Владимир Тиссен. Всё дело в шляпе


У каждой эпохи есть свои символы и одним из символов начала двадцатого века была шляпа. Да, да, мой современный читатель, трудно представить себе уважаемого господина того времени, а даму тем более, гуляющих в парке или опаздывающих по делам без этого аксессуара. Но оставим прекрасный пол в парке под вековыми деревьями, сразу начнём отсекать ненужные детали, наш случай касается исключительно мужского головного убора. Шляпа определяла всё: статус в обществе, материальное положение, уровень воспитания, принадлежность к той или иной профессии или конфессии, даже возраст и продолжала усердно служить человеку исполняя свои первоначальные функции, спасать от жары, дождя и холода. Выходя из дома можно было забыть перчатки или трость, шляпу – никогда! Выйти на улице с непокрытой головой означало выйти за рамки приличия! Ну или по крайней мере неординарный случай, который требует объяснения. Именно это и случилось с моим подопечным Апполлинарием Матвеевичем Гириным, но не будем опережать события, мой нетерпеливый читатель, как сказал мудрый царь Соломон «Всему своё время».

Аполлинарий Матвеевич

Родился Аполлинарий Матвеевич в семье героя крымской войны Матвея Алексеевича Гирина, получившего за боевые заслуги от государя императора дворянство и небольшое имение Дятлово, Рязанской губернии. Дабы укрепить свой статус материально, Матвей Алексеевич венчался с дочерью купца Каширина, Анной Михайловной. Первенцу имя дала супруга и назвала в честь батюшки-благодетеля Михаилом, а вот право дать имя второму сыну выпало Матвею Алексеевичу. Оставив службу в чине полковника, Матвей Алексеевич увлёкся древнегреческой мифологией, да дворовыми девками, хотя второе, мой нравственный читатель, к нашему повествованию никакого отношения не имеет. Решение назвать новорождённого Аполлоном, именем сына Зевса, которым он восхищался, пришло задолго до родов, но вот озвучить это решение отставной полковник осмелился только после того как взял младенца на руки.

Тут восстала Анна Михайловна — «Чего ради этого я ребеночка девять месяцев вынашивала, опосля в тяжёлых потугах рожала, чтоб Вы его заморским именем нарекали?». Уважение проявили обоюдное и стал Аполлон — Аполлинарием. Случилось это событие в октябре 1867 года.

С тех пор Аполлоша значительно подрос, стал Аполлинарием, а затем и Матвеевичем и к своим 43 годам выглядел довольно упитанным надворным советником. Он был уверен, что давно достиг ранга советника с приставкой «коллежский» и с окружающими вёл себя соответственно. За последние годы он сильно раздался в ширь, так что одежда, покупаемая на размер больше, с запасом, через год уже была мала. Лицом Аполлинарий Матвеевич был копия папенька: взгляд бульдожий, губы толстые, массивный нос, глаза выпуклые, вложенные в слегка провисшие веки, лоб узкий, с высокими залысинами. заканчивающимся на затылке, полные щеки украшали кучерявые бакенбарды, превращающие овал лица в круг, и поддерживающий этот пейзаж солидный двойной подбородок.

Одевался он всегда опрятно, хотя из-за чрезмерной полноты и потливости верхняя пуговица рубашки всегда была расстёгнута, а галстук припущен и сдвинут.

Опрятность моего подопечного это в наибольшей степени заслуга его супруги Эммы Христиановны. Здесь, мой любопытный читатель, мы вынуждены копнуть поглубже. Родитель Эммы — Христиан Хазенфуз, учитель танцев и великосветских манер из Гамбурга, человек не богатый, но очень предприимчивый, женился на одной из самых красивых девушек города Киля, Юте Шнайдер. Пообещав молодой швее, что она оставит свой гешефт и будет заниматься только домом и детьми, а также посулив ей золотые горы русских купцов, в 1883 году перебрался в Россию и поселился с семьёй в Санкт-Петербурге. Эмме по приезду исполнился год.

По началу всё шло как по маслу, но за десять лет северная столица окончательно перевоспитала предприимчивого немца. Проигравшись в карты, он залез в долги, потом снова проигрался и, не пережив отчаяния и оскорбления кредиторов, в скорости застрелился, оставив семью по уши в долгах.

Вернуться в Германию Юте не позволили, кредиторы в судебном порядке отобрали паспорт. Ей ничего не оставалось, как выплачивать по мере возможности долги, вернувшись к своему привычному ремеслу, швейному делу, обучив ему и маленькую Эмму. Нужно отдать должное родителям, к десяти годам Эмма впитала хорошие манеры, которыми обладал её отец, а аккуратности матери мог бы позавидовать самый изысканный дом Петербурга.

