Станислав Росовецкий. Тесей в лабиринте

Отрывок из романа

Пролог

На Крите, у Лабиринта

Дубинка для героя

Яростное южное солнце взошло над Критом. Могучего бога Гелиоса, укрытого за его сверкающей короной, Тесею не удалось рассмотреть. А когда перевёл он взгляд сощуренных глаз на царевну Ариадну, то и вместо девушки увидел красное пятно.

Из огненного круга прозвучало:

– Ты говоришь со мною, пришелец, таким голосом, будто я тебе чем-то обязана. А я, дочь царя Миноса, ничем тебе не обязана. И тем более не обязана помогать.

Тесей стиснул зубы. Конечно же, он предпочёл бы иметь дело с сиротой. Тогда ей, дочери мёртвого повелителя Кносса, пришлось бы угождать живым царям и героям, чтобы занять место под солнцем, достойное её царского происхождения. И девичьей привлекательности своей. Да, пожалуй, что и привлекательности. И тогда за её, сироты, спиной, не стоял бы десяток критских воинов в полном вооружении. И чуть позади царевны – Херил, их чванливый начальник, отвечавший за доставку очередной живой дани из Афин в Кносс.  Но, увы… Тесей произнёс почтительно:

– Если ты, добрая царевна Ариадна, захочешь помочь мне, я буду только рад, разумеется. И постараюсь отблагодарить тебя. Но почему не вышел к Лабиринту твой отец, справедливый царь Минос?

Теперь Тесей уже разглядел, как шевелятся красиво изогнутые губы царевны.

– Мой отец встаёт с ложа поздно, любит поспать поутру. И почему это, что бы ты не говорил, Тесей, всегда будто насмехаешься надо мной? Стоит ли мне помогать тебе, невежливому пришельцу?

Царевич из Аттики заставил себя улыбнуться. Красное пятно больше не скрывало от него Ариадны, и, если бы не серьёзность момента, он с удовольствием полюбоваться бы сейчас красиво одетой и обдуманно причёсанной девушкой. И чернокожую рабыню, что держит над нею пёстрый зонтик, обсмотрел бы со вниманием. Произнёс примирительно:

– Осмелюсь заметить, златообутая Ариадна, что до сих пор я не позволил себе ни одного нескромного жеста или взгляда, и даже слова в отношении тебя. Но скажи мне, что ты прячешь сейчас за спиной? Уж не оружие ли?

Тут из толпы у юного героя за спиной раздались громкие горестные вздохи. Там шесть юношей и семь девушек… на самом же деле восемь юношей и пять девушек, но об этой хитрости ему недосуг рассуждать. Главное, что не обошлось без девушек. Бедняжек длинноволосых хлебом не корми, а дай повздыхать и поплакать. Сейчас повод для девичьих слёз достаточный, ведь молодёжь эта – дань людьми из Аттики, предназначенная по договору на прокормление Минотавра, а Тесей пообещал спасти их и себя. Тем временем Ариадна соизволила, наконец, ответить.

– Поверь, что я, слабая девушка, и вздумать не могла замышлять подвох против тебя, такого красивого… То есть я хотела сказать, что сильного. Со столь толстой шеей. Славного победителя Кроммионской свиньи. А прячу я… Да вот, возьми, пришелец, а то мы ещё поссоримся и мне не захочется отдавать тебе средство, чтобы возвратиться из Лабиринта, – и она, вернув руку из-за спины, протянула Тесею вроде как веретено с тупыми округлыми концами и намотанной на нём позолоченной нитью.

Царевич принял моток с поклоном. Однако спросил недоверчиво:

– А в чём сила этой нитки, благородная Ариадна?

– У тебя в руке поистине путеводная нить, пришелец. Если ты пройдёшь Лабиринт, разматывая её за собой, и если братец мой сводный Минотавр не убьёт тебя и не превратит в запас провизии, – тут над толпой взметнулся плач, и Тесей в гневе притопнул ногой в золочёном сандалии, – то сможешь, сматывая нить, вернуться по её указаниям к выходу.

Герою понадобилось всего несколько мгновений, чтобы оценить подарок Ариадны.

– Как просто! И до чего же остроумно! – пожирая глазами веретено, воскликнул он. – Если это твоя, Ариадна, уловка – ты самая мудрая девушка во всей Элладе! Да что я говорю? Ты земное воплощение всеблагой Афины, и я поставлю твою статую в храме Афины Колокасии в Сикионе!

– Да уж, п-п-превосходное средство, – отозвался из толпы молодёжи юный Солон, хоть мнением его никто не интересовался.

– Где уж мне, глупой девице, придумать такое? Средство это изобрёл Дедал, наш знаменитый на всю Элладу выдумщик и мастер, – потупилась Ариадна. И покраснела, словно похвала красавца Тесея относилась всё-таки и к ней.

– Дедал? Тот самый мудрец, построивший Лабиринт? – удивился Тесей. – Выходит, он сначала позаботился, чтобы из Лабиринта никто не смог выйти, а потом придумал способ, как его сооружение покинуть…

– Объяснение тут п-п-ростое, – беспардонно, не стесняясь своего заикания, встрял в разговор царских детей Солон, сын афинского горшечника. – У Дедала были цари в п-п-п-предках, но род его давно обеднел. К тому он бесправный изгнанник из моих родных Афин. Здесь он п-п-простой ремесленник, мастерит, что п-п-прикажут ему. Велел здешний царь Минос построить Лабиринт – он и построил. Попросила царевна Ариадна п-п-придумать, как выбраться из Лабиринта – он и…

– Как ты догадался, незнакомец, что это я просила хитроумного Дедала? – снова покраснела Ариадна, и Тесей на сей раз отметил мельком, что румянец ей к лицу.

Мельком, потому что он тогда обдумывал, как применить путеводную нить. Надо, в частности, закрепить внешний конец. Вдруг встрепенулся – и властным движением руки остановил Солона, когда тот принялся рассуждать о природном милосердии благородных девственниц, тем более посвящённых богам. Поклонился снова (авось шея не заболит) и сказал:

– Тогда прими мою искреннюю благодарность, добрая Ариадна… Однако хорошо бы тебе наступить на конец нити твоей пёстрообутой ногой.

– Вот ещё! Найди камень потяжелее. И поспеши – солнце уже высоко.

Тут молчаливый Идас подошёл к Тесею, жестом показал ему, чтобы позволил вращаться «веретену» у него в ладонях, отмотал нити на десяток локтей, провёл её позади одного из двух критских воинов, маячивших у ворот (тот только проводил нить взглядом) и привязал конец к бронзовому кольцу, вмурованному в каменный столб. Тесей поймал себя на том, что доселе не замечал воинов-критян у Лабиринта, будто и нет здесь постовых: не любил он смотреть на людей, которых, вполне возможно, предстоит убить.

Он повернулся к табунку юных афинян и афинянок, прямо скажем, странновато выглядевших посреди Кносса, причудливой и в чём-то варварской столицы Крита. Произнёс проникновенно, словно зазывала, приглашающий публику на представление бродячих скоморохов:

– Юноши и девы из благословенных Афин! Сейчас мы войдём в Лабиринт – я первым, вы за мной. Девы! Вас я убедительно прошу не рыдать, потому что тем самым вы даёте знать Минотавру, что мы уже приплыли и в Лабиринте. Станет страшно – плачьте беззвучно. Юноши! Как только углубимся в Лабиринт достаточно глубоко, чтобы не бояться чужих ушей, я устрою собрание. Да, вашу маленькую афинскую агору. А сейчас просто следуйте за мной и, что бы вы не увидели, не пугайтесь. Да, забыл я… Не вздумайте наступать на нить, а то порвёте её.

И решительно направился к воротам. Засов на них был откинут. Однако воин, стоявший у правого столба, сделал шаг влево и преградил путь герою, толстым пальцем показывая на дубинку у него за поясом. Что ж, этого следовало ожидать. Тесей обернулся к Херилу и, тщательно выговаривая слова, объяснил:

– Ваш царь, справедливый Минос, запретил проносить в Лабиринт оружие брани. Оружие брани, уважаемый Херил, именно так сказано царём! У меня же простая пастушеская дубинка.

– Большая и окованная медью, подобно боевому копью, – скользнул военачальник по дубинке своими выцветшими глазами. – Я рассмотрел её на корабле. Мог бы и не трудиться, пытаясь спрятать оружие в складках плаща, Тесей.

– А почему бы пастуху не оковать свою палицу, чтобы не развалилась? – показал ему герой свои молодые белые зубы. – Ваш царь, справедливый Минос, не возражал против неё. Вот и царевна Ариадна может подтвердить.

И обернулся к Ариадне за подтверждением. Та, помолчав, выговорила неохотно:

– Он ведь и в самом деле царевич, а стал частью афинской дани добровольно. И красавчик такой… Имеет право на послабление. Так что пропусти отчаянного храбреца, будь добр. Но дело вовсе не в дубинке, Херил. Этот афинянин мечтает убить моего единоутробного брата Минотавра. Разве, если ему вдруг удастся такой подвиг, многие здесь не вздохнут с облегчением? И мой отец царь Минос тоже, кстати.    

– Только не мать твоя, быколюбивая царица Пасифая, позорище Крита, – проворчал Херил и сделал знак воину. В глазах того промелькнуло что-то человеческое, он тяжело шагнул в сторону столба, пропуская Тесея.Первая победа! Одарив благодарной улыбкой царевну Ариадну, Тесей с усилием потянул на себя створку ворот. Стержни заскрежетали в каменных гнёздах, и навстречу герою хлынула вонь – теперь полноценно ощущаемая, она чувствовалась прежде в воздухе источником неясного беспокойства. Едкий, пронзительный дух фекалий и тошнотворный смрад трупов отвратно соединялись в ней. И это при том, что глиняные стенки хода выглядели хорошо обработанными, гладкими и пол из каменных плит – чистым.

Глава 1.

В начале Лабиринта

Афинская Агора и речь Минотавра

Разматывая за собой нить, Тесей лёгким шагом преодолел расстояние до поворота. Позади раздавались частые шлепки сандалий, а затем прозвучал скрежет запираемых ворот. Он наставил ухо: а вот и стук дубового засова. Тесей положил руку на рукоятку дубинки, сделал глубокий вдох, решительно повернул за угол – и оказался перед таким же, каким пришёл, пустым отрезком лабиринта. Что ж, опасение, что Минотавр может подстерегать свою добычу прямо у входа, можно отбросить. Хотя бы и потому, что оно предполагает у чудища в черепе под рогами мозги человеческие, а не бычьи: иначе как бы нашёл дорогу? А если мыслил бы Минотавр по-человечески, то давно бы уже из узилища сбежал, сумел бы, заручившись поддержкой богов, очиститься после убийств и устроиться на свободе, как люди живут. Мать у него женщина, у самого только голова бычья, а в Ойкумене, слава богам небесным, места хватает на всех. Жениться ему вряд ли удалось бы, но рабыню вполне мог бы на мамашины монеты купить. Однако зачем тратить дорогие мгновения на далёкого отсюда Минотавра? Самое время ведь наедине подумать о том, стоит ли похищать Ариадну, не доведя до сладкого конца приручение большеглазой вострушки Перибеи. Ему пришло в голову, что с царевной не выйдет поступить так же просто, как с дочерью обычного свободного дорийца или ионийца. На ней надобно бы жениться, вот что… Однако при одной только мимолётной мысли о женитьбе Тесея охватила такая чёрная тоска, что он забыл, где находится. Очнувшись, посмеялся над собой, ведь рога Минотавра могут сегодня обессмыслить его юношеские опасения обабиться, а предстоящие ему великие подвиги, соразмерные с подвигами родича его великого Геракла, просто отменить. Ах, царевна… Кроме угаданного на её щеках румянца, груди у Ариадны ему приглянулись, и тотчас же, как только вспомнил о них, встали перед глазами – славненькие такие и упругие с виду, с золотом накрашенными сосками… Э, да вот и поворот.

Он высунул голову и не сразу сообразил, что поднятая на высоту несколько ступенек комнатка без крыши вполне годится, чтобы устроить собрание. Поднялся на ступеньки. Достаточно оказалось нескольких беглых взглядов на стены, чтобы понять, что сделанный им выбор не идеален: на фресках Минотавр, стройный и мускулистый, будто дискобол, рвал на части и пожирал испуганных парней и девиц. Вот когда длинноволосые создания заверещат! Тесей прошёлся вдоль расписных стен по второму кругу. Но делать нечего: строитель и художник не оставил им другого прохода. Вот спасибо тебе, Дедал! Припомнят ещё тебе эту каверзу памятливые боги…

– Подходите ко мне безбоязненно! – выкрикнул Тесей. И усмехнулся: сейчас выяснится, кто из юношей смелее других. Силач Федим, переодетый девой Агамед или, быть может, ревнивец Менесфей? Но уж точно не Солон и не Антимах… Итак?

Из-за угла высунулась голова Агамеда, он же мнимая дева Астерия. Мужская причёска «кробил» переложена в женскую, глаза подведены жирной сажей, брови и ресницы подкрашены сурьмой, с щёк стекают румяна – что ж, на таком расстоянии на девушку смахивает-таки, а вблизи уж точно женоподобный поклонник Афродиты Урании.

– Давайте сюда все! – махнул рукой Агамед, обернувшись.

Первым, по-женски семеня, взобрался он по ступеням, огляделся – и закусил губу. За ним и вся толпа забилась на площадку. Наступила тишина. Резко запахло потом. Агамед возмущённо вытаращился, второй переодетый, Антимах, обведя взглядом фрески, закрыл рот рукой. Идас задумался. Федим беспомощно оглянулся на Тесея, а Менесфей заслонил собой от фресок Гесиону, скривившуюся, чтобы зарыдать в следующее мгновение. И вся стайка настоящих девушек, прижавшись друг к дружке, готова была поднять совокупный горестный плач, однако Тесей успел выкрикнуть:

– Молчать, афинские сороки!

Он протиснулся сквозь толпу, спустился по ступеням и встал, подбоченившись, прямо перед площадкой. Они повернули к нему головы. От картинок-страшилок испуганные глаза оторвали, и то хорошо. Теперь удержать их внимание, вот в чём главная задача.  

