Эльвира Еникеева. Венец Ариадны


Порой — слуга; порою — милый;

И вечно — раб.

Александр Блок «Servus – reginae»

Τώρα έφαγες το βόδι, θαφήσεις την ουρά;
ελληνική παροιμία

Теперь, когда ты съел быка, неужели оставишь хвост?

Греческая пословица

ПРОЛОГ

1.11.20**.

Запись в микроблоге Сапфо.

Good gods don’t go

Ничего не происходит без причины.

Аристотель, греческий философ (384 г. до н.э. – 322 г. н.э.)

Сегодня юбилей со смерти одного близкого мне человека.  Он всегда был со мной, когда не было никого. Он не всегда был добр ко мне, но всегда заботился о моем будущем. Он, может, и сам не понимал, что именно мне нужно, но я и сама не понимала.

Он был богом. И пал, как бог.

Раньше я думала, что хорошие боги не уходят. Но я ошибалась. На самом деле хороших богов не бывает. Во всяком случае, на Олимпе их нет.

Настоящие боги – в Лабиринтах людских жизней. Каждый человек – Лабиринт. Однажды я чуть не погибла, заплутав в Лабиринте, который предназначался даже не мне. Там меня поджидало чудовище.   То чудовище было красиво, но у него были острые рога и черная душа… Жаль, я увидела рога не на той голове…

И, когда я еще не поняла, как страшно ошиблась, тот  самый бог вложил в мои руки руку того, кому принадлежал другой Лабиринт. Лабиринт затейливый, большой и запутанный, но усыпанный цветами. Цветы… Цветы, цветы… Ненавижу цветы. Но я поливаю один цветок каждый день. Он растет у меня на окне, любит солнце и песни.

Он тоже бог, но он человечен. Самое страшное в богах – то, что они не люди.

А самое прекрасное в людях – то, что они не боги.

И хвала Олимпу, что это так!

~~~~~

о. Крит, 13 век до н. э., 8 пианепсиона

На фоне алого диска восходящего солнца  различались четкие силуэты кривых деревьев. Они росли  по склону скалистого берега, тянулись темными грядами сверху вниз.  Их  черные сухие ветки без единого листика  пугали зловещими изгибами, походящими не то на огромные когти какого-то мифического чудовища, не то на рога Минотавра. Казалось, монстр из Лабиринта   спрятался  в кустах и вот-вот выскочит, желая разорвать  случайно заблудшую сюда  живую душу  на части.

С моря дул  легкий  бриз. По синеватой поверхности, окрашенной рассветом в сиреневый  и пурпурный, шла едва заметная рябь. Постепенно  крошечные бледные барашки стали  волнами, с каждым мгновением  становящимися все больше и больше…

Волны  сложились в воронку,  и из нее высунулся ряд острых, как кинжалы, зубов. Мгновение – и воду стало затягивать в круглую пасть.  Ненасытную, бездонную глотку самой Смерти…

Это чудовище звалось Харибдой.

Рядом с ней из глубин моря восстал еще один монстр – гигантский кальмар со страшными желтыми глазами. Его имя было Кракен.

Вместе они   совершили много злодеяний: сгубили сотни тысяч жизней,  засосали море морское    кораблей. Они одни жили под водой, не подчиняясь Посейдону, не слушай никого и ничего. Но все эти годы они лишь  ждали    хозяина, который…

— Хозяйку, — громогласно объявил Кракен.

Харибда от удивления еще шире распахнула рот, чуть не проглотив  кальмара.

— Да-да, хозяйку, — повторил Кракен. – Так велит   нечто более могущественное, чем сам Зевс…

— И кто же она? – спросила Харибда раз в сто громче Кракен.  Ее голос был булькающим, возможно, из-за того, что рот ее по-прежнему оставался под водой.

—   Думаю, кто-то посильнее Посейдона, — ответил Кракен. – Она должна захватить власть под водой. Ее уже готовят к этому…

— Готовят? – переспросила Харибда.

— Да, — подтвердил Кракен. – Те, кто еще помнит времена жизни сирен отдельно от богов… Времена, когда все мы были свободны. Наша хозяйка все изменит…

— Но никто не застрахован от  случайностей, — заметила  какая-то сирена, высовывая хорошенькую златокудрую головку из воды. В пряди ей были вплетены зеленоватые водоросли.

— Ты просто завидуешь  избранной, — презрительно фыркнул Кракен,  легонько стукая по поверхности воды  своими огромными щупальцами. Сирену отбросило к самому берегу, но  красавица не пострадала. Может, кальмар, в самом деле, не хотел ей навредить. А, может,  и не мог.

— Было бы чему завидовать, — пробурчала сирена,  ныряя обратно, под воду.

—  Ах, эти сирены так глупы… — устало пробасила Харибда.

— В отличие от нее, — добавил Кракен.

— Время покажет… — протянула Харибда, медленно погружаясь в пучину. – Время покажет…

Кракен поспешил за ней, бормоча себе под нос:

— Время… Ни черта оно нам не покажет,  потому что само не знает наверняка, что там будет дальше… Может, и вовсе ничего не будет? Может, вся вода исчезнет? Или, наоборот, суша? Вот откуда времени это знать?

Харибда не ответила. Но ее посетили те же мысли.

Глава первая

ЭЛЛА

о. Крит, пляж Фаласарны. 20** год, конец октября

— Сядь сюда, — весело пропела Сапфо и кивнула на сиденье напротив. Столик находился не в самом удобном месте – навес здесь почти не давал тени, но вид на море был особенно пленительным. Да и, начистоту: остальные столики уже заняты. Не стоит привередничать. Так что Зен сел напротив, откинулся на спинку и тоже подставил лицо жаркому солнцу.

Солнце слепило глаза, то и дело заставляя жмуриться.  Шумело море – такое прекрасное, такое глубокое, но, если не умеешь плавать – смертоносное.  

Сапфо, вопреки своим привычкам, ни слова не произносила. Просто неспешно лизала свое  подтаявшее клубничное мороженое. Розовые  глянцевые капли стекали по гладкой бронзоватой коже ее тонкой руки, по хрупким пальцам с ярко-красными ногтями.

Мимо них проходили люди – по большей части, туристы с детьми,  решившие провести полдень на пляже. Непредусмотрительно: в этот час солнце палит нещадно. Потом будут ходить красные, как раки… Ну, да Зену что до этого?

— О чем ты хотела поговорить?

Сапфо слизнула розовую каплю со смуглой ладони и рассмеялась:

— Я? Нет, это ты хотел. Сам попросил о встрече, сказал, мол, завершили «дела» – и что, на этом все?

Зену не понравился ее откровенно издевательский тон. Он  надеялся, что Сапфо стала хоть на чуточку серьезней – но она сделалась еще более неусидчивой и наглой, чем раньше.

— Дела, да? Дела, дела… Ты, действительно, считаешь, что ничего и не было, кроме дел?

Сапфо вскочила и потянула Зена прочь из душного кафе, из-под ужасного навеса, на пляж.

— Ах, царевич, царевич… Я же вижу, как ты запутался… Сидишь посреди Лабиринта, боишься шагнуть в темноту… Все ждешь,  что выйдет к тебе царевна, принесет клубочек…

Она уже тащила его к самому морю, на ходу скидывая туфли и, кажется, даже не замечая, насколько песок горячий. Зен снял сандалии, бросил по дороге и постарался не отстать от спутницы.

— Дела, дела! – заливисто смеялась Сапфо, бросаясь, как была, в одежде, в теплые волны. Хрустальные брызги осыпали и Зена, и он тоже расхохотался.

На какой-то краткий миг все стало, как прежде: он, она и море.

Но улыбка вдруг сошла с ее карминовых губ, и он тоже помрачнел… Потому что нет его и нет ее. Есть наследник, не добравшийся до престола. Есть сирена, которая никогда никого не любила. Есть долг и мечты, есть чувства и долг, и еще долг, много долга…

И море. Оно всегда было, есть, будет.