Гирин, живший в своё удовольствие, жениться не собирался, это как раз тот случай, когда можно сказать «вынудили обстоятельства». Перед его тридцать третьим днём рождения пришла ужасная весть из родительского дома, скончалась Анна Михайловна. Отец призывал Аполлинария Матвеевича в срочном порядке прибыть в Дятлово. Завершив за два дня все неотложные дела, он покинул столицу и застал отца в постели. После смерти матушки Матвей Алексеевич сильно сдал. Появление сына его не обрадовало, на протяжении последних восьми лет он не соизволил ни разу появиться в родовом гнезде и к тому же опоздал на похороны матери.

— Что, смотришь? Думаешь, я тебя здравствовать буду? – сурово процедил отец.

— Здравствуйте папенька, — вытирая лоб платком виновато произнёс Аполлинарий Матвеевич – Да, дела всё, дела-с.

Сейчас он выглядел как Аполлоша, который ещё ребёнком бегал по этому дому.

— Какие дела-с? – вскипел отец, — маменька померла и даже к похоронам ты не соизволил успеть?

— Как телеграмму получил, так сразу, — пробормотал Аполлинарий Матвеевич.

— Не ври мне! Я знаю сколько почтовые до Питера бегут. Ждали тебя, а у тебя всё дела-с!

— Виноват, но не минуты не медлил-с, вот в чём был, в том и приехал, — раскаиваясь, он развёл руками.

— Шляпу то сыми, — немного остыв сказал отец, — да и плащ тоже, разговор у меня к тебе сурьёзный имеется.

Сняв шляпу и плащ, Аплоллинарий Матвеевич присел на краешек стула возле постели больного, кротко сложив руки на коленях. В его намеренья не входило говорить, он должен был только кивать и соглашаясь со всем услышанным.

— Я скоро умру, — сделав сиплый вздох и не увидев никакой реакции, Матвей Алексеевич добавил – не возражай, матушка зовёт, сон видел. Имение и земли, это две трети наследства, остаётся Михаилу, он служит, но родительский дом не забывает, и семья у него крепкая, и внуки часто у нас гостят. Всё он делает правильно. Заслужил! А ты! — опять разгорячился отец, тряся указательным пальцем, — исполняю последнюю волю матушки, передать тебе одну треть в ассигнациях и ценных бумагах, но только после рождения первого внука или внучки. Жениться тебе нужно, нагулялся, хватит.

 — Имею одно условие уже от себя, — немного остыв проговорил он, — чтоб до моей кончины венчался ты в церкви нашего прихода, чтоб отец Павел тебя дурня венчал. – Матвей Алексеевич на секунду задумался и добавил – так в завещании и прописал. Не будет внуков через год, всё Михаилу отойдёт. – И уже совсем слабо добавил, — Хотела матушка, чтоб и с твоей стороны род продолжался. Времени у тебя как коса состригла. Успеешь на благословление, и меня порадуешь, и матушку, царство ей небесное.

Уже возвращаясь в Санкт-Петербург Гирин, взвешивал все «за» и «против», положив на одну чашу весов свободу и своё скромное жалование, а на другую женитьбу и богатое наследство. Да, мой расчётливый читатель, тут сколько не взвешивай, а вторая чаша была потяжелее, открывались новые перспективы, да и жалование, хоть и скромное, оставалось в кармане. А женитьба, ну тут как говорится «стерпится, слюбится».

Дело оставалось за малым, срочно найти невесту. Здесь холодный расчёт привёл к правильному решению. Он хорошо знал семью Хазенфуз, знал их проблемы и, что греха таить, ему нравилась Эмма Христиановна. В ту пору ей уже исполнилось восемнадцать, гены сыграли своё дело, она была стройна, очень привлекательна, недурно воспитана и главное, он мог ей предложить совсем другую жизнь.

Свадьбу сыграли в Дятлово и аккурат через год родился первенец. Аполлинарий Матвеевич купил квартиру в Банном переулке, возле Фонтанки, завёл дружбу с состоятельными соседями, забурел и создавал вид человека, увидев которого можно было сказать «а жизнь то удалась».

Чего нельзя было сказать о Эмме. Первые годы они ещё выезжали вместе в театр или оперу, ходили гулять, появлялись в салонах, но было это нужно скорее всего Гирину, чем его супруге. Позже их отношения переросли на лад хозяина и гувернантки и были ограничены решением каких-то хозяйственных вопросов за завтраком, или перед сном, только изредка разбавлялись выполнением супружеского долга.

После первых родов у Эммы обострились боли в желудке, врачи прописали ездить в Карловы Вары, на воды, и она не отказывала себе в этом удовольствии, каждый год покидая Петербург на пару месяцев. Аполлинарий Матвеевич сопровождать её на отрез отказался, сославшись на незаменимость на службе, а на самом деле он был рад своему одиночеству.

