? Известно ли ей, что такое Контроль Сна, «скачок», «выброс»? Да и вообще, в ходу ли у нее подобного рода терминология? Может, она гораздо проще относится к самому значению слова «сновидение»? Так же, как и большинство людей в этом мире, которые спят лишь для того, чтобы отдохнуть, чтобы проснуться, и потому не ведают, сколь невероятные возможности таит в себе практика осознанных сновидений.

Обнимаю Риту, чувствуя жар ее тела. Она вздрагивает, и готов поклясться, что в данную секунду она слышит Эхо Реального Мира.

Так мы лежим где-то с полчаса. Затем, смирившись с тем фактом, что больше уже не усну, я отстраняюсь от Риты и вылезаю из-под теплого одеяла. Прогулявшись до туалета, включаю радио. Сквозь помехи звучат слова:

…И нам веками некуда спешить,

Наш путь обременен безвольностью свободы,

Мы можем только плыть, и плыть, и плыть,

Кружась вокруг земли бессмертным хороводом…

Забираюсь обратно в постель и, невидяще уставившись на Ловцы снов под потолком, слушаю песню. Кто ее исполнитель – не важно, но текст мне определенно знаком…

Пытаюсь воскресить в памяти мир, который только что посетил. Любопытно… Первое, что вспоминается, это как стоял у окна и смотрел на луну. Согласно тексту папируса Честер-Битти III, авторство которого приписывают некоему Кенхерхепешефу, снящееся окно означает, что мой бог услышит мой призыв и будет ко мне милосерден.

Но разве я кого-то звал?

Что еще? Отец! У меня никогда не было отца, откуда ему взяться в том мире? И почему он обязательно должен был погибнуть? Может, я сам жаждал этого, ведь в конечном счете всякий новый мир вкупе с его сюжетом есть лишь отражение меня самого – подавленные животные устремления по Фрейду, либо же некая закодированная подсказка по Юнгу, а то и вовсе философский метод получения сакральных знаний о мире, если довериться Платону (активационно-синтетическую гипотезу Хобсона и Маккарли в расчет, естественно, не беру). Как ни крути, а Фромм был прав: «Какую бы роль мы не играли, в сновидении мы являемся авторами, это – наш сон, мы изобрели его сюжет».

Или же нет?..

Следом вспоминаю Длинных Людей, и это непроизвольно отсылает меня к другому образу из какого-то полузабытого видения – пугающая реминисценция: трепещущая от ужаса фигура, застывшая на подоконнике в квадрате яркого света и отчаянно пытающаяся мне что-то сказать. К сожалению, я не в силах разобрать ее слов. Одно мне известно наверняка: за беднягой, кем бы он ни являлся, тоже шли Длинные Люди. Но… неужто я бывал в этом мире раньше? Вряд ли, вряд ли…

Очередная глупая и жутковатая химера, не иначе.

Устало вздыхаю. Девушки-вымысла, которую я между делом разыскиваю, блуждая по вселенной собственной необремененной сознанием фантазии, в этом мире также не оказалось. Оно и к лучшему.

С тоской кошусь на верхний ящик стола, где хранится тетрадь «Ловца Сновидений» – переработанное исключительно под меня издание «Онейрокритики», как в шутку я ее именую. Надо бы отметить новый мир, пока он снова и в этот раз уже окончательно не позабылся. Ведь шансы увидеть его вновь невероятно малы – крайне редко удается дважды попасть в одно и то же место.

Так или иначе, но спать больше не хочется, а потому вновь выбираюсь из-под одеяла.

– Ты куда? – сонно бормочет Рита.

– Подышать воздухом. Спи.

Выхожу на балкон и долго рассматриваю явь с высоты в десять этажей. На мне совершенно нет одежды, и ледяной ветер бесцеремонно лижет мое тело. Взяв с подоконника пачку сигарет, с наслаждением закуриваю. А внизу жизнь течет своим чередом. Изо дня в день, из года в год. Ничего не меняется. И все же… все как-то умудряется становиться другим.

Положив руку на перила, ощущаю пронизанную холодом текстуру дерева. Вот она – материя, физические свойства которой я могу воспринимать посредством рецепторов. Красиво звучит. Но что мешает всему этому быть лишь иллюзией, псевдоявью, той самой майей, о которой говорится в священных текстах индуистов? Ведь человеческий мозг способен на большее, нежели имитировать тактильные ощущения, звуки и образы. Или иначе, переосмысливая Сократа, можно задаться таким вопросом: существовать, быть – во сне или наяву – всегда ли значит принимать вещь как вещь, а не как подобие этой вещи?

Выдыхаю в промозглое утро сизую струйку дыма.

Мы с детства научены, что иллюзия – это своего рода призрак, мираж. Она как туман, она бестелесна. Ее нельзя потрогать, услышать или попробовать на вкус, только если увидеть – и то, многие готовы оспаривать даже этот факт. Но что если все окружающее тоже не более чем иллюзия – доведенный до совершенства фантазм? Просто мир этот воссоздан настолько идеально, с точки зрения человеческого разума, что мы действительно чувствуем и ощущаем его. Нескончаемое «кино», транслируемое абсолютным сознанием; вневременное сновидение, снящееся некой непостижимой для нас сущности (Маха-Вишну, отдыхающий на кольцах змея Ананта-шеша, или, к примеру, вдруг Китчи Маниту индейцев алгонкинов так и не проснулся?) Подобного рода предположения далеко не новы и встречаются в индуизме, каббале, гностическом христианстве, манихействе, суфизме и т. д. Отсюда же берут начало и типичные эсхатологические представления, которые неизменно сводятся к концу всего сущего и последующему за этим воскрешению, или же – пробуждению, ведь смерть в определенном смысле тоже сон. И если все действительно так, то выходит, что мы всего-навсего сборище персонажей или, того хуже, кучка статистов. Мыслящие декорации! Даже нет – декорации, запертые в перманентном заблуждении, будто бы обладают свободой воли! Все мы – это чье-то сновидение, как говорил Ежи Лец. А может, все мы – это и вовсе одна-единственная личность, как то утверждается в философии открытого индивидуализма? Разнообразие же происходящих в этом мире – в этом суперсновидении – событий и помыслов есть лишь действие принципа сюжетной многогранности. Ведь мы, кем бы и чем бы мы ни являлись на самом деле, не способны существовать в пустоте, так же как и бог-творец, по образу и подобию которого мы якобы вылеплены, оказался не способен в ней обитать. Пустота есть ничто, полное отсутствие чего-либо. Она не имеет ни цвета, ни формы, ни запаха. Но это еще не значит, что как таковой ее нет. (Интересно, применимы ли понятия «есть» и «нет» к пустоте?) И, желая как-то скрыть эту самую пустоту, заинтригованный идеей формы и объема – одним словом, противопоставления – совершенный разум, этот бесконечный всплеск сверхвоображения, вполне мог подсунуть себе красивую иллюзию, тщательно проработанную панораму бытия, и с удовольствием поверить в ее «настоящесть». Мы же можем являться как статистами для правильного развития сюжета, так и носителями крупиц совершенного разума, благодаря чему этот разум во всей полноте постигает значение слова «быть». Но в любом случае для нас, как вероятных индивидуумов, сновидение этого бога есть и остается единственной из всех возможных реальностей, разве нет?

Истлевшая сигарета обжигает пальцы, и я выбрасываю ее. Понимаю, что озяб. Чувствую жжение в месте ожога. Все это – физические ощущения. Но это не мешает им быть идеальной обманкой. Сплошная провокация, не иначе.

Усмехаюсь: дереализация и неумолимо прогрессирующая паранойя – вот что это такое! Возвращаюсь в комнату.

В самый последний момент, повинуясь непреодолимому импульсу, оборачиваюсь и бросаю один-единственный взгляд на город – ошибка, сродни проступку жены Лота. На какое-то мгновение все увиденное кажется плоской картинкой. Этакой фотографией. Всего лишь тщательно детализированный пейзаж, нанесенный на стену бесконечности.

Затем морок рассеивается: все объекты вновь обретают объем, возвращаясь в привычное состояние.

Мир становится таким, каким я – как и вы все! – привык его видеть.

Изо дня в день, из года в год…

Рита сидит на кровати и курит, украдкой наблюдая за мной. Ее иссиня-черные волосы взлохмачены и торчат в разные стороны «петухами»: тщательно сделанная накануне укладка пущена псу под хвост – не без моего прямого содействия, естественно. Отчего-то возникает уверенность, что на ощупь Ритины волосы жестче соломы, хотя мне известно, что это не так. Под глазами же у нее темнеют мешки, грудь обвисла, на талии небольшие складки жира и… синяки. Вчера она казалась куда как симпатичней.

Волной накатывает раздражение.

Все ж верно говорят, что истинный облик человека можно рассмотреть лишь наутро, сразу после того, как тот пробудится. В особенности это касается женщин, первооснова которых все та же иллюзия, красивая картинка.

– Что тебе снилось? – спрашиваю я.

– В смысле?

– А-а, забей! – отмахиваюсь, подбирая с пола плавки. – Не люблю, когда ты куришь в квартире.

Все как всегда: ночь – полная страсти, и утро – полное разочарования.

– Я в курсе, – спокойно отвечает Рита, выпуская в мою сторону ровное колечко дыма. – И что ты намерен делать?

– Идти на работу.

Я вру, графика моих выходных она все равно не знает, а в данный момент больше всего на свете мне хочется одного – поскорее избавиться от ее навязчивого присутствия. Так мир Длинных Людей окончательно улетучивается, и на смену ему зловонной кучей наваливаются повседневные заботы.

– Не-е, – качает головой Рита, – ни на какую работу тебе не надо. У тебя ведь сегодня выходной, да?

Прикусываю язык: ну и дебил! Сам же прошлой ночью растрепал ей об этом.

Рита натянуто улыбается и плавными движениями демонстративно размазывает окурок по днищу пепельницы. Затем поднимается с кровати и подходит ко мне. Она обнажена, и я в подробностях могу рассмотреть ее грудь, живот, пупок и все что ниже. Вчера это пробуждало желание. Сегодня – ничего кроме отвращения.

– Хочешь меня? – спрашивает Рита, холодно заглядывая мне в глаза.

Ответ ей известен заранее, стало быть, она просто испытывает меня, может, смеется надо мной, издевается.

– Хочу, чтобы ты ушла, – чеканя каждое слово, произношу я.

Говорю то, что думаю.

Несколько секунд Рита просто стоит и смотрит. В никуда. Обдумывает мои слова и свои последующие действия. Наконец, так ничего и не ответив, она кивает и неспешно начинает подбирать с пола шмотки.

– Кстати, а что снилось тебе?

Дверь захлопывается, а я в одних плавках сижу в кресле, вперившись отсутствующим взглядом в бледную стену.

Реальность?

Все это тоже реальность, ничем не отличающаяся от сновидений.

Напоследок Рита назвала меня сволочью. Но это не страшно. Когда мне вновь потребуется услужливое женское тело, я спокойно позвоню ей. И она придет, потому что так бывало уже не раз.

А что если и она – Ловец Сновидений?

Может, исключительно поэтому мы до сих пор вместе, хотя это и не мешает нам гулять, как говорится, на стороне?..

С тоской гляжу на письменный стол, где в одном из ящиков хранится моя заветная тетрадь.

– Так что же мне снилось?

«Жизнь – это сон! – писал Альфред Кубин в своей биографии. – Ничто не кажется мне более точным, чем это древнее изречение! Непостижимо, как эти две сферы дневного и ночного сознания, находясь в полярно противоположных взаимоотношениях, постоянно преподносят нам свои тайны и одновременно так близки нам. Каждый – пробный камень другого! То, как “творец” и его “творение”, сновидение, являют свою тождественность, особенно отчетливо проявляется во время сна.

Откуда эти бесчисленные образы, мнимые действия, бескрайние ландшафты, которые берутся, не иначе, как “из нас”, то есть из вселенской сущности, которая – и это самое странное – преобразует себя в виде театральных персонажей. Внедрение в мое бодрствующее состояние и, следовательно, во все отдельные ощущения элементов мира сновидений всегда было для меня сильнейшим соблазном; когда я начал обращаться к этой запредельной сфере все больше и больше, она стала моей потребностью».

И моей.

Вечером все как всегда: незнакомые мне друзья, гипнотизирующая атмосфера ночных клубов, выпивка, выпивка, слабые наркотики и опять выпивка… Одним словом – якобыэйфория.

Цепляю какую-то не в меру хохотливую девицу. Размалеванная, буквально брызжущая сексуальностью, она с трудом держится на ногах, при этом умудряясь лыбиться всем и вся во все тридцать два зуба.

Я мало чем от нее отличаюсь.

Спустя какое-то время мы в обнимку шагаем по пустынной, окутанной мраком и холодом лабиринтообразной улице. От девицы довольно приятно пахнет, и мне нравится, как стучат по асфальту каблуки ее туфель. Мне даже ее визгливый голос нравится. Веду ее к себе, сквозь дурман и стылый осенний ветер предвкушая сладость грядущего соития.

В переулке трое пьяных избивают какого-то несчастного паренька, явно много младше их по возрасту. Бедняга отчаянно вопит, зовет на помощь, неумело прикрывая руками окровавленную голову. Эмо-бой, что-то из этой серии.

Его «помогите» чем-то напоминает «разбудите».

А в паре метров, укрывшись во мраке, застыл некто еще – пугающая черная фигура с блестящими глазами. Фигура эта определенно не от мира сего. Она не имеет никакого отношения к нападающим, и весь ее интерес сосредоточен исключительно на пареньке. Она кажется мне смутно знакомой, будто бы явившейся прямиком из моего сновидения, будто бы поднявшейся с самых его глубин…

Так «помогите» или «разбудите»?

Хочу вмешаться, но девица настойчиво оттаскивает меня прочь, уверяя, что там люди взрослые и-де сами во всем разберутся.

– Не стоит в это влезать, – заявляет она заплетающимся языком. – Мы ж не знаем, за что они его так.

Принимаю ее доводы, считая их вполне резонными, а еще через мгновение и вовсе забываю о неравной драке.

И вот медленно стираются грани привычного, события дня отступают на задний план, и тьма, черным полотном окутывающая меня, начинает менять свою форму. Она превращается во что-то не имеющее названия, нечто чуждое облику нашего мира.

Девица же мирно сопит рядом. Она вполне мной удовлетворена и, вероятно, уже погрузилась, а ныне исследует границы свежесозданного мира.

Пугаюсь одной только мысли, что могу не увидеть сновидений. Вдруг мой разум откажется сотворить что-либо достойное – так сказать, решит предаться праздности в блаженной пустоте (а такое случалось уже не раз, пусть ученые и уверяют, будто бы человек не способен не видеть сновидений – просто-напросто не помнит их поутру). Возможно также, что я и вправду забуду новый мир, когда пробужусь. Сознание отбросит память о сновидении, как нечто несущественное.

Но пару минут спустя это уже не имеет значения.

– Славься, Гипнос! Идущие на сон приветствуют тебя.

В предвкушении закрываю глаза…

3.

Сновидение

– Знаете ли вы испуг засыпающего? До пальцев своих ног пугается он, ибо почва уходит из-под ног его, и начинается сон…

Пребывая во тьме, я отчетливо слышу Ницше, и мне кажется, будто сей почтенный безумец восстал из могилы, дабы прошептать, а то и пролаять фразу, вложенную им в уста Заратустры, еще раз. Прошептать-пролаять прямо мне в ухо.

Интересно, а что в своих снах видел Ницше?

Так или иначе, это – реальность.

Действительная!

Объективная!

Абсолютная!

Я убежден в этом, так же как и в том, что не сплю, а лежу в собственной постели и смотрю в потолок. В комнате настолько темно, что у меня не выходит что-либо разглядеть. В моменты, подобные этому, мысли заполучают в распоряжение все тело. Они напоминают глас Божий. Я полностью концентрируюсь на них. Весь сосредотачиваюсь, уверенный, что тогда, быть может, они действительно зазвучат извне…

– Так что тебе снится? – спрашивает Ницше.

…Внезапно из бурлящей мглы проступает дом – типичная двенадцатиэтажная брежневка: архаичный образ этакой унылой коробки, накрепко отпечатавшийся в памяти всякого жителя постсоветского пространства. Гляжу на фасад в стиле конструктивизма, и меня бьет дрожь. Эта обветшалость необъяснимо чарует и вместе с тем пугает. Дом частично заброшен и при этом обитаем. Вместо большинства окон зияют черные дыры, и лишь в некоторых мерцает тусклый желтоватый свет, прорывающийся сквозь мутные стекла и грязные занавески. Стены, краска с которых давно уже осыпалась, испещрены множеством трещин и выцветшими граффити. Подъездные двери отсутствуют, а сам вход в эту темницу человеческих судеб напоминает алчный зев, с жадностью готовый проглотить очередную жизнь.

И тем не менее мне именно туда.

Оборачиваюсь и смотрю на местность позади себя. Мир этот уже полностью сгенерировался, и вдали, в смазанном свете уличных фонарей, вырисовываются очертания не очень большого города, от которого меня отделяет прослойка густой черноты. Я сильно сомневаюсь, что чернота эта хранит в себе хоть какую-то долю призрачной материи, из которой сотканы сновидения. Скорее всего, там сплошная пустота. Сам же город – относительно качественная декорация.