– Испугались? – спросил Тесей и, не дожидаясь ответа, продолжил напористо. – А для того и были размалёваны эти стены, чтобы нас, живую дань, сразу же напугать и лишить воли к сопротивлению. Теперь, когда вы уже знаете замысел художника, ваш страх наполовину уменьшился.  Ну-ка, прислушайтесь к себе! Ведь уменьшился, разве нет?

Юный народец дружно уставился на него. Перибея, большеглазая, будто Керинейская лань, криво усмехнулась, зато на лицах Идаса и Солона он распознал понимание, а Федим и Агамед, похоже, попросту разозлились. Не позволяя слушателям опомниться, Тесей предложил:

– А теперь, когда ужас ваш почти растаял, давайте все вместе присмотримся к нарисованному на стенах. Быть может, извлечём что-либо полезное для победы над Минотавром.

Тут живая дань начала сновать вдоль стен, присматриваясь к страшным фрескам – девушки и Антимах с брезгливыми гримасками. Изменения в толпе живо напомнили Тесею сложный, с перестроениями, танец, виденный в Коринфе. Наконец, созерцатели стенной живописи угомонились и снова повернулись к царевичу.

– Итак, пришли ли вам в голову…? О Афина Агорайа! Как же это я забыл? Это же у нас собрание! Вы согласны ли, афинские юноши, чтобы я был его председателем?  

– Кому же, как ни тебе, царевич, вести агору? – тотчас же, явно бездумно, отозвался Федим. Этот могучий почитатель Тесея, по-видимому, продолжал переваривать увиденное.

– А вы, б-б-олтушки, молчите теперь, как рыбы! – прикрикнул Солон. – И скажите спасибо п-п-председателю, славному Тесею, если он не п-п-прикажет вам заткнуть уши и закрыть глаза до окончания нашей агоры.

– Ни в коей случаю не отдам такого нелепого приказа, Солон. Ведь у нас здесь юношеская, ненастоящая агора. А если девушкам всё-таки, согласно древнего обычая, не принято на собрании присутствовать, я никогда бы не стал удалять их, беззащитных, вглубь Лабиринта или принимать меры, о коих ты сказал. Более того, – тут Тесей возвысил голос, – я прошу наших спутниц внимательно выслушать всё, что будет тут сказано. Ум хорошо, а два лучше, и агора всегда умнее одиночного мудреца-горожанина. Если какую-нибудь из вас Афина Совоокая просветит своей мудростью, и ей придёт в голову полезная для всех нас идея, пусть такая умница догонит меня, когда мы продолжим путь. Я по-прежнему пойду первым, чтобы первым принять на себя опасности.

Девицы потупились на всякий случай, а Перибея позволила себе хихикнуть.

– Итак, у кого из вас возникли полезные для нашей дружины соображения?

Юноши переглянулись. Прокрит, простоватый сын булочника, со снопом волос цвета соломы и, как солома, неподвластных расчёсыванию, поднял руку:

– Прошу слова, славный царевич! – и, когда Тесей позволил, выпалил Прокрит. – А Минотавр по природе своей действительно такой же, как на расписанных стенах? Доводилось мне слыхать, что он вроде кентавра, только туловище у него бычье.

– Да, и мне в Афинах описывали Минотавра, как ты сказал, Прокрит, – улыбнулся герой. – И будь наш враг таким, мне пришлось бы легче. Людям много раз доводилось биться с кентаврами, и едва ли копыто быка более смертоносно, чем лошадиное. Но увы! Минотавр, как и на стенах, в действительности – мощно сложенный мужчина с бычьей головой, и рога – самое опасное для нас его оружие. Собираясь на Крит, я прихватил с собой мешочек с золотыми безделушками, оставшийся в палатах после бегства Медеи, ну, не важно… А во время плавания раздал их Херилу и рядовым критским воинам, выспрашивая их о Лабиринте и Минотавре. Да, это человекобык, умеренно покрытый шерстью. И с бычьим хвостом.

– Прошу слова! – поднял руку Агамед, и Тесей бездумно кивнул.

Между тем, стайка девушек застыла в изумлении, а Солон воскликнул:

– П-п-протестую! Девицам не п-п-позволено выступать с речами на собраниях – даже и засидевшимся в девках, как наша мужеподобная Астерия. 

– Вижу, пришла пора, – развёл руками Тесей, – выставить все фишки на доску. Знайте же, что перед отплытием я сумел подменить двух девушек, выбранных по жребию, самую хилую и самую молоденькую, двумя парнями, одетыми в яркое платье, обутыми и причёсанными по-девичьи. Да, и накрашенными тоже.

– Стоило ли гневить богов мегарской шуткой дурного пошиба? – прогнусавил ошеломлённый Порфирион.

– Ответ на твой вопрос мы все получим к исходу дня, – невесело усмехнулся Тесей. – Дело в том, что среди вас, юноши, избранные по жребию, не оказалось опытных воинов, а мне необходим боец, способный заменить меня, если буду побеждён Минотавром. Славу мы с ним поделим в этом несчастливом для меня случае поровну. Возможен и другой исход: я погибну, но при этом и Минотавра прикончу, тогда вам понадобится другой вождь, чтобы вернуться в Аттику. Храбрый Агамед (это он просил слова) отличился в двух сражениях и сам попросился помочь вам. Ну, а милейший Антимах, известный вам как Коронида, не захотел отпускать друга одного. Тебе слово, Агамед.

– Скажи, хитроумный царевич, должны ли мы с Антимахом и в Лабиринте притворятся девицами?

Подумал недолго Тесей и кивнул утвердительно. Пояснил:

– Нападая на Минотавра в девичьем обличье, ты притупишь его бдительность. Когда речь идёт о жизни и смерти, даже такая мелочь способна опустить чашку весов. Поэтому потерпи ещё немного, храбрый Агамед. Ты же, Антимах, уже можешь смыть косметику и перемотать по-мужски плащ, если тебе припекло.

– Жаль, хитроумный царевич. А я уж мечтал, что сотру сейчас с лица проклятые краски… – скривил силач накрашенный рот.

Тут, не спросив разрешения, затарахтел Антимах:

– Слышь, дружок Агамед, у нас тут нет воды. Если бы принялся стирать косметику с лица руками, размазал бы только… И едва ли напугал бы чёрно-красной рожей противного и вонючего Минотавра. А я, могучий царевич, и не подумаю возвращаться к мужскому облику, пока меня милые девицы не заставят. И нечего глядеть на меня столь презрительно, гордые афинские девственницы, мы вовсе не нарушили благопристойности. Мы ведь с Астер…, то бишь с Агамедом на корабле всегда по малой и большой нужде приседали на край борта только вдвоём, как близким подружкам и прилично. Поверите ли, но дни, что я провёл в дорийском хитоне и пеплосе, были лучшими в моей жизни, и если мне суждено сегодня умереть, то пусть я последние свои земные мгновения пробуду в девичьем обличье! В детстве я любил украдкой накидывать благоуханные одежды старшей сестры… 

– Помолчи, Антимах! – рявкнул тогда Тесей. Рассмеялся невесело. – Останемся живы, тогда расскажешь. Говори, храбрый Агамед.

– У меня не было с собой золота, чтобы подкупить критских гоплитов, но я сумел поговорить по душам с одним из них. Мужлан, правда, пытался меня пощупать… но я щекотки не боюсь. Этому Главку доводилось охранять вход в Лабиринт, и он говорил, что рёв Минотавра слышен был из разных мест замысловатой темницы. Так вот, он рассказывал, что после ливней к воротам Лабиринта вода выносила нечистоты и кости, человеческие тоже. Ещё лохмотья тлеющей кожи. К воротам приставлен раб. Он убирает на лужайке, а если крупные кости застревают перед щелью под воротами, подбирает их, – тут девушки заохали, и Антимах с ними, а Агамед продолжил невозмутимо. – Ночами на корабле у меня было время подумать. Вот представим себе, что у нас нет никакой надежды на царевича Тесея, а мы, подобно несчастным из первой и второй дани, доставлены сюда на верную смерть. Нам не было бы никакого смысла продвигаться в середину Лабиринта, где у Минотавра логово. Мы, чтобы продлить свою жизнь, или сгрудились бы у ворот, или попробовали бы спрятаться в хитросплетениях ходов – замысел вполне нелепый. Но если кости потоком воды были вынесены к воротам, это значит, что и убийства, и ужасная трапеза Минотавра происходили, по крайней мере, в одном случае из двух, недалеко от ворот.

– Разумно, Агамед, – помедлив, признал Тесей. – И, кажется, я уже понял, какой вывод следует из твоих рассуждений…

– Вывод простой, даже два простых вывода, хитроумный царевич. Первый: Минотавр может напасть на нас в любом месте Лабиринта: от ворот начиная, а отныне от этого каменного помоста и до его берлоги где-то посредине. Второй. Ты сейчас занял неудобную позицию, Тесей. Если чудовище нападёт прямо сейчас, оно с разгона проломится через девушек, а нас, парней, сбросит с помоста на тебя, и ты рискуешь сразу же проиграть бой. Мы же все будем обречены.

Тесей пунцово покраснел.

– Молодец, Агамед! – собравшись с духом, воскликнул. – Расступитесь, друзья и подруги! А ты, Федим, следуй за мной.

Он поднялся по ступеням, прошёл через толпу (рядом с девушками смрад Лабиринта странно смешался с благовониями), спрыгнул на прямое продолжение хода, пробежал его до конца – и осторожно выглянул из-за угла. Покачал головой и подозвал к себе Федима.

– Стой здесь, только голову выставив из-за угла. Услышишь шум, увидишь Минотавра – кричи, называя его имя, и беги ко мне, как можно быстрее беги, будто на состязаниях. Держись правой стены. Понял, зачем?

– Да понял я, царевич, понял. Буду только рад помочь тебе.

Тесей кивнул, довольный ответом. Не в последнюю очередь именно Федима назначил он дозорным, потому что тот один, подражая ему в причёске, выстриг волосы ровной чёлкой надо лбом.

А Тесей возвратился к площадке и снова стал напротив неё, теперь с другой, опасной стороны. Юноши успели поменяться местами с девицами и были готовы продолжить агору.

– Агамед, ты имеешь ли что ещё сказать?

– Да, мудрый царевич. Поскольку столкнуться с Минотавром мы можем в любое мгновение, хорошо бы тебе пояснить нам, мужчинам, чем мы сможем помочь тебе в бою с чудовищем.

– Разумно. Антимах, при появлении Минотавра ты должен подбежать ко мне и принять вот эту палку с намотанной не нею нитью. Тебе придётся прижаться к стенке и натянуть нить, чтобы её не растоптали твои храбрые товарищи. Если мы угробим чудище, по нити следуя, оставшиеся в живых сумеют выйти из Лабиринта.

– Будет сделано, командир, – поклонился Антимах.

У Тесея промелькнуло в голове, что он удачно дал поручение переодетому девушкой. Кому же ещё, как не девице, орудовать веретеном? Царевич сосредоточился и продолжил:

– Теперь о главном. Я решил, что ударю Минотавра своей дубинкой между рогов. Если он выбьет у меня дубинку и не успеет пронзить меня рогом, я постараюсь схватиться обеими руками ему за рога и повиснуть, затрудняя врагу движение. Дубинка тогда отлетит, а в какую сторону, сейчас предсказать невозможно. Но вы не зевайте! Каждый, перед которым она упадёт, должен поднять её и мгновенно передать Агамеду. Если к девушке подкатится дубинка, она должна поступить точно так же. Ты же, Агамед, бей изо всех сил чудищу по ногам, стараясь попасть в колено или внизу голени. Надеюсь, что там Минотавр не будет ожидать нападения. Он упадёт, а на земле станет более уязвимым. Если у тебя, надежда моя Агамед, ничего не выйдет, дубинку следует снова поднять и передать Федиму. В любом случае сражайтесь до конца. Бейтесь вы, если я погибну! Вы не жертва богам, вы – дань. А дань имеет право защищать свою жизнь! Сдаваться Минотавру бессмысленно, убьёт ведь всё равно, только чуть попозже. Оружие у нас надёжное.

– Так п-п-поведай нам о своей дубинке, славный царевич, – попросил Солон.     

Тезей достал дубинку, взял в руку, привычно помахал ею.

– Выстругана из ветви самого твёрдого в Греции дерева, коринфского дуба. Окована для крепости красной медью. Я забрал её себе как трофей, убив в Эпидаврской земле разбойника Перифета. Он едва не сломал этой палицей мой славный меч, отцом моим царём Эгеем оставленный для меня под камнем. А эту палицу я решил носить всегда за поясом, подражая родичу моему знаменитому Гераклу: тот, как всем известно, одевает вместо плаща шкуру, снятую с убитого им Немейского льва как зримое свидетельство своего подвига. Так и эта палица как бы говорит: «Своего нового хозяина не смогла я сокрушить, зато в его руке я победоносна». Правду сказать, доселе я брался за неё, если противник мой представлялся мне недостойным смерти от царского меча. К примеру, ею я прикончил ужасающую воображение своими размерами и сверх меры свирепую Кроммионскую свинью. Ну, и заставила же меня эта хрюшка побегать…

– А чьей она работы, твоя палица? – осведомился скрытый широкими плечами товарищей Порфирион.

– Самому интересно. Мало на свете мастеров, способных так ловко облечь в медь деревянную основу. Дедал клялся мне Зевсом Диктейским: не он-де оковывал. Злобный Перифет называл себя сыном Гефеста, но не хвалился, насколько мне известно, что божественный кузнец подарил ему палицу. Однако она так крепка, что я подозреваю, что это всё-таки работа Гефеста Хромоногого.

– П-п-прошу слава! – поднял руку Солон. – Не кажется ли тебе, славный царевич, что слишком много богов будет п-п-препятствовать твоему подвигу?

– Послушай, Солон, – улыбнулся Тесей. – Давай поговорим об этом наедине, а? И пригласим к беседе Порфириона. Он много знает о богах и тоже их сильно боится.

– Да потому и боюсь, что знаю их! – выкрикнул Порфирион и снова спрятался за товарищей.

– Ладно. А есть ли у тебя, Солон, что сказать о нашем положении в Лабиринте?