За десять лет супружества она родила ему ещё одного мальчика и девочку, по срокам дети были недоношенные, семи и семи с половиной месяцев, хотя по весу не уступали девятимесячным младенцам, а сроки отсчитывались по возвращении Эммы из Карловых Вар. Была одна незадача с девочкой, родилась смуглянкой, с азиатскими чертами, но тут вмешалась Юта, мама Эммы, рассказав о прабабке, которая имела грех с торговцем из Турции и хоть на самом деле это была сестра прабабки, он охотно верил всему тому, что для него не представляло никакого интереса, по одной простой причине, потому что Эмма была для него женщиной второго, а порой и третьего плана.

Нет, мой удивлённый читатель, у меня нет цели тебя запутать, всё гораздо проще чем ты думаешь. Если у Зевса Фемида была второй женой, то у моего подопечного она же была первой и единственной, которой он служил предано и любил безмерно. Аполлинарий Матвеевич был юрист, да какой! За двадцать лет усердной службы он имел свой кабинет в министерстве юстиции на Малой Содовой и чин старшего контролёра судебных производств по городу Санкт-Петербургу. Контроль над всеми уже свершёнными судебными процессами давал ему право держать в страхе всех окружных судей города. Перечитывая протоколы заседаний, он мог счесть, что судья был слишком строг и дал незаслуженно высокий срок, но чаще всего случалось обратное, за тяжёлые преступления следовало незаслуженно лёгкое наказание.

Тут нужно знать менталитет русского чиновника, как говориться «не подмажешь, не подъедешь». К примеру, купцу Нефёдову, за убийство грузчика Федюкина, был назначен денежный штраф, да в таком малом размере, что даже стыдно и назвать. В этом случае судебный контролёр Гирин вызывал окружного судью, который вёл этот процесс, к себе в кабинет, немного журил, тыкая пальцем в дело, выдвигал ящик стола и клал туда окружной судья уже заранее приготовленный конверт. А потом судебный контролёр Гирин с суровым видом ставил свою прямоугольную печать «Проверено» на титульную страницу и дело относили в архив. Возвращаясь домой он убеждал себя, что всё-таки полезный он человек и нужным делом занимается, правильной женщине служит и каким-то неземным теплом согревал карман его сюртука конверт услужливого окружного судьи. Бывало, в нём просыпалась мегера-совесть и хриплым, простуженным голосом кричала, что взятка — это грех, но тут же в дискуссию вступало добренькое невежество и успокаивающе убеждало, что ничего уж тут не поделать, все берут.

Да, мой правоверный читатель, это не единственный, и по меркам моего подопечного не самый страшный грех, который тяготил его душу. Было ещё как минимум два, о которых я знаю и от которых Аполлинарий Матвеевич страдал безмерно, но избавиться увы не мог.

Первый, приходил к нему, как вспышка, как гром молнии и следует добавить, что так же быстро и испарялся, оставляя только душевную боль и дыры в кошельке. Мой герой был чрезмерно влюбчив. Он считал, что это дурная наследственность, доставшаяся ему от папеньки и по молодости окрылявшая его, но с годами ставшая уже в тягость.

Каждый раз влюбляясь в ту или иную особу, он терял голову и делал всё, чтобы расположить к себе её улыбку, её взгляд, её мысли, одаривая не только своим вниманием, но и располагающими дарами, выраженными в дорогих украшениях и одеждах, в денежных ассигнациях. Как только эти глаза начинали ему улыбаться и отвечать взаимностью, к нему приходило прозрение и ощущение, что его используют и дурачат. Он разворачивался на 180 градусов и исчезал за горизонтом. Это прозрение оставляло неизгладимые душевные раны, а с годами стоило всё дороже и дороже.

Второй грех был наоборот, долгосрочным и непрекращающимся уже второе десятилетие. Наследственно он уходил в дедовы корни, к купцу Каширину. Купеческое своё происхождение, как и грех этот, Аполлинарий Матвеевич Гирин всячески скрывал, поскольку был уже в ранге надворного советника, ждал повышения чином и не к лицу ему было так опускаться, но как говориться «гены то не обманешь».

Мой подопечный страдал алкоголизмом. Нет, мой сочувствующий читатель, не так чтобы страдал, вернее страдал, но не так чтобы очень. Каждый день, когда наступало время обеда, он делал вид, что направляется домой, а сам шёл в трактир или подвальчик, куда человеку его ранга было не с руки заходить. Там заказывал себе косушку водки, солёных огурцов, да кусок ветчины, заедал всё это обильно чесноком, чтоб перебить запах спиртного и возвращался на службу.

За глаза сослуживцы называли его «чесночной гирей». Пути следования каждый день менялись, чтобы не привлекать излишнего внимания постоянных посетителей трактиров и сослуживцев. Он позволял себе заходить в один и тот же подвальчик не чаще одного раза в неделю.