~~~~~

о. Крит, 13 век до н. э., 8 пианепсиона

— Сядь сюда, — шепнула Сапфо, похлопав ладонью по сваленному полому дереву рядом с собой. Отблески костра играли на ее золотых волосах, бросая причудливые рыжие блики на вплетенные в косу ракушки.

Зен покосился на остальных двух спутников – Софрон протирал чем-то свой меч, так и сверкающий в отсветах пламени, а Агейп сидела неподвижно, уставившись на искорки и слушая тихое потрескивание.

Костры… Ничего подобного во дворце они не видели. Но по дворцу Зен все равно скучал. Хотя  отсюда им путь заказан. Они сейчас скрываются в горных лесах,  откуда им никто не даст выйти. Осень, по счастью, выдалась даже жаркой, почти знойной, воздух казался особенно душным из-за огня, но по коже то и дело пробегал холодок страха от неприятных воспоминаний.

Они встретились лицом к лицу с безысходностью – вернее, друг с другом. Но это одно и то же.

— Зен, — снова позвала Сапфо, и юноша опять повернулся к ней.

— Что?

— Ты хотел услышать от меня что-то, — припомнила Сапфо. – Сядь рядом. Я клянусь ответить на все вопросы… Клянусь бородой Протея, верного слуги морского царя…

Это звучало слишком заманчиво. Зен со вздохом повиновался, и девчонка тут же повисла у него на плече.

— Прекрати, — процедил сквозь зубы Зен, стараясь не вдыхать запах волос Сапфо – соль и еще что-то, чем пахло только море. Сапфо отвратительно себя вела для девушки своего происхождения: ей надлежало быть скромной и нежной, но она делала все, чтобы быть полной противоположностью созданного веками идеала.

— Спрашивай, Зен, — пропела ему в ухо Сапфо. – Спрашивай, а я отвечу…

Зен пристально смотрелся в ее лицо. Гладкая кожа цвета каленой бронзы в обрамлении золотых локонов, гладкие плечи, лоснящиеся не то от воды, не то от пота.  Гладкая тонкая шея с медальоном на ней и пара глаз, сияющих, как сапфиры.

Сапфо – живая драгоценность, как статуэтка, дорогая, красивая и пропитанная ядом.

— У меня только один вопрос, — медленно произнес Зен. – И ты прекрасно его знаешь.

Сапфо сверкнула рядом жемчужных зубов.

— Жаль, что знаю, — качнула головой она. – По мне, лучше бы ты спросил иное. Но, если хочешь, я расскажу…

Зен вздрогнул – Сапфо отстранилась от него и села, выпрямившись по струнке. Меж резко очерченных бровей пролегла горькая складка.

— В общем, все началось, когда нас еще не было, — осторожно начала она, нервно крутя в тонких пальцах белую раковину. – Это… Нет. Я начну иначе. У истории, которую я поведаю, есть всего одна мораль из всего одного слова – жизнь.

1

Έχει ο καιρός γυρίσματα, να πληρωθούν τα πείσματα.

ελληνική παροιμία

(Придет время, он пожалеет об этом.

 Греческая пословица)

— Жизнь сирен под водой кончилась, когда какой-то рыбак выловил любопытную морскую принцессу Айол и забрал ее  себе, не желая упускать столь прелестную   рыбку. Он посчитал свой улов даром богов и через пару дней женился на Айол. Нельзя сказать, что между ними была любовь – рыбак мечтал лишь похвастаться перед другими бедняками. Таких красавиц в их скромном убогом городке  никогда не водилось.

Настоящим сокровищем Айол были ее золотые волосы – они передались, как драгоценный медальон, по наследству и ее дочери. Но Айол принадлежала морю и не прожила на суше даже года, оставив Фоиб на попечение ее бедняка-отца.

Фоиб уже родилась наследницей морского престола, сама того не ведая.  Она выросла необыкновенной красавицей и восхитительно пела. Но ее считали чудной. Ни одна девица не стала бы сидеть на скале и петь в одиночестве вместо того, чтобы танцевать в таверне с молодыми людьми, показывая свою красоту.  И, чем старше становилась Фоиб, тем больше ее сторонились. Она не отсюда. Она чужая. Она странная.

Рыбак ничего не отвечал, когда ему об этом говорили, но и сам начал отдаляться от дочери. Он лишь жалел, что не бросил когда-то эту чертову златокудрую красавицу в море, едва поймав. Женитьба на ней не принесла ему счастья, только прибавила забот.

Или все же нет? Когда Фоиб сама провожала лодку отца, стоя на берегу, и тихо молилась, чтобы волны вернули его невредимым, рыбак возвращался с полными сетями. Но и это не делало девушку хоть немного милее в глазах соседей – наоборот, на нее смотрели враждебно, как на ведьму.

А глубоко под водой сирены приняли непростое решение: тоже выйти на берег, чтобы втайне от людей и отца принцессы дать Фоиб все, что положено иметь будущей королеве. С первых же дней знакомства с красавицами в легких одеждах, которые называли ее «госпожа», Фоиб перестала чувствовать себя чужачкой среди людей. Из нерешительной девочки она превратилась в жестокую девицу с гордой осанкой.

— Мсти, — говорили сирены, и Фоиб впитывала каждое слово, как губка впитывает воду. – Мсти всем и не жалей никого. Они не пожалели бы тебя – зачем же тебе прощать их?

— Но мне не за что мстить, к примеру, отцу, — бормотала Фоиб, но сирены ей возражали:

— Не возьми он твою бедную мать в жены, ты бы всегда жила, как принцесса, и не была бы сиротой. Отомсти и ему тоже – не сегодня, но позже. Месть должна подаваться холодной, как ледник.

Фоиб в женихи отец подыскал мальчишку по имени Гордиан из довольно приличной семьи, хоть и не слишком богатой. Родители Гордиана грезили о красивых внуках, поскольку их сын лицом не вышел. Ко всему прочему, мальчишка был очень избалованным и частенько дразнил «невесту», кидая в нее круглые камни и крича:

— Рыба на суше! Рыба на суше!