– Конечно. Я п-п-поддерживаю догадку Агамеда, и вот какой у меня аргумент. Почему-то никто из вас не сообразил, что четырнадцати мёртвых человеческих тел для Минотавра недостаточно, чтобы п-п-прохарчеваться в течении девять лет и дождаться, пока п-п-приплывёт новая живая дань. Говорят, что для него в Лабиринт заталкивают преступников, осуждённых на смерть. Несомненно, урода периодически кормят, и не только человечиной, вот только едва ли заносят еду и питьё слишком глубоко в Лабиринт. А это значит, что дорогу к воротам из своей берлоги он ведает. Иной вопрос, п-п-почему, и какой источник этого его знания…

– Прости, умница наш Солон, но и это обсуждать сейчас не время. Кто ещё хочет высказаться? Ты, Идас? Мы слушаем тебя.

Идас, сын владельца харчевни, отличался молчаливостью. Не удивительно, что его желание выступить на агоре заинтриговало Тесея, и не его одного: над площадкой повисла тишина, только одежды легонько шуршали, и одна из девиц шмыгала носом.

– Прошу слова, значит… Ах, да. Я о вони хотел поговорить. Премудрый Дедал построил Лабиринт таким образом, чтобы он сам очищался дождями. Полы в Лабиринте постепенно поднимаются к центру, иначе такое не устроить. Но вот мы стоим на возвышении, отсюда всякая грязь и дрянь смыта ливнями, отчего же здесь смердит, как и на гладких ходах, а то и отвратнее? Да потому, что хоть и проведена внизу помоста труба, многое во время ливней застревает перед помостом и загнивает. Посмотри, царевич и председатель, так ли это? 

Тесей присел на корточки. Скривил нос, а присмотревшись, присвистнул.

– Да, ты прав. Труба наполовину забита, а под помостом хватает всякого дерьма. Кости тоже белеют. Вот только не возьму я в толк, Идас, к чему нам сейчас разбираться, где сильнее воняет в клятом Лабиринте, а где слабее.

– Просто я слышал на судне от критян, что здесь есть по дороге не только поднятые над полом комнаты, вроде этой, но и опущенные ниже его уровня. Ясно, что дождевая вода сливается в них, собирая какашки и чего похуже. Нам придётся или переходить такие смрадные подвалы вброд, молясь всем небесным богам, чтобы монстр не застигнул нас на переправе, либо поджидать Минотавра с нашей стороны спуска. Кроме того, если клоака начинается сразу за углом обычного прямого хода, ему будет удобно устроить там засаду.

Тесей повесил голову, задумавшись. Потом сказал:

– Благодарю тебя, Идас. Лучше нам, увидев такой смрадный подвал, высылать вперед лазутчика, вот как я сейчас Федима. Если в ближайшем прямом ходе он не обнаружит Минотавра, мы как можно быстрее переправимся снова на сухое. Думаю, юноши перенесут девушек. Мне же вовсе не улыбается сражаться с Минотавром, вынырнувшим из клоаки, мокрым и обмазанным нечистотами, будто борец, умастивший свою кожу перед состязанием. Дубинка может соскользнуть, да и мало ли… Что тебе, Менесфей?

– Я прошу слова, царевич, – промолвил Менесфей, выталкивая вперёд Гесиону. – Если наша агора продолжается, и я имею на это право, на высказаться.

– Говори. Хоть, правду сказать, ты нас всех достал на корабле своей ревностью.

– Это не ревность, царевич, а защита моих прав обручённого с Гесионой. Таким вот образом.

– Всё хотел я тебя спросить, – осведомился Тесей небрежно, будто думал о чём-то другом, – как так вышло, что вы, обручённые, были выбраны по жребию?

Менесфей почесал в лохматой голове. Выпалил ответ, будто давно его уже продумал:

– В том, что из сосуда для нас с Гесионой были вынуты белые бобы, проявилась, дело ясное, воля богов. А что мы с нею, будучи обручёнными, подданы были жеребьёвке, это плод людской несправедливости, не иначе. Жирные иеротопы отправили нас под жребий только потому, что мы с Гесионой не знали брака, ведь бедняков все притесняют.

– Я обдумал то, что с тобой произошло, сын метельщика, – презрительно прогнусавил Порфирион. – Как ни крути, а у богов проявилась тройная воля отправить тебя и твою избранницу на съедение Минотавру. Это когда вас обоих несправедливо включили в список, когда ты получил белый боб, и когда – удивительное совпадение! – белый боб достался и твоей невесте. Ты любимчик богов, Менесфей!

– Заткнись, гугнивый. На корабле я был разлучён с невестой, а переодетые мужики спали среди девок и похабно лапали их, небось. Это поруха для девичьей чести Гесионы, и это нарушает мои права как жениха.

– Вот ведь смешной какой мужлан! – ударил руками в полы Антиох, ехидно при том захихикав.

– Дурак ты, Менесфей! Неужели ты до сих пор не понял, что боги не желают твоего брака? – протянул Порфирион. – И что только герой Тесей дарит тебе надежду развязать пояс на невесте по всем вашим мужичьим правилам?

А тут и могучий Агамед, теперь, когда он не считал нужным подражать девичьим ужимкам, выглядевший в женском обличье отменно нелепо, собрался с мыслями.

– Да прояснит твои, Менесфей, невежественные мозги Афина Советная! – воскликнул. – Как у тебя хватает совести пенять на военную хитрость? Она ведь может спасти всем нам жизнь. А насчёт твоей невесты… Я и не смотрел на неё никогда. Даже не знаю, надет ли на ней девичий пояс, а если она косоглаза или кривонога, мне это тоже неизвестно.

Тут Гесиона вырвала ручку из лапы жениха и прикрыла лицо ладонями. Возмущённый Менесфей потерял дар речи. Тесей поспешил вмешаться:

– Если больше нет желающих выступить, будем заканчивать…

– П-п-прошу слова, славный царевич! – воскликнул Солон. – П-п-пока шли мы от ворот, в груди моей, во вместилище души, п-п-прозвучал вот этот диптих:

Жребию повинуясь, мы вошли в Лабиринт бесконечный,

Молим богов, чтоб конец нам даровали не здесь.

Тесей откашлялся. Промолвил снисходительно:

– Едва ли, Солон, нам стоит тратить время на пение стишков…

– Неужели ты отвергаешь п-п-помощь богов? А всем известно, что они охотнее п-п-п-прислушиваются к мерной стихотворной речи. П-п-пусть мой диптих и хромает, но…

И тут раздался рёв. Неожиданно и пугающе высокий по тону, сразу набравший силу. Словно бы жалующийся, оскорблённый, даже возмущённый вопль, но совсем не похоже звучал он на изданный человеком в пароксизме гнева и нестерпимой боли. Дикий, злобный, непредсказуемо изменяющийся. Понизился почти до рычания, завибрировал, захрипел и надавил на уши, а жалоба сменилась явной угрозой. И на высшей точке громкости и пронзительности, когда слышать стало почти нестерпимо, вой прекратился.

Звенящую тишину нарушило не менее зловещее граянье воронов. Их стая взмыла в воздух где-то далеко над слоёным пирогом серых глиняных стен. Они кружили, каркая, и не удалялись заметно от места, где взлетели.

– Под занавес агоры, – опомнившись, заявил Тесей, – Минотавр спел нам, долгожданным гостям, свою приветственную песнь. Он не рядом, а в середине Лабиринта, он ждёт нас там, урод. 

Совокупный вздох облегчения был ему ответом.

Глава 2

В двух следующих коленах Лабиринта

Девичье мнение всё-таки прозвучало

На площадке девицы с плачем обнимали друг друга, юноши переглядывались. Солон опустил глаза к полу. Наконец, Агамед повернул к Тесею размалёванное лицо, улыбнулся страшновато и спросил:

– Правильно ли я понял дело, хитроумный царевич, что тебе придётся построить дружину иначе?

– Ну, не думаю, храбрый Агамед… Ничто ведь не мешает этой рогатой скотине, повыв в логове, потащиться по Лабиринту нам навстречу. Единственно, что можем расслабиться этак на полчаса, потому что рога и хвост у него есть, а вот крыльев боги не дали. Итак, Федим по-прежнему в передовом дозоре, я от него отстаю на один отрезок лабиринта, от меня точно так же отстаёте вы все. А как услышите, что Минотавр поблизости, вы, парни, бегите вперёд, не раздумывая, летите, как искры от огня летят, и старайтесь завладеть дубинкой, если у меня из руки выбьет… Вот не хочется, знаете ли, повторять скверные предположения. Итак, мужайтесь, – и повысил голос. – Федим, вперёд, мой смельчак! 

Тотчас же сам, разматывая за собой жёлто поблескивающую нить, пустился шагать прямым, словно полёт стрелы в безветрие, и достаточно длинным проходом. Повернул за угол беспечно, надеясь на старательность Федима-дозорного. Попытался собрать мысли, разбежавшиеся после услышанного на собрании.

– Тесей! – раздалось за спиной, и стали слышны быстрые шлепки гладких подошв.

Перибея догоняет, кому же ещё… Усмехнувшись, Тесей прибавил ходу. А вдруг нужно будет увеличить разрыв между ними и толпой? А девушка уже обогнала его и обернувшись, промолвила, задыхаясь:

– Почему бы тебе, сын Посейдона-земледержца, не остановиться, чтобы выслушать меня?

– Мне приятно видеть тебя, Перибея, куда приятнее, чем без конца глазеть на эти прямые, выглаженные глиняные стены, но лучше уж ты держись со мной почти рядом, на полшага только отставая… Нет, слева зайди! Так безопасней поболтать на ходу. А если заварушка, укрывайся за моей спиной. Вот так, хорошо. Говори, с чем пришла.

Теперь девушка уже не маячила перед Тесеем, но ему приятно было вспоминать её раскрасневшееся скуластенькое личико и как подрагивали её девственные грудки, похожие на две половинки яблока, когда Перибея забегала перед ним спиной вперёд… Однако! Что она несёт?

– …не имели права голоса, потому что агора всё равно не настоящая, и можно бы разрешить девушкам высказываться. Вообще, в Элладе женщины лишены всех прав, и это очень обидно и несправедливо. Ведь женщины такие же люди и ничем не отличаются от мужчин!

– Не отличаются, говоришь? А этим? – и Тесей задрал спереди полу хитона и показал.

– Вот ещё нашёл преимущество! Этим твоим… этой штукой ты не сможешь родить ребёнка, а женщины, устроенные в паху иначе, вынашивают детей и рожают. И ведь недаром боги даруют нам более долгий век, чем вам, драчунам и задирам.

– Вот, ты сама пояснила, почем мужчины живут меньше. А о причине неравенства полов в Греции ты лучше спроси у Порфириона, он объяснит, хоть и противным голосом, будто насморк подхватил. Хотя… Послушай, Перибея, тебе не кажется, что царь Минос придерживался идеи равенства полов, когда потребовал дань из равного количества юношей и девушек?   

– Вот это да! Но что-то я не заметила у справедливого царя Миноса особого уважения к себе, когда он вчера пытался затащить меня на ложе. Отбилась, только напомнив, что должна сохранять безбрачие по его же правилам… А что ты скажешь об этом, Тесей?

– Будь я на его месте, ты бы не выскользнула из моих рук, Перибея! Я сказал бы: «Коль правила мои, то и исключения я же устанавливаю!». Видно, староват стал Минос, мышей уже не ловит. Да и спит слишком долго. Но ты правильно сделала, Перибея, что мне пожаловалась. Я больше не позволю ему тебе докучать. Ты ведь будешь принадлежать душой и телом мне, ты о том, надеюсь не забыла?

– Да, конечно же, Тесей, я об этом не забыла, – и Перибея мечтательно улыбнулась. – Ты пообещал взять меня в царский дворец твоей наложницей, и это, мол, куда почётнее, чем изнывать в жалком гинекее у какого-нибудь тридцатилетнего сгорбленного горшечника, за которого выдал бы меня мой отец Алкаф-булочник. И как я могу забыть о второй нашей ночи на судне! Мы провели её в объятиях друг у друга, Эрот Сладкоистомный славно вдохновил тебя, и ты, могучий красавец, не овладел мною по той самой только причине, что и противный Минос!

Тут Тесей левой рукой привлёк к себе красноречивую Перибею, и почти тотчас же почувствовал, как коварный Эрот отвлекает его, сосредоточившегося было на предстоящем подвиге.

– Та причина, необходимость сохранять твою девственность, желанная царям и царевичам простолюдинка Перибея, едва ли продолжает действовать и внутри Лабиринта. Причина эта исчезнет полностью, если я выполню свою миссию. А если и нет, то я за свою короткую жизнь, да и от наставника своего премудрого Коннида кое-какие знания почерпнув, достаточно изучил обычаи и повадки богов. Могу присягнуть Посейдоном, сыном коего считаюсь, что мелочные придирки им не свойственны. Не безразлично ли вечным богам, познают ли таинство брака некоторые из живой дани, если её удалось уже доставить в Лабиринт, и Минотавр вот-вот растерзает нас и сожрёт? Допустим, однако, что всеблагой Зевс, отец царя Миноса, разгневается на нарушителя запрета и пошлёт в него молнию. Или превратит такого в ящерицу, например. Не представляется ли тебе, дорогая, такое наказание предпочтительным перед страшной и позорной смертью в руках человекобыка? 

– Ой! Умеешь ты пугать робких девиц, славный царевич… – захныкала Перибея. Впрочем, Тесей не поверил её испугу: каждый раз, когда его бедро соприкасалось с бедром девушки, в него переливался сладкий жар её тела. Он снова заговорил, наслаждаясь редкостной возможностью ляпать языком, как вздумается.

– Если бы не простонародная наглость Менесфея, я давно посоветовал бы ему отстать со своей девушкой от толпы и осуществить супружеские права на неё. Я вообще подозреваю, что это условие, «не знавшие брака», относилось только к девицам. Вот я, если далеко не ходить, и в самом деле, не знал уз брака, однако отнюдь не девственник.

– Об этом, если можно, поподробнее. 

– О чём именно, сладкая? – усмехнулся он.

– Да скольких женщин ты поимел, красавчик Тесей? Ты красавец – и можно предположит, что многие раскрывали перед тобой объятия. Ты юн и свеж, и хочется думать, что ты в любви не слишком уж опытен.