Самым ожидаемым днём была пятница, потому что в пятницу после службы Аполлинарий Матвеевич ехал в «Палкинъ», садился скромно один в отдельном кабинете, заказывал сразу литр полугара, закуски и пил. Пил от счастья и от горя, рассуждал в слух и про себя, плакал и смеялся. Этот процесс он называл снятием недельного стресса. Ближе к полуночи на извозчике добирался домой. По пятницам он всегда ночевал в своём кабинете, в котором Эмма предварительно стелила ему на диване. Путь в кабинет лежал через столовую. Не включая света он находил стеклянный буфет, извлекал оттуда графин с водкой, выпивал ещё один шкалик и тихо, как мог, шёл спать.

Единственная божья заповедь, которую Аполлинарий Матвеевич чтил и не уставал повторять была «Помни день субботний. Шесть дней работай, а день седьмой – суббота, Господу твоему». Просыпался в субботу он после тяжёлой пятницы ближе к десяти часам. Слушал, нет ли кого в столовой, бесшумно выходил, подходил к любимому стеклянному буфету, наливал себе один за другим два шкалика водки, не спеша выпивал и, выдыхая с наслаждением, после каждого тихонечко произносил «Аминь». Затем так же бесшумно возвращался к себе. Обед ему приносили в кабинет, он делал вид, что работает, а ближе к пяти часам, приведя себя в божеский вид, выходил к вечернему чаю.

В отдыхе Гирин практически не нуждался, ссылаясь на важность дел по службе. Лишь однажды в год, когда Эмма уезжала в Карловы Вары, он брал три недели, две из которых лечил душу до полного очищения, потом неделю прислуга отпаивали его травами и начинался новый рабочий год. Такой отдых назывался «по болезни души» и был учреждён ещё указом Александра Первого в 1807 году. Правда он касался купеческой гильдии, но Аполлинарий Матвеевич был убеждённым монархистом, чтил все законы и указы государевы, а этот особенно.

Вот вроде и всё, мой терпеливый читатель, что я должен был тебе рассказать о моём подопечном и теперь мы можем приступать к повествованию событий, виновницей которых стала шляпа.

Трактир «Кабачокъ»

Стоял жаркий летний день 1910 года, а точнее 8 июля, пятница. Ровно в час дня Аполлинарий Матвеевич вышел из министерства и остановился на крыльце, солнечный свет слепил глаза. Неожиданно за локоть его тронул прокурор Воробьёв:

— Вы на обед? Поедемте на извозчике, нам же в одну сторону? За одно и дело Грушевского обсудим.

— Не могу-с, — ответил Гирин, — в другой раз. Врачи прописали больше ходить. Пойду пешком.

 — Ну как знаете. Желаю здравствовать. – Воробьёв прыгнул в ждавшую у крыльца коляску и отъезжая вежливо поклонился.

Гирин, проводил глазами фаэтон и на первый взгляд никуда не торопился, но на самом деле все мысли его были настроены на давно проложенный маршрут. В 15 минутах ходьбы от сюда, на одной из немноголюдных улочек, находился трактир с незатейливой вывеской «Кабачокъ». Это было полуподвальное помещение с низкими потолками арочного типа, квадратными окнами, выходившими на брусчатку и с большими деревянными столами. По вечерам здесь было шумно, отдыхал простой люд, в обед же зал был почти пуст. Аполлинарий Матвеевич посещал этот подвальчик в обеденное время строго по пятницам.

Не дойдя метров десять до трактира, он немного замедлил шаг, чтоб внимательно осмотрелся. Две дамы с зонтиками о чём-то беседуя двигались на встречу. Молодой офицер кого-то ждал на противоположной стороне улицы и заметно нервничал. Дворник, расставив широко ноги, дремал с открытыми глазами опершись на метлу. Гирин, не привлекая лишнего внимания, быстро спустился по ступеням. На пороге его встретил худощавый половой с улыбкой до ушей, которые обычно рисуют на новогодних масках:

 — Здравствуйте, Ваше сиятельство, — он ко всем, кто выглядел более-менее опрятно обращался «Ваше сиятельства», — Чего изволите?

 — Как всегда, — буркнул Гирин, — неси, — окинув взглядом зал он прошёл в угол и занял последний стол, положив на стол шляпу сел лицом к стене.

Половой засуетился, приход желанного гостя сулил хорошие чаевые и через пять минут гость уже закусывал ветчиной первую рюмку.

Без четверти два, когда Аполлинарий Матвеевич заканчивал трапезу и уже собирался уходить, к нему вдруг неожиданно подсел человек, явно нежеланный собеседник. Одет он был в старенький сюртук на размер меньше его тучной комплекции. Он даже не сел, он просто упал на скамью всем своим весом, не имея чести спросить разрешение:

 — Вас как зовут? –выпалил незнакомец.

 — Вы что себе позволяете? И какое вам собственно дело-с? – поднял тяжёлый взгляд Гирин, — Я же не спрашиваю вашего имени, сударь.