Он уже считал девушку своей собственностью, как собачку – несчастного зверя с побитыми облезлыми боками. Или как кошку, которая и вовсе умерла от жизни с таким хозяином.

В тот день, как раз после первой беседы с сиренами, Фоиб привычно сидела на скале и пела. Ее голос был дивным, струящимся и тонким, как струйка воды –  таких голосов просто не бывает у обычных людей. Гордиан ринулся к ней, уже держа наготове камни. И в этот миг Фоиб ловко соскользнула со скалы в воду. Мальчишка удивленно поглядел на пустую скалу, подумав – «показалось», но вдруг снова услышал голос. На этот раз словно бы из воды. Мальчишка   подошел к   холодным волнам и крикнул:

— Эй! Ты здесь?

И ему нежно ответили:

— Здесь… Я нашла красивую ракушку… Посмотри, Гордиан! Посмотри! Она закручивается спиралью внутрь, как воронка в море… А потом, если хочешь, забей меня камнями! Забей! Забей!

Такое предложение Гордиану понравилось и он, не думая ни о чем, пошел вперед, в самое море. На мгновение он остановился, когда ледяная волна окатила его с головой, но Фоиб воскликнула:

— Ну, иди же, Гордиан! Я жду тебя…

…Тело Гордиана нашли лишь через три дня. Он, весь в крови и искалеченный, попался в сети отца Фоиб.

Когда девушке сообщили об этом, она лишь повела хрупкими бледными плечами и продолжила расчесывать густые роскошные волосы.

С той поры отношение к ней изменилось.

Никто не потянулся к ней, но презрение в глазах окружающих сменилось благоговением и даже страхом.  Ни у кого больше не осталось сомнений, что она ведьма. Но жечь ее было страшно: слишком тесно Фоиб связана с водой, еще затушит и утопит весь город…

Шло время. Рыбак, отец девушки, все чаще стал болеть, задыхался и мучился. Будь его дочь обычным человеком, она бы рыдала и пыталась отыскать лекарство – но Фоиб таковой не была и прекрасно понимала, что, даже если лекарство и существует, им его не купить и за сотню лет. А столько отец не протянул бы.

Он мучился, и то была небесная кара за покойницу Айол.

Фоиб однажды подошла к нему среди ночи и спросила:

— Ты устал?

И тот прохрипел:

— Да…

— Тогда спи. Скоро все кончится.

И Фоиб запела. Ее голос унес старика по волнам Стикса, укачивая и лаская.

…Когда Фоиб исполнилось шестнадцать, сирены позвали ее к себе, и она, не раздумывая, согласилась уйти. Но ее мечтам о жизни в роли королевы было не суждено сбыться: что бы ни делали сирены, дышать под водой она не могла.

И Фоиб осталась на земле, дав подданным слово подарить им наследницу. Она влюбила в себя нескольких юношей – красавцев из  красавцев, которые умирали через пару суток после первого поцелуя. Люди, не скрывая, звали ее ведьмой, но ведьмой – чего греха таить, — красивой. Благодаря своей красоте Фоиб и стала матерью пяти девочек, и каждой подобрала имя, связанное с морем, но все они принадлежали суше и не могли ни дышать под водой, ни управлять ею, ни даже петь. Фоиб поняла, что, если ей хочется дать своему королевству истинную наследницу, недостаточно завлекать песнями земных моряков. Ей был нужен кто-то из воды, или хотя бы не с земли.

И она родила дочь от пирата. Но не простого, а от самого капитана пиратов. Он не отличался красотой – одна жесткая черная борода чего стоит.

Чудо произошло. Девочка дышала и на воздухе, и под водой, и была красивее не только сестер, но даже матери. Впервые Фоиб  не убила отца своего ребенка, а спросила «Как мы с  тобой назовем ее?».

Пират усмехнулся, цыкнул почти черными зубами и произнес:

— Элла, черт возьми! Ведь она родилась на заре!

— Пусть так, — не спорила Фоиб. – Но не видать ей больше зари… Под водой нет ничего, кроме воды. Она не должна знать земли.

— Так пусть ходит по волнам! Я воспитаю из нее настоящую пиратку! Ее все будут бояться и станут платить ей дань, как мне! Девчонка ни в чем не будет нуждаться.

— Она не пират, — грациозно качнула головой Фоиб. – Она принцесса. И воспитают ее сирены.

И дитя забрали под воду ее подданные. Наследница морского престола отныне и впредь должна была стеречься, как не стерегутся сокровища самого жадного капитана. И никогда не видеть суши.

А Фоиб… Она держала свою младшую дочь в руках меньше суток, но уже по ней тосковала. Она почти не занималась остальными детьми и проводила дни, сидя на камне и качая волны своим дивным голосом. То была колыбельная матери – трогательная, нежная и  на удивление прохладная, как  морской бриз. Потому что мать не была человеком.

Ее дочерей все избегали почище матери. Девочки порою жаловались Фоиб, что никто с ними не общается и не играет, и Фоиб   решилась на безумный шаг.  

Она подумала: раз ни она, ни ее дети не принадлежат воде, то пусть они всецело отдадутся воздуху.

С той поры сирены и обратились птицами с головами прекрасных женщин и стали летать над морем, завлекая моряком своим пением и медленно убивая.

А под водой жили их сестры – сирены морские. Надо сказать, старики еще помнили времена, когда океаны принадлежали им одним. Но потом власть вложили в руки Посейдона. И сиренам  не стало житья… Потому они так и нуждались в повелительнице, которая будет говорить устами подданных и сумеет свергнуть бога… Море должно принадлежать сиренам. Так было, есть и будет.

Но не только в подводном царстве шла борьба за трон…

***********************

— Жизнь справедливого и мудрого царя Астериона, что правил Критом, подошла к концу. Харон переправил его душу на берег, недоступный пока трем сыновьям царя. Сапедон и Радамант долго горевали по отцу, Миноса же куда больше интересовал трон. Тюхе улыбалась ему: он был старшим наследником Астериона, ему покровительствовали боги… Ах, да. Астерион не был их отцом – царевичи родились у Европы от самого Зевса. Критский царь растил их, как своих, но Минос помнил родного отца лучше братьев, а Зевс, должно быть, помнил его. С детства Миноса обходили стороной все несчастия, ему необыкновенно везло всегда и во всем. Начиная от побед в «Чет или нечет» и кончая самой красивой невестой. Пасифая была пленительно хороша – это признавали все.

Минос не сомневался в том, что станет новым царем. И, едва это свершилось, он первым делом отправил куда подальше нерадивых братцев. Чтоб не мешали.

А вторым указом он переставил вон ту некрасивую серую  колонну, которая мозолит взгляд, в другой конец за…

— Ты ни о чем это не забыл?! – прогрохотал Посейдон, и зал вместе со злополучной колонной залило водой.