Повернувшись, невдалеке замечаю ту самую девицу, которую снял в клубе накануне вечером, хорошенько оттрахал дома, и которая ныне мирно посапывает рядом со мной в реальном – насколько это возможно! – мире и, быть может, видит собственные иллюзии. И все-таки она здесь, в моем сновидении. Что-то говорит, глупо улыбаясь при этом. Слов разобрать нельзя, а значит, я не слишком глубоко.

Девица шаловливо манит меня пальцем, после чего разворачивается и ныряет в темный подъезд.

Не особо хочется идти следом. Что-то нехорошее скрывается в этом доме – я чувствую, знаю… Но нынешний сюжет требует именно таких действий: сновидение повелевает мной, и у меня просто не остается иного выхода, кроме как подчиниться.

Опять кошмар?

Шальная мысль, словно пуля, проносится в голове и исчезает так же бесследно, как исчезают миры после пробуждения…

Поднимаюсь по обшарпанным ступеням и захожу в распахнутую пасть подъезда, в недрах которого, явно не справляясь с постоянными перебоями напряжения, мерцает одна-единственная чудом уцелевшая лампочка. Прямо как в дешевых западных ужастиках! Того и гляди из-за угла выскочит ревущий детина в дурацкой маске и с гудящей бензопилой в руках. А ведь такое вполне возможно… Мысль вызывает невольную усмешку, но, к сожалению, как и первая, так же бесследно исчезает.

Девица стоит возле лифта и вновь глупо лыбится. Она зовет меня; обернувшись, давит пальцем, на котором отчетливо выделяется накладной безвкусного ярко-розового цвета ноготь, прожженную сигаретами кнопку вызова.

Вверху над раздвижными дверями вспыхивает цифра

«5»

и затухает. Затем загорается

«4»

и тоже гаснет.

Лифт медленно спускается к нам, сообщая при этом, на каком он этаже.

«3»

Меня же откровенно смущает то, что я отчетливо вижу – именно что вижу, а не понимаю, что вижу – цифры во сне.

«2»

Ведь известно, что за распознавание цифр отвечает левое полушарие мозга, так же, как и за хронологический порядок, имена, слова, речевую активность, детальное восприятие действительности и оптимистическое видение мира. За все остальное ответственность несет правое полушарие. Самое интересное, что во время сна оба полушария находятся в определенном бездействии. Однако если левое отключается полностью, правое остается более-менее активным. Именно по этой причине, когда мы спим, то вполне способны видеть расплывчатые образы, слышать звуки, голоса, но при этом не разумеем их смысла. (Не стоит путать с теми моментами, когда сновидец слышит чью-то речь и знает, что ему говорят, хотя и не понимает самих слов). А также видим некие абстрактные изображения, истинное значение которых, в большинстве случаев, сокрыто от нас.

«1»

Загорается еще одна цифра на грязном табло, и раз я ее вижу – понимаю – стало быть, мой мозг остается полностью активным. Да? Если это действительно так, то почему нет «артефактов»? Куда делись Эхо Реального Мира и возможность включить Контроль Сна – способности, характерные в основном для осознанных сновидений?

Тут девица оборачивается и смотрит на меня.

Чувствую напряжение: мир меняется.

Меняется!

Проржавевшие двери лифта с лязгом разъезжаются, обнажая бездонный зев. Девица зовет меня, делая шаг назад – в пропасть.

Хочу остановить ее.

Не смей!

Не надо, дура!

Но тело цепенеет, а взор затуманивается (проделки некорректируемого сюжета). За спиной же девицы шахта, уводящая глубоко под землю, в пропасть, в саму преисподнюю. Пытаюсь как-то предупредить девицу, но не могу – мир явно противится этому. Она же продолжает манить меня пальцем и делает еще один шаг назад. Нога ее, не обнаружив опоры, проваливается в стылую тьму, увлекая за собой тело.

Я вижу ее перекошенное от ужаса лицо, вижу, как бедняга летит в пустоту.

Лампочка меркнет, но после очередного скачка напряжения вспыхивает гораздо ярче, чем было до этого. Так коридор заполняют извивающиеся тени, слишком подвижные и слишком глумливые, чтобы казаться простым светопреставлением. Двери с лязгом захлопываются, проглотив страшный секрет в лице моей наверняка уже мертвой спутницы, а цифры на табло вновь начинают переключаться. Теперь несуществующий лифт устремляется обратно вверх, при этом гудя и громыхая всей своей несуществующей металлической тушей.

Я остался один. Один в доме, созданном моим собственным ночным кошмаром.

Цифры! Каким образом я их понимаю?

Шагнув к дверям лифта, касаюсь ладонью одной из них. Чувствую шероховатую поверхность металла. Вот она – материя, физические свойства которой я могу воспринимать посредством рецепторов… Так ведь? Да?! Слышу, как в недрах шахты пронзительно завывает ветер, и как где-то в самых ее глубинах, быть может, испускает последний вздох несчастная девица.

И тогда, до конца не осознавая, что именно и зачем делаю, я прислоняюсь к дверям. Облокачиваюсь на них.

Прислушиваюсь.

Звуки в этом мире особенно отчетливы. И вообще – это какой-то странный мир… Вой ветра усиливается. Что-то протяжно гудит. Сновидение… и при этом не полностью сновидение. Кошмар, выблеванный моим искушенным подсознанием, и при этом нечто большее, чем кошмар. Да, верно: хвостато-зубастые чудища, ползущие за мной по пятам по извилистому и не имеющему конца лабиринту, перестали пугать еще в раннем детстве. Тогда же, когда я впервые открыл для себя Контроль Сна. С тех пор неугомонное подсознание силится творить все более закрученные и насыщенные символами ужасы, лишь бы я не переставал бояться – не переставал получать эмоции, скрытые намеки, подсказки…

И что это, если не эволюция сновидений?

Так странно…

Мысли путаются в ту секунду, когда до ушей доносится щелчок механизма, управляющего дверями. Струя холодного воздуха бьет в лицо, а темнота подо мной раскрывает свои ватные объятия. Отчаянно пытаюсь уцепиться за что-нибудь, но пальцы находят лишь пустоту…

…и вот я проваливаюсь в сновидческий круговорот, падаю в бездну собственного ночного кошмара.

И последнее, что вижу, перед тем как проснуться, так это всю сморщенную и изуродованную старуху, летящую вместе со мной. Не сразу узнаю в ней свою сильно изменившуюся спутницу. Тем не менее это определенно она. Два заросших бельмом глаза устремлены на меня; лишенный зубов рот, из которого при каждом выдохе вырывается черная маслянистая струйка, неустанно открывается и закрывается.

До меня доносится шепот; до меня доносится лай:

– Это вечность, и мы обречены на нее.

Затем все заволакивает непроглядная тьма.

Я просыпаюсь…

Я просыпаюсь.

Я просыпаюсь!

4.

Реальность

Открываю глаза и вижу, что ночь еще не закончилась. За окном, где-то вдали на пустынных улицах города-сновидения, одиноко завывает сирена. Сердце учащенно бьется в груди, а образ пережитого кошмара маячит перед глазами.

Я поверил.

Почти сразу же!

С того самого момента, как началось основное действие, я поверил в абсолютную реальность созданного мира. Поэтому даже и не попытался включить Контроль Сна, как-то изменить ход времени и развитие событий. Я перестал быть богом в своем сновидении. Даже хуже – я перестал быть наблюдателем. Превратился в участника! Именно поэтому мир преспокойно прогнал меня по всему сюжету, после чего презрительно выплюнул в явь…

Уж больно часто такое повторяется за последнее время. Не иначе как теряю хватку.

Вздохнув, тянусь за сигаретами, что должны находиться на тумбочке возле кровати. Но их там нет. Лишь теперь понимаю, что в постели я один. Моя случайная знакомая таинственным образом куда-то исчезла. На ее подушке лежит одинокое перо, видимо от Ловца снов. Поднимаюсь и, слегка пошатываясь, обхожу квартиру. Нет, вроде бы ничего не пропало. Пересчитываю деньги в бумажнике и, убедившись, что все на месте, на какое-то время успокаиваюсь.

– Значит, взяла да свалила, так что ли?

Конечно, то хороший довод, но мне все равно не нравится подобное умозаключение – что-то смущает, что-то определенно не так.

Ушла одна среди ночи?

Без каких либо на то причин проснулась, выбралась из-под теплого одеяла, оделась и ускользнула в холод улиц?

Направляюсь в коридор: входная дверь закрыта. Это настораживает. В куртке обнаруживаю пропавшую пачку сигарет, закуриваю. Девушка исчезла, не сказав ни слова, не потревожив моего сна, не потребовав денег на такси, и даже не обозвав меня сволочью напоследок? Удивительно! Просто взяла и исчезла.

Улыбаюсь: всегда бы так.

Но, признаться, мне вовсе не до смеха, ведь квартира моя находится на десятом этаже, следовательно, выпрыгнуть в окно барышня тоже не могла. Если, конечно, не принесла в своей миниатюрной сумочке парашют, специально заготовленный на тот случай, когда посреди ночи ей вдруг вздумается покинуть жилище очередного любовника каким-нибудь особо экстравагантным способом. Например, сигануть с балкона.

Так как же она выбралась?

Черте что творится!

Выпускаю в воздух ровное колечко дыма и направляюсь обратно в гостиную, попутно выполняющую роль спальни. Выдвигаю ящик стола и достаю объемную, потрепанную от времени тетрадь формата A4. Скольжу взглядом по надписи, выведенной красным маркером на глянцевой поверхности:

«ЛОВЕЦ СНОВИДЕНИЙ.

СОННИК»

Листаю пожелтевшие от времени страницы, на которых собраны воспоминания о мирах, что мне довелось посетить. Все эти описания охватывают период в несколько лет. Не без интереса рассматриваю, как со временем менялся мой почерк – от сжатого в мнимых пределах частокола до размашистых, с каллиграфическими извивами, букв. И все это под конец выродилось в какие-то скачущие мало разборчивые каракули. Тексты тоже разнятся – от подробнейших пересказов до кратких упоминаний наиболее запомнившихся событий; плюс размышления, толкования и абсурдные теперь уже предположения. И, естественно, десятки всевозможных миров, услужливо преподнесенных мне моим подсознанием, – от причудливых ночных кошмаров вплоть до бессюжетных эротических фантазий (даже сейчас помню, что некоторые из этих сладостных грез оканчивались поллюциями).

Неспешно переворачиваю листы, блуждая взглядом по строкам, возраст которых варьируется от нескольких лет до пары дней. Последние записи практически невозможно прочесть…

Что это?

Зачем все это?

Захлопываю тетрадь и, отложив ее в сторону, какое-то время молча сижу на полу, уставившись в никуда. Странная выходка девицы по-прежнему не дает мне покоя. Как она все провернула? Взяла ключи, закрыла за собой дверь, при этом оставив ключи под ковриком (или вообще не оставив), и смылась? Вот так просто? С удовольствием придумываю себе очередное объяснение и с не меньшим удовольствием его принимаю. Но все равно неплохо бы сменить замки. Кто знает, что у этой дамочки на уме.

Между делом смотрю в окно и вижу ночь – холодную и неприветливую. Содрогаюсь, когда в памяти всплывает образ только что пережитого мира. Кто-то приходил ко мне во сне. Кто-то мертвый. «Мы обречены на вечность», – вот что прошептала старуха, она же сбежавшая девица-полуночница, падая в бездонную шахту лифта.

И какой в этом смысл?

Закуриваю очередную сигарету и, нащупав шариковую ручку, снова тянусь к тетради Ловца Сновидений. Пальцы слегка подрагивают, но я упорно переношу воспоминания о кошмаре на бумагу. Когда писать больше не о чем, в который раз принимаюсь бессмысленно листать свой сонник, пока не дохожу до мира Мо Дикинс.

Это столь причудливое имя принадлежит девушке, ставшей олицетворением моей, так сказать, романтической мечты. Она – моя Беатриче, тщетно разыскиваемая в аду, чистилище и раю моих сновидений; она – моя Полия, тщательно укрытая химерическим занавесом из аллегорий и двусмысленностей. Оттого еще обиднее, ведь девушка эта ненастоящая – всего лишь неосознанная выдумка.

Ее мир был смоделирован практически идеально, за исключением некоторых мелких погрешностей, присущих всем моим сновидениям. Яркий – даже, скорее, люцидный, – метафоричный, в чем-то забавный и со своими особенностями. К примеру, попасть в него можно было сквозь спрятанный от посторонних глаз проход в гигантской пирамиде. Наверное, я блуждал там целую вечность – мимо античных руин и причудливых фигур, будь то слоны с обелисками в спине либо бронзовые колоссы. Так до тех пор, пока не обнаружил сокрытый во тьме лифт (опять лифт!), возле которого меня поджидала раздувшаяся парейдолия, натуральный дракон. Он смотрел на меня сияющими глазами, что на деле оказались неисчислимыми звездными скоплениями; он задавал вопросы, на которые не существовало ответов. И когда во второй раз этот дракон отказался меня пропускать, пришлось вызвать Контроль Сна, включить режим «супермена» – так в шутку я называю возможность абсолютной силы (иными словами, проявление архетипа героя по Юнгу), – разнести в пух и прах обнаглевшую тварь, выдернуть стальные двери лифта и проникнуть к своей мечте. Мечту звали Мо Дикинс. Фамилия, как у английского классика, с той лишь разницей, что в моем случае в конце шла буква «и» вместо «е», и имелась всего лишь одна «к» вместо положенных двух – удивительная подробность, гвоздем засевшая у меня в памяти. Сама же Мо Дикинс воплотила в себе все те качества, что я так старательно на протяжении долгих лет искал и продолжаю искать в женщинах.

Когда мое время в ее мире подходило к концу, Мо даже оставила мне свой номер телефона. И это было крайне удивительно, так как, проснувшись, я отчетливо помнил несколько первых цифр этого номера. Ныне они записаны в тетради на отдельном листе, даже обведены в рамочку.

С тех пор я ни разу не попадал в мир Мо Дикинс, хотя от случая к случаю мне-таки встречается ее мимолетный образ – тень, фигура, взгляд. Было время, этот образ даже преследовал меня – не человек, не идея человека, лишь упоминание о нем, отголосок сновидения в сновидении. Где-то в этот период я наткнулся на детальный разбор «Гипнэротомахии Полифила» Франческо Колонны и был крайне заинтригован, обнаружив некое сходство между тем, что описывалось в книге, и тем, что приснилось мне. Но, в отличие от самого Полифила, я не испугался дракона, я вступил с ним в схватку и прорвался во тьму, где и отыскал свою Полию. Я не встречал нимф, не общался с королевой Элевтерилидой, не участвовал в ритуалах в Храме Солнца и не оказывался перед порталами, олицетворявшими три способа жизни – царство неба, любви и мирской славы. Мой путь во сне был иным, он вел сквозь тьму запредельного. Что бы это могло значить? Я не знаю. Так или иначе, путешествуя по бескрайним просторам своего необузданного сознанием воображения, я упорно продолжаю разыскивать Мо. И, быть может, когда-нибудь…

Усмехаюсь.

Поднявшись с пола, отбрасываю сонник в сторону. Что – «когда-нибудь»? Я отыщу собственный вымысел и предложу ему выйти за меня? Так, что ли?

Отворачиваюсь, долго-долго смотрю в окно. До рассвета еще несколько часов. Нужно попытаться уснуть…

Забираюсь в уже остывшую постель и внезапно натыкаюсь на шелковый красного цвета бюстгальтер.

– Вот же ебанутая, – вздыхаю я. – Свалила посреди ночи и даже не удосужилась захватить свое белье. М-да…

Швырнув бюстгальтер на пол, мысленно подготавливаю себя к погружению.

Надеюсь, в этот раз обойдется без кошмаров.

В особенности – без неподвластных контролю кошмаров.

Уже засыпая, внезапно понимаю, что входная дверь закрыта не только на замок, но и на засов. А это значит, что девушка не смогла бы запереть дверь, находись она снаружи. И никакие ключи ей бы в этом не помогли.

Тогда как она вышла?

Вопрос остается без ответа, потому что я даже не пробую его отыскать. Мысли мои расплываются, подобно туману на заре, в тот самый момент, когда я вступаю на пугающую и одновременно манящую территорию сновидений…

5.

Реальность

Утро встречает меня яростной трелью будильника. Открываю глаза и с удовольствием потягиваюсь. Что снилось – не помню, и это меня вполне устраивает.

Бюстгальтер валяется на полу, подобно забытому идолу сгинувшей в веках цивилизации; всем своим видом он напоминает о делах пусть и приятных, но давно минувших. Прячу в шкаф этот элемент женского туалета, который ни в коем случае не должен попасться на глаза всем последующим представительницам прекрасного пола, из тех, кто отважится посетить мое скромное жилище. А таких, как я планирую, будет еще немало.

За окном завывает ветер. Включаю магнитофон, натягиваю джинсы и иду в ванную комнату.

Из динамиков льется гипнотизирующая песня Дельфина:

Они плывут издалека несмело,

Покачиваясь на ветрах полынных,

И то, что справа, – это я, и каравелла

Моя меняет форму очертаний дымных.