– В любви? Хотел бы я знать, что ты понимаешь, желанная, под этим словом. Коннид, мой суровый воспитатель, безжалостно отгонял от меня, мальчика, поклонников. Он сумел внушить мне отвращение к разврату, губительному для героя. Когда я подрос, он, вопреки пелопонесскому обычаю, не сводил меня к гетере, а естественные для моего возраста желания подавлял бесконечными, на пределе сил, пробежками, упражнениями с камнями и борьбой с соперниками намного тяжелее меня.   

– Бедненький… – ласково протянула Перибея.

– Ну, это вряд ли… Я ведь сызмальства безумно желал стать героем вроде моего родича знаменитого Геракла и мечтал превзойти его в подвигах. Но, жадно поглощая слухи о нём, с щенячьим изумления понял, что этот силач бросается на каждую девушку и женщину, стоит ей оказаться в его власти. Вот сейчас припомнилось мне, что, задушив в борьбе Антея, мой кумир приневолил его вдову Тингис, и она родила сына Софака. Чтобы стать настоящим героем, следовало подражать Гераклу и в этом обыкновении. Случай представился, когда я отправился из Трезена от матери и отчима в Афины к настоящему своему отцу Эгею. Геракл тогда отбывал рабство у Омфалы, а без его строгого надзора разбойники расплодились в Элладе, вот я и принялся по дороге наказывать смертью всех безумцев, осмелившихся нападать на меня, шестнадцатилетнего путника с отцовским мечом.

– Как же, наслышаны и мы в Афинах…

– Тогда ты помнишь, наверное, и историю с Синисом. Возмутительный негодяй, благородного, это надо признать, происхождения – и даже мой дальний родственник! Додумался разрывать ограбленных путешественников, привязывая их ноги по отдельности к нагнутым соснам! Когда я победил его и увернулся от камня, пущенного им с земли с силой отчаяния, то прикончил им же измышленным способом. И вот его устрашённые рабы рассказали мне, что жена и дочь хозяина перебежали поле и спрятались в роще. До немолодой жены Синиса мне дела не было, однако дочь, по имени Перигуна, та предназначалась мне. Рабы донесли, что она очень красива и громадного роста, на полторы головы выше меня. Да будь она не смазливей гиены и такого же размера, я был обязан приголубить её – иначе какой же с меня герой?

– Надо же, какая диковинная обязанность у героя… – надула губки Перибея. – И тебе не ай-я-яй рассказывать о таких вещах невинной девушке?

– Нет, мне не стыдно… Перед лицом смерти всякие глупые запреты теряют смысл. Уверен, что и ты, если бы не приближались мы сейчас с каждым шагом к логову ужасного людоеда, не догнала бы меня и не вела бы столь смелые речи.

– Я и догнала тебя, потому что смелая, – воскликнула Перибея, накоротке прижавшись к герою бедром и плечом, – потому что достойная тебя подруга!

– Если смелая – дослушай! Пошёл я её искать – а Перигуна забилась в кусты камышей и спаржи. Слышу, а она там, как маленькая девочка, уговаривает бездушные растения укрыть её и спасти, она, мол, никогда больше не станет ломать камыш и есть спаржу. Я, право слово, засомневался: не позорно ли для меня изливать своё царское и, как говорят, божественное семя в такую дуру – вдруг родит мне и сына отменно глупого? А ещё этот её огромный рост…

– В Афинах говорят: «Ляжем, сравняемся!», – фыркнула Перибея.

– Как жаль, что тебя не было там рядом со мной, и некому было напомнить мне эту славную поговорку! Ведь я тогда отступился бы от Перигуны, если бы в начале пути, между Трезеном и Эпидавром, не встретил бродячую шлюшку, и она не восполнила бы пропущенное суровым Коннидом в моём обучении. Итак, я начал уговаривать Перигуну выйти из кустов, уверяя, что и пальцем её не трону…

– И обманул, конечно! – воскликнула девушка. Нервно захихикала и отлепилась от рассказчика, впрочем, ненадолго.

– Да, обманул, ведь так оно богами устроено, – ответил Тесей невозмутимо. И оживился. – Послушай, сердце моё, ты не могла бы взять моток на время? У меня уже рука затекла, а для битвы, сама понимаешь… Тем более, что выходим к повороту. Федим, как там дела?

– Чисто, Тесей, – раздалось глухо, будто издалека.

– Ну, ты и закричал, дружок… Испугал, право, – сморщила носик Перигуна. – Уж лучше давай, завершай свой неприличный рассказ.

– Да я и слов таких не знаю, чтобы толком завершить, – ухмыльнулся он. – В общем поладили мы, хоть и не без трудностей. Теперь она живёт в дворце моего отца, как сыр в масле катается, ждёт ребёнка. Когда родит и выкормит, я её выдам замуж за слугу знатного происхождения.

– Уж если мы об этом заговорили, щедрый мой царевич, то приметила я, что ты и к здешней царевне Ариадне присматривался, будто грузчик к большой амфоре, неудобной в переноске. Неужто эту кривляку и притворщицу ты решил украсть и приневолить, подражая родичу своему могучему Гераклу?

– Так ведь мне ничего другого не останется, если Минотавр нами не пообедает, и мы выйдем из Лабиринта живыми. Меня не поймут, если я её не украду и не развяжу на ней девственный пояс, – и Тесей с удивлением понял, что оправдывается перед большеглазой простолюдинкой. – С нею другая трудность возникает: как объяснить царю Миносу, почему я на ней не женюсь. Перигуна ведь тоже родовита, однако безотцовщина теперь, и до того, что она оказалась только в наложницах, никому, если по большому счёту, и дела нет.

– Ладно, я вижу, что этот разговор тебе неприятен. И что я должна быть благодарна тебе за то, что ты, взяв меня в наложницы, приравняешь к царевне Ариадне и родовитой великанше Перигуне, – заметила Перибея рассудительно. – Но скажи мне всё-таки, и закончим на этом, почему ты не хочешь жениться на той же Ариадне?

Тесей невольно заразился благоразумием девушки. Скосившись на её смуглые ручки, ловко заставившие золотистую нить разматываться сама собой, он пояснил, скорее для себя, чем для неё:

– Ты спросила о трёх разных вещах, милая. Почему «не хочу», почему не могу жениться и почему не хочу жениться именно на Ариадне. Так вот тебя я хочу, знаешь ли. Даже здесь, в смрадных хитросплетениях Лабиринта, под угрозой скорой смерти от рогов чудовища, я испытываю приятное тепло в чреслах оттого только, что ты рядом и порой касаешься меня. Мне сладостно вспоминать, что мы будем вместе, если останемся живы. А к царевне я испытываю только холодное любопытство, и при этом мне интересны скорее её украшения и уборы, нежели она сама. Жениться, говоришь? Но как я могу повесить себе на шею жену и семью в семнадцать лет, если я только начал свой путь героя? Если впереди у меня путешествия и опасные подвиги? Нет, ни за что…

– Да, я поняла, кажется… Но детей ты всё же позволяешь себе заводить?

– А если представить, что мы сегодня погибнем? От меня хоть ребёнок Перигуны останется. Представляешь, может ведь родиться и мальчик. Такой огромный, как мать, а от меня ему достанется смекалка. Он сумеет тогда совершить подвиги, только задуманные неудачником-отцом… Послушай, Перибея, у меня к тебе предложение.

– О!

– Если мы с тобой сейчас сделаем пробежку, догоним Федима, а ему тоже прикажем бежать до ближнего угла, выиграем время. Не обещаю, что сумеем насладиться друг другом, но женщиной ты станешь. Во всяком случае, хоть в этом надуешь Минотавра, ведь из предназначенных ему семи девственниц останется только четыре!

Вместо того, чтобы побежать, Перибея замедлила шаг и уставилась на чеканный профиль Тесея, почти тотчас же к ней обернувшегося. Произнесла мечтательно, но без улыбки:

 – Ты ведь только предложил, ведь правда, царевич? Значит, я, бесправная и беспомощная девушка, могу отказаться. Вот я и отказываюсь. Не хочу я, чтобы важнейшее событие в моей жизни было связано с сегодняшним ужасом. Не хочу принадлежать тебе впервые в этой гнусной темнице, среди смрада, стоя на высохшей крови и костях. Давай отложим наш телесный союз ещё раз, чтобы возлечь в венках из укропа на душистой траве, среди аромата ландышей и сладостного дыхания аниса.

– Странно, но рядом с тобой я не чувствую смрада, – пробормотал он. – Согласен, мне тоже не стоит расслабляться сейчас. А отключать всякое соображение даже на несколько сладких мгновений слишком опасно.

Они не глядели теперь друг на друга. Оба испытывали чувство неловкости, будто пережитое ими только что в воображении произошло на самом деле. Перибея заговорила нерешительно:

– Ты предположил, непобедимый Тесей, что царь Минос придерживался идеи равенства полов, когда потребовал дань из одинакового количества юношей и девушек…

– Ах, да… Всего лишь пошутил я. Догадка моя звучала не менее нелепо, чем сама идея о равенстве мужчин и женщин. А если серьёзно, то я догадался, в чём причина именно такого требования критского царя, ещё в ночь перед жребием, когда принял решение добровольно присоединиться к вам. Для того, чтобы устроить пир Минотавру, достаточно было бы и одних юношей. Царь Минос (назвать его справедливым у меня сейчас язык не повернулся), устанавливая состав афинской дани, намеревался утолить и любовный голод человекобыка. Разгадав замысел этой отвратительной оргии, я и придумал вместо двух девушек подставить ему переодетых Агамеда и Антимаха. Хоть двух юных афинянок спас от ужасной и позорной смерти. А не пояснял, что к чему, потому что не хотел пугать вас.

Она рассмеялась невесело.

– Послушай, мудрый мой царевич, не принимай нас, девиц, за безмозглых куриц. Мы уже на корабле догадались, что предназначены в стыдные игрушки скотине Минотавру. Этот выродок уже мечтает там, в вонючем логове своём, как будет по одной мучить нас, а затем убивать и пожирать. Меня к тебе отправили как бы послом мои единомышленницы Мелиппа, Андромаха и Европа. Мы придумали хитрость, она позволит тебе легче победить Минотавра.

– Ты не назвала Гесиону, – живо отозвался Тесей. – Она не согласна с вами?

– Гесиона не то, чтобы согласна не согласна, она, не выйдя ещё замуж за Менесфея, попала к нему в рабство. Мы договорились, что она не будет тянуть жребий.

– Какой жребий? О чём ты?

– Одна из нас должна будет отвлечь Минотавра, чтобы ты смог напасть на него внезапно. Для неё мы собрали все благовония, мази и румяна, которые удалось пронести в Лабиринт.

Тесей смерил её удивлённым взглядом и простецки почесал в затылке под шляпой. Заявил решительно:

– Нет, я не позволяю. И выслушай, почему. Выслушай мои слова внимательно, чтобы передать своим храбрым, однако недальновидным подругам. Прежде всего, хоть туловище у Минотавра человеческое, голова у него бычья. На благовония или там на румяна он попросту не поведётся. Чтобы его отвлечь, надо раздеться и повторить позу, в которой его распутная матушка, царица Пасифая, принимала внутри деревянной коровы его отца, белого быка, подаренного царю Миносу всеблагим Зевсом. И напрасно ты думаешь, что Минотавр, за девять лет изголодавшийся по женскому телу, будет тратить время на ухаживания, если он вообще на них способен… Ты побледнела, Перибея. Значит, поняла, что я имею в виду.

Девушка кивнула, не глядя на него. Кровь отхлынула от её щеки, и на нежной коже стали виднее не только румяна, но и серая жирная пыль.

– Я против и потому, что жребий может выпасть тебе, милая. И, наконец, гибель девушки-приманки наверняка испортит народу впечатление от моего подвига, если удастся его совершить.

Вздохнула Перибея, а вот облегчённо или озабоченно, не разобрал герой. Сунула ему моток.

– Вот, подержи, пока я достану… Нет, совсем возьми, я ведь пойду, – и протянула на ладошке два финика, полу-раздавленный плод инжира и огрызок сухаря. – Вот поешь, смелый царевич, это для тебя девушки собрали. Мы все со вчерашнего вечера не ели и не пили, а тебе сражаться.

Он пробормотал благодарность, взял моток под мышку, а еду спрятал за пазуху. Вгляделся в её лицо на прощанье, прижал к себе молодое желанное тело и сразу же отпустил, разомкнув мгновенно сковавшее их блаженное оцепенение.

– Да, ты иди, иди, Перибея, – позволил, стараясь не показать ей своего сокрушения сердечного. – Точнее если, отстань, и дружина тебя догонит. Поблагодари от меня Мелиппу, Андромаха и… да, и Европе передай от меня благодарность. Объясни им, что жертву вы предложили чересчур ужасную, чтобы я смог на неё согласиться. И пусть забудут о ловле отскочившей дубинки: парни сами справятся, если что. Теперь я приказываю отстать от юношей на амму, не меньше. А тебе, милая моему сердцу, да благоволит добрая Афродита. Прощай, Перибея.

– Пусть справедливые боги помогут тебе, Тесей. Прощай.

Склонив голову, она остановилась. А Тесей, хлопнув свободной рукой себе по лбу, воскликнул:

– Кстати о богах! Вели Порфириону догнать меня.

Глава 3

Ещё четыре колена Лабиринта

О богах благих и равнодушных

Оставшись в одиночестве, Тесей даже и не заметил, как достиг очередного поворота. Выяснилось, что разговор с Перибеей замечательно отвлекал от реальности, но стоило ей отстать, как в животе у героя засосало от голода, смрад стал почти нестерпимым (а почему, кстати, он усилился?), высокие серые стены Лабиринта принялись сдавливать путника. Солнце поднялось уже довольно высоко, но не жгло, прикрытое лёгкими облаками. Тесею казалось, что впереди различает он лёгкие шлепки сандалий дозорного Федима, подозрительные звуки отсутствовали.