Минос изобразил милейшую из улыбок. Нет, он не забыл. Ведь это не абы чья заслуга, а именно Посейдонова… Все дело в быке. Посейдон подослал на Крит волшебного быка необыкновенной силы и жестокости, он принялся рушить и убивать, а Минос всех спас. Миноса народ   признал мудрейшим, храбрейшим и достойнейшим. Увы, в наше время вообще сложно пробиться к власти без воли народа. А досадно…

Быка поселили на царском дворе, и любой желающий мог прийти и полюбоваться на этого удивительного белого гиганта, бормоча при этом: «Слава царю Миносу! Сла-а-ава!».  Собственно, потому  Миноса и считали таким замечательным: он превратил монстра в предмет забавы. Детский зоопарк с монстром.

Миносу надлежало принести Посейдону в жертву как раз этого быка, залог его победы. Но ведь какой же он великий и могучий, если будет делать прилюдно жертву богам? Он выше богов! Он победитель, герой! Знаменитей Геракла, неуязвимей Ахиллеса!

…Кончилась эта самодеятельность печально. Гнев Посейдона страшен – все же он бог. С богами не стоит шутить.

Пасифая влюбилась в быка.

Слуги и подданные начали о чем-то догадываться, и это здорово портило репутацию Миноса. Напрасно он молил всех богов, даже собственного отца, избавить жену от этой страшной неестественной любви. Зевс справедливо заметил, что молить надо Посейдона. А с Посейдоном договориться вообще нереально (поверьте словам своей покорной слуги, Аид и тот более контактный!).

И то было только полбеды.

У быка-то с головой все было нормально. Он-то Пасифаю не любил. И плевать ему было, что по людским меркам она красавица. А на то, что она его обожает, дважды плевать.

Тогда Пасифая упросила Дедала и его ученика Икара, лучших мастеров, ей помочь. Царица спряталась внутри деревянного каркаса, обтянутого кожей коровы, и добилась от быка взаимности…

Так и родился Минотавр. Мальчик с бычьей головой, рогами, хвостом и нечеловеческой жаждой крови. Сводный брат царевны Ариадны.

…Изгой среди людей…  

А теперь сами подумайте: нужен ли был Миносу этот уродец при дворе? Сперва его прятали от людей, чтобы – не дай Зевс! – о нем не узнал кто за пределами дворца. Все, что было известно простым людям: у царя пропадают слуги…

Ну, извините. Надо ж Минотавра чем-то кормить.

Но человек-бык рос, с тем росли и слухи, что с Миносом что-то не так. Он победил чудовище, но вдруг он и сам монстр?   И царь приказал построить новое пристанище для Минотавра.

Им стал  таинственный Лабиринт.

Уже много позже будут считать, что жилищем чудища был Кносский Лабиринт, огромный роскошный дворец с сотнями и сотнями разных ходов, откуда нельзя выбраться. На самом деле это был безумный комплекс пещер, вырытый каким-то одному Гефесту известным способом. Туда присылали обеды и ужины для чудовища – людей из порабощенных все тем же Миносом Афин.

А сейчас вспомним легенды… Чудесные истории, которые нам рассказывали в детстве. Что был Тесей, сын царя Эгея, который решил остановить Минотавра. Он принес жертву самой Афродите, и она вызвала в сердце Ариадны любовь к герою (любовь искусственную, не питайте ложных надежд… Афродита недалеко ушла от Посейдона).  Ариадна передала Тесею клубок ниток, чтобы он смог выбраться из Лабиринта, победив монстра.

Так вот, представьте, это все выдумки. Вернее, правда, но лишь вполовину.

Тесей, действительно, добровольно присоединился к афинским рабам. Но их корабль попал в шторм, жесточайший шторм, после которого не выжил никто. И Посейдон ничего не мог сделать, чтобы хоть кого-то  спасти.

Это устроили сирены. Вернее, сирена, которой нужна была поддержка чудовища из Лабиринта.

Так вот, та сирена – это я.

***********************

…Слушатели    притихли. Элла изящно повела рукой, и в воде заплясали хрустальные пузырьки. Грации и красоты ей было не занимать. Ее белоснежный хитон, расшитый золотом, отличался какой-то смелостью, сразу и незаметной. Густые черные локоны поддерживала сзади золотая сфендона. В ушах плавно покачивались крупные дорогие серьги – лишь очень присмотревшись, можно было узнать в них пару крупных жемчужин. Шею украшало тяжелое ожерелье из морских раковин. Лицо поражало совершенством, какое казалось удивительным даже среди сирен – а они спорили красой разве что с Афродитой.

— Я надеюсь, вы понимаете, к чему я веду, — громко и решительно произнесла Элла. – Настала пора свергнуть Посейдона и вернуть моря сиренам.

— Но зачем нам какой-то бык? – встряла какая-то не умная сирена с зеленой водорослью в золотых волосах.

Элла смерила ее презрительным взглядом:

— Он обречен мучиться из-за жестокости Посейдона. И, возможно, его глупости… Минос – лишь полукровка. Не помоги ему Посейдон захватить власть, Минотавр мог родиться обычным мальчишкой и сыном царя.

— Видно, Тюхе улыбалась ему, — усмехнулась сирена. Глаза Эллы недобро сверкнули.

— А ты бы хотела, чтобы она улыбалась и тебе, дитя? – прошелестела она.

— Этого все хотят, королева, — пожала плечиками сирена. – Вот вашей бабушке и матери так не везло…

Закончить ей было не суждено. Элла проткнула ее золотым копьем. Сирена откинула головку назад,  раскрыв от изумления глаза: она и не успела понять, что произошло. Вода над ней окрасилась в красный.

Элла резко повернулась к остальным подданным:

— Кто-то еще хочет здесь покровительства Тюхе?!

Никто   не шелохнулся. Все молчали. Элла опустила копье и чуть мягче проговорила:

— Мы – сирены. Посейдон – бог. Если мы идем против него, то мы идем против всех богов. Минос туп, как пробка, а ему покровительствует весь Олимп. Мы же докажем миру, что мы сильны. Нам не нужны боги… Что море? Мы можем заполучить и сушу! И весь мир преклонит колена перед  сиренами. Перед вашей королевой!

Фанатичный азарт Эллы никого не удивлял, хотя и пугал немного.  Но все привыкли к тому, как порою заносит госпожу: давала о себе знать пиратская кровь.

Ее было видно невооруженным глазом. У сирен были светлые волосы – от бледно-голубых до золотых. И только Элла обладала черными жесткими кудрями, которые, впрочем, умело заплетали подводные мастерицы. К тому же, королеву старательно рядили в белый цвет, среди черных локонов ее мелькали нити жемчуга и серебряные шпильки. Но и это не усмиряло ее дикий нрав…

Элла была целеустремленной. Поэтому никто не сомневался: если королеве вздумалось поставить на колени сушу, ей это удастся.