Где-то я уже это слышал…

Стараюсь особенно не вникать в смысл песни, но голос Дельфина забирается в самую душу, вгоняет в апатию. Ополоснув лицо холодной водой, не без раздражения смотрю на себя в зеркало: покрасневшие с диковатым блеском глаза, темные круги под ними, серого цвета кожа и впалые щеки.

– Да, малышка, я дикий мужчина, – бурчу, вспоминая забавную песню группы «Ленинград». – Яйца, табак, перегар и щетина.

Дельфин не обращает на меня никакого внимания, продолжает бубнить:

И нам веками некуда спешить,

Наш путь обременен безвольностью свободы,

Мы можем только плыть, и плыть, и плыть,

Кружась вокруг земли бессмертным хороводом.

Нужно было назвать песню «Сновидения», а не «Облака»…

Кстати, откуда я знаю, как эта песня называется?

Ставлю чайник на плиту, делаю пару бутербродов. С сыром. Без масла. На этом мой кулинарный талант иссякает. А может… все дело в неправильном питании? Ведь давно уже выявлена определенная закономерность между нарушением работы кишечника и изводящими человека ночными кошмарами. Учитывая, что я ем, ничего другого кроме всевозможной психоделической жути мне сниться и не должно. В общем, надо бы как-нибудь наведаться в гости к одной из своих подружек. У дамочек с едой дела обстоят куда лучше, чем у меня.

Мы провожаем дни, облив одежды кровью,

Багряной свастики небес.

Встречая их, прижавшись к изголовью,

На нитки распуская золотой парчи обрез.

Открываю верхний шкафчик стенной полки. Там, среди всевозможных запылившихся приправ, хранятся мои сокровища: несколько баночек с кругленькими или продолговатыми разных цветов таблетками. Преимущественно, амфетамины и барбитураты (последние не особо жалую, но на всякий случай пусть будут). И все это – сильнейшие галлюциногены. В законодательстве они обычно именуются скучным однобоким термином «наркотические вещества». В жизни названий – а главное, назначений! – у них гораздо больше. Также у меня имеется пара-тройка промокашек, несколько кубиков гашиша и небольшой пакетик отборной травки – исключительно забавы ради.

Те миры, что рождаются под действием таких препаратов, зачастую намного достовернее и красочнее, нежели обычные сновидения. Правда, есть одно существенное «но»: в большинстве таких миров Контроль Сна включить попросту невозможно, так как сам сон протекает неправильно. Скорее всего, причина здесь в тесной связи галлюцинаций с восприятием объективной реальности, либо же все из-за особого действия наркотиков на мозг. Это не очень хорошо, ведь большинство миров, созданных таким образом, сколь бы красочны и детализированы они не были, частенько представляют собой сущий ад. И далеко не все способны вернуться после таких «полетов» в здравом рассудке. А некоторые не возвращаются вовсе. Кастанеда, например.

Но я выделяюсь среди них, потому что точно знаю, насколько далеко можно заходить в этих мирах, и куда лучше вообще не соваться. А еще я использую эти «вспомогательные средства» несколько в иных целях, нежели большинство людей. Скажем так, в отличие от современной, ищущей примитивных удовольствий молодежи, я предпочитаю следовать путем художников-сюрреалистов и поэтов-битников, использовавших галлюциногены с целью так называемого расширения сознания. Существует довольно бесхитростный прием, как повысить насыщенность сновидений: просто, перед тем как лечь спать, необходимо закинуться тщательно выверенной дозой этих чудесных таблеток (или марок, или грибочков, – кому что нравится) и дождаться, когда вещества начнут действовать. Тогда сновидение наполняется густыми красками, оно становится живым.

А порой даже перестает быть сновидением…

К этому способу я пришел еще в армии, когда однажды после серьезной драки оказался в военном госпитале, где мне прописали «димедрол». Многие из числа больных неделями копили эти «колеса», полагавшиеся им не больше одной штуки в сутки, а потом разом все съедали. Очень редко к нам в руки попадал «тарен» (он же «апрофен» – маленькие белые таблеточки, что поставляются в оранжевых пластиковых аптечках и вроде бы как используются при облучении радиацией), достать который было крайне сложно.

Помнится, в первый раз я проглотил всего три таблетки «димедрола», запил их водой и принялся ждать новых и тогда еще незнакомых мне ощущений. Просидев так где-то с час и не получив желаемого, огорченный, я направился спать. И уже лежа на кровати, с ужасом, но и не без восхищения наблюдал, как из темноты углов ко мне тянутся щупальца теней. Они ветвились и изгибались, постепенно уродливой паутиной покрывая все стены и потолок, и так до тех пор, пока не утащили меня во мрак – в сновидение, явившееся одним из самых ярких и наиболее хорошо сохранившихся в памяти ночных кошмаров. Скажу лишь, что там была мыслящая геометрическая фигура, пребывающая в постоянном, неподвластном пониманию движении, и обитавшая где-то за кулисами бытия, в белой пустоте.

И, признаться, я до сих пор уверен, что в тот раз мне явился истинный Бог-сновидец, грезящий нашей реальностью.

Закрываю шкафчик.

Мы души тех, кого хоронят рядом,

От безнадежно мертвых в сорока шагах.

Насквозь пронизанные манной звездопадов,

Мы отражаемся в бесчисленных глазах.

Ухожу обратно в комнату. Бледное утро рассеянно таращится в окно. Бросаю взгляд на город и замираю: он неподвижен! Картинка по ту сторону стекла совершенно плоская, не имеющая даже намека на объем.

Не в силах отвести глаз от этой поражающей галлюцинации, с которой сталкиваюсь уже не впервые, я начинаю отчетливо слышать Эхо Реального Мира. Сжимаю пальцы, пытаясь нащупать Нити Реальности и вызвать Контроль Сна, так как лишь теперь понимаю, что по-прежнему сплю. И снится мне сновидение-имитация! Многоуровневое сновидение-имитация! Буквально, сон во сне, достоверно воссоздающий реальную жизнь. Именно так можно охарактеризовать то, что со мной происходит. И мне уже доводилось сталкиваться с подобным явлением, но еще никогда оно не было столь реалистично, столь качественно проработано. Дело еще и в том, что обычно сновидения-имитации не имеют четко обозначенного сюжета; бессмысленные по содержанию и зачастую бездейственные, они чем-то напоминают тексты юного графомана либо рисунки шизофреника. У этого же, напротив, легко угадывалась некая последовательность, скрытая цель…

Магнитофон взвизгивает, и песня «Дельфина» начинается с самого начала:

Они плывут издалека несмело…

Несколько секунд таращусь на проигрыватель – ведь включено радио, откуда тогда повторы?

Это явный «артефакт», что в очередной раз убеждает меня в собственной правоте. Но… лишь минуту спустя понимаю, что так и не уловил ни единой Нити Реальности.

Эхо тоже пропало.

Поворачиваюсь и прижимаюсь лицом к стеклу, кожей ощущая его прохладу. Город, конечно же, вновь такой, каким был всегда. От дыхания стекло запотевает. Протираю его ладонью, в надежде снова увидеть лишенную объема картинку, но все остается как было. В недоумении всматриваюсь в голодные дома, в гудящие на дорогах суетливые автомобили и в улицы, затопленные живым потоком снующих взад-вперед пешеходов, – все в полном порядке. Ничего не изменилось.

Тогда что я видел? Галлюцинацию? Или, быть может, то была банальная оптическая иллюзия?

Не иначе как я уже помешался на сновидениях…

Массирую виски, пытаясь избавиться от назойливого ощущения присутствия Эха Реальности. Затем направляюсь в кухню, где достаю из ящика стола нож. При этом ощущаю себя неким параноиком, маньяком, утратившим всякую связь с реальностью и от безысходности решившим свести счеты с жизнью. Провожу пальцем вдоль режущей кромки лезвия и вздрагиваю от неожиданно острой боли – физические ощущения во время сна обычно притуплены и отдаленно напоминают робкие прикосновения в теплой воде. Но в этот раз боль резкая, живая, пульсирующая. Эхо исчезает, на смену ему приходит монотонный бой барабанов в ушах. С упоением наблюдаю за движением алой капли, набухающей, сползающей из разреза по пальцу.

– Значит, всего-навсего глюки?

Взглянув на настенные часы, понимаю, что опоздал на работу.

– Пора завязывать с наркотой, – вздыхаю, захлопнув шкафчик с таблетками, – иначе точно закончу, как особо ярые психонавты.

Отыскав в письменном столе запасной ключ, выхожу в коридор и еще раз напоминаю себе сменить дверной замок. В конце концов, черт ее знает, что там была за девица. И черт ее знает, куда она могла подеваться.

Та мыслящая геометрическая фигура – истинный Бог-сновидец, о котором упоминалось выше, – позже встретилась мне еще раз. Это случилось под Новый год, когда, не иначе как в пику собственной дурости, желая получить незабываемый трип, я додумался смешать все в кучу: и алкоголь, и наркоту.

Что именно тогда произошло и в каких мирах мне довелось побывать, я так и не вспомнил.

Точно знаю одно: той ночью Бог-сновидец обратил на меня внимание.

Я просыпаюсь…

Я просыпаюсь.

Я просыпаюсь!

6.

…реальность

Работа, работа, работа и еще раз работа!

Ра-бо-та-а-а!

Нет ничего ужасней и отвратительней работы, которая тебе не нравится, а мне моя уж точно не доставляет удовольствия. И ведь это еще мягко сказано! Но кушать что-то надо, а посему я – как и большинство гоминид на планете – просиживаю лучшие часы своей единственной жизни на рабочем месте, занимаясь абсолютно бестолковым и совершенно ненужным мне делом. И ведь правит над всеми нами одно-единственное глупое и сумасшедшее стремление любыми силами продлить свое жалкое существование, всячески заботясь об эфемерном, но все же пугающем завтрашнем дне, так? Мы работаем ради жизни, а живем ради работы. Вот он, тот заколдованный круг, в который человек – а правильнее сказать, «человеческое существо» – самолично себя загнал. При желании можно даже отнести этот круг к очередному кругу ада, и обозвать его, к примеру, Существованием. Пустое, лишенное всякого смысла существование – такое, которым пугал нас Кафка; существование, направленное исключительно на то, чтобы просуществовать как можно дольше. А сладкие грезы о далеких тропических островах и неимоверных суммах, хранящихся в швейцарских или еще каких банках, – этот общепринятый стимулятор карьерного роста, приправленный тщетными надеждами и тривиальными аффирмациями, – вот единственное, что мы имеем. Изо дня в день. Из года в год. Из поколения в поколение…

Интересно, а что в своих снах видел Кафка?

Быть может, в данный момент схожие мысли блуждают и в голове какого-нибудь старика, вкалывавшего всю жизнь от звонка до звонка, но так ничего и не получившего. Эх, жалкое дряхлое старичье! Через мгновение тебя уже будут отпевать на кладбище, так как надобности в тебе больше нет. Некогда молодой, энергичный и уверенно глядящий в некое метафизическое завтра, – в котором, по утверждению глупцов-оптимистов, все всегда будет лучше, проблемы уйдут сами собой, а жизнь, сколь бы отвратительной она не казалась, всенепременно наладится, – ныне ты превратился в бесполезную развалину. Жрущую, срущую и умирающую развалину. При этом развалину, умудряющуюся дивиться, как это оно так вышло, что «счастливое завтра» взяло да не наступило, а всю свою жизнь ты пробегал по заколдованному адову кругу, и теперь, все, что получишь за ежедневное ковыряние в дерьме, именуемое работой, будет лишь одна, оброненная над твоей могилой фраза: «Пусть земля ему будет пухом».

Стоит задуматься: не Царствие Небесное и даже не райские гущи Эдема, а всего лишь земля – грязь, на которой дед этот гнил всю свою жизнь, и в которой ему суждено сгнить после смерти.

РАБочий!

Что ж, если все оно действительно так, то от себя добавлю еще одно небольшое пожелание: старик, пускай черви-могильщики будут к тебе благосклонны.

Вот и весь смысл работы, ха-ха!

Ха-ха?

Я в конторе, сижу и меланхолично раскладываю пасьянс на доживающем свои последние дни компьютере. Заниматься квартальными отчетами совершенно не хочется. Цифры! Всюду эти гребаные цифры! Вот уж что поистине правит миром! Цифры, обозначающие сроки, а может, и количество, или же денежные суммы. Они повсюду, эти цифры. И даже в моем недавнем кошмаре не обошлось без них. Хотя уж там-то их точно не должно было быть. Эти цифры отсчитывали этажи, на которых находился злосчастный лифт. В итоге его вовсе не оказалось, и я отправился в непродолжительный полет следом за девицей, сбежавшей из моей постели посреди ночи. Полет в темную бездну собственного, не контролируемого сознанием воображения. И предшествовали всему – цифры!

– Можем поговорить?

Откидываюсь на спинку кресла, с улыбкой смотрю на Риту. Сегодня она выглядит куда лучше, нежели тем утром, когда обозвала меня сволочью. Прорехи фигуры, круги под глазами и морщины – все умело спрятано под модными тряпками и дорогой косметикой, создающими идеальную иллюзию, уже не эрзац неконтролируемого обезличенного желания, но полноценный образ женщины, которой хочется обладать. Вообще, как я уже говорил, женщина – это мираж, который удается развеять лишь тогда, когда познаешь саму эту женщину. По ходу дела, это связанно еще и с тем, что после секса тестостерон и прочие зловредные вещества более не затуманивают рассудок, появляется возможность взглянуть на вещи здраво, глазами человека, так сказать, а не ослепленного похотью животного.

Конечно, если только тут не замешана любовь – еще одна довольно распространенная иллюзия.

– Слушаю.

Между тем пытаюсь определить, какого цвета на Рите нижнее белье. Если красное – она пришла мириться, а если черное – то, скорее всего, у нее очень скверное настроение и затащить ее сегодня в койку не удастся.

– Не здесь, – ледяным тоном произносит она. – Лучше выйдем.

Пожалуй, все ж черное.

– Ладно, пошли.

Свернув пасьянс, открываю таблицу с отчетами. Мы называем это просто – ИБД: Имитация Бурной Деятельности. Полагаю, не один наш офис работает подобным образом, учитывая, что речь идет о старушке России, ага!

С Ритой выходим в коридор, где я усаживаюсь на подоконник, достаю сигарету из пачки и закуриваю. На часах половина двенадцатого. Скоро обед. И… опять цифры! Цифры, выстригающие минуты из моей жизни, подобно тому, как костлявые Мойры расстригают саму нить этой жизни, и тогда ты отправляешься прямиком в землю-матушку, на ужин к червям-могильщикам.

И пусть земля тебе будет пухом, аминь.

– И о чем ты хотела поболтать?

– О снах.

– Что?

– О нас.

Примерно такого ответа я и ждал; в очередной раз Рита подтвердила собственную предсказуемость.

– Валяй, – киваю я.

Она берет у меня сигарету, закуривает, при этом не сводя с меня пронизанных зимней стужей глаз. Воистину – пусть и слегка одряхлевшая, но все же Валькирия, с трудом сдерживающая гнев амазонка, олицетворяющая весь свой обиженный род, сбитая с толку царящим вокруг наплевательством, заблудившаяся в суетности рафинированных офисных будней.

В этот момент из кабинета выходит один из наших сотрудников. Звать его Виталик – этакий простачок, в народе которых обычно именуют «фуфел», «лошок», «чучелко» и прочими не менее лестными эпитетами. За те несколько месяцев, что он здесь работает, всем уже стало ясно, что Виталик далеко не равнодушен к Рите.

Он с тоской смотрит на нее, затем с раздражением – на меня. Чтобы позлить его, хватаю Риту за талию, всячески ее лапаю и с показной страстью прижимаю к себе. Виталик отворачивается, обреченно вздыхает – делает это так, чтобы мы обязательно услышали – и поспешно ретируется. Он раздосадован, и единственное, чего он никак не возьмет в толк, так это почему такая роскошная девушка как Рита общается с таким дерьмом как я – и это при моем-то к ней отношении!

Мне же невольно вспоминается Борхес, который называл реальность одной из ипостасей сна. И это вызывает улыбку, ведь если Борхес был прав, то, вероятно, где-то в нашей безграничной, снящейся абсолютному разуму вселенной обязательно отыщется и такая реальность, в которой именно я стою там, у двери. Именно я наблюдаю, как с наглым видом Виталик тискает Риту. И именно я кусаю от ревности губы. Для меня такое сновидение стало бы экзистенциальным кошмаром; для Виталика – воплощенной мечтой.

Интересно, а что в своих снах видел Борхес?

– Зачем ты это сделал? – сердится Рита.

– Да просто захотелось, – улыбаюсь я, выпуская облачко синеватого дыма. – Зайдешь ко мне сегодня?

Она в замешательстве.

– Ты вроде как прогнал меня, разве нет?

– Ты курила у меня в квартире. Прекрасно знаешь, что мне это не нравится. А вдобавок ко всему окрестила меня сволочью, разве нет?

– Но ты вел себя по-хамски!

– Нет, не вел. Так о чем ты хотела поговорить?