 — Да моё имя вам всё рано ничего не скажет, а Вас же зовут? –  он заискивающи прищурил глаза в которых было столько надежды на ответ, как будто решался вопрос жизни и смерти.

 — Аполлинарием Матвеевичем.

 — Всё правильно, — ударил по колену незнакомец, — вас мне и нужно. Вас какой-то человек, Аполлинарий Матвеевич, просит подойти к телефону.

 — Меня-с? – неожиданно вздрогнул Гирин, лицо его вытянулось и покрылось мелкими испаринами, глаза округлились, — не может быть.

 — Вас, так и сказали, позовите мол Аполлинария Матвеевича, это господин в сером костюме, он у вас должен обедать. Так это вы Аполлинарий Матвеевич?

 — Я, — с недоумением сказал Гирин и немного помедлив спросил, — а где телефон?

 — По коридору и налево, возле раздевальни и туалета, — с прищуром ответил незнакомец.

По пути к телефону в голове у Аполлинария Матвеевича был полный хаос, он задавал себе массу вопросов, на которые не находил ответа: «Кто-то знает? Но откуда? Как объяснить? Может уйти? А вдруг что-то важное? Нет, наверно ошибка?» Подойдя к телефону он со страхом посмотрел на лежащую рядом трубку, в висках звучал нескончаемый набат, рот пересох, руки вспотели.

Подняв трубку дрожащим голосом, Гирин произнёс – «Слушаю». В трубке молчали. Он подождал ещё пару секунд и повторил – «Я вас слушаю». В трубке по-прежнему молчали. Пару раз дунув в неё и ещё раз послушав, Аполлинарий Матвеевич положил трубку на аппарат. Постояв некоторое время, он ещё раз взял трубку и набрал коммутатор, ответил приятный женский голос. «Девушка,» — сказал Гирин, — «мне на этот телефон только что звонили, не подскажите от куда». «Подождите минуточку» — сказал женский голос и через некоторое время сообщил – «на этот телефон в течении последнего часа никаких звонков не поступало».

Недоумение переросло в неописуемую радость. Возвращаясь к столу он уже благодарил Бога, что всё обошлось, ещё не задумываясь над тем, что здесь какой-то подвох и что этот розыгрыш неспроста. Незнакомца за столом уже не было и это тоже обрадовало Гирина. Он вылил остатки водки в рюмку, выпил, потянулся за шляпой чтобы встать и уйти, но тут обнаружил, что шляпы на столе нет.  

Незнакомец

Ты уже понял, мой догадливый читатель, что шляпа ушла вместе с незнакомцем, вернее её увели, она же дама. Как только Аполлинарий Матвеевич удалился к телефону-аппарату, незнакомец без лишней суеты, прижав одной рукой шляпу к груди со спокойным лицом подошёл к половому.

 — Передайте пожалуйста моему господину, что я захватил его шляпу и буду ждать на улице.

Поднимаясь по ступеням, он одел свой новый трофей, ступил на улицу и зашагал быстрым шагом, но вот незадача, пройдя метров тридцать, на голову ему упал горшок с геранью. Удар был до того неожиданный, что он даже не успев крикнуть, упал на колени, а после, немного задержав туловище, влепился лицом на тротуар. Стали сбегаться прохожие. Дворник, сколько есть сил, свистел в свисток раздувая щёки. Улица ожила, почти что одновременно подъехали два извозчика. Не заставил себя долго ждать и городовой, он чинно шагал на встречу к своим обязанностям, засунув большой палец правой руки под ремень и выражал само спокойствие. Это был высокий детина с форменными усами и бляхой на груди. Дворник подбежал к нему и что-то невпопад докладывал.

 — Обычное дело, — ответил городовой, подходя к незнакомцу. Наклонившись, послушал пульс на руке, потом на шее, сняв фуражку и произнес, — отошёл горемыка, — глубоко вздохнул и перекрестился.

 — Это несомненно убийство, — категорично заявил худощавый старичок в очках отчётливо выговаривая каждый слог в слове «несомненно», — вы посмотрите, ему на голову кинули вот эту железную шайбу.

Рядом с незнакомцем лежали осколки разбитого горшка с остатками цветка, шляпа и чугунная шайба. Городовой посмотрел на верх, на четвёртом этаже не хватало пятого крайнего горшка с геранью, окно было закрыто и зашторено.

 — Да нет же, — рассуждал городовой, — цветок ветром сдуло, а грузы такие у жестянщика можно купить на рынке, дабы вес у горшка потяжелее был, чтоб этим же самым ветром и не сдуло. На краю стоял вот и упал. Да и шайба вся в земле. Обычное дело.

 — Но как же, господин полицейский, — не унимался старик, — ветра то нет.