А вот теперь позади стало слышно, как тяжкой поступью бежит Порфирион. Тесей на всякий случай обернулся: не Минотавр ли перепрыгнул через стенку? Нет, это Порфирион, достаточно тучный уже в юности, чтобы к зрелости стать безобразным толстяком. Дышит громко, на весь Лабиринт, топает ножищами своими, будто слон. Наконец, парень поравнялся с Тесеем и насилу выговорил:

– Прибежал… по приказу твоему… царевич…

– Отдышись, Порфирион, а покамест помоги мне разматывать нить. Вот так: упри с обеих сторон палочки в ладони, легонько придерживай ими, и нить будет уходить сама.

По-видимому, Порфирион пренебрегал физическими упражнениями, столь любезными, как успел заметить Тесей, афинским юношам. Припомнилось герою, что толстяк – сын Келея, помощника жреца храма Афины Паллады. Если пойдёт в жизни по стопам отца, зачем ему ловкость и крепкие мускулы? Это если не выпало бы ему это плавание на Крит… Ну, вот, собеседник худо-бедно восстановил, наконец, дыхание.

 – Я хотел узнать, Порфирион, твоё мнение вот о чём. Вмешаются ли боги в моё единоборство с Минотавром – или, если сказать точнее, в наш общий бой с ним?

– Едва ли я сумел бы ответить тебе, царевич, чем-нибудь вразумительным, если бы в ночь перед отплытием из Пирея мы с отцом моим Келеем не просидели ночь без сна, оплакивая, но и вместе с тем и обсуждая выпавшее мне по жребию несчастье. Однако боюсь, что сейчас страх взболтал мне мозги, как овсяную похлёбку, и я не смогу угодить тебе. Помнится, отец говорил, что случай больно необычный, ничего подобного ему не вспомнилось. Чтобы разобраться, нужны не только священные знания и вера, но и голова на плечах. Он говорил, что сначала надо выяснить, как вообще боги к тебе относятся.  

– Как относятся? Если я действительно сын Посейдона, то как к отпрыску одного из самых могучих богов! – с гордостью заявил Тесей. И тут же поскучнел. – А вот если у меня только один, земной отец…  Знаешь, вряд ли боги считают меня самозванцем, разве что невольной жертвой чужого обмана.

– Мой отец, жрец Афины, говорил о другом. О твоём смертоносном походе от Трезона до Афин, точнее о том, как боги восприняли твои убийства коринфских разбойников. Это важно, ибо может сказаться на исходе твоего сегодняшнего единоборства. Жаль, но до отца не дошли все сведения об этих событиях, и ему пришлось полагаться на приукрашенные или перевранные слухи.

– Охотно подскажу. О Гефесте, божественном отце убитого мной разбойника Перифета, уже шла речь сегодня, когда ребята восхищались моей, с него снятой дубинкой.  Для меня очевидно, что Гефест пренебрёг местью за сына-злодея.

– Так оно и есть, наверное. Мой отец говорит, что Гефест Кривоногий, в отличие от других сыновей Зевса (а в критские сказки верить не стоит), не бездельничает, попивая нектар и приударяя за красавицами и красавцами, а неустанно трудится. Ему, кузнецу, строителю, мастеру на все руки, голову некогда поднять от своей наковальни. Ещё и за прекрасной супругой приходится присматривать…

– Ты о прелюбодеянии Афродиты Пандемос с Аресом? – ухмыльнулся Тесей. – Я удивляюсь, почему богиня не наказывает бесплодием рассказывающих о ней такие пошлые басни.

– О! Поберегись, крепкорукий царевич! – вымолвил юнец, глаз, впрочем, не отрывая от мотка с золотистой нитью. – Отец говорит, что для смертного весьма опасно перепутать священное повествование мифа с пошлой, как ты сказал, басней. Такую ложь боги вполне способны счесть клеветой и наказать за неё. Однако если Гефест действительно поймал свою супругу и любовника в тончайшую золотую сеть, он может рассердиться, обидевшись, что ты подвергаешь сомнению его подвиг.

– Так это сложности для обычного смертного, а я, знаешь ли, горжусь возможностью, что рождён от одного из трёх сильнейших богов, – свысока отчеканил Тесей и опустил глаза. Жаль, некому было обратить внимание на его длинные и пушистые, как у девушки, ресницы. – Уверен, ничто иное, как божественная субстанция в моей человеческой душе, отеческий дар могучего Посейдона, составляет разумную её часть. Уф, как сложно ты заставил меня высказаться! Короче, я доверяю своим суждениям о том, слышу ли я священную правду о богах или простонародную сказку. Что же касается Афродиты, то в своё время я посетил залив на Пафосе, где она родилась из пены. У меня и сейчас перед глазами бездонное небо над древними скалами, чистый песок и зелёные пятна водорослей под прозрачной водой. Из той чистой, зеленовато-голубой морской воды могла явиться в облаке белой пены только невинная и праведная богиня. Уважаемая мной и любимая дарительница людям земного счастья.

– Ладно, пусть будет по-твоему, – уныло согласился Порфирион. – Тогда давай сами сейчас, надеясь на твоё самомнение, разберёмся в том, как восприняли боги смертные наказания разбойников, совершённые тобой в Коринфской земле. А потом я изложу выводы, услышанные от отца, жреца Афины.

– Кстати, когда тянули жребий, мне запомнилось, что ты сын Келея, помощника жреца храма Афины Паллады. А я на память не жалуюсь. Как объяснишь, что ты дважды назвал отца жрецом? А если соврал, не кажется ли тебе, что ложь в нашем положении опасна?

Покраснел Порфирион, а когда собрался ответить, гнусавый голос у него срывался.

– Ты, царевич, прожил в Аттике без году неделю и не знаешь всех наших обычаев. Мой отец был избран на два срока жрецом храма Афины, а сейчас и без должности помогает теперешнему жрецу Фаэтону. О какой лжи может быть речь?

– Да, я заметил, что афиняне безумно увлечены выборами по жребию и выбирают такой процедурой даже мусорщиков. Хорошо, я не хотел тебя обидеть. Итак, после Перифета я убил Синиса, по слухам, внука отца моего Посейдона, потом Скирона, о нём тоже говорят такое, затем Керкиона, сына не то Гефеста, не то Посейдона. Кстати, я не трогал его дочь Алопу, Керкион задолго до встречи со мной сам закопал её живой в землю. Последним я наказал смертью Прокруста, отца Синиса, их считают сыном и внуком Посейдона. Вот что я совершил реально, а слухов и басен вокруг этих деяний клубится много.

– Знаешь ли, когда я услышал сказанное тобой, – говоря в нос, признался Порфирион, – для меня многое прояснилось. Речь может идти о мести только двух богов, Гефеста и Посейдона. Небесный труженик Гефест, как мы с тобой, царевич. уже выяснили, чересчур занят, а вот почему на гибель столь многочисленного своего потомства никак не отозвался гневливый властитель океана и морей, для меня загадка. Ведь все знают, как безжалостно Посейдон преследовал хитроумного Одиссея, ослепившего его сына-гиганта.

– Ты об одноглазом Полифеме? Вот наградил же меня сводными братьями отец мой благой Посейдон – один другого лучше!

– О нём, да. А ты следи за языком своим: время неудачное даже и для случайного, ненароком, богохульства.

– Да, я слышал, будто мой божественный отец простил Одиссея только после того, как тот в Эпире принёс ему в жертву трёх животных. А почему Посейдон не наказал меня? Вспомним, что в устах греков я его сын, такой же, впрочем, гадательный, как и все остальные. Впрочем, я тогда был совсем неизвестный юнец, куда мне было до славного Одиссея или того же Аякса Малого, утопленного моим божественным отцом в бушующем море.

Тут толстый юноша оживился, и даже позабыл, что следует отпускать нить. Она натянулась, а Порфирион, небрежно восстановив порядок, с увлечением заговорил:

– Перед нами простенькая логическая задача. Если ты сын Посейдона, а убитые тобой разбойники – только самозванцы, то богу до них дела нет. И если все вы не сыновья Посейдона, то тем более.

– Ври, да не завирайся, Порфирион, – буркнул герой.

– Ой, я же хотел вывести к выводу, который тебе польстит, справедливый царевич.

– Пошёл ты в Тартар, льстец! – разгневался Тесей. – Мне помощь нужна сейчас, а не словесные игры.

– Тут тот случай, когда льстивая оболочка не противоречит правдивости… ладно, пусть правдоподобию вывода. Ты только дослушай! Если вы все настоящие сыновья Посейдона, то бог не наказал тебя, потому что ты праведный и богобоязненный его отпрыск, а убитые тобой – отпетые разбойники.

– И я не нападал на них первый, – пробурчал Тесей, – и я, подражая родичу моему Гераклу, наказал каждого зеркально – той же смертью, на которую каждый обрекал беззащитных путников, и я прошёл обряды очищения на жертвеннике Зевсу у реки Кефиса, гостя у мужей из рода Фиталидов. Тут важно только одно: могучий Посейдон не вмешался в события ни перед ними, ни во время моего путешествия, ни после него. А причины тому могли быть разные: Посейдон либо не знает обо мне, либо знает, но равнодушен, либо поддерживает как своего сына, ничем себя не запятнавшего. Не запятнавшего себя ничем? Да я дорогу через Коринфский перешеек сделал безопасной для путников! Ты только вздумай возразить мне сейчас, сам тебя Минотавру скормлю!

Покачал головой Порфирион, показывая, что не собирается возражать, и прогнусавил довольно хладнокровно:

– Боги небесные не наделили меня даром воображения, поэтому и не воспринимаю я с особым ужасом определённую мне жребием участь. Мне кажется, что со мной это происходит всего лишь во сне. Или что я страшную игру наблюдаю, придуманную бродячими потешниками. Поэтому твоя шутка не испугала меня и не насмешила. Однако снова перемешала мои мысли, и придётся мне, ты уж прости, теперь сосредоточиться, чтобы вспомнить сказанное моим отцом о нашем путешествии.

Поникла круглая, словно тыква, голова жреческого сына, а Тесей, тот повертел своей красиво остриженной головой, осматриваясь. Серые стены на этот раз показались ему ещё выше и темнее, а полоса неба над ходом явно сузилась. Ранним утром безмятежно голубая, она успела затянуться тучками. Учитывая, что пить нечего, это неплохо, а дождь стал бы вообще подарком богов. Тут вдруг осознал герой, что смрад снова ослабел – и отчего бы это? Неужто почтительные беседы о богах облагораживают даже воздух вокруг человека?  

А Порфирион уже поднял голову. Заговорил весомо:

– Мой мудрый отец размышлял о том, какое отношение имеет к богам и религии договор о выплате царём Эгеем раз в девять лет царю Миносу дани юношами и девами. По словам его, то, что с нами здесь собираются совершить, ни в коем случае не жертва. «Разве Лабиринт – это храм? – спрашивал мой отец. – Разве есть в нём алтарь? Разве служит там жрец? И кто такой Минотавр, неужто одновременно и жрец, и божество, коему жертва приносится?»

– Сущность скотины Минотавра и я не прочь обсудить, – согласился Тесей. – Но сейчас мне не даёт покоя один вопрос, вовсе не с богами связанный, однако более важный для нас сейчас, как мне представляется. Почему бы это примерно посредине… ну, быть может, ближе к началу… этого длинного прямого хода смрад вдруг усилился, а вот сейчас снова воняет умеренно, как воняло уже на входе? Что скажешь, мудрый отпрыск жреца?

– Если это не Минотавр притаился с том месте за стеной, то там яма со стоячей смрадной водой, о них ещё предупреждал на агоре это паренёк, пропахший смрадом жареной рыбы… Идас? Да, Идас. Мы прошли мимо, и зловоние ослабело.

– Вот и я так же подумал, – с облегчением соврал Тесей. И гаркнул. – Федим! Не спи! Что видишь впереди?

– Там какой-то провал, царевич. И воняет оттуда знатно.

Голос Федима прозвучал глухо. Тесей воспрянул духом: в ушах у него шумело, он не слышал больше шлепки подошв дозорного и успел встревожиться за него.

– Как дойдёшь, без нас не переправляйся. Подожди, Федим.

Не сговариваясь, Тесей и Порфирион ускорили шаги. Жреческий сынок начал было:

– Минотавр вроде как царский сын…

– Подожди, ради богов небесных! Переправа сейчас важнее…

В молчании обогнули они угол и догнали Федима. И уже втроём остановились у края большой прямоугольной ямы с выложенными кирпичом стенками. Каменные ступени вели вниз и обрывались в буром месиве. На нижней ступени белела косточками полуистлевшая кисть человеческой руки. Тесей перевёл взгляд на противоположную сторону ямы: там ступеньки поднимались вверх до уровня пола в ходе. От лужи исходили такие миазмы, что Тесей понимал Федима и Порфириона, зажавших себе носы, однако себе не мог такое позволить.

Вот подтянулись юноши, потом из-за угла появилась стайка девиц. Тесей не стал выискивать среди них взглядом Перибею, предпочёл присмотреться к юношам. Перепуганы, конечно, но их состояние могло быть и хуже.

– Федим! – позвал Тесей бодро, как только смог. – Ты уже здорово для всех нас потрудился, так закончи свою дозорную службу достойно. Перейди на ту сторону, надо проверить, какой глубины лужа.

Кивнул Федим и тотчас же спустился по ступенькам. С последней, потоптавшись недолго, носком сандалии сковырнул в воду злополучный остаток человеческой руки. Тесей облегчённо вздохнул: он и сам очистил бы путь, но боялся разгневать богов. Кроме того, ему казалось, что ноги сами понесут дальше, в неведомую тошнотворную глубь, стоит только стать на последнюю ступеньку…

Вот смачно чавкнуло. Глубина оказалась небольшой, низенькому Федиму чуть выше середины голени, и вот уже он, распространяя жуткую вонь, выбирается на сушу на противоположной стороне. Потопал сандалиями и поднялся по лестнице. Повернулся перекривленным отвращением лицом к царевичу.

– Молодцом, Федим! Теперь дойди до угла, как обычно. Выгляни осторожно, не пасётся ли там наш бычок?  

Никто не улыбнулся даже. Девушки подходили уже, им до ямы оставалось не больше двух плетров. Тесей распорядился:

– Каждый раз, как встретится нам такая лужа, девушек придётся переносить на руках или на закорках. Ты, Менесфей, понятно, будешь переправлять свою Гесиону, тебя, Антимах, прошу переносить Перибею, тебя, Агамед, – Мелиппу. Далее, Прокрит – Европу, а Идасу придётся переправить Андромаху. Ты, Менесфей, запомнил ли, где проложил брод смелый Федим? Иди там же, а всем приказываю перебрести след в след за Менесфеем. Федим, слава богам, не поранился, а по сторонам могут оказаться острые кости.