– О твоем отношении ко мне! – Рита слегка повышает голос. – Ты обращаешься со мной, как с вещью! Позвал, когда приспичило, трахнул, и все? Катись отсюда ко всем чертям, так значит?

Все это я уже слышал миллион раз – песня стара как мир (реальный мир!). Глупая женская философия, впитанная представительницами прекрасного пола с молоком матерей – точно таких же женщин, как они сами. И так до бесконечности. Вплоть до самой Евы, которую, выражаясь современным языком, за налитое яблочко развел какой-то ушлый змей. Так что, слушая Ритин нравоучительный монолог – всю эту обывательскую чушь, этот скулеж сетующей на мировую несправедливость побитой собачонки (и куда только подевалась Валькирия?), – я лишь киваю в нужных местах, изображаю удивление да иногда восклицаю: «Как ты могла такое подумать!»

Хотя, в чем-то Рита права: все мы так поступаем, и в отношении нас поступают точно так же.

Виталик возвращается, сверля меня полными ненависти глазенками и не очень умело скрывая свои чувства за маской напускного равнодушия. В довершении ко всему он театрально хлопает дверью. Жалкий человечишка! Вот уж кто точно не видит никаких миров, когда спит. Ему снятся самые заурядные и до безобразия скучные черно-белые картинки. Хотя нет, утверждать подобное равносильно тому, чтобы причислить Виталика к редкой категории людей, не способных видеть цветные сновидения. Так что его картинки не черно-белые, они просто блеклые.

Напоследок я страстно целую Риту, дабы удостовериться, что она действительно придет ко мне вечером. Возвращаясь в кабинет, к своему любимому старому доброму пасьянсу, оборачиваюсь и мимоходом смотрю в окно.

Все как обычно, город как город. Но… где-то вдали едва различимы звуки другой жизни. Эхо иного мира.

А еще монотонно стучат барабаны, да протяжно подвывает ветер…

«Что такое наша явь? – писал Валерий Брюсов. – Это – наши впечатления, наши чувства, наши желания, ничего больше. Все это есть и во сне. Сон столь же наполняет душу, как явь, столь же нас волнует, радует, печалит. Поступки, совершаемые нами во сне, оставляют в нашем духовном существе такой же след, как совершаемые наяву. В конце концов вся разница между явью и сном лишь в том, что сонная жизнь у каждого человека своя собственная, отдельная, а явь – для всех одна и та же или считается одинаковой… Из этого следует, что для каждого отдельного человека сон – вторая действительность. Какую из двух действительностей, сон или явь, предпочесть, зависит от личной склонности».

А какую я предпочел действительность? И почему сделал именно такой выбор?

7.

Сновидение

Они плывут издалека несмело… обреченные на вечность души проклятых, забытые на земле…

Дабы слегка разнообразить порядком приевшийся секс, за час до Ритиного прихода я закидываюсь приличной дозой метилендиокси-метамфетамина, известного в народе под более простым и благозвучным названием – «экстази».

Обильно излившись, слезаю с Риты и затягиваюсь сигаретой. Во тьме огонек сгораемого табака кажется столь ярким, что я невольно зажмуриваюсь; незримое пестрит всполохами фосфенов, а отпечатанный на сетчатке огонек раскрывается, подобно бутону дивного сказочного цветка.

Макового цветка?

Зачарованный, наблюдаю за всевозможными играми света – и откуда ему только взяться в сумраке? – переливами сочных красок и длинными прозрачными спиралями табачного дыма, постепенно заволакивающего потолок и тягучими сгустками оседающего в паутине Ловцов снов.

– А как же все эти разговоры о том, что ты не куришь в квартире?

– Угу.

– Ты какой-то странный сегодня…

Голос доносится издалека, словно бы из другой вселенной; он отделен от меня целыми эпохами и непостижимыми расстояниями. Но кому он принадлежит? Рите, которая лежит рядом и нежно поглаживает меня по груди, или кому-то еще?

А вот ее трепетные ласковые прикосновения приносят невероятное блаженство, словно бы рецепторы моей кожи перестроились совершенно на новый лад, стремясь доставить мне максимальное удовольствие.

– Угу.

Рита переворачивается на спину.

– Эти твои амулеты – они пугают меня. Зачем они здесь?

Будто бы в ответ на ее вопрос откуда-то сверху прилетает перо. Пытаюсь поймать его, но все тщетно.

– На то есть причина, – говорю я, выпуская новую струйку дыма. – Эти амулеты ловят кошмары. А мне очень часто снятся кошмары.

– Ты правда веришь во всю эту чушь?

– Угу. И надеюсь, что бабушка Асабикаши сжалится надо мной.

– Кто? – не унимается Рита. – Слушай, я серьезно!

Смотреть на нее мне лень, поэтому спрашиваю у изменчивой темноты перед глазами:

– Хочешь сказать, тебе никогда не снились кошмары?

– Снились. Наверное… Я уже и не помню.

Зеваю, тлеющим окурком вычерчивая в пространстве буквы. «М», «О»…

– Видимо, Песочный человек был к тебе милостив. Либо же просто пожадничал волшебного песка. – Усмехаюсь. – Хорошая девочка.

– Да что с тобой?

– Что со мной? Хм… «От тебя я ухожу, и тебе теперь скажу: не ошиблась ты в одном – жизнь моя была лишь сном».

– И что это значит?

– Эдгар Аллан По.

– Ты нормальный вообще?

Какая интересная реакция на По. Ничего не отвечаю, не хочу.

– Все в порядке, детка… – говорю я некоторое время спустя, при этом глупо улыбаясь темноте. – Возьми, пожалуйста, в рот.

Рита не сопротивляется. Именно поэтому я ее и… и… – чуть не сказал «люблю». Не-е, какое там! Именно поэтому она мне и нравится.

Именно поэтому она мне так нужна.

– Ты забыл снять презерватив.

Ее голос… На самом деле это и не голос вовсе, но эхо, приплывшее из другого мира – мира цифр и квартальных отчетов, червей-могильщиков и раздраженных лошков-виталиков.

Не важно.

– Сними сама, а потом возьми мой член в рот.

Чувствую прикосновение ее губ к моей плоти. Рита знает свое дело. Рита все знает и все умеет…

Тут сам собой включается магнитофон, и последнее, что я слышу, так это слова Дельфина:

…Мы провожаем дни, облив одежды кровью,

Багряной свастики небес.

Встречая их, прижавшись к изголовью,

На нитки распуская золотой парчи обрез…

И я проваливаюсь в сон, глубина которого соизмерима лишь с глубиной человеческого сознания… или безумия…

– Я не хочу туда!

Голос. Мой собственный детский голосок… Он звучит у меня в голове?

– Так надо.

Слышу в ответ не менее знакомый голос.

И вот тогда мир включается.

Мы с отцом неспешно куда-то идем, и отец крепко держит меня за руку. Судя по всему, он не намерен общаться. Будучи в военной форме с иголочки, сам он такой высокий, даже высоченный, что я не в силах разглядеть его лица – оно теряется где-то за облаками, в слепящем свете восходящего солнца. Возможно даже, что у отца и вовсе нет лица…

А под ногами противно хлюпает грязь, похожая на ту, что образуется на глиняных карьерах после дождя. И мои детские сапожки уже полностью запачканы, офицерские ботинки отца тоже. Ощущаю, как от холода коченеют пальцы на ногах и руках. Скорее всего, здесь – в этой реальности – уже поздняя осень. Осень на задворках вымышленного мира. Тоска и одиночество. Полная безвыходность и, как следствие, покорность судьбе.

Лишь теперь оглядываюсь по сторонам, намереваясь ознакомиться с миром, в котором мне суждено провести те несколько часов – мимолетных или же нескончаемо долгих, – пока сплю. То, что я вижу, удручает. Нас с отцом окружают неприступные серые скалы – настолько высокие, что невольно складывается впечатление, будто своими верхушками они вспарывают свинцового цвета небо. Скалы эти образуют идеальной формы чашу, котлован, заполненный исключительно грязью. Именно внутри этой чаши мы и бредем. И единственный способ выбраться из этого гиблого места – сквозь расщелину позади нас, через которую мы, по-видимому, сюда и попали. В остальных же местах скалы возвышаются отвесной стеной, перелезть через которую не представляется возможным.

А вокруг ни единого деревца или кустика, лишь холодный камень и сырая, чавкающая при каждом шаге, жижа.

Дергаю отца за рукав шинели:

– Куда мы?

– В школу, – доносится из-за облаков.

Только тогда замечаю небольшое деревянное здание, высотою в два этажа, что расположилось в самом центре этого наполненного грязью котлована.

– Вот мы и пришли, сын.

Совершенно не ощущаю Эха Реального Мира, как и не в силах нащупать Нитей Реальности. Безапелляционно принимаю сновидение, как единственную из всех возможных и существующих действительностей. Отчасти это связанно еще и с тем, что в сновидении присутствует отец. И мне кажется, что этот реминисцентный образ имеет куда большее сходство с реальным отцом, нежели повстречавшийся в мире Длинных Людей.

Неужели это сновидение-ретроспекция?

Я верю в это.

Мы поднимаемся по заляпанным подсыхающей грязью ступенькам и входим внутрь этого пугающего строения. С трудом сдерживая дрожь, озираюсь по сторонам. Изнутри школа больше напоминает классический дом с привидениями, по пустынным коридорам которого устрашающим эхом разносятся детский смех и озорные возгласы, также слышится едва различимое ворчание учителей. Словно бы эту школу заполонили невидимки, а то и аллегорическое прошлое, застывшее в звуках, вовсю резвится в окружении сих мрачных стен. Но правда состоит в том, что в школе кроме нас с отцом вообще никого нет. И смех этот, вкупе с криками и ворчанием, является лишь отголосками памяти, звучащими у меня в голове.

– Ну вот, сынок, отныне учиться ты будешь здесь, – сообщает отец, дружески хлопнув меня по плечу.

Я обреченно вздыхаю: мне вовсе не хочется оставаться в столь хмуром и пугающем месте, в окружении непроходимых гор и жидкой грязи, в самой гуще этих таинственных звуков, источника которых мне вовек не отыскать.

– Вернусь за тобой после четырех, когда закончатся уроки, – бормочет отец и вдруг исчезает.

Точно знаю, что он ушел не спеша, поцеловав меня в лоб на прощание. Помню это, но не уверен, что так оно все и было на самом деле. Просто произошел «скачок», сместивший хронологию сюжета и оставивший мне, как основному действующему лицу, знание о «выброшенных» событиях.

Вместе с тем понимаю, что у этого мира нет четкого сюжета. Как и большинство сновидений-ретроспекций, нынешнее можно отнести к разновидности «сильно эмоциональных», построенных не столько на конкретных событиях, сколько на переживаниях и ощущениях – чаще всего подавленных переживаниях и связанных с ними ощущениях.

Каким образом проходят уроки, я не в курсе. Если честно, мне нет до этого никакого дела. Вероятно, то последствия еще одного «скачка».

Но вот занятия завершаются, и невидимых учеников начинают забирать невидимые родители. За все то время, что я провел в этой школе, я так и не повстречал ни одной живой души. Но постоянно слышал, что вокруг меня полным-полно народу. Целые толпы призраков! И теперь, когда за последним из них захлопывается входная дверь, я по-прежнему нахожусь внутри этого странного здания, ожидая отца, который, скорее всего, уже не придет. Никогда! Перепуганный, словно лунатик брожу по пустынным, вымазанным засохшей грязью коридорам. Наивный, все еще жду, что за мной явится хоть кто-то, дабы увести из этого мрачного места.

Жду и жду…

Ведь я – всего лишь ребенок! Девятилетний мальчишка, забытый в пустующем здании несуществующей школы!

Жду и жду…

Не находя себе места, с надеждой смотрю из окна второго этажа на залитую серой грязью равнину и вижу, как оранжевого цвета солнце неумолимо погружается за скалы.

Жду и жду…

И по мере того, как мрак заполняет все пространство вокруг, я начинаю понимать, что большинство окон этой устрашающей п-образной школы заколочены неспроста, и что в углах висят ошметки многолетней паутины без пауков, а в крыше зияют бесчисленные в кромках плесени дыры.

Все еще чего-то жду?

Пугающая действительность складывается из отдельных фрагментов в целостную картину: здание школы заброшенно уже очень давно, я же – единственное живое существо в радиусе нескольких сотен километров!

Ужас цепкой хваткой стискивает мне горло в тот самый миг, когда солнце окончательно тонет за рваной поверхностью скал, и плотоядная тьма утверждается в своих правах. Так я остаюсь совершенно один, уже зная наверняка, что мне больше нечего ждать, что за мной никто никогда не придет, ведь я…

…проклятый, обреченный на вечность?

А снаружи тоскливо завывает ветер, и по окутанным мглой коридорам гуляет его робкое эхо. Едва слышно скрипят рассохшиеся половицы, да монотонно хлопает дверь…

Пугающий-пугающий мир, полный безысходности и вечного одиночества.

С облегчением просыпаюсь.

8.

Реальность?

Сердце неистово колотится в груди, сам же я лежу на влажной от пота простыне и невидящим взглядом смотрю в потолок, откуда на меня, один за другим, плавно опускаются перья Ловцов снов. И вроде бы среди них изредка мелькают яркие маковые лепестки… За окном же унылая утренняя блеклость, а из ванной комнаты доносится шум льющейся воды. Видать, Рита решила принять душ…

В такую рань?

Ежусь от холода и лишь тогда замечаю, что комната наполнена странной бледностью, словно бы залита густым туманом, а кроме шума воды и моего прерывистого дыхания больше не слышно ни единого звука. И невольно складывается впечатление, что если отключить душ и попытаться не дышать, то в комнате, в квартире, в целом мире, наконец… воцарится буквально замогильная тишина. С нарастающим чувством тревоги стряхиваю с себя заросшие пылью перья, выбираюсь из-под одеяла и касаюсь ладонью поверхности стола. Что это? Один из самых глубоких сновидений-имитаций, или же попросту отходняк после дрянного «экстази»?

Включаю магнитофон, ожидая услышать уже приевшегося Дельфина, но в ответ все то же безмолвие. Даже статического шипения – этого призрачного белого шума, сообщающего о пустующих радиочастотах – нет.

Что-то определенно не так – либо со мной, либо с окружающей реальностью. Я проснулся, и я по-прежнему сплю.

Проснулся ли?

Сплю ли?

И тогда меня осеняет. Поворачиваюсь и медленно подхожу к заиндевевшему окну, за которым безмолвствует раннее осеннее утро. Дрожащими пальцами дотрагиваюсь до холодного стекла и протираю его, намереваясь увидеть то, что находится по другую сторону; намереваясь увидеть город, которого, скорее всего, нет. И я не слышу Эха Реального Мира, не чувствую Нитей Реальности, но во все глаза смотрю на расстилающийся передо мной пейзаж. Сглотнув подступивший к горлу ком, отстраняюсь от окна и несильно хлопаю себя по лицу, в надежде прогнать наваждение. Это глупо, ведь если я сплю и мне снится, что я чувствую боль – я почувствую боль (в крайнем случае разум внушит себе, что боль на самом деле была). Так или иначе, боль, как и прочие ощущения, не есть симптоматика яви – это не доказательство, не определение, лишь очередная онейрическая ловушка, классическое заблуждение. А если отважиться и капнуть чуть глубже, то становится ясно, что вовсе не существует какой-либо возможности доказать, что явь это явь, и что ты бодрствуешь, а не спишь.

Но я хлопаю себя по лицу еще раз и еще, так как передо мной, по ту сторону оконного стекла, картинка. Очень качественный снимок города, сделанный как будто бы из окна моей спальни, а вместе с тем абсолютно плоский, словно фотообои на стене или заставка на рабочем столе компьютера. Иллюстрация яви, но не сама явь.

Я вижу, что на улицах отсутствует всякое движение. Вижу плоские дома, сонно взирающие на меня своими остекленевшими глазами-окнами; вижу пустынные, вгоняющие в тоску дороги, и даже облака в небе – навеки застывшие, словно вмороженные.

Не отводя взгляда, механическими движениями протираю окно, в то время как по телу расползается густой, липкий, словно патока, страх. Я жажду рассмотреть границы этой чудовищной «фотографии», но еще больше – заглянуть за ее пределы. Хочу увидеть то, что прячется за этой иллюзией…

Я сплю…

Я сплю.

Я сплю!

В этот самый момент шум воды в ванной комнате смолкает. Негромко скрипит несмазанными петлями дверь, и – спустя пару нескончаемо долгих секунд – до моих ушей доносятся едва различимые шаги босых ступней по линолеуму.

Но я не слышу дыхания живого человека!

Мне страшно пошевелиться и совсем не хочется оборачиваться – не хочется встречаться взглядом с тем фантомом, что стоит у меня за спиной.

– Где я? – спрашиваю тихо, особо не надеясь на ответ.

Но ответ приходит – сладострастный призрачный шепот, каковым суккубы некогда соблазняли молодых монахов:

– Нигде.

Меня бьет дрожь. Не отрывая взгляда от панорамы несуществующего города, задаю еще один вопрос:

– Что со мной происходит?

– Ты проклял себя и обрек на вечную пустоту.