 — А вот сейчас дуну разок, чтоб тебя сдуло, и будет ветер, — осерчал городовой, — кто-нибудь видел, что вот энтому господину горшок на голову кинули? — Все отрицательно покачали головой. Он посмотрел на дворника, тот тоже развёл руками. — Я же говорю, обычное дело. Может кто-нибудь его знает? – ответа не последовало и городовой начал обыскивать незнакомца. Кроме часов на цепочке, да 30 копеек, ничего не было. – Не густо, ни одного документа.

И так как нам, мой разочарованный читатель, не удалось познакомиться с этим человеком в трактире, ну а теперь и подавно, теперь уж поздно, имя его навсегда останется тайной. Видимо на роду ему так написано, уйти из нашего рассказа оставшись незнакомцем.

 — А шляпа? – осторожно выкрикнул старик.

 — Что шляпа? – злобно зыркнул на него городовой.

 — На шляпе может быть имя написано, посмотрите внутри, — настаивал старик.

Городовой поднял шляпу, внимательно осмотрел её и обнаружил под внутренним бантом визитную карточку.

Аполлинарий Матвеевич Гирин

Надворный советник

Старший контролёр судебных производств по городу Санкт-Петербургу

переулок Банный дом 6

 — Вот тебе, бабка, и Юрьев день, — выпрямился городовой – человек то знатный, а с виду не скажешь.

Извозчики, всё это время о чем-то жарко спорящие, ударили по рукам и один из них удалился. Всё дело в том, что здесь то пассажир особый. Если везти в больницу, да без сознания, то тройная плата полагается, ну а если преставился, то уже в похоронное бюро, а там ещё и поторговаться, сказать мол «другим отвезу», так вшестеро, а то и всемеро больше выложат. Городовой подозвал извозчика.

 — Вот, что любезный, — сказал он, вытирая пот со лба, — отвезешь его высокоблагородие на Галерную 17, к братьям Лакрицким в похоронное бюро. Да скажешь, что от меня, Прохоров я, — внушительно произнёс городовой, — они укажут где сгрузить. А я к полицмейстеру на доклад.

Ну что тут добавить. Кому-то жить, а кому-то умирать и тот кому достается первое, всеми силами старается эту свою жизнь сделать поярче, поинтереснее, как говориться: «чтоб было и на хлеб, и на леденцы». В те временя это ещё называлось «Услуга за услугу». Не суди их строго, мой нравственный читатель, и извозчик, который выторговал поездку у своего коллеги и городовой Прохоров, который направил извозчика в нужное ему ритуальное бюро, конечно же не бескорыстны, но они обычные люди своего времени.

Дворник с извозчиком погрузили тело незнакомца в коляску, предварительно подвязав ремнём и положив рядом шляпу. Извозчик тронулся в своём направлении, городовой в своём, а дворник проводил их скучным взглядом, расставил широко ноги, опёрся на свою метлу и продолжил дремать с открытыми глазами.

А тем временем

Первым делом Аполлинарий Матвеевич позвал полового. По сценарию обеда, подошло время оплаты и тот с застывшей улыбкой подбежал к гостю.

 — Ваше сиятельство желает расплатиться?

 — Наше сиятельство, — прошипел Гирин – хочет прежде всего знать где его шляпа? – он нервно стучал пальцами по столу.

 Половой удивлённо захлопал глазами, — Вашу шляпу забрал ваш извозчик.

 — Какой извозчик? Зови-ка ты мне хозяина, — вскипел Аполлинарий Матвеевич, — вижу с тобой, дураком, каши не сваришь.

Через минуту появился трактирщик, коренастый бородач низенького роста в косоворотке и в канцлерских нарукавниках.

 — Уважаемый, хочу принести Вам свои глубочайшие извинения. Мы готовы…

 — Но он же, — перебил его половой, — он спустился, сказал, что ваш извозчик, потом спросил где у нас телефон, а после вернулся и сел за ваш стол.

 — Замолчи придурок, — трактирщик хотел ударить полового по затылку, но достал только до шеи, — у нас такой случай впервые.

И тут трактирщик слукавил. Всегда была договорённость между ворами и хозяином заведения. Хозяин получал свой небольшой процент, а воры спокойно работали, но если мужики вора ловили, то били нещадно, но трактирщика он не выдавал. Знали мужики, пьёшь, держи шапку в руке, а кошель в голенище. И всё равно, где пьяный, вору работы непочатый край. Ну то мужик, а тут дворянин, таких договорённостей не было.

Гирин встал и посмотрел на трактирщика с верху вниз.

 — Мы готовы всё возместить, — съёжился трактирщик, став ещё меньше, — если хотите, можете взять мой котелок, он почти новый.

 — Да ты знаешь кто я такой, — взревел Аполлинарий Матвеевич, — чтоб предлагать мне свой вшивый котелок. Да я тебя… — но быстро осёк себя, популярность в таких заведениях ему была не нужна, он оправился и пошёл на выход.

 — А за обед? – осторожно спросил половой.