– А почему бы тебе самому, могучий царевич, не перенести норовистую Перисбею? – ухмыльнулся Антимах. – Боишься уронить свою честь? Или красотку уронить боишься?

– Вот почему, прекрасная Коронида.

И Тесей, стоя на краю ямы под стеной, поправил дубинку за поясом, подпрыгнул, оттолкнувшись, что было сил, двумя ногами, и уцепился за верхний край серого ограждения. Ладони его, слава богам, остались целы: хитроумный Дедал не вмуровал сверху в стену острые черепки и осколки камней, и царевич решил при следующей встрече отвесить мастеру на пару оплеух меньше, чем намеревался. Он легко подтянулся и заглянул за край стены – и не увидел ничего, кроме верхушек таких же стен, прячущихся одна за другой, словно щиты, сложенные в кузнице. Снова повис на руках Тесей и, раскачиваясь, принялся переносить руки поочередно вправо. Руки не успели устать, как он уже спрыгнул со стены на той стороне ямы.

– Хвала тебе, крепкорукий герой! – провозгласил низенький и кривоногий Идас. И до того торжественно, что без доли иронии не обошлось. К тому же, тотчас же посоветовал. – А вы, простые афиняне, прежде чем подражать Гермесу, несущему барана, проверьте, хорошо ли привязаны у вас сандалии. 

Отдышавшись, герой предложил Солону и Порфириону самим выбрать способ переправы. Жреческий сын, плюнув, перебрёл её, а Солон, подражая Тесею, довольно ловко перебрался поверху. Тогда Менесфей, не дожидаясь напоминания, крякнул, подхватил на руки Гесиону и шагнул в вонючую жижу. Смрад от потревоженной клоаки стал почти невыносимым.

Убедившись, что вся его дружина переправилась, герой назначил дозорным простоватого Прокрита, а Федима отпустил. Затем подозвал к себе Порфириона и молча продолжил путь. Саднили колени, ободранные о стену, зато ноги и сандалии – те самые Эгеевы, заветные, найденные год назад под большим камнем в Трезене, – не замарались. А что касается вони, источаемой теперь Порфирионом, то это зависит от самого Тесея, терпеть её или отослать от себя вонючку. Сын жреца Келея, как оказалось, беспокоился о том же.   

– Мне самому, царевич, неловко, что источаю зловоние, словно золотарь, – заметил он стеснительно. – Это мало того, что простудился на свежем морском ветру, и нос у меня заложен… Так что постараюсь сократить услышанное от моего отца.

– Необязательно, Порфирион. Ты говорил о том, кто такой Минотавр.

– Начать придётся с его родителей. Отца этого чудовища ты, царевич, уже успел убить на Марафоне. Как всем известно, это был удивительной красоты белоснежный бык, подаренный твоим божественным отцом Посейдоном царю Миносу для жертвоприношения. Миносу стало жаль его приносить в жертву, и он заменил белого красавца другим быком. Колебатель земли Посейдон разгневался – и внушил царице Пасифае противоестественную страсть к быку. Некоторые говорят, что самому Посейдону этого быка подарил Зевс. Ни то обстоятельство, что этот бык принадлежал богу или двум богам, ни его предназначенность в жертву не говорят о его божественном происхождении. Самец, покрывший Пасифаю, был жертвенным животным. Всего лишь смертное животное породило Минотавра.

– Конечно, животное – да ещё какое смертное! – ухмыльнулся герой. – Мне ли не знать? Да и вовсе не белоснежное. Когда я убил Марафонского быка, он был пятнист, как гиена. Ведь его никто не чистил, как конюхи царских белых коней. Во всяком случае, после того, как он был покорён могучим Гераклом и доставлен в Микены царю Эврисфею, а потом снова обезумел и умчался в Аттику.

– Теперь о матери Минотавра. Пасифая – царица Кносса и дочь Гелиоса от Персеиды, нимфы-океаниды.

– Да, по матери наш бычок родовит. Внук всевидящего бога Гелиоса как-никак.      

– Об этом родстве и я отцу напоминал. А он говорил, что Минотавр – это сын грешной и преступной дочери бога, он внук, конечно, Гелиоса, но только сам из себя дитя извращения. Ужасного извращения, и его греки царице Пасифае никогда не простят.

– А вот справедливый царь Минос её простил, – снова ухмыльнулся Тесей. – И никак мне было не понять, почему. Спросил я у отца моего Эгея, а старик посмеялся невесело и говорит: «Никто не осудил бы Миноса, если бы он подверг Пасифаю самой жестокой казни. Ведь измена её отвратительна. Хитрец, однако, побоялся гнева всевидящего Гелиоса».

– Мой отец – да продлят боги его жизнь! – говорил, что покарать супругу Минос не решился, зато покарал её сына-выродка. Осудил его на вечное одиночное заключение в специально построенной ужасной тюрьме. Бог-Солнце, он всё видит, всё слышит, всё знает, однако он это наказание стерпел, не бросился сам на защиту внука-урода и не пожаловался на Миноса великому Зевсу, потому что посчитал содеянное справедливым. Отец надеется, что это дарит и тебе возможность безнаказанно расправиться с рогатым внуком Гелиоса. Вот только… Я не решаюсь сказать тебе, царевич.

 – Говори уж, если начал, Порфирион, – буркнул Тесей. – Мне не до обид нынче.

– Скажи, доводилось ли тебе слушать песни о странствиях хитроумного Одиссея, царя Итаки?

– Нет, не стану врать, – не без колебаний ответил герой. – Наши скитания, мои и речистых аэдов, не пересекались. Однако наставник мой Конний поведал мне содержание некоторых песен об Одиссее.

– Достаточно и содержания, не о поэтических красотах речь… Мудрый мой отец вспомнил историю с быками Гелиоса на острове Тринакрии, ему же принадлежащем. Когда люди Одиссея убили и съели этих драгоценных для Гелиоса быков, Гелиос пожаловался Зевсу, и бог-громовержец Кронион молнией разбил корабль Одиссея. Спасся один хитроумный герой. Мой отец боится, что гнев Гелиоса снова обрушится на нас, простых смертных, а ты, сын Посейдона, выйдешь, подобно Одиссею, сухим из воды.

 – Боюсь, что получится с точностью да наоборот, – проворчал герой. И бросил на Порфириона взгляд исподлобья. – Если больше не имеешь, что сказать, верни мне моток, а сам остановись и передохни. Когда юноши тебя догонят, пришли ко мне Солона.

– Прощай, царевич.

– До встречи, Порфи…

Бычий рёв заглушил голос Тесея, остановившегося, чтобы принять золотистый моток ниток. Рык отличался от того, впервые услышанного, как пасть одной из голов Цербера, внезапно явившаяся перед путником, разнится с увиденной издали той же головой чудовища, выбежавшего из-за холма в двух стадиях. Но было в этом рёве и другое отличие от прозвучавшего ранним утром: теперь Тесею послышались в нём страстный призыв и нетерпение.

– Подождёшь, скотина бездушная, – пробормотал он.

Глава 4

Проходя самые длинные отрезки

Откровения юных мудрецов

Не останавливаясь больше, Тесей оглянулся. Порфирион стоял с ошалелым видом, и видно было, что он доволен возможностью отдышаться. И избавлением от мотка, наверное. А Тесей как раз приспособился разматывать нитку, не отвлекаясь на неё чересчур. Он надеялся, что закруглённые концы палочки не успеют просверлить в его ладонях дыры раньше, чем он доберётся до рогатого певуна. Это сколько же поворотов проболтали они с Порфирионом, забыв о предосторожностях? Так, так… Выход из длинного отрезка с поворотом направо, того, с ямой посредине, потом короткий отрезок и после него, огибая стену, будто острый мыс, снова поворот и отрезок в обратном направлении. Теперь стоящий на месте Порфирион исчез из виду. Но как там дела впереди, у Прокрита, не случилось ли чего?

– Эй! Что видишь, дозорный?

– Я в начале длинного хода, царевич.

А вот и щуплый Солон бежит, догоняя. Улыбается на бегу. И чему только радуется? Тесей, впрочем, осклабился в ответ.

– Солон, бери вот моток ниток, подменишь меня! Присмотрись сперва, как я разматываю.

– И ничего в том не вижу сложного, царевич.

Тесей хмыкнул. Спросил:

– Отчего, по-твоему, рык Минотавра на сей раз прозвучал тише?

– Мы, п-п-продвигаясь по Лабиринту, дальше отошли от его середины, где засело чудище. Вот п-п-очему. Но я хотел поговорить с тобой о том, в каком качестве мы п-п-приплыли на Крит, и имеем ли мы законное право сопротивляться Минотавру.

– А в чём там разбираться, сметливый Солон? – воскликнул герой. – Ведь я уже разобрался и сказал в своей речи к вам: «Если убьёт меня Минотавр, сражайтесь вы. Ведь вы дань, а не жертва богам. А дань имеет право защищаться от убийцы!». Ты забыл уже, что ли?

Солон проворчал:

– Не знаю, как ты, царевич, п-п-ришёл к этой мысли, а вот я буквально разложил всё по полочкам. П-п-прежде всего, это первый случай в истории Эллады, когда данью одного царя другому становятся свободные граждане. Справедливый царь Минос настаивал на такой именно дани, ссылаясь на коварство убийства в Аттике своего сына Андрогея.

– И двадцати лет не прошло, как погиб тот Андрогей, – пробурчал Тесей, – а никто уже не помнит в точности, что именно стряслось и в чём состояло упомянутое тобой преступное коварство. Мне порой кажется, что произошла какая-то несусветная мерзость, вроде гнусных художеств Пасифаи или Медеи, и о ней просто стараются забыть. А мой земной отец царь Эгей уверял, что Андрогей победил на играх в Афинах, и потому отец попросил его как первого силача в Элладе укротить буйного Марафонского быка. Если тебе это осталось неизвестным…  Я ведь угробил уже этого папашу Минотавра. Той самой дубинкой, что у меня за поясом.

– Так или иначе, мы остаёмся свободными, п-п-поскольку царь Минос точно не совершал над нами ритуал п-п-приобщения к государственным рабам Кносса. 

– Пусть бы только попробовал совершить такое со мной! – вскричал Тесей. – Тем не менее нас заперли здесь, как рабов, и, как рабов, лишили пищи и воды. Да чего там! Рабов ведь кормят и поят! Хуже, чем с рабами, Минос с нами поступил! Эта несправедливость вопиёт к небесам, и на неё я получил право ответить не только убийством Минотавра!

– А мне сейчас п-п-пришёл в голову вот какой вопрос: почему о Миносе, критском законодателе и справедливом судье, знают только по его убийствам и злодействам? Быть может, Минос наказан этой дурной славой вот именно за то, что п-п-придумал афинскую дань Минотавру. Тогда и мы, царевич, обретаем право сопротивляться злому и несправедливому решению, силой навязанному твоему отцу Эгею мощным царём Крита. И в первую очередь, получает оправдание твоя хитрость с заменой двух девиц переодетыми парнями.

– По-твоему, моя хитрость нуждается в оправдании? – поднял свои густые брови герой. – А перед кем тогда?

Солон пожал щуплыми плечами.

– Если ты убьёшь Минотавра, а царь Минос возьмёт тебя в плен, он или казнит тебя, или устроит над тобой суд. Так что защитительную речь придумать наперёд отнюдь не помешает.

– Дело говоришь. Излагай, Солон.

– Да п-п-поможет мне Афина Паллада. Итак, Минос установил дань в семь юношей и семь девиц. Как тебе известно, число семь посвящено Аполлону, ибо на его кифаре семь струн. Гармонию этого числа, п-п-провещавшего удачу замыслу Миноса, ты разрушил, заменив двух девиц. Теперь уже значения новых чисел, как благие, так и пагубные, стали относиться к тебе и к твоему предприятию. Девиц нынче пять, а юношей девять. А пять – число счастливое, оно символизирует священный брак Неба и Земли, недаром же и у нас по пять пальцев на руках и ногах. А юношей стало девять, и это опять-таки заветное число – и благоподатное какое! Девять богов существует и девять муз. Новое соотношение юношей и девушек обещает тебе удачу, царевич!

– Но твоё соотношение, Солон, – нахмурился герой, – приравнивает меня, сына Посейдона и царевича, к обычным афинским ребятам. К тому же я отправился в Лабиринт добровольно, а вы по жребию.

– Тогда давай п-п-пересчитаем. Парней, простых афинян, всего восемь – и ты отдельно, сам по себе. Кое-кто говорит, царевич, что восьмёрка есть возвращение к первобытному хаосу после гармонии семёрки…

– Ну, спасибо тебе, утешил.

– Но такое п-п-понимание восьмёрки не может распространяться на сына П-п-посейдона! Ведь восьмёрка знаменует незыблемость П-п-посейдона и его власти над землей.

– А что знаменует единица?

Солон поскрёб в затылке.

– Э-э-э… Ну, монаду, неделимость… Не знаю я, царевич, пристально… Давай лучше разберёмся теперь, не п-п-перешёл ли ты пределы богопочитания и человеческой порядочности, переодев юношей девушками и замыслив убить Минотавра. Иными словами, нам п-п-придётся определить правомерность твоего… Как это? Вот, гиб-ри-са. Геройского дерзновения, а оно может оказаться и п-п-пагубным, и благим для судьбы самого героя.

Тесей скупо улыбнулся. Он было испугался, что Солон-заика будет давить на него своими знаниями, как пытался это делать Порфирион. Однако похоже, что сын горшечника и значения известных ему мудрёных слов не понимает до конца.

– П-п-первому твоему деянию, разумник Тесей, есть красочное соответствие в истории жизни славного Ахилла.

– Давай расскажи, – оживился царевич, окинув неласковым взором серые стены. – Отвлеки меня искусной повестью от скучной нашей прогулки вдоль темничных стен и среди смрада. Хоть время пролетит быстрее! Хотя… Если в конце пути нас ждёт смерть, стоит ли подбегать ей навстречу? И непозволительная это роскошь – по своей воле убивать время, скупо тебе отмеренное. Что ты думаешь об этом, Солон?