Подобное мне уже доводилось слышать, и тем не менее эти слова повергают меня в еще больший ужас.

– Кто ты – ангел или демон?

Становится очень холодно. При каждом выдохе у меня изо рта и носа небольшими клубами вырывается пар.

– Обреченная.

– Там, за окном… Оно ведь ненастоящее, да?

Фантом какое-то время молчит, а потом ледяным ветром шепчет мне в самое ухо:

– Все обман. Ты заперт.

И отголоском этих ее слов в голове возникает череда образов: я вижу себя в собственной квартире; вижу, как стою у окна и зачарованно гляжу на застывший город. Картинка меняется, и теперь я вижу свой дом: он словно бы помещен в вытянутую лабораторную колбу, заткнутую пробкой. И эта колба кладется в специальный металлический ящик, полный таких же склянок с домами и людьми внутри. И чья-то невидимая рука берет этот ящик и прячет его в большой шкаф, где стоит множество таких же ящиков, после чего шкаф запирается на ключ…

Волосы шевелятся у меня на затылке.

– Нас таких много?

– Очень. Но все мы одиноки в своей собственной пустоте.

Мне не хочется знать, что будет дальше – я еще не готов к той правде, к которой меня настойчиво ведет сновидение. Любым способом требуется прервать сюжет и проснуться, а потому, чего бы там не определило мне подсознание, я должен сопротивляться. Необходимо пойти наперекор сюжету, и тогда сновидение либо подчинится моей воли, либо вышвырнет меня в блаженную явь. Мой единственный выход – это делать все, что угодно, только не то, что требуется по сюжету. Таково первое правило осознанных сновидений. Если вас заставляют убегать – не бегите, развернитесь и идите прямо на то, что за вами гонится. Если вас заставляют прятаться – не прячьтесь, смело смотрите в глаза вашим демонам, помните, это вы их породили. Если от вас хотят, чтобы вы куда-то шли и что-то там делали – ни в коем случае не делайте этого! Не бойтесь и не верьте в происходящее, ведь только нарушив сюжет можно восторжествовать над сновидением, взять управление в свои руки, избавив себя от той, зачастую незавидной участи, что нам готовят подобного рода кошмары.

И в данный момент больше всего меня пугает возможность встретиться лицом к лицу с тем фантомом, что у меня за спиной. Я знаю, что фантом этот черный, как самая непроглядная тьма; я также знаю, что у него блестящие глаза, в коих сияет забвение, вечное не-пробуждение. Он – это кто-то из ониров, детей Гипноса (может, Фобетор?); он – это Мара древних славян, Вупар из чувашской мифологии, Ингума басков; он тот, кто наводит сонный паралич; он – олицетворенный Pavor nocturnus, воплощенный кошмар с полотен Фюзели. И – да, мне чертовски страшно. А там, где густится страх, сокрыт и спасительный выход.

Собравшись с духом, я резко оборачиваюсь. Как и следовало ожидать, позади меня уже никого нет. Комната пуста, и даже не осталось влажных отпечатков ступней на линолеуме. Секунду-другую я затравленно озираюсь по сторонам, а затем, поддавшись внезапному импульсу, спрашиваю у тишины:

– Что мне делать?

И тогда дверь в ванную комнату медленно закрывается – как если бы ее качнул порыв ветра, – и скрип от несмазанных петель рождает звук, отдаленно похожий как на старческий голос, так и на сладострастный шепот суккубы:

– Баю-бай…

Затем все смолкает.

Но мгновение спустя, когда реальность сновидения начинает разваливаться на куски, уже на самом пороге пробуждения я слышу лязгающий звук дверей лифта…

9.

Реальность

Открываю глаза и непонимающе смотрю на раскачивающиеся под потолком Ловцы снов. Будильник отчаянно надрывается, сообщая о том, что пора идти в чертов офис.

В постели я один…

Выбираюсь из-под одеяла и нетрезвой походкой бреду к окну. Голова болит, и каждый новый стук сердца отдается соответствующим ударом молота в висках и затылке. Раздвигаю занавески и прислоняюсь покрытым испариной лбом к освежающе-прохладному стеклу. Снаружи город живет своей повседневной жизнью. Все куда-то торопятся, наскакивают друг на друга, ругаются и дерутся. В общем, все нормально. Все как всегда.

– Больше никаких амфетаминов, – вздыхаю я. – Хватит с меня этой дряни.

Обернувшись, обвожу взглядом комнату: Риты нет, вещей ее тоже. Это довольно-таки странно, ведь сбегать посреди ночи явно не в ее духе.

Будильник отсчитывает очередные пять минут и вновь разражается звонкой нервирующей трелью. Поспешно отключаю эту надоедливую штуковину, только тут понимая, что в который раз опоздал на работу. Даже на кофе не остается времени. Что ж, придется довольствоваться никотином.

Быстро одеваюсь. Проходя мимо ванной комнаты, останавливаюсь и, пораздумав немного, захожу внутрь.

Кто-то принимал душ.

Рита?

Но почему она ушла, не сказав ни слова? Может, нынче такое считается необычным – новый писк моды, ощутимое влияние прогрессирующей эмансипации, еще какая-нибудь чушь? Или, например, повальная эпидемия сомнамбулизма? А может, у Риты что-то стряслось и ей срочно потребовалось уехать, – меня же она попросту не смогла добудиться?..

До конца не осознавая, что и зачем делаю, я осторожно дотрагиваюсь до внутренней стенки ванны – она буквально ледяная. Кто бы ни принимал здесь душ, мылся этот кто-то в холодной воде. Ловлю на палец несколько капель и растираю их, пропитывая кожу влагой. Нет, эти капли никогда не были теплыми. Они даже не успели нагреться до комнатной температуры.

Застыв перед зеркалом и сохраняя гробовое молчание, я в недоумении рассматриваю свое отражение. Во что я превратился? Давно не видевшие шампуня волосы растрепаны, кожа лица приобрела землистый оттенок, подбородок густо зарос, щеки ввалились, под налитыми кровью глазами огромные мешки, а в самих глазах…

Внезапно отражение ухмыляется, обнажая искрошившиеся в желтом налете зубы. Слегка подавшись вперед, двойник пристально глядит на меня. Его обветренные губы движутся, порождая слова:

– Я умер?

– Нет, – шепотом отвечаю я, – ты проснулся.

– Правда?

Что, черт возьми, происходит?!

В голове по-прежнему крутятся обрывки пережитого сновидения. Слова, сказанные невидимой – мертвой? – собеседницей, не дают мне покоя. Как можно интерпретировать подобное наслоение образов? Что было нужно этому жуткому фантому? Что на самом деле она рвалась мне сообщить?

Или же это никакой не фантом?

Древние египтяне сравнивали пространство сна с бесконечным океаном, кишащим всевозможными существами, будь то боги и демоны, умершие предки и беспокойные призраки, прочие сновидцы и всевозможные проклятые, не прошедшие загробный суд. Также египтяне верили, что во сне открываются запредельные тайны вселенной, а сам сон – не что иное, как пробуждение в ином мире. А еще они очень боялись взгляда потусторонней сущности – взгляда, устремленного на живого человека. В древней же Греции возводили храмы сна, в которых посредством процедуры «инкубации» люди могли общаться с богами, просить у тех помощи и защиты. И, судя по сохранившимся свидетельствам, зачастую боги отвечали. В эпоху раннего христианства нечто подобное высказал и Тертуллиан; в трактате «О душе» он утверждал, что большинство людей учатся познавать Бога через сновидения. Много позже в своей «Поэме гашиша» Бодлер писал: «Сны наши бывают двух различных категорий. Одни, тесно связанные с обыденной жизнью человека, его заботами, желаниями и пороками, слагаются более или менее причудливым образом из всего того, что он пережил за истекший день и что случайно закрепилось в его памяти. Это естественный сон, это выражение самого человека. Но есть сон другой категории! Сон нелепый, неожиданный, не имеющий никакой связи с характером, с жизнью и страстями спящего! Этот сон, который я назову иероглифическим, знаменует, очевидно, сверхъестественную сторону бытия, и именно потому что он абстрактен, древние признавали его Божественным, пророческим. Не находя для него объяснений, они подыскивали причину, лежащую вне человека; и даже в настоящее время, не говоря уже о снотолкователях, существует школа философов, которая находит в такого рода сновидениях то упреки, то наставления – в общем, нравственно-символическую картину, возникающую в мозге спящего человека. Это словарь, который нужно изучить, таинственный язык, ключ к которому могут найти только мудрецы». Увы, со времен Бодлера никаких школ уже не осталось – сплошь шарлатаны, – но вот сама мысль заслуживает внимания. Конечно же, она неоригинальна и отсылает к тем самым «древним». Например, к классификации сновидений в исламе, где есть как истинные внушения от Аллаха, так и искушения шайтаном, а еще порождения нафса – суета человеческой души. Или можно вспомнить Артемидора Далдианского, автора «Онейрокритики», подразделявшего сновидения на обычные и вещие (иероглифические?), которые, в свою очередь, разграничивались на прямосозерцательные и аллегорические. Он утверждал, что толкование сновидений – это сопоставление подобного. И если учесть все вышеописанное, нельзя ли сделать вывод, что нынешнее мое сновидение (аллегорическое или прямосозерцательное? – тут еще предстоит подумать) было не чем иным, как прямым контактом с кем-то или чем-то? Находясь в своей квартире – этом импровизированном храме сна, – я принял галлюциноген – прошел, так сказать, процедуру «инкубации» – и погрузился в океан сновидений. Я стоял у окна, что, вспоминая Кенхерхепешефа, обещает отклик некоего божества, и чуть позже – увы, без упомянутого выше словаря, необходимого для понимания разговора – общался с этим божеством.

Но… действительно ли тот фантом являлся таковым? Быть может, это была лишь еще одна беспокойная тень, обратившая на меня взор своих мертвых глаз?

Я смотрю на отражение в зеркале, а оно, в свою очередь, смотрит на меня.

– Ты действительно думаешь, что проснулся?

Отбросив на время всевозможную метафизическую чушь, я полностью сосредотачиваюсь на Рите. Мне по-прежнему не понятно, куда она могла деться. Как и не понятно, с какого это перепугу в течение одной недели вот уже две девушки совершили подвиг Коперфильда, бесследно исчезнув из запертого помещения?

Навязчивая идея не дает мне покоя, и, желая удостовериться в собственной ошибке, я иду в прихожую, где не без паники гляжу на ключи в дверном замке. Как и в прошлый раз, входная дверь заперта изнутри. Ее никто не открывал. И уж тем более этой ночью ее никто не закрывал снаружи.

Дрожащими пальцами касаюсь ключей. Они холодные и… мокрые.

Я просыпаюсь…

Я просыпаюсь.

Я все еще сплю?

В висках нарастает гул барабанов, а где-то вдали отчетливо слышится Эхо Реального Мира.

Сновидение продолжается.

Самое невероятное сновидение-имитация в моей жизни!

И сейчас я глубже, чем когда бы то ни был. Я не просто поверил в реальность этого сновидения, нет! Я даже не стал его соучастником. Я вжился в этот мир, слился с ним, сделавшись частью его.

Господи, я принял его за свою жизнь!

На подгибающихся ногах выбираюсь прочь из коридора и натыкаюсь на куртку Риты, бесполезной тряпкой валяющуюся на полу.

Пальцами перебираю воздух, пытаясь нащупать Нити Реальности. Мне необходимо срочно проснуться! Почему я не могу это сделать?

Наконец одна из Нитей Реальности попадается, и я тяну ее на себя, желая изменить структуру этого поразительного мира, как-то повлиять на дальнейший ход событий, а лучше всего – спровоцировать «выброс».

В ответ на мои действия пол слегка изгибается, колышется, словно то растревоженная водная гладь, по которой бегут ряби небольших волн. Сам по себе включается магнитофон, и в который раз я слышу знакомую песню:

…Мы души тех, кого хоронят рядом,

От безнадежно мертвых в сорока шагах…

Увы, Эха больше не слышно, а еще я упустил Нити Реальности. Теперь даже не в состоянии распознать всей глубины своего погружения. Так я, точно потерянный, стою посреди комнаты, ощущая под собой неумолимо твердый пол, а в воздухе – пресный аромат освежителя. За окном же шумит город, убеждая самого себя в том, что он живое и, вероятно, мыслящее существо. Огромный, тяжело дышащий левиафан, не способный уснуть. А из динамиков навстречу моему одиночеству и психоделиям устремляется меланхоличная музыка и хрипловатый голос певца, именующего себя Дельфин.

Что случилось?

Перепуганный и ничего не понимающий, я хватаю магнитофон и с силой швыряю его об стену, лишь бы не слышать этой ужасной песни. Мгновение динамик пронзительно пищит, затем умолкает. Навсегда. Сердце же норовит выпрыгнуть из груди…

«Баю-бай» – сказала фантом, и я догадываюсь, что это нечто большее, нежели детская колыбельная. В ней закодировано послание, намек. Что-то давнишнее, будто бы из другой жизни. Но что, черт возьми?

Переступив через останки магнитофона, пошатываясь, бреду на кухню. Теперь у меня есть лишь один способ убедиться, что я не сплю.

Достаю из деревянной подставки нож. Опустив на стол левую руку, я… в нерешительности замираю. Гляжу на свою руку, затем на лезвие ножа. И что конкретно я намереваюсь делать? Ведь сам же утверждал, что боль во сне может быть идеально сымитирована мозгом и принята за настоящую боль! Отчасти верно, но есть один нюанс: почувствовав боль и забыв о ней, я должен лишиться боли и раны до тех пор, пока снова о них не вспомню. Впрочем, обмануть самого себя не удастся, поскольку стоит мне только вспомнить о несуществующей ране, как она вновь появится. Я в отчаянии: не это ли истинное безумие – заблудиться где-то между сном и явью, оказаться не в силах отличить одно от другого?

Кладу нож на стол…

Внезапно опять появляется Эхо Реального Мира. Я вздрагиваю, чувствуя, как на пальце свербит давнишний порез. Зуд плавно перерастает в жжение. И тогда я хватаю нож и с криком вонзаю его себе в ладонь. Неистовая, яркая как солнечный огонь, боль стремительным потоком врывается ко мне в голову, прогоняя и Эхо, и бой барабанов, и выталкивая меня в единственно возможную реальность.

Я просыпаюсь…

Я проснулся?

Скорчившись и скрипя зубами, вытаскиваю нож из пульсирующей ладони и откидываю его в сторону. Из раны хлещет кровь. Она стекает по краю стола, капает на пол, постепенно образуя небольшую лужицу. Прижимаю искалеченную руку к груди. Боль, словно живое существо, яростно извивается. Пальцы отказываются повиноваться.

Что же я натворил?

Боль – она повсюду, внутри меня и снаружи! С надеждой гляжу на свой шкафчик с сокровищами. Парочка каких-нибудь веселых таблеток мне сейчас точно не повредит. По крайней мере, поможет отвлечься от этой всепоглощающей агонии. Хотя – нет, лучше не стоит. Что-то нездоровое происходит со мной – что-то определенно не так, – но что бы там ни происходило, галлюциногены лишь усугубят ситуацию.

Рита!

Необходимо срочно найти ее. Надеюсь, она сможет дать внятные ответы на некоторые интересующие меня вопросы. Например, как и куда она исчезла?

И вот, прижимая к груди кровоточащую руку, я выбираюсь из кухни в комнату. Мне надо отыскать мобильник. Через пару минут отчаянных поисков наконец-то обнаруживаю эту крайне необходимую, но имеющую дурную привычку постоянно теряться штуковину. Трясущимися пальцами набираю Ритин номер и, глотая таблетки анальгина, слушаю монотонные гудки. Если звонок проходит, стало быть, ее сотовый телефон не выключен. Так в чем же дело? Или она банально не желает отвечать? Неужто эта дура в очередной раз на меня обиделась?

И что дальше?

Гляжу на часы. С момента, как я должен был явиться на работу, прошло уже добрых сорок минут, а значит, Рита, если, конечно, ее не переехал самосвал, находится сейчас в офисе и наверняка дуется на меня из-за какой-нибудь чепухи…

Тут меня осеняет. Я вновь хватаюсь за мобильник, внимательно изучаю Ритин номер. Эти цифры, в них есть что-то пугающе знакомое…

Быть того не может!

Я бросаюсь в комнату, выдергиваю из стола полку и достаю тетрадь Ловца Сновидений. Марая кровью страницы, листаю до тех пор, пока не нахожу обведенные в рамочку цифры. Они совпадают. Номер телефона Риты начинается так же, как номер телефона Мо Дикинс.

Как я не заметил этого раньше?

Но в данной ситуации меня больше волнует другое: кому я сейчас звонил? Рите или же девушке из давнишнего сна?

– Нет, хватит! – одергиваю себя. – У меня просто едет крыша…

И, содрогаясь от боли, начинаю одеваться. В коридоре вновь натыкаюсь на позабытую Ритой куртку – оно и славно, будет чем ладонь обернуть. Тот факт, что кровь все перепачкает, меня крайне мало заботит.

– Потребуется, купит себе новую, – говорю я, запирая дверь.