Тот даже не повернулся, в нём всё кипело. Конечно, трактирщик мог бы ему сказать, что через час он мог бы можете забрать свою шляпу в квартале от сюда, в магазине подержанной одежды, он сам две недели тому назад купил там свой котелок, но зачем было создавать лишнюю проблему. Аполлинарий Матвеевич вышел на улицу. Без шляпы он чувствовал себя практически голым. Справа, в нужном ему направлении, стояла толпа людей, извозчики. Чтоб не привлекать лишнего внимание он повернул налево. Благо, что в те годы в Санкт-Петербурге было много шляпных магазинов. Пройдя несколько улиц, он нашёл нужный ему магазин и уже выйдя из него в новенькой шляпе подумал: «Нервы ни к чёрту. Хорошо хоть пятница сегодня. После работы сразу в ресторан.».

Переулок Болотный дом 6

По набережной Фонтанки шли два молодых человек, звали их Абрам Натанович Лакрицкий и Арон Натанович Лакрицкий. У одно из них в руках была украденная шляпа Аполлинария Матвеевича. Как ты уже понял, мой догадливый читатель, это были владельцы похоронного бюро «Светлый путь» братья Лакрицкие, куда был доставлен наш незнакомец. Одеты они были как два столичных франта, как говориться «с иголочки» и, хоть обшивал их дядя Мойша Либеман, но отличия от парижских костюмов было незначительное. Дядя Мойша шил лучше!

Своим нарядам они уделяли большое значение, так-как считали, что по внешнему виду продавца, можно определить уровень продаваемого им товара. В остальном, жили они очень скромно, нет, даже очень-очень скромно. В жёны взяли себе двух сестёр-близняшек и прежде чем сделать им предложение, серьёзно подошли ко всем вопросам экономии. Здесь было много приоритетов: один день рождения на двоих, один подарок на день рождения для тёщи, тестю, царствие ему небесное, подарков делать уже не надо. Они даже визитную карточку заказали единого образца, не вписывая полностью имя и отчество, а только инициалы. Солистом в этом дуэте был Абрам, Арон играл вторую скрипку, но струны этой скрипки заставляла растаять даже ледяные сердца

Остановившись на углу Банного переулка Абрам огляделся и произнёс: — «Пришли». Арон достал луковицу, разрезал её карманным ножом и поднёс к носу, стал вдыхать луковые пары. Делал он это с таким видом, как будто эта процедура доставляет ему неимоверное удовольствие, при этом осматривал исподлобья улицу. Через минуты он уже не мог открыть глаз, слёзы застилали их. Обильно высморкавшись Арон одобрительно кивнул, братья двинулись дальше.

На втором этаже нашли табличку с надписью: «Гирин Аполлинарий Матвеевич». Дверь открыла горничная.  

 — Прошу прощения, здесь ли живёт Аполлинарий Матвеевич Гирин? – спросил Абрам, потом осёкся, — извините, вернее проживал.

 — Какое горе мадам, какое горе, — запричитал заплаканный Арон.

 — Что вам угодно господа?

 — Мы бы хотели поговорить с кем-то из близких родственников. Есть ли кто дома? – спросил Абрам.

 — Есть Эмма Христиановна, супруга Аполлинария Матвеевича, — сухо ответила горничная.

 — Мы бы хотели с ней пообщаться, передайте ей мою визитную карточку, — и протянул братскую визитку.

Когда они вошли, Эмма сидела в столовой.

 — Здравствуйте госпожа Гирина, — сказал Абрам.

 — Какое горе мадам, какое горе, — опять запричитал Арон.

Эмма не проронила не слова, она сидела как вкопанная, только изредка моргая.

 — Мы принесли вам прискорбную весть, сегодня по полудню ваш супруг ушёл в мир иной. – Абрам закатил глаза к небу, — Нелепая, незаслуженная смерть для такого человека, на него случайно упал огромный цветочный горшок. Какая неосторожность. Мы принесли вам его шляпу, остальные вещи мы отдадим вам после того как переоденем усопшего.

 — Примите наши соболезнования, — Арон сморкался в платок и всхлипывал.

Эмма взяла шляпу, внимательно разглядев её и положила на стол. Спокойствие её объяснить было просто, по характеру она была в мать, аккуратную и рассудительную уроженку северной Германии.

  — Полиция нас уполномочила заняться процедурой погребения, — продолжал Абрам и выдержав незначительную паузу, добавил, — мы самое лучшее ритуальное бюро в городе.

 — Да, модам, это правда, — добавил Арон и зарыдал.

 — А что вы плачете, — вдруг вышла из ступора Эмма, — вы что знали моего мужа?

 — Нет модам, — ответил за Арона Абрам, — но нам чужое горе всегда как своё родное, а брат мой весь в нашу маменьку, очень сентиментален.

Арон понял, что с рыданием он немного переборщил и затих.