– Я бы на твоём месте п-п-подумал о другом, царевич. Одна дело – сражаться в мрачном отчаянии, зная, что даже в случае победы будешь жестоко наказан богами, и совсем другое – быть в таких же обстоятельствах убеждённым в своей п-п-правоте и п-п-правоверии.

– Да я и без твоих уговоров убеждён в своей правоте, Солон. Ладно, рассказывай уж.

– Когда знаменитый Ахилл повзрослел, мать юноши, морская богиня Фетида, решила спасти его от гибели, нап-п-пророченной Зевсом. Будто бы Ахилл совершит великие подвиги, однако погибнет, не дожив до тридцатилетия. И тогда Фетида п-п-переодела Ахилла в женское платье и спрятала его среди дочерей Ликомеда, царя Скироса. Фетида сумела совершенно п-п-преобразить наружность Ахилла тёплыми банями, покойною, изнеженною жизнью. Умащения придали мягкость волосам, гладкость и свежесть коже. Богиня научила сына говорить девичьим голосом, ходить девичьей походочкой. После её хлопот мужественный, прирождённый воин Ахилл не отличался от девушек ни осанкой, ни повадками, так что подмены никто не заметил. То есть п-п-проделала с единственным своим сыном то же, что ты, царевич, с нашими мнимыми Астерией и Коронидой. За эту хитрость она не была наказана, как и ты, царевич, за свою.

– Замечательный вывод! – усмехнулся Тесей. – Ты только забыл упомянуть, что и по-девичьи умащенный Ахилл ухитрился в благодарность за гостеприимство соблазнить дочь царя Ликомеда и обрюхатить её. И конечно же, у меня не было времени водить Агамеда и Антимаха в тёплые бани и устраивать для них не жизнь, а малину. А если богине Фетиде такое переодевание сошло с рук, то это ещё не значит, что меня боги тоже не накажут. А ты знаешь ли, что у Фетиды тело ниже пояса покрыто чешуёй, как у рыбы?

– Это не п-п-помешало ей быть нежной и заботливой матерью, царевич.

– Ничего себе заботливая мать! Да она до Ахилла угробила пятерых сыновей от Пелея, поджарив каждого, чтобы проверить, уж не бессмертен ли он! И муж её Пелей, сам царь и внук Зевса, не посмел ей и слова сказать. Я уж не говорю о том, чтобы прогнать детоубийцу со своего ложа. Но я его понимаю. Не для того он такие трудности преодолевал, когда её добивался. Не испугался ведь превращения прекрасной и желанной морской нимфы в львицу, в шипящую ядовитую змею и даже в огонь.

– Да кто из нас историю рассказывает, царевич, – я или ты?!

Не замедляя шага, они уставились друг на друга. Удивился Тесей, обнаружив, что сын горшечника посмел рассердиться на него. В то же время казались несомненными уважение и большая симпатия к нему Солона. Тесей как раз решал, не рассердиться ли всё же ответно, когда над ними промелькнула тень.

– Что это было, гневливый Солон? Успел ли ты рассмотреть?

– Нет, царевич, я ведь глядел на тебя, – усмехнулся юноша. – Некое крылатое существо пролетало над Лабиринтом в сторону моря. Однако уверен, что наш благочестивый Порфирион увидел над собой Гермеса в крылатых золотых сандалиях.

– И чего бы тут делать Гермесу? – буркнул Тесей.

– Он мог быть п-п-посланникам Зевса к Посейдону, чтобы сообщить решение о твоей судьбе, Тесей. Однако я более чем уверен, что это был всего лишь ворон. Один из тех, взлетевших утром над логовом Минотавра.

– Если то был ворон, отчего же он не каркнул?

Тесей подумал вслух, однако Солон, всякой бочке затычка, счёл нужным ответить:

– Как п-п-постичь намеренья большеклювого чёрного трупоеда? Он мог удержать в себе карканье как из почтения к тебе, так и из п-п-презрения к нам остальным.

– Да пусть летят они прямо в Тартар, вороны! Давай поговорим о гибрисе. Ты и в самом деле считаешь моё желание убить Минотавра этим пагубным дерзновением?

На лице собеседника Тесей распознал сомнение в том, что он, герой и царевич, примет во внимание рассуждения сына горшечника. Однако Солону явно хотелось высказаться – и почему бы не позволить этого простому некрасивому заике, рискующему через несколько часов погибнуть страшной смертью?

– Я слушаю тебя, Солон.

– Знающие люди говорят, что гибрис входит в триаду, где п-п-первый член есть пресыщение, а п-п-последний – отчаяние, горе. Скажи мне, царевич, зачем ты п-п-переодел двух парней девушками?

– Так ведь я же объяснял на агоре, зачем, – сам удивляясь своему терпению, ответил Тесей. – Мне нужен был под рукой опытный воин и силач. Такой, как Агамед. А его друг, ловкач и развратный пройдоха, тоже может оказать полезным в битве – в отличие, ты уж меня прости, от доморощенного мудреца.

– Вот-вот, ты действовал, не п-п-пресыщением или избытком побуждаемый, а напротив, восполняя недостачу, это раз. Гибрис предполагает особое дерзновение в отношении богов, а тут ничего п-п-подобного. Это два. Иное дело – твое вмешательство в нашу судьбу, Тесей.

– А в чём ты видишь отличие? – удивился царевич.

– На первом этапе твои действия и вправду весьма похожи. Снова никакого пресыщения властью или избытка богатства, никакой гордыни! Опять и не задумываешься даже, равен ли ты, как человек, богам бессмертным. Ты просто хочешь спасти семь афинских юношей и семь афинских девушек от смерти в Лабиринте и прекратить обычай выдачи живой дани в Кносс навсегда. Ты отказываешься от своей привилегии как царского сына и по доброй воле заменяешь юношу, избранного по жребию.

– Ну, да. А как я мог поступить по-иному, Солон? Когда пришла пора вынимать жребии, у моего земного отца Эгея пошли раздоры с согражданами. Они горевали и с негодованием сетовали на то, что отец мой, виновник всех бедствий, единственный свободен от наказания. Будто бы, завещав власть мне (а меня ваши отцы считают незаконнорожденным и чужеземцем), он равнодушно глядит, как они теряют законных отпрысков и остаются бездетными. Эти жалобы угнетали отца, и каково мне было наблюдать его страдания! Да я никогда не простил бы себе, если бы вы уплыли на Крит, а я остался бы в благословенных Афинах…

– Ты поступил благородно, царевич, – поклонился ему на ходу Солон.

Тесей помычал, помычал, да и махнул рукой. Усмехнулся криво.

– Да ладно уж, признаюсь тебе, что сам я ни о каком вашем спасении тогда не думал. Вот ты скажи, разве смог бы я иначе достать Минотавра? То бишь, если бы не затесался со своей верной дубинкой в вашу дрожащую от страха толпу? Способ я избрал рискованный, однако надеюсь, что он оправдает себя.

Он почувствовал, как замкнулся Солон, только что источавший чувства преданности и благодарности, захотел обнять его худые плечи и объяснить, что был равнодушен к юным жертвам жребия прежде, до знакомства, а теперь привязался к ним, живым и таким разным, и уже сознательно стремится защитить их от выродка Минотавра. Да ведь и Перибея, столь вожделенная им вострушка Перибея, тоже в смертельной опасности. Однако слишком долго Коннид воспитывал в нём гордость сына бога Посейдона и одновременно царского сына. Тесей промолчал.

А Солон призадумался. Золотистая нить натянулась, и царевич легонько ткнул его локтем. Солон впечатался в серую стену, воззрился на Тесея недоуменно, понял, в чём дело, и отмотал нить. Растирая ушибленное плечо, спросил едва ли не равнодушно:

– Правильно ли я понял, что тебя на присоединение к нам, отверженным богами, подвигло желание славы, честолюбие?

– Да, да, – и всё-таки не удержался, намекнул. – Однако тогда я не знал ещё никого из вас. Ну, кроме Агамеда и Антимаха. 

– Как ни крути, в твоём желании убить Минотавра я не вижу никакого гибриса. Твое дерзновение направлено отнюдь не на богов, а на Миноса и незаконнорожденного сына его супруги, человекобыка. А вот постигнет ли тебя горе после подвига (если он удастся, конечно), никто сейчас не сможет сказать, ведь боги творят, что им заблагорассудится. Так что дерзай, царевич Тесей! А вдруг завоюешь вечную славу, а заодно спасёшь и нас, ничтожных.

– Мне ничего другого не остаётся, как положиться на благую волю богов, – произнёс Тесей небрежно.

Они с Солоном только что повернули за прямой угол, и впереди открылся прямой отрезок Лабиринта – столь длинный, что стал виден Прокрит, одолевший уже где-то половину его. Присмотрелся Тесей – а парень еле переставляет ноги. Не иначе, как утомило постоянное ожидание опасности впереди. Царевич мгновенно решил, что заменит его Антимахом: ещё и потому, что девушку всегда наблюдать приятнее, пусть даже и мнимую. Девушки, девушки… А ведь чуть было не позабыл.

– Спасибо тебе, Солон, за помощь, – выговорил Тесей благосклонно. – У меня к тебе поручение как к певцу. Составь мне быстренько песню для боевого танца. Мотив можно взять готовый, хоть бы из песни «Уж как с милым под кусточком мы беседушку вели – иэ пэан!».

– Замечательно! – подпрыгнул от радости Солон. – И я, коли позволишь, разучу песню с девушками!

– Конечно, позволяю. Времени у тебя – на два длинных колена Лабиринта. Можешь вернуть мне моток. Теперь остановись, подожди толпу и пошли ко мне Идаса и Антимаха. 

Исчез Солон, а царевич снова принялся разматывать нить. Дело показалось привычным, будто всю жизнь это проделывал. Рассказывали, что Геракл вот уже несколько лет только тем и занимается, что в женском платье, раб Омфалы, помогает ей прясть, держа веретено. Тесею пришло вдруг в голову, что его знаменитый родич все эти годы втихомолку наслаждается недоступным ему раньше отдыхом. И не всегда же занят веретеном, если Омфала рожает ему сыновей…

А вот уже слышно стало за спиной, как шлёпают сандалиями Идас с Антимахом. Тесей вручил Идасу моток, а ловкачу Антимаху поручил сменить Прокрита.

– Ты там не храборствуй. Если увидишь нашего двуногого бычка, не хватай его за рога, а беги ко мне и вопи при этом во весь голос. За угол выглядывай осторожно и каждый раз кричи мне, что видишь. Прокрит, к сожалению, забывал.

Убежал вперёд Антимах, а Тесей повернулся к растерянно улыбающемуся Идасу:

– Мне понравились твои соображения на агоре, умник наш Идас. Хотелось бы узнать, как ты оцениваешь мои шансы прикончить Минотавра.

Улыбка вихрастого Идаса стала ещё шире, а глаза превратились в щёлки.

– О! И до чего же я благодарен тебе, царевич Тесей! Я уж боялся, что умру, и никто не узнает, чего я в молодой своей жизни напридумывал, а теперь… Даже если все мы погибнем, останется возможность, что сказанное мною тебе пронесётся в пространстве и достигнет крайнего Севера земной поверхности, где сейчас зима…

– Это сейчас-то зима? В середине месяца таргелиона?

– Там всегда зима, царевич Тесей, и всегда стоят такие морозы, что плевок замерзает на лету. На берегу ледяного океана мои слова замёрзнут и сохранятся, пока туда не приедут на оленьих упряжках путешественники из Эллады. Они разморозят мои слова, и мир узнает, что я тебе сегодня говорил.

– Однако же и лихо начал ты свою речь, мой Идас! Напомни мне, кто твой отец.

– Мой отец Аркад – владелец харчевни, что в Афинах под Акрополем. Он человек молчаливый, но мы оба не прочь послушать речистых посетителей и наматываем услышанное на ус. О, как любил я, забившись в тёмный уголок, искать смысл в несвязных речах оборванцев, упившихся несмешанным дешёвым пойлом! Быть может, царевич Тесей, мои слова покажутся тебе тоже несвязными, но они, я надеюсь, новы – и пригодятся тебе, если мы с тобой выживем в этом смрадном закутке.

– А мы выживем, Идас? – усмехнулся Тесей. – Что тебе об этом сказали бессмертные боги?

Фигура Прокрита, стоявшего на дороге с таким видом, будто только что пахал на волах, медленно увеличивалась. Засмотревшись на копну светлых волос на голове парня, Тесей не расслышал сказанного Идасом и попросил его повторить.

– Ты, царевич, прекрасно услышал мои слова, но твой разум отказался их воспринимать. Я сказал, что лучше погожу отвечать тебе, пока мы не минуем Прокрита. Детина простоват, но ума, чтобы донести жрецу или царю, у него хватит.

– Однако… – удивился Тесей и через пару минут провозгласил. – Спасибо тебе за службу, честный Прокрит. Отдохни теперь, пока не нагонит дружина.

– Да не за что, великий царевич. Вот сандалии совсем в негодность пришли. Скажи, прошу тебя, своему отцу, великому царю Эгею, чтобы выдал мне ремней на новую обувку.

– Будь по-твоему, честный Прокрит.

Пока не отошли они достаточно, чтобы Прокрит их не подслушал, Тесей развлекался, представляя, как важный седовласый Эгей, прислонив к трону резной царский посох, отмеривает простаку ремни для сандалий. Наконец, чудак Идас прокашлялся и выпалил:

– Не знаю, богохульство ли то, что я повторю сейчас. Однако богам давно следует указать их место. О! Отчего ты вытаращился на меня, царевич, не хуже Солона? На их место, богов, то есть на небе.

– Они вездесущи, боги, – пробурчал Тесей. – Не знаю… Боюсь, что богохульство может нам сегодня повредить.