«Когда мне снилось, что я бабочка, я летал и не осознавал, что я Чжуан-цзы, который видит сон. Вот в чем дело. – Что-то подобное говорил великий мудрец своим ученикам. – Затем я проснулся, и первое, что подумал: “Я вовсе не бабочка, а Чжуан-цзы”. Но теперь я сижу перед вами и не могу понять: я Чжуан-цзы, которому приснилось, что он бабочка, или, быть может, я бабочка, которая сейчас спит и во сне видит, что она Чжуан-цзы?»

10.

Реальность…

Неспешно шагаю по улице, не без удивления оглядываясь по сторонам – словно деревенский мальчишка, впервые очутившейся в столице – сколь качественно все проработано! Город большой, движущийся и пульсирующий, в чем-то подобен моей агонизирующей ладони. Это и правда гигантский левиафан. Выброшенный на берег и ослепший, он медленно разлагается на солнце, пожираемый изнутри мелкими копошащимися букашками; он омерзительно смердит. А все эти паразиты, питающиеся его протухшей плотью, снуют туда-сюда, раздувшиеся от собственной важности. И эту ужасающую обыденность мы зовем жизнью?

Однако ныне все выглядит несколько иначе; всюду ощущается фальшь. Словно то очередной мираж, идеально сформированный сверхмощным сознанием. Моим сознанием? Или же я всего-навсего частица этого миража, по какой-то неведомой причине осознавшая, что все вокруг – мираж?

Многочисленные прохожие сторонятся меня, подозрительно поглядывая на мою, обмотанную женской курточкой, конечность. Понять их не сложно: лицо у меня осунувшееся, глаза дикие, футболка перепачкана кровью, да еще не пойми что с рукой. Прибавив шагу, сворачиваю в ближайший двор. Не хватало еще, чтобы своим видом я привлек внимания милиции. Об общественном транспорте в нынешней ситуации можно даже и не мечтать.

Минут пятнадцать я пробираюсь какими-то закоулками, пока вновь не оказываюсь в толпе. Холодный ветер треплет мои волосы, обдувает взмокший лоб, но от этого мне не становится легче.

– Так что тебе снится? – окликает меня кто-то.

Оборачиваюсь, пытаюсь найти его. Все тщетно. Меня мутит, и я понимаю, что если сейчас же не выберусь из давки, то могу потерять сознание. Начинаю гневно расталкивать людей. Чувствую, что Ритина куртка уже насквозь пропиталась кровью…

Как так вышло, что за одну ночь мой мир рухнул? Как получилось, что за столь ничтожный отрезок времени я окончательно слетел с катушек? А если на самом деле я вовсе и не сошел с ума? Может, все происходящее лишь следствие осознания, что вся моя жизнь не более чем чье-то сновидение?

В таком случае возникает пара вполне резонных вопросов: первый – чье это сновидение; и второй – какова моя реальная жизнь и есть ли она вообще?

Безуспешно пытаюсь выбросить эти мысли из головы. В ушах же вновь неумолимо стучат барабаны. И кто-то смеется у меня за спиной. Это девичий смех. Такой знакомый… такой родной…

Мо!

Испуганный, я оглядываюсь по сторонам, но вижу лишь серые стены да незнакомые лица.

– Баю-бай…

Я бегу прочь, на ходу проклиная все и вся – и Ловца Сновидений, и самого себя. Да, если б не это глупое увлечение и не треклятые галлюциногены, которые я с таким усердием глотал, желая «расширить сознание», все сложилось бы совершенно иначе. Мне не пришлось бы разыскивать бесследно исчезнувших женщин, заматывать искалеченную руку чужой курткой, сломя голову нестись по фальшивому городу…

Да и город этот не был бы, черт возьми, фальшивым!

Бежать мне не далеко, благо контора моя совсем близко.

Шарахаясь, словно чумной, от тех редких знакомых, которые попадаются на пути, пробираюсь внутрь здания офиса и устремляюсь по лестнице на нужный этаж. Кисть пульсирует в унисон с гулом барабанов в голове, а кровь сочится с промокшей насквозь ткани, когда я врываюсь в свой отдел.

Присутствующие одаривают меня удивленными взглядами, вздрагивают и испуганно замолкают. Мне плевать на них, как и на то, что они обо мне подумают.

Спотыкаясь, иду к рабочему месту Риты, но оно пустует.

– Что тебе снилось? – спрашивает меня кто-то.

Вздрагиваю.

– О чем ты?

На меня устремлен полный непонимания взгляд.

– Я спросил, что случилось? Ты в порядке?

Игнорирую этот бессмысленный вопрос.

– Где она? – Смотрю на них всех и, не получив ответа, кричу: – Вашу мать, где Рита?! Господи, да вы можете ответить, или нет?

Они хранят молчание, с опаской косясь в мою сторону. Вся деятельность в офисе временно замирает, лишь кто-то осторожно снимает с рычага телефонную трубку и быстро набирает какой-то номер.

Охрану вызывают, скоты.

– Рита была здесь сегодня?

Внезапно меня обступают полукругом; кто-то говорит:

– Нет, ее не было.

Эти слова подобны удару матерого боксера; они обрушиваются на меня, едва не сбивая с ног. Теперь становится ясно, что Рита не выходила этой ночью из моего дома…

– А разве она вчера не к тебе собиралась?

Я оборачиваюсь.

Виталик с вызовом глядит на меня; этакий герой нарисовался. В его голосе звучит неприкрытое обвинение, глаза же пылают непреклонной решимостью. Оно понятно, ведь его дама сердца исчезла – отправилась ко мне потрахаться, после чего наутро я завалился сюда в таком вот виде.

– Что с твоей рукой? – интересуется Виталик, при этом делая один робкий шаг в мою сторону и тем самым перекрывая мне путь к отступлению.

Охрана уже вызвана, а до их прибытия Виталик наверняка попробует задержать меня. Ведь он нормальный, вполне адекватный молодой человек, в то время как я определенно представляю опасность для общества, – ну или что этот дурень там себе навоображал? В общем, смысл его геройства вполне ясен: тут тебе и месть за любимую женщину, которая не обращала на него никакого внимания, предпочитая путаться с таким проходимцем как я, ну и, конечно же, желание прославиться, стать в глазах коллектива чем-то большим, нежели обыкновенным неудачником.

Увы, у меня еще слишком много дел, чтобы тратить время на социальную реабилитацию Виталика, и уж тем более на объяснения с охраной.

В упор гляжу на него: Виталик подобен тигру, изготовившемуся к смертоносному прыжку. Он посматривает на мою кровоточащую руку, ощущая свое явное превосходство, но при этом никак не может отважиться и напасть. Жалкий трус! То, что остальные не дернутся ясно по их физиономиям, на которых любопытство и страх перемешались яркими четко разграниченными красками художника-минималиста. Нет, остальные не опасны. Просто наблюдатели, статисты, повинующиеся основному принципу лишенной предводителя толпы. Будь у них предводитель, мне бы несдобровать, но Виталик, в виду его репутации, никак не годится на эту роль. А других желающих, слава богу, не нашлось. Так что бояться нечего. Они – лишь зрители, впервые в жизни оказавшиеся в эпицентре чего-то неординарного; для них такое прекрасный повод чуть позже посплетничать, поделиться с друзьями и знакомыми «одним занимательным случаем», дескать, гляньте-ка, в какой передряге довелось побывать. При этом, естественно, не забыть и погордиться собой, поскольку свидетель – это почти участник! А еще можно пофилософствовать на тему съехавшего с катушек мира…

– Вчера Рита пошла к тебе, и с тех пор ее больше никто не видел. – Виталик старательно пытается заговорить мне зубы, меж тем неторопливо продвигаясь в мою сторону.

Он по-прежнему боится, и даже моя израненная конечность не придает ему должной решимости. Пора бы уже уничтожить тот хлипкий образ героя, что действиями Виталика вполне мог зародиться в сознании толпы.

– Тебе-то откуда знать? – улыбаюсь я. – Шпионил за нами?

Лучший способ уничтожить кого-то – прилюдно его высмеять.

Сам же сжимаю кулаки, при этом не обращая внимания на протестующую боль, что яркими вспышками поражает мое измученное сознание. Нет, это только мне кажется. Адреналин в крови притупляет ощущения, или же…

…боли и вовсе нет?

– Случайно… э-эм… встретил ее, – мямлит Виталик. – А сегодня я позвонил ей, но она почему-то не ответила.

Какие подробности всплывают! Оказывается, время от времени горе-донжуан становился настолько храбрым, что даже отваживался набрать Ритин номер. Интересно, о чем они болтали?

– Ну, естественно она не ответила, – смеюсь я. – Она ж не обязана просыпаться, чтоб ответить на твой дурацкий звонок.

– И все-таки она проснулась?

Поджимаю губы: хотел бы я знать.

– Ты даже не представляешь, насколько уже ее заебал. Навязчиво таскаешься за ней по пятам, вечно хнычешь, щенячьим взглядом на нее смотришь…

Но Виталик не поддается на провокацию.

– Это ведь ее куртка, так? – спрашивает он, указывая на мою руку. – Это ведь Рита тебя поранила? Поранила, когда защищалась, да?

Затаив дыхание, толпа напряженно следит за нами. Того и гляди они поймут, на что намекает Виталик, и тогда у меня не останется ни единого шанса. Времени в обрез. Ясно одно: Рита не появлялась сегодня в офисе, а это все, что мне требовалось узнать.

– Так что тебе снилось?

С надеждой прислушиваюсь, но не могу различить Эха Реального Мира и, соответственно, не могу потянуть за Нити Реальности, дабы включить Контроль Сна. Мир как мир, ни больше, ни меньше…

Решившись, Виталик бросается на меня.

«Мы больше не ищем Бога, – писал Герман Гессе. – Мы – Бог. Мы – мир. Мы убиваем и умираем, мы сотворяем и воскресаем в своих сновидениях. Наш прекрасный сон – это синее небо, наш прекрасный сон – это море, наш прекрасный сон – это звездная ночь, это рыба, это ясный, радостный звук, это ясный, радостный свет. Все – наш сон, все на свете – наш прекрасный сон».

Интересно, а что в своих снах видел Гессе?

И настолько ли прекрасны были эти сны?

Все это – просто сновидение…

Я отчетливо слышу Эхо Реального Мира. Я могу потянуть за Нити Реальности. Я могу сотворить что угодно. Ведь реальность – это мой… прекрасный… сон!

Вот какую правду я вижу в напряженном взгляде Виталика. И тогда понимаю, что пришла пора установить контроль над этим миром.

Если Виталик сшибет меня с ног, то уже не позволит подняться, а поскольку ростом он выше, да и весу в нем явно больше, особого труда ему это не составит. Такие мысли вызывают некие смутные опасения, но одновременно мне совершенно плевать, так как, включив Контроль Сна, я уже полностью рассчитал все свои действия…

Решившись, Виталик бросается на меня.

Резко подавшись вправо, я пропускаю всю вложенную им в бросок силу мимо себя и хватаю со стола карандаш. Не встретив предполагаемого препятствия, Виталик, повинуясь всем законам динамики, летит дальше, лишь слегка задев меня плечом. Вероятно, он так и не осознал, сколь легко я парировал его пусть и стремительный, но довольно-таки глупый выпад.

У меня перед ним изначальное преимущество, ведь я осознаю, что нынешняя реальность не есть явь. Это всего лишь сновидение. Мой мир, в котором действуют мои правила.

Развернувшись со всей проворностью, на какую только способен, я вонзаю карандаш Виталику в шею. При этом не сразу понимаю, что потерял равновесие и вот уже валюсь вслед за ним. Мы падаем вместе. Не давая Виталику времени опомниться, я выдергиваю карандаш и бью еще несколько раз – до тех пор, пока карандаш не ломается у меня в руке. Одна его часть уходит глубоко в горло теперь уже поверженного врага, другую я отшвыриваю за ненадобностью. Виталик дергается под тяжестью моего тела, пытается кричать, но из его глотки вырываются лишь хрипы да бульканье. Уверен, что строить из себя героя ему больше не хочется.

Мой мир – мои правила. Я – Ловец Сновидений!

Горячая артериальная кровь толчками хлещет из раны, брызги летят прямо на меня. Быстро поднявшись, отскакиваю от извивающегося на полу Виталика, который отчаянно пытается вытащить обломок карандаша у себя из горла. Его некогда идеально белая рубашка багровеет в районе воротника.

Кто-то в толпе испуганно вскрикивает.

Я смотрю на них – статисты, персонажи, да? – затем перевожу взгляд на стонущего Виталика, который постепенно теряет сознание. Я не планировал его убивать, даже во сне, но…

Разворачиваюсь и бегу прочь. Никто в офисе даже и не пытается меня задержать. Все они в шоке. И лишь теперь до некоторых из них доходит, что они действительно стали частью чего-то необычного, чего-то выбивающегося из общепринятого понятия «норма». Легче ли им от этого?

Да и какая разница? Они же не существуют!

Сломя голову несусь к пожарной лестнице. С минуты на минуту охрана будет на этаже, а мне совершенно не хочется с ними общаться. Оказавшись на улице, слышу, как где-то невдалеке пронзительно завывает сирена. Сколь оперативно! Милиция и, возможно, неотложка уже мчатся сюда. Я же забираюсь в самую гущу толпы и под ее прикрытием добираюсь до ближайшего двора, где у меня появляется возможность уйти незамеченным.

Теперь я знаю, что Рита не покидала моей квартиры. И та девица, бесследно исчезнувшая пару ночей назад и оставившая мне на прощание свой бюстгальтер, тоже. Они все еще находятся где-то там, в одной из реальностей. Быть может, спят и видят сновидения, и, вполне вероятно, что я сплю рядом с ними – с каждой из них, во всех плоскостях нашей вселенной, на любом пересечении паутин Ловцов снов – и тоже вижу сновидения. И в одном из этих сновидений я убиваю Виталика, скрываюсь от милиции и тщетно пытаюсь отыскать своих бесследно сгинувших любовниц.

Можно ли сказать, что я просто поменялся местами с одним из своих бесчисленных альтер эго?

В ответ на эти мысли в памяти всплывает недавний разговор с фантомом.

«Где я?»

«Нигде…»

Вот что случилось на самом деле. А если капнуть глубже: что есть «нигде»? Такая ли это пустота, какой я себе ее представлял?

Расталкивая редких прохожих и не обращая внимания на их возмущенные возгласы, а также на кровавые следы, что оставляю на их одежде, я спешу домой. Мухаммад ибн Сирин – мусульманский богослов, законовед и толкователь сновидений – утверждал, что все сказанное покойником во сне является правдой, ведь тот пребывает в мире истины. Стало быть, все это – весь окружающий мир! – есть лишь многоуровневое сновидение-имитация, а фантом в ванной комнате – это попытка моего разума пробиться сквозь идеально сотканную иллюзию, донести до меня правду.

Но что это за правда?

Я просто уснул и мне снится бесконечное сновидение, этакий «арабский кошмар»? А может, я стал жертвой несчастного случая и теперь пребываю в коме? Главный же вопрос состоит в том, как выбраться на поверхность со столь пугающей глубины?

Но, кажется, я догадываюсь, что требуется делать. Для начала необходимо вспомнить, что именно со мной приключилось, – иначе говоря, я должен вернуться в тот миг, когда некто пел мне колыбельную. По какой-то причине именно в этой точке времени все стало расслаиваться. Сама эта колыбельная таит в себе некое событие, которое и повлекло за собой цепную реакцию, приведшую к такому вот итогу. Но что это за событие? Как его вспомнить?

На этот счет у меня имеются некоторые соображения.

Да, я точно знаю, что нужно делать.

Где-то в вышине за домами слышатся громовые раскаты. Приближается гроза, и мне кажется, что я вновь ощущаю Эхо Реального Мира. Но мне плевать. Совсем скоро все закончится, и я проснусь.

Очень на это надеюсь…

11.

Реальность?

Пересекаю шоссе и ныряю во двор своего дома. Возле подъезда обнаруживаю машину скорой помощи и небольшую группу праздных зевак. Останавливаюсь и настороженно оглядываюсь по сторонам. Нет, милиции нигде не видно. Скорее всего, неотложка приехала не по мою душу. Да и вряд ли оперативники решат, что после столь зверской расправы на глазах у дюжины свидетелей я отправился прямиком к себе домой.

Или мне только хочется в это верить?

Неторопливо приближаюсь к подъезду, пытаясь сохранить самое равнодушное выражение лица, на какое только способен. Ни в коем случае нельзя волноваться, тем более бояться чего бы то ни было. Если это случится, то сновидение обязательно воплотит мой страх. Таков незыблемый принцип ночных кошмаров. Поэтому нужно отрешиться от всего; нужно вообще ни о чем не думать…

В следующий миг происходят две вещи: первая – я замечаю припаркованный за углом «уазик» с мигалками; и вторая – из дома на носилках выносят накрытое простыней тело.

Зеваки томно вздыхают, провожая глазами покойника.

– Что случилось? – спрашиваю у одного из мужчин.

Не поворачивая головы, тот раздраженно – словно занят чем-то невероятно важным – отвечает:

– Да из шахты двух мертвых баб достали. Хрен знает, как они туда угодили… – Затем смотрит на меня, и выражение его лица меняется, подобно выражению лиц сотрудников в офисе. – Но нашли их вроде как потому, что мобильник у одной заиграл…

Дальше я не слушаю. С нарастающим ужасом приближаюсь к носилкам и откидываю простыню, прекрасно зная, кто под ней.