2

Απ’ έξω κούκλα κι από μέσα πανούκλα.э

ελληνική παροιμία


(С лица — кукла, а внутри — чума.

Греческая пословица)

— Жизнь все отвратительней, — процедил сквозь зубы какой-то старик в грязном хитоне. Он нес в свой убогий дом дырявую корзину – он как раз распродал ее содержимое на рынке. Денег толком ни у кого не водилось; старик невольно понимал, что работает уже себе в убыток. – Вон, кончились уже и афиняне, скоро и мы все отправимся в желудок этой твари…

— А мы-то еще восхваляли Миноса, — вторил ему какой-то паренек, тоже шедший с рынка.  – Что ж, боги отвернулись от нашего царя… Молюсь всему Олимпу, чтоб только  его забрали от нас…

— Он так плох?

Мужчины удивленно воззрились на миловидную тоненькую девушку. Девушка была редкостной красоты, но скромная одежда говорила, что она служанка.  Видно, ее послали с каким-то поручением.   Но ведет она себя неподобающе – разговаривать с мужчинами! 

— Ты, небось, недавно здесь, — заметил старик. – Так вот, Минос ужасен. Раньше мы считали его героем. Теперь же…

— Я понимаю, — кивнула красавица. – А что это за… тварь, так вы ее назвали, господин?

— А кто ж его знает, — вздохнул тот. – Я бы не хотел с ней встречаться… Надеюсь, умру раньше, чем всех начнут отправлять к ней без разбора.

— Неужто не нашлось героя, что убил бы монстра и сверг бы царя? – спросила девушка, и ее глаза как-то странно сверкнули.

— Если бы… Герои! Ха! Их не было никогда. Их придумали, чтобы детям было, о чем помечтать на голодный желудок!

— А что, есть кто страшнее этого чудовища? – не отставала красавица.

— Есть, — тут же отреагировал паренек. – Я рыбак с севера острова. У нас не первый год в пучине моря пропадают лодки. Их будто втягивает в воду… Это Харибда. Вот уж кому точно страшно в глотку попасть.

Взгляд девушки вспыхнул, как спичка.

— Харибда, говорите? Как… любопытно. Праматерь всего морского и воплощение гнева океанов еще жива?

Старик подозрительно сощурился:

— А что знаешь об этом?

— О, ничего… — поморгала девушка. – Я просто из далеких краев родом. У нас рассказывают много подобных историй… Мне интересно узнать ваши.

— Расскажите свои, — попросил паренек, совершенно очарованный красавицей. Девушка очаровательно ему улыбнулась:

— Расскажу, если возьмете меня с собой сегодня. Я не бывала на севере Крита… А тут у вас вообще красиво. Вы поведаете мне ваши истории, а я вам – свои. Вам понравится, добрый господин…

И паренек согласился.

Уже когда и он, и она скрылись в толпе, старик покачал головой: он ясно чувствовал, что красавица – далеко не человек. Она очень страшное создание, хоть и прелестное на вид… Как бы парень не сгубил себя.

***********************

— …Кроме Харибды, тут живет еще Сцилла, — вещал паренек, идя по берегу. Красавица медленно шагала рядом, ловя каждое его слово. –  Ну, не тут – вон там,  куда корабли ходить всегда боялись. Отговоркой называют   слишком высокое дно, якобы там можно сесть на мель… Но издревле обходили это местечко и люди, говоря, что здесь  очень каменистый берег. Но это, конечно, не правда. На самом деле  здесь даже у самого берега  дно уходит на огромную глубину. И где-то там, под водой, в темноте живет странное создание и самый большой ужас  всех океанов – Сцилла.

— Сцилла? – повторила девушка, широко раскрыв большие глаза. – Что же это такое?

— Это такое жуткое чудовище, похожее на дракона с шестью змеиными  головами. Страшный и омерзительный монстр пожирает все на своем пути, не ведая жалости. Но ходят слухи, что Сцилла не всегда была такой… Когда-то давно она была девушкой прекрасной, как солнце. Ее полюбил  один  принц, и вскоре они поженились. Но красота  и счастье всегда рождает зависть – юную принцессу отравили. И не простым ядом, а волшебным. Сциллу поили им каждый день по чайной ложке, и она  все сильнее становилась похожа на  чудовище…

— Какой ужас!

— Да… Увы, кончилась эта история печально – Сцилла  обернулась монстром окончательно и перебралась  в воду, где  и поселилась.  С тех пор она   иногда выплывает из моря и  топит корабли, глотая людей… И нет от нее спасения.

— Эта Сцилла опаснее Харибды?

— Нет. Сцилла хоть помнит, как была человеком. А Харибда… Никто даже примерно не представляет, что она такое, есть ли у нее разум или сердце. К тому же, Харибда живет там, далеко, на глубине. Корабли она топит чаще, чем лодки, сама понимаешь. Мы не плаваем далеко, чтоб с ней не встретиться. А Сцилла обитает на этом пятачке, и только. Сюда нельзя хо…

— Нет, давай сходим! Пожалуйста! Ничего не будет! Ничего-ничего!

Паренек не мог отказать такой красавице. Да и что случится? Ведь сам он не видел Сциллу! Может, просто сказки? Да, конечно, сказки! А красавица не должна считать его трусом…

Они сошли к самой воде как раз там, где нельзя. Девушка босиком ступила на влажную гальку и засмеялась, когда ее окатила синяя волна.

— Ну же, подойди ко мне! Ты ведь не боишься? Ты рыбак, а это море… Ответь, кто из вас кому господин? К тому же, я ведь обещала тебе истории! Их куда лучше рассказывать, перекрикивая прибой…

И парень буквально кинулся к ней. Девушка одарила его новой улыбкой:

— Моя история о принцессе сирен. Она лишилась дома по вине такого рыбака, как ты, разве что не с Крита… Пока ее не было в королевстве, ее мать, королева, умерла, и без наследницы власть захватил Посейдон. Принцесса родила дочь, и по вине рыбака бедняжка не могла жить ни в воде, ни на суше. А вот ее дочь могла. И она ненавидела людей и богов. Она мечтала вернуть власть и отомстить…

Девушка встала на носочки и неожиданно прильнула к груди парнишки. От нее словно пахло солью… Но это было невозможно. То был запах моря, разумеется. Или?..

— Какая грустная история! Но сирена…

— Благодаря тебе, она осуществит все, к чему стремится! – восторженно прошептала красавица, и он нахмурился.

— Я не понимаю… Я ведь не…

— Подойти ближе, я скажу тебе что-то… Я не знаю твоего имени, ну – ты тоже не узнаешь моего. Но мне известно, что ты рыбак, и что ты почти мертвец. А я… Я благодарна тебе.

Парень уже ничего не понимал, но это было и неважно. Он прожил недолго; его тело попало в рыбацкие сети на следующее утро. На его волосах красовалась женская золотая сфендона, и старики заявили, что ему почти наверняка посчастливилось стать жертвой сирены. Это и прекрасней, и страшнее, чем смерть от Сциллы или Харибды.