– Не вижу я тут никакого богохульства. Я богов почитаю, только считаю, что надо разграничить сферы их деяний и свершений человеческих. Зачем они, например, гоняются без конца за земными жёнами и девицами? Мало им, что ли, прелестных нимф лесных и морских, только руку протяни? И не следует им вмешиваться в земные войны! Это несправедливо, когда одному войску помогает могучий бог или даже наша Афина Защитница, а другое может рассчитывать только на свои силы. Богам – небо, людям – землю и море! Только так! И я позволю себе сказать, что уже совершенные тобой подвиги, царевич Тесей, для меня – чёткое свидетельство того, что такая новая, справедливая эпоха наступает.

– Продолжай, Идас. Как видишь, я не прерываю тебя, но это вовсе не означает, что я одобряю все твои слова.

– Вот-вот! Ты только притворяешься подражателем бесшабашного родственника твоего Геракла, а на самом деле осторожен и рассудителен. Я внимательно прислушивался к пересудам о твоём рождении, будто знал, что мы встретимся в Лабиринте. И забавную вещь обнаружил! Заметил ли ты сам, что главным действующим лицом там выступает твой отец царь Эгей, а земледержец Посейдон в той истории с боку припёка? Он вроде и приголубил твою мать, почтеннейшую царевну Эфру, но об этом говорится вскользь. А теперь, пока ты не успел обидеться, попробуй вспомнить, ощущал ли ты какую-нибудь помощь богов, когда совершал свои предыдущие подвиги.

Тесей только головой покачал. Он и сам удивлялся, но мог бы лишь подтвердить сказанное Идасом. Вот только не станет этого делать. Очень уж неблагоприятный сейчас момент, чтобы схлопотать молнию, сработанную хромоногим папашей покойника Перифета!

– А всё потому, царевич, что ты герой абсолютно нового типа, необходимого сейчас Элладе. Такая неуклюжая, столь глупо и бестолково устроена она, наша страна – и как же я её люблю! Да и ты тоже, царевич. А чтобы её изменить к лучшему, нужны подвиги новых героев, похожих на тебя, а в советниках у них должны быть разумники вроде меня, ничтожного Идаса, сына харчевника. Для тебя, героя нового образца, уже не важно, сын ты божий или нет. Сыном Посейдона ты называешь себя, только повинуясь обычаю, а действуешь, исходя из своих собственных побуждений. А ты, как я понимаю, не только безумно жаждешь славы, но из врождённой порядочности стремишься к справедливости. Допускаю, когда мода на таких, как ты, самодостаточных, что ли, героев возникнет и окрепнет, появятся и личности, которые будут руководиться только низкими побуждениями. Очевидно, с ними придётся бороться силой законов.

– А те разбойники, уничтоженные мной по дороге из Трезена в Афины, они не относятся к этой твоей второй категории? – спросил недоверчиво Тесей.

– Да нет, они ведь все выдавали себя за божьих сыновей, – отмахнулся Идас. – Но тут другое меня цепляет. И года не прошло после этого твоего подвига, а в Афинах рассказывают о нём совсем по-разному, каждый болтун своё талдычит. Можно только представить, какие баснями уснащены истории о героях древности, если о тебе, юноше, уже рассказывают нелепые сказки!

– Ну, я-то знаю, как прикончил того же Прокруста на самом деле, – заявил Тесей самодовольно.  

– А для чего, спрашивается, мы, греки, вызнали у финикийских купцов тайну их письма? В хорошо устроенном государстве к тебе приставили бы резчика, и он вырезал бы твои приключения на камне. Камень поставили бы в храме Афины или на рынке, и мы имели бы хоть одну правдивую историю. Вон в Египте, насколько мне известно, такого разнобоя в мифах нет, потому что вся их история вырезана на камнях. Вообще же в этой знойной стране многое достойно разумного подражания.

– Вот именно разумного – и не иначе! – взвился Тесей. – Ведомо ли тебе, что этот глиняный загон Дедал построил, взяв за образец египетский лабиринт в Крокодилополе и уменьшив его в сто раз? Ума не приложу, почему царь Минос просто не построил для незаконнорожденного и позорно зачатого человекобыка обычную крепкую темницу. Дёшево и сердито.

– И мы тогда на этот час уже были бы или живы, или мертвы, – мрачно подтвердил красноречивый, как выяснилось, Идас. – По мне, Минос хотел запугать наши Афины и нашего царя Эгея. Вот именно потому, что он хочет объединить Элладу, подобно тому, как фараоны объединили Египет и сделали из него единую крепкую державу. Мне говорили, что царь Минос построил большой флот и присоединил ко Кноссу не только остальные земли Крита, но и ближайшие острова. В этом я тоже вижу влияние Египта, да только влияние тлетворное. Ведь греков никогда и никому не удастся соединить в огромное, самодержавно управляемое государство вроде Египта или Персии. Слишком уж разные мы люди с варварами.

– И чем же мы отличаемся, по-твоему? – прищурился Тесей.

– Мы любим поболтать, царевич. Нас хлебом не корми, а поставь вопрос на обсуждение, хоть бы о том, как соседский бык повалил плетень. Страшно любим голосовать и выбирать жребием. Мы выбираем даже стратегов, что с точки зрения военного искусства есть опасная глупость. Собрать наши толпы пустомель в единую деспотию восточного типа не удалось бы даже Зевсу с его молниями.

– Ну, не скажи, Идас. У нас ведь царь в каждом городе. Главных-то выборов, выборов царей в Элладе не бывает.

 – Зато можно установить новые обычаи, полезные для всех маленьких царств Эллады. Например, создать совет царей, и в нём выбирать главнокомандующего для объединённого греческого войска. Это в случае, если внешние враги, тот же просвещённый Египет или славная невежеством Персия захотят нас завоевать. Сейчас варварам очень просто было бы это сделать, большим своим войском покоряя города и царства поодиночке. Если же собрать всех царей на совещание…

– Помолчи, Идас. Вон наш Антимах заглядывает из-за угла в очередное колено Лабиринта… Антимах, что видишь?

Мнимая Коронада уже исчезла за углом. Донёсся голос Антимаха:

– Там пустой отрезок. Очень длинный, самый длинный, царевич. А за стеной, кажется… Да, слышно, как водонос кричит. Там уже город.

– Жди нас за углом, Антимах!

Эпилог

У самой стены изнутри

Танец для слушателей и к чему он привёл

На пути до угла Тесей рассказал Идасу о неблагоприятной для себя ситуации с престолонаследием в Афинах и пообещал, если вдруг ему повезёт, обязательно взять Идаса к себе в советники.

– Благодарю, царевич, – поклонился в ответ Идас. – Чистосердечное обещание само по себе дорогого стоит.

Завернув за угол, Тесей впервые за всё время знакомства с Антимахом увидел его растерянным.

– Я не верю своим ушам, царевич, – пробормотал ловкач. – За стеной вопит не простой водонос… Да ты прислушайся сам.

Тесей наставил ухо. Обычный негромкий городской гул, и вдруг его прорезал крик. Недалекий, быть может, прямо за стеной. 

– Ключевая вода из лесного источника! Сладкая, как вино! Смакуя её, приятнее будет слушать вопли жертв Минотавра! Всего половина обола, и за те же деньги место на скамье! Ключевая вода…

Царевич закусил губу. Идас проговорил презрительно:

– По мне, так горожане Кносса продали бы и мать родную, предложи только хорошие деньги.

– А я бы предпочёл, чтобы этот водонос предлагал делать ставки на тебя, царевич, и на Минотавра, – усмехнулся Антимах. – Если три к одному, я бы поставил на тебя. А вот и наши подтягиваются.

Заметно было, что все устали. Лица осунулись, одежды обвисли. Девушки, не боясь запачкаться, прислонились к смрадным стенам, парни один за другим присели на корточки. Только Солон остался на ногах и вопросительно поглядывал на Тесея. Тот спросил:

– Готова ли твоя песня, щедрый на таланты Солон?

– Ты бы, царевич, сам п-п-попробовал сочинить что-нибудь путное за столь короткое время… – осклабился Солон. – Однако на п-п-первый случай сварганил.

– Так спой.

Тогда Солон приложил правую руку к груди, закатил глаза и запел – тягуче и медленно, однако неожиданно высоким голосом:

Как с Тесеем в Лабиринт мы зашли без страха, иэ пэан!

Впереди герой могучий, иэ пэан!

С нами сила Посейдона и Афины мудрость, иэ пэан!

Минотавра гибель ждёт, иэ пэан!

– И почему бы это, Солон, все твои стихи хромают? – выпятил толстую губу Порфирион. – Уж не потому ли, что сам ты заика?

Певец только глазами сверкнул. Тесей положил руку на его потное плечо, успокаивая.

– И вполне пригодная песня. Сперва длинная строка, потом короткая. Самое то для нашего танца. Ты давай пока разучи песню с девушками, а я покажу танец ребятам.

Девушки собрались в кучку и захихикали, а парни неохотно поднялись с корточек. Раздался дружный треск в коленках. А ловкач в девичьем обличье хмыкнул, полез за пазуху и вытащил свёрток. Размотал кожу – и все увидели небольшую флейту Пана.

– Вот, не жаль мне левой груди для общего дела, – сморщил он нос. – Кто из вас, непорочные афинские девы, умеет играть на сиринге? Никто? Ну, тогда бери ты, проворная Мелиппа. Тут и играть не надо уметь, просто дуй, когда подруги будут выкрикивать «иэ пэан!».

– А что у тебя на месте правой груди? – поинтересовался Порфирион.

– Фляга из тыквы с хиосским вином. Жаль, вино выпили с Агамедом в дороге. А мне позволишь сплясать, царевич?

Тесей кивнул и показал всем, как надо ставить ногу с вывертом и как вытягивать носок, когда нога зависает в воздухе. Потом выстроил танцоров в ряд, и все положили руки на плечи соседей. Сам царевич занял место посредине. Присмотревшись, велел Идасу отдать моток с нитью Перибее.

– Как только девушки запоют, мы попробуем разучить новый танец. С началом песни, под длинный стих, делаем девять шагов вправо… Это вперёд по ходу движения. Потом поворачиваем головы и туловища и делаем шесть шагов влево, назад. Все ли меня поняли?

Не все и не сразу поняли царевича, девушки поначалу стеснялись и в первый раз спели вразнобой, так что Солон хватался за голову, а потом всё само собой сладилось, спелось, станцевалось.  В ушах у Тесея звучала немудрёная песенка, девичьи нестройные голоса скреплялись в конце стихов проигрышем на свирели Пана, то взлаивавшей, то издававшей тонкий писк. Теперь уже чужие руки на плечах не мешали царевичу, он ощущал себя единым целым с двигающимися в лад товарищами, и казалось ему, что вот так, в обнимку с юношами-простолюдинами, он не только безопасно и безмятежно проникнет в сердце Лабиринта, но и перелетит, стоит только захотеть, через его глиняные стены. Растаяла усталость, а с нею и опасная лёгкость в голове, ведь не ел с самого утра… Вот как лихо сыграла Мелиппа! Перекрыла «Иэ пэан!». Тут он вспомнил о припасе, подаренном от чистого сердца Перибеей, почувствовал на языке вкус финика и попробовал найти девушку глазами.    

Но что это за звуки дополняют не в лад музыку и топот танца? Почему запнулись девушки и сбились с такта танцоры? Эти глухие удары о твердый камень могут означать только одно… Тесей выскользнул из-под рук Агамеда и Федима на середину хода, нащупал за поясом рукоятку дубинки и закричал:

– Все назад!

А вот он и выпрыгнул из-за угла, пресловутый человекобык. В поворот не вписался, шмякнулся об стену. Чёрный хвост с кисточкой нелепо хлестнул по мохнатому бедру. Сейчас в полутора плетрах, однако разворачивается и снова побежит. На две головы выше обычного человеческого роста, рога будь здоров, шерстист по-бычьи, кулачищи сжаты. Особой вони пока не слышно. Не ужасней, чем в ночном кошмаре, вот только никто не предупредил, что его круглые глаза горят жёлтым огнём. Стучит пятками по камням, разгоняется. Уже и голову наклонил, острия на рогах вперёд выставляя.

Дубинка зажата в руке. Не побежать ли навстречу? А то собьёт с ног одним только весом…

– Посторонись!

Ветерок остудил на мгновение, угол сброшенного алого плаща мазнул по плечу – это Антимах опередил царевича. Прыгнул навстречу чудовищу, сумел ухватиться за рога, повис на них… Удивлённый Минотавр пытается стряхнуть помеху, а, как только сообразит пустить в ход пудовые свои кулаки, смельчаку конец. На бегу Тесей отшвыривает носком сандалии пустую флягу из тыквы, вот он уже рядом, размахивается и изо всех сил бьёт дубинкой по мощному, густым полуседым волосом поросшему колену.

Огромная мускулистая нога изгибается неестественно, с треском, и Минотавр, издавая возмущённый рёв, рушится на каменный пол. Антимах уже отпустил его рога, и между ними открылся плоский лобик. Вот сейчас Тесей ухнет туда тяжкой, медью окованной дубинкой, она уже в воздухе и свистит, опускаясь…

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Людмила (Ника) Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник.
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 отзыва на “Станислав Росовецкий. Тесей в лабиринте

  1. Kosty Koval:

    Лабиринт

    Время пить – себе дороже.
    Горечь жжет да не пьянит…
    Мне бы взять булатный ножик
    Да спуститься в Лабиринт.

    Да по детищу Дедала
    С царским сыном походить,
    Да попотчевать металлом
    Всех, кто держится за нить.

    Пусть поплачет Ариадна,
    Пусть Тезей сорвется в крик —
    Крутобокая эскадра
    Не покинет гордый Крит.

    Праздник жизни не нарушив
    Майский луч коснется трав.
    И шагнет к толпе орущей
    Златорогий Минотавр.

    Струны арф ударят звонко
    Ради Зевсовых потех.
    И воинственных потомков
    Не обманет хитрый грек.

    И земля не содрогнется
    От негодной похвалы,
    И Великий Город Солнца
    Не познает соль волны.

    …Нить сплетает наши судьбы…
    Прочь невольничий оскал!
    Черный парус не прибудет,
    Царь не ринется со скал.

    Обнажу клинок железный,
    Пусть немного позвенит —
    Не бывать морям Эгейским,
    Горечь времени не пить.

    Нравится

  2. Станислав Росовецкий:

    Можно Минотавра восславить и нить разрубить Ариадны,
    Но для того другой Крит в море времени надо найти

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s