– Эй, вам чего надо? – кричит фельдшер. – Так делать нельзя!

Но мне плевать на него, как плевать на то, что в этом мире делать можно, а чего нельзя. Я не в силах отвести взгляда от бледного лица Риты.

– Вы что, не слышите? – Фельдшер отталкивает меня и быстро задергивает простыню.

Зеваки возбужденно улюлюкает.

– Она ваша знакомая? – Фельдшер глядит на меня, и я понимаю, что только теперь он меня видит. Видит мою осунувшуюся физиономию, безумный взгляд, мазки крови на одежде, и руку, обернутую женской курточкой. – С вами все в порядке? Да вы никак ранены…

Я не собираюсь отвечать на все эти дурацкие вопросы. Разворачиваюсь и медленно иду к подъезду.

– Так вам знакома эта девушка? – кричит мне вслед фельдшер.

Я знаю, что через пару минут он сообщит обо мне милиции. Но знаю ли я это потому, что это вполне логично, или же потому, что подсознательно все еще пытаюсь сделать нынешнее сновидение достоверным? Впрочем, оно уже и не важно. Так или иначе, а милиция все равно кинется за мной следом. Конечно, можно спровоцировать «выброс», не убегая, но первым напав на них – встретив лицом к лицу свой страх и вступив с ним в противоборство. Но я догадываюсь, что это ничего не решит. В лучшем случае меня перебросит в другое сновидение; в худшем – нынешнее продолжится. Загвоздка в том, что выдуманная милиция не самое страшное в этой реальности. Есть нечто гораздо хуже. И у меня осталось всего ничего времени, дабы отыскать это и вырваться из паутины того всепоглощающего принципиально нового кошмара, в котором я застрял.

Реальность засасывает: я вспоминаю лифт, шахту, падение…

Мобильник!

У одной из девушек заиграл мобильник, именно так их и обнаружили. Вынимаю из кармана свой сотовый телефон и захожу в меню «исходящих вызовов»: последним набранным значится номер Риты… номер Мо… Это я ей звонил, в то время как ее тело находилось на дне шахты лифта. И в этот момент кто-то проходящий мимо чисто случайно услышал трель? В принципе, все логично, но…

– Эй, я вообще-то к вам обращаюсь! – не унимается фельдшер.

По ходу, очередной любитель геройствовать.

Оборачиваюсь и равнодушно смотрю на него. Молодой, высокий, хорошо сложенный парень, который наверняка пользуется популярностью у женщин, при этом наивно полагая, будто жизнь этакое увлекательное приключение. Интересно, он такой потому, что я такими себе представляю всех фельдшеров, или же его образ лишь вольное смешение отдельных черт чужих личностей? Известно, что мы не видим незнакомцев в своих сновидениях, и что все, кто нам снятся, однажды встречались нам в реальности. Быть может, этого фельдшера я увидал в толпе? Или еще где-то?

Длинный Человек в белом халате…

Тут к нему подходят милиционеры. Вот уж точно на чьи вопросы у меня нет ни малейшего желания отвечать.

– Нет, – качаю головой. – Я ее не знал.

Отворачиваюсь и, чувствуя на себе цепкие взгляды, ныряю в подъезд. Распахнутый лифт я обхожу стороной, всячески стараясь не заглядывать в темноту его недр. Не ощущая усталости, бегом поднимаюсь по лестнице на свой этаж. Боль в искалеченной руке меня теперь мало заботит. Я бы даже сказал, что боли как будто бы и нет… Повозившись с ключами и дверным замком, врываюсь к себе в квартиру, после чего запираю дверь на все имеющиеся засовы.

Взмокший от пота, я сползаю по стене на пол, пытаюсь собраться с мыслями.

Мне необходимо узнать, что со мной произошло; необходимо вычислить тот момент времени, который и положил начало беспредельному экзистенциальному кошмару, что я принял за свою настоящую жизнь. Но для этого нужно каким-то способом вернуться. Отныне я больше не Ловец Сновидений. Теперь я – беглец, пытающийся спастись от собственного, загнавшего меня в тупик, рассудка. Я – изгой, застрявший в мире, полном иллюзий. Я – словно жаждущий пробудиться Эндимион, уставший от ласк Селены, отчаянно рвущийся сделать глоток из источника Мнемосины…

Учащено дышу, попутно обоняя запахи этого мира. Трудно поверить, что все это морок, наваждение. Но ведь так оно и есть! Окружающая меня действительность является лишь химерической камерой, отлично сконструированной и проработанной до мелочей клеткой, внутри которой я заперт.

И, кажется, я знаю, как мне из нее выбраться.

Прежде чем всплыть на поверхность – оказаться в настоящем, – мне предстоит нырнуть в самую глубину. Я должен погрузиться не просто глубоко, но попытаться достичь дна и, по возможности, коснуться руками холодного ила. А если там нет дна, то надо погружаться еще глубже – в самую бездну! – погружаться до тех пор, пока не пересеку океан сна и не окажусь на другой его стороне. Иначе говоря, мне нужно совершить катабасис, прорваться в то место, что пугает меня больше всего – туда, где и обитает Бог-сновидец.

Увы, я не совсем представляю, как можно провернуть такой трюк, ведь это совершенно иной уровень возможностей, тут необходимо быть уже не Ловцом Сновидений, но Повелителем!

Правда, у меня имеются кое-какие догадки. Я вспоминаю свои прошлые контакты с Богом-сновидцем: что я тогда сделал? как вышел за рамки сознательного? Да, именно – я едва не убил себя!

В своей «Поваренной книге анархиста» Уильям Пауэлл настоятельно предостерегал «путешественников» от смешения амфетаминов с барбитуратами; он утверждал, что такой «трип» легко сведет с ума. Но можно ли свести с ума сумасшедшего? Разве безумие безумца не есть нормальность, а в моем случае еще и пробуждение?

Отчаянные времена требуют отчаянных мер, так ведь?

В довершении ко всему, помимо коктейля из амфетаминов и барбитуратов, я планирую использовать еще один замечательный препарат. Вещество, синтезированное в 1938-м году неким Гофманом, и получившее лабораторное название диэтиламида лизергиновой кислоты; вещество, известное в народе просто как LSD.

И – да, я приму все это разом.

Теперь-то я помню, что в мире Мо Дикинс у лифта меня поджидал отнюдь не дракон. Это был сфинкс. Ощерившись, он смотрел на меня сияющими желтыми глазами, в которых расцветало безумие, в которых густились сновидения, не имеющие конца и края.

«Кто ты, – спросил меня сфинкс, – бабочка, которой снится, что она человек, или человек, которому снилось, что он бабочка?»

«Ловец Сновидений», – ответил я.

Ухмыльнувшись, сфинкс принялся менять свою форму. Поражающая метаморфоза! Он становился то слоном, то тигром, то тапиром, но, так и не определившись, в итоге превратился во что-то малопонятное, отчасти экзотическое, словно бы вобравшее в себя понемногу от каждого животного.

«Правда? – облизнулось получившееся существо. – Запомни, когда нам что-нибудь снится, мы не знаем, что видим сон. Во сне мы можем даже гадать по своему сну и, лишь проснувшись, знаем, что то был сон. Но есть еще великое пробуждение, после которого узнаешь, что есть великий сон. Не будь из числа тех глупцов, которые думают, будто они бодрствуют и доподлинно знают, кто в мире царь, а кто пастух. И ты, и все остальные – это только сон, и то, что я называю вас сном, тоже сон».

Только бы мне проснуться…

Только бы мне проснуться.

Только бы мне проснуться!

12.

Сновидение?

Я сижу на холодном полу моей несуществующей кухоньки и глупо улыбаюсь, наблюдая, как невероятно яркая кровь запекается у меня на пальцах. За окном свистит несуществующий ветер, и с минуты на минуту должен начаться несуществующий дождь. Внизу, у подъезда, почему-то очень протяжно воют сирены несуществующих милицейских машин.

Они приехали за мной. Но за мной ли?

Яд невероятных эмоций и разнообразных видений медленно расползается по моим венам, постепенно впитываясь организмом. Я вкусил из кубка Морфея, и теперь мой мозг начинает посылать первые сигналы тревоги. Он понимает – этот хитрющий мозг! – что что-то не так. Но… поздно. Я добровольно помещаю свой разум в темницу… Хотя, нет! Я сжимаю себе горло и пытаюсь утопить себя в омуте безумия, сквозь которое мне суждено проплыть, прежде чем я вынырну на поверхности с другой стороны…

Вынырну целым и невредимым, да?

– О славься, Гипнос!

Воображение, лишенное сознания, плодит чудовищ. Что-то подобное говорил Гойя, на чьих холстах краски были густыми и темными, и кто, быть может, тоже являлся своего рода Ловцом Сновидений. Он блуждал по жутким мирам, которые позже превратил в шедевры мирового искусства, позволяя нам любоваться его кошмарами…

Что ж, совсем скоро мне предстоит встретиться лицом к лицу со своими собственными монстрами, ведь только им известна вся правда.

Я засыпаю.

Я сплю.

Я проснулся?

Погружусь так глубоко, как не погружался еще никогда. И предо мной во всем своем величие предстает то невероятное нечто – та запретная для моего разума истина, – что скрывается в макабрических глубинах бескрайнего океана снов и безумия. Совсем скоро я увижу настоящее, да-а…

Улыбаюсь, вспоминая, как глупо кряхтел Виталик, елозя по полу и силясь вытащить из горла обломок карандаша… Виталик? Кто он на самом деле? Был ли он?

Память рисует поток алой крови, хлещущий из моей руки и из его шеи, а также из разбитого носа того паренька, забитого хулиганами насмерть… где-то… когда-то… да! Он звал на помощь, а я просто прошел мимо…

Или это я звал на помощь, а кто-то спокойно шел мимо?

И вместе с тем некто еще был там со мной. Он стоял поодаль, во мраке, и внимательно наблюдал за происходящим. А его глаза сияли тысячью звезд, обещали спокойствие, избавление, забвение…

Теперь я вижу девочку на дне шахты лифта, ее конечности вывернуты, а голова раскроена…

А еще я вижу женщину с кровоподтеками на лице; она напугана, она кричит:

– Ты сошел с ума! Остановись, пока не поздно!

Как же давно это было! Где? Где-то в другой реальности, в каком-то полузабытом кошмаре детства… Я спал и видел себя спящим, и спящему мне снилось сновидение, в котором были Длинные Люди, шахта лифта, отец…

А еще кровь изо рта старухи, шепчущей мне, что я обречен на вечность… Или это другое сновидение?

Кровь – этот стремительный поток уходящей жизни! – сворачивалась на моих пальцах, и на щеке Виталика, который так и не сумел трахнуть ту глупую шалаву… как же ее там звали?

Рита, Рита, Рита, Рита!

Или успел?

Я помню, как стоял в коридоре и наблюдал за ними – за Виталиком и Ритой. Он грубо тискал ее, обращался с ней, как с вещью, тогда как я любил ее – то была моя вторая любовь, глупая, печальная… Я готов был сложить самое себя к ее ногам. Но она так ни разу и не взглянула в мою сторону. Все ее мысли были лишь о Виталике – этом самонадеянном мачо, строящим из себя не пойми что. Я же прослыл неудачником. Они потешались надо мной, называли меня странным, чокнутым, лунатиком…

Они всегда потешались надо мной…

Лишь во снах мне удавалось сбросить с себя налет их слов и обидных прозвищ, стать кем-то другим…

Нет! Это не то сновидение! Мне нужно нырнуть еще глубже!

Рита так ничего и не поняла, когда двери лифта распахнулись перед ней, и бездна поглотила все ее мечты и надежды, ее безграничную глупость, ее убожество и ту повседневщину, что составляла суть ее жизни…

Но как я сумел проделать такое? Было ли это на самом деле, или же то лишь очередная химера, в лапы которой я угодил? Кошмар, порожденный моей обидой? Нет, тут что-то другое…

Как я мог любить и одновременно ненавидеть ее?

Нет же! Что-то еще сокрыто там, в глубине. За образом Риты, летящей в бездну, прячется некто иной…

Я слышу, как кто-то бормочет:

– Ничто в этой однообразной, размеренной жизни больше не вдохновляет меня – человека, рожденного падшим богом, но не забывшего этого! Остальные? Они утратили свою божественную сущность, отшвырнули память о ней, как ненужную безделицу. Они отказались и разменяли ее на зловонный запах гниющей стабильности, так и не осознав в итоге, что гниют сами…

Будь то алая кровь или черная, или еще бог весть какая, но именно этими чернилами я собираюсь начертать свое имя, – имя возрожденного божества, который повелевает этим миром!

Ловец Сновидений?

– Баю-бай, – поет мать, склонившись надо мной.

Я чувствую запах ее духов, а ее волосы щекочут мне щеку. Мне тревожно…

Мгновение – и она уже напугана, кричит:

– Ты сошел с ума! Остановись, пока не поздно!

Но кому она это кричит?

Кровь алая, и яд начинает действовать. Я чувствую это. Мой рассудок лежит вздувшимся трупом на дне омута страхов и сексуальной озабоченности; он распадается на части в мглистой пучине человеческих безумств.

Теперь хищный зверь, что зовется воображением, начинает созидать. Над ним больше нет цензора. Он знает, что свободен, и он творит натуральные ужасы, производит на свет омерзительных чудовищ, готовых пожрать мир людей. А имя самому главному из них…

Ловец Сновидений?

Кто-то продолжает шептать:

– Увы, реальности не существует, мой мальчик. Она – всего лишь выдумка, и нам никогда не постичь того, что утаено. Все это – одно бесконечное наваждение. Все это – один яркий кошмар, в котором тебе снится кошмар, в котором тебе снится кошмар, в котором тебе снится кошмар…

А ведь Рита сопротивлялась, когда я… – он?– вытолкнул ее в пропасть. И еще какое-то время стоял и слушал ее вопль, удаляющийся по мере ее падения, а потом – смачный всплеск разбившегося о дно шахты тела.

Я находился рядом с ним. Он крепко держал меня за руку…

Она была омерзительна, так ведь? Пустышка, шлюха! Быть может, я даже сделал величайшее одолжение Виталику, не позволив ему заполучить ее. Иначе бы она высосала всю его жизнь, растоптала бы его, как таракана, а после выкинула бы за ненадобностью. Ведь он тряпка, а она…

Но так ли все было на самом деле? Может, это я тряпка? Может, это мне не довелось заполучить ее, отчего я и взбесился?

Нет, то был лишь ночной кошмар, – отголосок каких-то давнишних событий.

– Баю-бай…

Откуда тогда мне известно, что стареющее Ритино тело смердело дешевым табаком, паленой выпивкой, и потом всех тех мужчин, которые через нее прошли? Тех мужчин, кто подтирались ей, а после выбрасывали. И где-то среди этих миазмов я могу различить запах моего отца – того самого, которого у меня никогда не было…

Отца, за которым шли Длинные Люди…

Отца, который забыл меня в заброшенной школе, наполненной эхом детских воспоминаний и разбитых надежд…

Отца, чья кровь на асфальте такая же алая, как кровь того неудачника в офисе…

Но отца, чьи сновидения разительным образом отличались от блеклых и тривиальных образов, посещающих по ночам всякого из племени людей повседневности. Тех самых никчемных созданий, которые сгнивают заживо в собственных мирках обыкновенности и стабильности.

И пусть земля им будет пухом, а черви-могильщики милосердны!

Действительно ли оно было так?

Я погружаюсь еще глубже, и где-то там, во тьме бессознательного, вижу его – мужчину с обезумевшим взглядом, стоящего на подоконнике и смотрящего на мир с высоты в десять этажей.

Длинные Люди в белых халатах идут за ним, я знаю это.

– Недолго осталось до их прихода, – сообщает отец.

Я плачу, потому что мне страшно. Я не понимаю, что происходит. А еще – мне жалко маму.

– Не стоит о ней убиваться, – говорит отец. – Она все равно не существует, сын. Ее никогда не было, это я сотворил ее. На самом деле ничего не существует, и все, что ты видишь – это лишь сновидение. Помнишь, я читал тебе одно стихотворение? Там были такие строки: все, что зрится, мнится мне, все есть только сон во сне. Поверь, сын, так оно и есть на самом деле. Я понимаю, что окружающее кажется тебе реальным, но это не правда. Я тоже верил в это, но некоторые события изменили мое мнение. Этот мир очень красочен и достоверен, но он не совершенен. В нем происходят вещи, которые не могут происходить в реальности. На первый взгляд они неприметны, эти вещи, но все же они случаются. Например, твоя мать – она была неправильной, в ней сочетались взаимоисключающие себя качества. Она была…

…омерзительна, так ведь?

– Баю-бай…

Отец замолкает. Отвернувшись, он смотрит на город, а ветер треплет его волосы. В дверь же стучат Длинные Люди в белых халатах. Они пришли за ним, потому что…

– Во что бы то ни стало мне надо проснуться, – бормочет отец. – Я устал блуждать в этом лабиринте грез, моя жена – не моя жена и не твоя мать. Все они – видение. И ты тоже видение. Все это, – он указывает на город за окном, – сплошное видение, греза, мираж. Я сплю, сплю, сплю и никак не могу себя разбудить! Это моя вина, сын, я слишком долго игрался со сновидениями; я не рассчитал своих сил и заблудился.