Но то было назавтра; а пока девушка стала медленно заходить  в море, туда где поглубже, и крикнула:

— Сцилла! Если ты слышишь, отзовись!

***********************

Под яркими лучами солнца  волны красиво серебрились, разбиваясь о скалы. Гладкие прибрежные камни влажно блестели на солнце.  В  лицо пахнуло свежестью.  Где-то  в синеве неба кричали на все лады чайки.

Вазилис  шел по тропке  меж скал, весело насвистывая.  Он знал   всю округу как свои пять пальцев.  Юноша  помнил, как еще босоногим мальчишкой бегал рано утром к морю, чтобы полюбоваться рассветом. Розоватые блики причудливо играли с серебристой гладью, окрашивая волны то в сиреневый, то в малиновый, то в перламутровый.

Вазилису была знакома каждая чайка, каждой деревце, что  так  смело и  стойко тянется к солнцу через твердую каменистую почву.

Он порою тоже напоминал себе такое деревцо.

Вазилис был из бедной семьи. Мать свою паренек не помнил,  а за смерть отца  Вазилис до сих пор чувствовал свою вину.

Он тогда был еще маленьким и глупым. Отец говорил: не  ходи никогда  к местечку меж скалами, к югу от гавани. Не то будет беда.

Но Вазилис не послушался и однажды  сбежал туда. И сделал удивительное открытие: здесь у берега необыкновенно красивые ракушки. Такие нежно-розовые, как закатное небо.  И блестящие.

А потом из воды восстало страшное  чудище и набросилось на мальчугана. Вазилис помнил, как неподалёку раздался хриплый крик отца.  Вскоре  его испуганный  голос  слился с ревом монстра… Вазилис в ужасе закрыл глаза и  спрятался за ближайшей скалой.

Когда все стихло, мальчик вышел из своего укрытия.

Море было тихим и спокойным. Чудовище исчезло. Как и отец…

Позже Вазилис узнал, что монстра звали Сциллой.

На воспитание мальчика  и его младшего  брата взял бездетный старик-рыбак. Он умер год назад, оставив Вазилису свое скудное хозяйство – перекошенный домишко да рыболовные снасти.  

С тех пор Вазилис обходил  это место  по высокому скалистому склону. Оттуда он  еще видел пару раз, как тот же монстр пожирает других невинных людей. Но сделать ничего не мог…

Юноша бросил тоскливый взгляд вниз и  вздрогнул. Скоро у чудища появится новая жертва.

Какая-то красавица пошла навстречу волнам, подобрав  полу простого серого хитона. Вазилис  вел дружбу со всеми, кто жил рядом с морем, но она была ему незнакома. Должно быть, это была служанка  какого-то богача с юга острова.  

Через минуту  с моря подул ветер. Сперва легкий бриз, но  вскоре  он усилился,  стал трепать ее длинные черные волосы. Девушка улыбнулась, словно не боясь… Как такое возможно? Все люди боялись. Не потому, что страшно. А потому, что никто не рассказывал, как оно на самом деле…

Море ахнуло и вскинуло  огромную волну, заслонившую полнеба. Из  мутной синевы высунулись шесть жутких голов.  Из гигантских драконьих  пастей торчали  острые зубы. В желтых глазах не  было и  тени жалости.

Сцилле плевать, кто ты. Если она голодна, это твой конец.

А она голодна всегда.

Шесть голов  издали оглушительный рев, и чудовище накинулось на беззащитную хрупкую красавицу. Она продолжала идти вперед со спокойной улыбкой на точеном лице.

Вазилис вдруг понял, что не сможет  смотреть, как  съедят и ее. Что-то манило юношу к ней, к этой  прекрасной черноволосой девушке со смелыми   глазами. И ему впервые пришла в голову мысль, что можно попробовать  спасти  от Сциллы   хоть одного человека. Тем более,  раз девица богата, за ее спасение могут дать неплохую награду. А если   не получится, Вазилис  сразу убежит. 

Одна из пастей уже  подобралась к  красавице, занося острые зубы. Девушка не шелохнулась. Юноша понял, что надо действовать немедленно. Подобрав первый попавшийся под руку камень, он   со всей силы запустил его в чудовище.

Камень попал  одной из голов прямо между глаз.

Сцилла охнула и заревела от боли,  зато  девушка перестала улыбаться. Она резко обернулась на то место, откуда был брошен камень, и увидела Вазилиса:

— Что ты творишь?! Трэлос! Безумец!  

Она не молила и не просила, она приказывала. Что же это за служанка, которая приказывает?!

Юноша удивленно моргнул:

— Тебя спасаю… Беги! Скорее!

Сцилла, кажется, немного очухалась и вспомнила о  не начатом обеде. Только  она протянула к девушке другую пасть, как   получила  еще один камень в голову.

— Ну, беги же! – в отчаянии крикнул Вазилис, кидая в чудище целую дробь камней.

—  Прочь! – прошипела девица, уперев руки в бока. – Только спасителей мне сейчас и не хватает!

— Но Сцилла тебя съест! – потрясенно  объяснил Вазилис. Красавица уже кипела:

—  Не съест, если ты мне не будешь мешать… Поди прочь!

Юноша уходить не собирался. Девушка, наверное, не понимает всей серьезности ситуации. Небось   чудовищ отродясь  не видела. Или хочет набить цену… Ну, ну, пускай набивает! Вазилис будет упрямым и храбрым!  

— Я не уйду! – решительно крикнул юноша, в два прыжка оказываясь рядом с красавицей.

У девушки на лице отразилась такая ярость, словно она готова была  придушить  «героя» на месте.

Сцилла между тем протянула  к ним  все пока целые пасти, надеясь, наконец, перекусить. Вазилис уже приготовил новые камешки для обороны.

Красавица, бормоча под нос проклятия,  украдкой сняла  золотой перстень, который — удивительное дело! – он даже не заметил на ее тонкой руке, и, бросив в воду,  ахнула:

— О, нет, это же амулет моей бабушки! Горе мне, горе! Если дома поймут, что я его потеряла, не будет мне спасения…

Юноша  посмотрел на чудовище, которое потирало  ушибленные места и какое-то время не должно было причинять вреда. Что ж, у него есть  минутка-другая, чтобы сплавать за перстнем.

Вазилис встал в героическую позу:

—  Я достану его скорее, чем…

— Да-да, не сомневаюсь! – закатила глаза девушка. – Можешь особенно не торопиться!

Юноша быстро  нырнул в море. В темной синеве было трудно что-то разглядеть. Но вот совсем рядом что-то блеснуло… Перстень! Вазилис подплыл поближе,  подхватил украшение и вынырнул на поверхность.

— Вот и все, прекрасная дева! – победоносно объявил он. – Твой перстень спасен! А чудов…

Он замер, не успев закончить фразу.  Нет, Сцилла не съела красавицу. Наоборот,  она приникла к девушке всеми шестью головами и смирно  на нее смотрела.  