 — Процесс похорон очень трудоёмок, мы понимаем, как вам сейчас тяжело и готовы взять на себя все хлопоты. – продолжил Абрам. – Усопший был большим начальником, дворянином и похороны должны быть соответствующие. На похороны придёт весь свет Петербурга, коллеги по службе, а может быть и сам господин министр. Мы подготовили список необходимого, достойный человек должен уйти достойно, — и он протянул список с выведенной в конце цифрой Эмме.

 — Уважаемый, как вас там? – широко открыв глаза спросила она.

 — Абрам Натанович, — с лесной улыбкой наклонился к ней Абрам.

 — За эти деньги я смогу поставить ему памятник на Малой садовой, напротив министерства.

 — Да мадам, всё так дорого, так дорого, — вставил свои пять копеек Арон и опять высморкался.

 — Но вы обратите внимание, — продолжал Абрам, — могила на Новодевичьем кладбище на двоих.

 — А кто ещё умер, — испуганно спросила Эмма.

 — А, так это для вас, — встрял Арон.

 — Нет мадам, — стал успокаивать Абрам, — вы неправильно поняли, это как бы на будущее.

 — Не надо на будущее, — испуганно ответила Эмма, — я всё оплачу, но могила должна быть для одного.

 — Спасибо, — довольно сказал Абрам, — похороны мы назначим на вторник, на 12 июля, на 10 часов. Сегодня же дадим некролог и объявление с вашим соболезнованием в «Санкт-Петербургские Ведомости». Нам нужен аванс 50 % и парадный мундир вашего супруга.

Эмма позвала горничную.

 — Даша, дайте пожалуйста господам парадный мундир Аполлинария Матвеевича, а деньги, — обратилась она к Абраму, — я завезу вам завтра, с утра.

 — Благодарствую мадам, — растёкся в улыбке Абрам.

 — А вы поплачьте, — сделав святое лицо произнёс Арон, — это так помогает.

Раскланявшись и забрав парадный мундир, господа Лакрицкие удалились.

Coda

Аполлинарий Матвеевич вернулся домой около двенадцати, не нарушая пятничных традиций. Состояние его было таково, как говорят доктора «Тяжёлое, но стабильное». Не включая свет, он разулся и тихонько направился в кабинет. Проходя через столовую задел стул. Эмма уже была в постели, но ещё не спала и услышав движение предметов подумала: «Дух вернулся, ещё девять дней бродить будет». Потом послышалось дребезжание стекла в дверцах буфета. «Завтра непременно нужно будет завесить все зеркала» — испуганно решила она и укрылась с головой. Гирин прошёл в свой кабинет, диван был не застелен как обычно по пятницам, но плед лежал на спинке. «Непорядок» — это последнее, что пришло ему на ум и упав, не раздеваясь, он заснул сном младенца.

Проснулся Аполлинарий Матвеевич в девять часов утра по двум причинам, часы настойчиво отбивали эту цифру и позвонили в дверь, в это время приносили субботнюю газету. Через несколько минут послышался ещё один звонок, горничная открыла дверь, в голосе её зазвучали весёлые нотки. «Кого это черти принесли в субботнее то утро?» — подумал Гирин. Дверь закрылась. Ушли. Тишина. Можно было опохмелиться. Он встал, тихонько приоткрыл двери в столовую и увидел горничную, расправлявшую большой букет полевых ромашек у стола. Даша обернулась, тихонько по-девичьи вскрикнула и рухнула в обморок. «Вот те раз, — удивился Гирин, — испугал девку, нельзя так больше, крадучись».

Подойдя к столу, он сначала взглянул на горничную, потом на букет и увидел в нём записку. Здесь сыграло мужское любопытство. Записка была следующего содержания: «Дорогая моя Эмма, мои экзамены по траектории полёта были ещё в кадетском училище сданы на отлично. Предмет успешно достиг своей цели, правда пострадал горшок с геранью, но теперь Вы свободны. Посылаю Вам этот букет и надеюсь на вознаграждение. Буду ждать Вас у себя, как обычно во второй половине дня. Ваш А.П.».

Рядом возле букета лежала утренняя газета и в глаза ему кинулась чёрная рамка «Жена и дети с чувством беспредельной скорби извещают родных и знакомых о кончине волею Божьей АПОЛЛИНАРИЯ МАТВЕЕВИЧА ГИРИНА. Заупокойная обедня завтра в 9 часов в церкви Святого Дмитрия, а погребение на Новодевичьем кладбище во вторник 12 июля в 10 часов.»

Вчерашний вечер помнился ему смутно, только яркими вспышками: ресторан, официант, вечерняя улица и темнота. Вопросов было больше чем ответов, но больше всего его интересовало одно «Как оказалась на столе его украденная шляпа?».

                                                                                                                 Сентябрь 2018.

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике проза, юмор. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s