Дверь начинает трещать под натиском ударов – Длинные Люди прорываются внутрь.

– Есть лишь один способ развеять наваждение, – говорит отец. – Нужно сделать нечто такое, чего ты никогда бы не совершил в реальности. Нужно испугаться и нырнуть в этот страх. Запомни это, сын. Когда начинаешь осознавать, что мир вокруг тебя не существует, не подчиняйся этому миру! – ломай его законы, протестуй! Именно поэтому я так поступил с мамой. Именно поэтому я так поступаю сейчас. – С этими словами он приближается к краю подоконника, смотрит вниз. – Смерть во сне есть пробуждение. В то время как смерть в реальности есть… сон? Не потому ли смерть называют сестрой сна? – Он растеряно глядит на меня. – А что если все это – не мое сновидение, а твое? Что если это не ты мне снишься, а я тебе?

Длинные Люди проникают в квартиру, бегут к окну.

– Проснись, сын, – произносит отец и делает шаг в пропасть…

Смерть – вот что поистине правит этим миром, и сон лишь одно из многочисленных отражений смерти.

– Баю-бай…

И теперь, подобно жуткому привидению – этакому силуэту какой-нибудь вещи в темноте, превращенной страхом в чудовище, – я стою посреди собственной грязной кухоньки и смотрю на себя, лежащего на полу.

Вот я и добился того, чего хотел, – достиг самого дна. Теперь могу видеть, чем является моя реальная жизнь…

Отныне, я-Несуществующий – лишь предсмертное видение меня-Истинного. И наоборот. Так мы постигаем сны друг о друге.

За окнами хлещет дождь, а неистовый ветер рвет грязные занавески сквозь распахнутые настежь окна. Кухня абсолютно пуста. В ней нет ровным счетом ничего. Микроволновка, холодильник, присутствовавшая здесь некогда мебель, – все бесследно исчезло. Одни лишь Ловцы снов раскачиваются под потолком. Заросшие паутиной, напрочь лишенные перьев… А по замызганным стенам уныло, не обращая никакого внимания на меня-Истинного и меня-Несуществующего, снуют голодные тараканы, обследуя смерть вокруг себя длинными подвижными усами.

Я смотрю на себя-Истинного, лежащего на полу в углу, и я вглядываюсь в себя-Несуществующего. Я вижу обоих.

Я-Несуществующий похож на рябящее помехами, блеклое и абсолютно плоское изображение. Я лишен цвета, и сквозь меня можно разглядеть другой конец этой грязной кухоньки.

Я-Истинный лежу в углу в луже собственной мочи и напоминаю обтянутый кожей скелет. Лишь в моих глазах, в коих отражаются редкие вспышки молний, все еще тускло переливается жизнь. Это тоже есть я.

Но в комнате присутствует некто третий. В углу застыла высокая черная фигура с сияющими глазами. Она наблюдает, она ждет…

– Я умер? – спрашиваю я-Несуществующий.

– Нет, – отвечаю я-Истинный, – ты проснулся.

И тогда блеклое телевизионное изображение – я-Несуществующий – оглядывается по сторонам, после чего долго смотрит на тонкий инсулиновый шприц и самодельный жгут, валяющиеся невдалеке от меня-Истинного. Я-Несуществующий смотрит на гангренозные рубцы на руках, в тех местах, куда я-Истинный делал инъекции. А еще я-Несуществующий смотрит на фотографию Мо Дикинс, лежащую в ногах у меня-Истинного.

Я знал ее. Когда-то давно – в одном из потусторонних миров, – меня привели в дом, наполненный детскими криками, и оставили там навсегда. Я смотрел, как за холмами медленно опускалось солнце, и ждал отца, который так и не пришел. Мне было одиноко и страшно. Вот тогда ко мне и подошла Мо.

Как же ее звали на самом деле?

А что с ней стало потом?

Теперь я помню это! Помню ту заброшенную двенадцатиэтажку, куда, ведомые любопытством, мы забрались без разрешения. Помню, как Мо манила меня, называла трусишкой. Помню, как чуть позже она заглядывала в шахту лифта, слушала монотонное гудение ветра и о чем-то мне рассказывала – о призраках и чудовищах, обитающих где-то на самом дне. А после… она сорвалась и упала вниз?

Или это я ее толкнул?

Отец сказал, что нужно идти против сюжета – делать что-то такое, чего никогда не сделаешь в реальности. Только так можно проснуться. А хотел ли я просыпаться? Засыпая, я сбегал от повсеместно окружавшей меня серости, от уныния, от прочих ужасов. В моих сновидениях все обстояло иначе, там не было бездонных шахт, куда отец швырнул мою мать, и куда позже сорвалась Мо; не было Длинных Людей; не было насмешек других ребят в детском доме, и детского дома тоже не было…

И вот тогда, глядя на тело Мо на дне шахты, я вдруг понял, что, быть может, эта жуткая реальность и не реальность вовсе – может, это очередной кошмар? И все что от меня требуется, так это проснуться, вынырнуть в спасительную явь!

– Баю-бай…

Так я стал Ловцом Сновидений, да?

Нет! Нужно опуститься еще глубже, ведь необходимо постигнуть все до самого конца!

Я-Несуществующий и я-Истинный слышим, как где-то за стеной у соседей звучит меланхоличная песня Дельфина:

Мы души тех, кого хоронят рядом,

От безнадежно мертвых в сорока шагах,

Насквозь пронизанные манной звездопада…

Я-Истинный без особого интереса смотрю на себя-Несуществующего, и вижу, как по телу меня-Несуществующего ползут помехи. «Прям как в телевизоре», – думаю я-Истинный.

…Мы отражаемся в бесчисленных глазах.

Привидение улыбается мертвецу, а мертвец кивает в ответ привидению. И все это есть я – реальность, сновидение…

И как только я понимаю это, черная фигура в углу оживает, делает шаг в направлении меня-Истинного. Она склоняется надо мной-Истинным, пристально вглядывается сияющими глазами. И мне прекрасно известно, кто это такой – это Сеятель, жуткий Песочный Человек, от чьих снов не просыпаются; это недостижимая глубина всех реальностей; это воплощенное не-пробуждение.

– Баю-бай, – доносится до меня сладострастный шепот суккубы…

Вот что укрыто вуалью сна: правда о том, что я умер, и все, что мне довелось увидеть, оказалось всего-навсего сновидением-имитацией – тенью смерти, ее нескончаемой колыбельной. Ведь всяк умирает в одиночестве, так как смерть есть одиночество прощающегося с жизнью.

И теперь, выныривая на поверхность, последнее, что я вижу – это как стекленеют глаза меня-Истинного, а моя лишенная волос голова медленно заваливается на бок. Струйка пенистой слюны сочится изо рта на грязную майку…

Затем все стирается.

Я просыпаюсь…

Я просыпаюсь.

Я просыпаюсь!

13.

Нереальность?

С трудом открываю глаза и медленно сползаю с кровати на пол. В голове гудит, но тем не менее отчетливо слышу Эхо Реального Мира. Пытаюсь подняться, но в теле практически не осталось сил, – мне буквально нечем дышать! Скрипя зубами, натягиваю одну из Нитей Реальности и взмахом руки запускаю письменный стол со всем его содержимым в окно.

Стекло лопается, оконная рама разлетается на куски, а весь мой хлам устремляется в продолжительный полет на улицу…

В ушах же стучат барабаны, соревнуясь с монотонным гудением колокола в затылке. Не сразу понимаю, что шум этот сосредоточен не только у меня в голове: кто-то настойчиво ломится в дверь, желая немедленно попасть ко мне в квартиру. Я знаю, что там неистовствуют Длинные Люди в белых халатах…

Цепляясь за стену, медленно поднимаюсь на ноги. Перед глазами до сих пор мелькают образы тех мест, где мне довелось побывать. Словно устаревшие негативы давно проявленных фотографий, они проносятся передо мной глумливым светопреставлением. Вновь вижу мужчину на подоконнике и тело девочки в шахте лифта. А затем – высохший труп с живыми глазами, с треснувшими и обезвоженными губами. Вижу шприц со жгутом и гноящиеся вены. Вижу черную фигуру, что явилась за мной; фигуру, певшую мне колыбельную…

Так значит, я умер?

Значит, именно я был той беспокойной тенью, обратившей на самого себя взгляд мертвых глаз?

– Дурак, – шепчу сам себе, – все это время ты приветствовал не того бога. О славься, Танатос…

А настойчивый стук не замолкает ни на секунду. Внезапно, как будто настроившись на нужный радиоэфир, я начинаю различать голоса:

– Немедленно откройте!..

– Это милиция!..

– Нам надо с вами поговорить!..

Сколько же я пробыл без сознания? Неужели подобное путешествие да еще под такой убойной смесью амфетаминов с барбитуратами и кислотой заняло столь ничтожный отрезок времени? Или же бригаде за дверью потребовалось более суток, чтобы меня отыскать?

Это, выражаясь словами отца, проявление «неправильности» окружающего мира – «артефакт», очередное подтверждение тому, что все есть сновидение.

Или даже смерть?

Вспоминая Шекспира: «Какие сны в том смертном сне приснятся?»

– Открывайте! Мы знаем, что вы там!

– Идите к черту, уроды, – с трудом ворочая языком, говорю я. – Вас не существует. Вы всего лишь порождение моего, – удерживаюсь, дабы не сказать «мертвого», – разума.

Натягиваю Нити Реальности и включаю Контроль Сна, но почему-то не получается стереть Длинных Людей…

Вероятней всего, я еще не освоился с отведенной мне ролью бога. Или же слишком поверил в достоверность происходящих событий, тем самым загнав себя в очередную химерическую ловушку…

И вновь пред глазами жуткая картина меня-Истинного – гниющего заживо наркомана, загибающего в углу, в окружении тараканов и грязи, с одной-единственной фотографией в ногах.

Мо!

Так значит, она реальна?

Я вспоминаю мир Мо Дикинс; вспоминаю слова сфинкса и явное сходство всего происходящего с «Гипнэротомахией Полифила». Что было раньше – мое сновидение или знакомство с этой книгой? А еще я воспоминаю, что текст романа предваряли такие строки: «О, до чего же счастлива ты, из всех смертных, Полия, умершая для живых, но к лучшему. И, пока Полифил лежит, окутанный глубоким сном, он приходит к тебе через уста ученых мужей».

Господи, как я мог это забыть?! Да – она была реальна, пока… пока не произошла трагедия? Я вспоминаю тот день. Теперь я все вспоминаю: и сумасшествие моего отца, пораженного синдромом Котара, убившего мою мать и самого себя единственно ради того, чтоб убедиться, что все окружающее не сон; и детский дом, куда меня поместили органы опеки; и мою первую любовь – девочку с дефектом речи, которую все звали Мо, и которая обожала «Рождественскую песнь в прозе» Диккенса. Я помню то, что силился забыть все эти годы, наполняя свою память образами спасительных сновидений, прячась от реальности и постепенно подменяя реальность сновидением, а сновидение реальностью.

А потом я убил себя. Пресытившись той дрянью в моем шкафчике, я решился перейти на принципиально иной уровень «расширения сознания». Я начал пускать по венам вещи гораздо более действенные, нежели безобидные галлюциногены, которыми баловался до этого…

Входная дверь содрогается от мощного удара. Нужно убраться отсюда куда-нибудь в другое место; куда-нибудь, где можно все спокойно обдумать.

Еще один сильный удар, от которого осыпается шпаклевка, замки и засовы испуганно вздрагивают, а дверь начинает ходить ходуном.

Я же приближаюсь к разбитому окну и гляжу на расстилающийся передо мной мир. Если моя теория верна, то ничего не изменится: мертвый не может умереть дважды. Или даже… умереть во сне – не значит ли проснуться? Кажется, такими были последние слова отца, перед тем как он шагнул в пропасть…

Великое пробуждение – то, о чем словами Чжуан-цзы говорил сфинкс…

Забираюсь на подоконник. В этот момент дверь сдается, и в комнату вваливается целый отряд милиционеров. Эти человечки сымитированы столь правдоподобно, что я почти готов поверить в их существование. Заприметив меня, они в нерешительности замирают. Настоящие они или же плод моего воображения – без разницы; всюду они одинаковы. Их главной целью является задержать, а потому, увидев потенциального самоубийцу, они опускают оружие.

Вполне вероятно, что они поступают так потому, что таковыми я рисую себе их действия, – сновидение подчиняется моим представлениям о реальности.

Отворачиваюсь и гляжу вниз – на копошащуюся у подъезда толпу, на милицейские «уазики» и карету скорой помощи, в которой находятся два несуществующих трупа моих никогда не существовавших любовниц. На душе становится несколько легче: по крайней мере, я никого не убивал. Покойники во снах не считаются…

– Эй, парень, – окликает меня толстый усатый дядька с погонами старшего сержанта. Он протискивается вперед, доброжелательно смотрит на меня. – Ты только глупостей не делай, хорошо? Давай-ка мы с тобой немножко поболтаем, а?

Не слушаю его. Подставив лицо осеннему несуществующему ветру, я гляжу на несуществующее ванильное небо и на несуществующий город; гляжу на весь этот мир, которого нет, – мир, представляющийся лишь порождением всесильного человеческого разума, неспособного обитать в пустоте – даже если то пустота смерти, – и стремящегося возвести вокруг себя хоть какую-то видимость реальности.

А может, то была никакая не смерть, но очередной мираж? Может, в действительности меня вовсе не существовало, и я чей-то сон? Я – сновидение моих отца и матери, у которых никогда не было детей. Я – сновидение маленькой девочки с дефектом речи, у которой никогда не было друга. Я – сновидение самого мироздания, проживающего каждую жизнь каждого выдуманного им существа. Возможно даже, что я ваше сновидение?

Интересно, а что в своих снах видите вы?

Толпа зевак внизу наконец-то обращает на меня внимание. Они начинают суетиться и тыкать в моем направлении пальцами. Как же много у них впечатлений за этот день! Сначала из шахты лифта достали двух мертвых девушек, теперь вот какой-то придурок решился свести счеты с жизнью. А где-то среди них стоит тот молодой фельдшер, для которого жизнь лишь увлекательное приключение. Фельдшер, являющийся прообразом кого-то из моей жизни, кого я уже никогда не вспомню. И впоследствии этот фельдшер станет рассказывать обо всем случившемся своим друзьям и знакомым и, возможно, не без гордости добавит, что разговаривая со мной, он сразу же заприметил мою ненормальность. Так я себе это представляю, значит, так оно и будет.

Но это не важно, ведь ни толпы, ни фельдшера не существует. И что самое страшное – меня тоже не существует. Я – всего-навсего тень меня-Истинного, в то время как я-Истинный являюсь тенью кого-то еще, и еще, и еще… И все это закручено в тугую спираль сновидений. Правда же?

Сфинкс сказал, что есть великое пробуждение, после которого узнаешь, что есть великий сон. Но что появилось раньше?

– Одумайся, – бормочет старший сержант. – У тебя просто возникли проблемы. Но мы поможем, слышишь?

Интересно, а где я встречал его? Наверное, он был среди тех Длинных Людей, которые пришли за моим отцом.

– Поможем! – не унимается старший сержант, мало-помалу подкрадываясь ко мне. Глаза его отражают невероятное внутреннее напряжение. – Дай мне руку, парень. Пожалуйста! Есть хорошие специалисты, они выслушают тебя, подскажут, как быть дальше. Подумай об этом!

Его тактика вполне понятна: заговорить мне зубы и по мере возможности подобраться как можно ближе, чтобы после резким броском стащить меня с подоконника.

– Тебе никто не причинит вреда, – обещает старший сержант.

Отчетливо слышу Эхо Реального Мира и ощущаю на пальцах Нити Реальности. Если наши с отцом предположения верны, то я не разобьюсь, упав со столь внушительной высоты. Нет, я повторю подвиг Христа, только вместо воды пройду по воздуху. Ведь в этом мире я есть единственный и истинный из всех возможных богов.

И имя мне – Ловец Сновидений.

– Не делай этого, парень, – шепчет старший сержант. – Прошу тебя.

Я натягиваю одну из Нитей Реальности и начинаю менять этот мир.

– Пожалуйста, не надо.

Старший сержант уже совсем близко, и ему достаточно протянуть руку, чтобы коснуться меня.

– Слышишь, парень?

Закрываю глаза и включаю Контроль Сна.

– Нет! – испуганно вскрикивает старший сержант…

Предугадывая последующие события, зеваки внизу дружно ахают. Они делают это в тот самый миг, когда я переношу тяжесть собственного тела вперед и опускаю босую ногу на воздух…

И нам веками некуда спешить,

Наш путь обременен безвольностью свободы.

Мы можем только плыть, и плыть, и плыть,

Кружась вокруг земли бессмертным хороводом…

Так что вы видите в своих снах?

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике научно-популярное. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

1 отзыв на “Евгений Долматович. Ловец Сновидений

  1. Ольга:

    Успехов!

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s