— О, мой перстень, — равнодушно отозвалась девушка, похлопывая Сциллу по  носу. – Как мило, что ты его достал.

—  А как же… Сцилла и… — пробормотала изумленный Вазилис.

— Я, кажется, уже говорила, что не нуждалась в спасении, — процедила красавица, выхватывая  украшение из рук юноши.

Вазилис окончательно запутался. Сцилла пожирала людей – всех, без разбору. Она никогда никому не подчинялась. Никогда никого не щадила. А эта девушка казалась такой хрупкой и беззащитной…

— А как тебя зовут? – поинтересовался юноша,  выходя на сушу и путаясь в мокрой одежде.

— Элла, — коротко представилась красавица и  повернулась спиной, давая понять, что разговор окончен.

Но Вазилис был настырным.

—   Ты нездешняя?

Элла бросила на него раздраженный взгляд:

— Какое тебе дело?!

— Я знаю всех людей в округе, — пояснил Вазилис. – И здесь не живут   сивиллы…

Сивиллы… Людские ведьмы-знахарки. Да как смеет этот мальчишка равнять Эллу с ними?!

—  С чего ты взял, что я сивилла?  

— Сциллу не подчинить простому человеку. А  такой красотой могут обладать лишь  волшебницы.

Взгляд Эллы смягчился:

—  Ты считаешь меня красивой?

— Я не встречал никого прекрасней, — честно ответила юноша.

— Как имя твое?

— Вазилис.

Он был вне себя от радости, что смог хоть чем-то ее заинтересовать. А если нет, то зачем ей узнавать его имя?

—  Где именно ты живешь? – продолжала Элла.

— Вон за той скалой, в третьей доме справа, — сказал Вазилис. – Если что, заходи в любое время. Покажу  все наши красоты… Я тут каждую травинку знаю. Каждый камешек мне как брат.

— О, неужели? – усмехнулась Элла. – Если  так – не бросался бы братьями в  каждого встречного-поперечного.

Вазилис пристыженно покраснел.

— Сцилла могла тебя съесть… Я лишь хотел помочь…

— Прежде чем лезть, куда не просят,  разберись, — хмыкнула Элла. – Ну да ладно, ты же не знал… Поди прочь.

Вазилис побрел  домой. Одно он понял точно – девица не так проста.   Но почему-то  при одной мысли о ней у юноши сердце выпрыгивало из груди. Элла… Прекрасное имя… Элла… Элла… Элла…

***********************

— Что вы задумали? – недоуменно подняла бровки молоденькая сирена, приподнимаясь из  воды. Элла коварно ухмыльнулась и оглядела остальных своих подданных – полных и слепой преданности госпоже, и любопытства.

— Мы не захватим сушу так просто, милые мои… Люди не доверят себя сиренам. Нам нужен этот мальчишка, понимаете? Мы избавимся от Миноса, а Вазилиса посадим на трон. Я буду править его руками, и вот тогда смогу добраться на Минотавра…

— А Сцилла?

— Она не подчиняется Посейдону. Она, Харибда и еще кое-кто, кого зовут Кракеном… Им нужен кто-то могущественнее, чем боги. Например, я…

На землю опустилась ночь.

3

Тьма наступила. Во внутренность грота они удалившись,
Там насладились любовью, всю ночь проведя неразлучно

(Одиссея, Песнь V, 226-227)

— Жизнь еще одного славного малого подошла к концу, — вздохнула Фия. Она жила по соседству с Вазилисом и Амоном, двумя братьями-сиротами. Из них сейчас жив только один – Амона как раз хоронят. На его могиле много цветов: паренек был молод, но красив, на него положили глаз сразу несколько девушек. Он еще – добрая душа! – метался, переживал, кого выбрать. Судьба сыграла злую шутку – Амон не достался никому.

— Но он не мог утопиться! – качал головой Вазилис.  

— Разумеется! – подтвердил Ксенон, лепивший горшки. – Иначе откуда взяться на его голове сфендоне?  

— Он мог ее украсть!

— Нет, он слишком честен… К тому же, у кого красть? Такое нашлось бы разве у царевны! А к ней ему и вовек не пробраться…

—  Готов спорить, его утопил кое-кто другой, — усмехнулся какой-то старик. – Я видел его в последний раз на рынке, воркующего с какой-то девицей. Я сразу подумал, что она не человек…

Керон  прикрыл рот ладонью:

— Сирена! На нашем острове!

— Мало нам напастей! – проворчала Фиява дочь, пастушка Пэн. – Монстры морские, тварь из Лабиринта, а теперь еще и это!

Вазилис больше не вслушивался в разговор. Он сразу понял, кем была красавица, приручившая Сциллу. Элла… Вот, откуда у нее такие речи и дорогой перстень! Вот, почему она не желала, чтобы Вазилис видел ее! А он в нее, кажется, почти влюбился! В убийцу родного брата…

После похорон юноша пошел прогуляться вдоль берега, но не заходить больше, куда нельзя. Он не мог смотреть людям в  глаза: казалось, все уже знают о его страшном грехе. Но что было самое ужасное – он все равно хотел бы встретить Эллу. Безумие, но…

Нет. Она его околдовала. Он просто запутался. С сиренами опасно водиться.

Так он проблуждал, мучаясь и мечась, до ночи. Солнце скрылось за морем, вспыхнув, как последний уголек радости, и небо взглянуло на него – беззвездное и холодное, — и словно осуждающе что-то прошептало. Но этот шепот разрезал веселый оклик:

— Эй, Вазилис!

Юноша и сам не заметил, как ринулся на знакомый нежный голос. Все тревоги, сомнения и страхи забылись, и он, не задумываясь, крикнул:

— Я здесь, Элла!

Она стояла у самой кромки воды, еще прекраснее, чем  вчера. Ах, да – она же была в простой одежде служанки… Сейчас Эллу окутывал морской  синевой тонкий хлопок. Он сливался и с небом, и с набегающими блестящими волнами, и казалось, что бледная кожа девушки тает в ночи. Бледная… Вот и еще отличие. Она до этого была смуглой, а сейчас стала  почти белая, как морская пена.

Вазилис уже не сомневался, что перед ним сирена. Но   не мог ее бояться… Обида за смерть брата тоже ушла. Юноша окончательно запутался в волшебных путах Эллы.

— Я знаю, что обо мне говорят, — словно прочтя его мысли, шепнула она. – Так вот, это все правда… Дай мне волю, и я утоплю Крит одной мыслью.

— Что же не утопишь? – усмехнулся Вазилис. Элла снисходительно покачала головой:

—  А он мне нужен. И ты мне тоже нужен… живой. – Она подошла к нему вплотную и обвила его шею ледяными руками. – Послушай, Вазилис… Ты знаешь, что значит твое имя? «Король», мой мальчик. Кто дал тебе его?

— Боги, — машинально ответил Вазилис. – Боги с Олимпа сами называют имена. Люди лишь слышат их и повторяют за ними…

Элла заливисто засмеялась – будто дробь холодных капель  забила по камням.

— Боги… Как ты наивен, Король, но как мне это нравится! Если так, значит, боги с Олимпа нарекли свой конец твоим именем… Хочешь стать настоящим правителем?

У Вазилиса перед глазами заплясали разноцветные круги. Хочет ли он? Конечно! Разве не устал он от бедности, от вечно затвердевшей пропитанной солью одежды и сетей? Он с детства мечтал стать царем Крита!

— Но разве сирены исполняют желания?

— Нет, дурачок… — улыбнулась Элла. – Считай, что это моя тебе благодарность, что пытался меня спасти. К тому же, мне очень не нравится ваш Минос… Но, говорят, у него есть дочь?

— Ариадна… — выдохнул Вазилис. – Красавица из красавиц.

— Ну, так готовься: она скоро будет твоей женой!

Вазилис ушам своим не поверил.

— Женой? Да ты хоть представляешь, как много на свете принцев и царевичей, которые хотят ее руки? К тому же, мудрые сивиллы предсказали, что она выйдет за героя из-за моря, что победит тварь из Лабиринта…

— Сивиллы ошиблись, — сухо отрезала Элла. – Тот герой погиб в шторме. Ты – ее герой, если не упустишь своего шанса. Только ты не убьешь тварь из Лабиринта, ты проведешь меня к ней!

— Зачем? – испугался Вазилис. Сирена невольно хихикнула:

— Подумай сам… Это милое кровожадное создание поможет нам покончить с Миносом, а после – получить царевну. Видишь ли… Минос захватил трон обманом, заручившись поддержкой Посейдона. А у нашего подводного народа особые счеты с этой морской каракатицей.

— Выходит, сирены сильнее богов? – изумился Вазилис.

— Сирены сильнее людей. А люди сами делают сильными богов.

Они оба замолчали. Шум прибоя нежно перебивал мысли, шелестя  волнами, как деревья листвой. Вазилис пытался обдумывать только что услышанное… Ему всегда говорили, что боги – сильнейшие существа на свете, но он не мог не поверить Элле. Он видел, как она подчинила себе Сциллу, в то время как люди подносили огромные жертвы Посейдону, чтобы он избавил Крит хоть от одного чудовища. Да и царем Вазилис станет отличным. Его-то смерти народ не станет желать: Вазилис знает, каково живется простому люду. Да и отправлять на съедение монстру он никого не будет – ведь не будет и монстра!

— Что мне нужно будет делать? – с готовностью осведомился юноша. Элла пальцами коснулась его щеки:

— Вот и правильный вопрос, раковинка моя. Давай так: завтра ты под покровом ночи проведешь меня ко входу в таинственный Лабиринт. Дальше предоставь все мне… Только не рассказывай никому, и не пройдет и трех суток, как ты будешь царем.

Вазилис тоже ей улыбнулся. Память о брате и страшные истории о жестокости сирен смыла с песка его разума набежавшая волна.

…Губы Эллы были холодные и соленые. Точно воздух  на берегу Критского моря.

4

Τα παθήματα των πρώτων, γεφύρι των δεύτερων.

ελληνική παροιμία


(Неудачи первых – мост для вторых.

Греческая пословица)

— Вход в Лабиринт охраняется, — прошептал Вазилис, высовываясь из-за оливковых деревьев. – Вон, видишь? Они не дадут пройти так просто…

— А разве не все равно, кто пойдет чудищу на корм? – невольно удивилась Элла, наоборот, пригибаясь, чтоб ее не заметили. – Пусть бы и обычный прохожий…

— Много таких «прохожих» выискивалось, — пробормотал юноша. – Герои… После десятка таких вот смельчаков люди стали бунтовать.  Одно дело – рабы из Афин. И другое — жители Крита, с которыми мы жили бок о бок… Понимаешь?

— Угу, — рассеянно отозвалась Элла. – Понимаю… Слушай, а давай тебя нарядим.

— Что?

— Оденем тебя каким-нибудь стражником или воином, ты приведешь меня ко входу и скажешь, что я разгневала  царя.

— Нет. Я… не могу. Придумай еще что-нибудь.

Элле уже надоело придумывать. Идеи у нее кончились, не терпелось произнести отрепетированные фразы перед монстром, да и вообще королева не привыкла подстраиваться под окружающих.

Стражники – помеха. А помехи нужно устранять.

— Вазилис, заткни уши, будь любезен.

Юноша едва успел это сделать прежде, чем Элла запела. У нее был нежный, мелодичный голосок – какой положено иметь любой сирене.

Ее песня была последним, что стражники услышали в своей жизни. Они и сами не поняли, как оказались в ладье Харона. А Элла беспрепятственно проникла в Лабиринт, едва кивнув ошеломленному Вазилису на прощание.

***********************

Лабиринт был поистине удивительным сооружением. Казалось, эта система пещер с самыми невероятными ходами и выходами – не больше, чем творение природы. Природа в руках богов, и, если за каждым листиком винограда стоит очередной безумец с Олимпа, несложно догадаться, почему мир так далек от совершенства.

Так вот, Лабиринт…  Это чуть ли не самое значимое во всей истории. Древние говорили, что вся наша жизнь – один большой Лабиринт. Ты блуждаешь по своим пещерам, как слепой котенок, заходишь в тупики, теряешься и находишь выход… или не находишь. Второе  более вероятно.

В Лабиринте было холодно. Где-то вдалеке капала вода, нарушая мертвенную тишину. Вода… Хорошо. Тут вообще довольно влажно. Значит, Элла не пропадет.

Она – сирена. Сирены водой дышат, водой живут и в воде ориентируются. Их можно вытащить из воды, но, стоит им хоть случайно заметить рядом лужу – и они почувствуют себя, как дома.

Ну, почти.

На каждом шагу попадались какие-то тяжелые ветки – их словно специально клали под ноги. Элла не сразу сообразила, что это кости ее предшественников.

— Минотавр! – громко позвала Элла, медленно идя вперед. Стройные ноги осторожно ступали по влажному камню. – Минотавр, я пришла поговорить с тобой!

Где-то невдалеке раздалось пофыркивание. Элла затаила дыхание – вот и тварь из Лабиринта. Остается надеяться, что в нем есть хоть что-то человеческое… Ну, или она обойдется без этого быка. Коровой больше, коровой меньше… Хотя – кого она обманывает? – Минотавр нужен ей. А вот добровольно теленочек пойдет к ней в руки или нет – Элле все равно.

Но пусть сначала будет попытка наладить контакт… как это?.. Ах, да. По-че-ло-ве-чес-ки.

…Минотавр свалил ее наземь.

Элла увидела перед самым своим носом огромную морду свирепого рыжеватого быка. Из ноздрей чудовища выходил пар. Громадные глаза горели огнем.

— Ты сама пришла? – прошипел Минотавр, не двигаясь. – Поговорить? Говори. У тебя немного времени.

— Сколько? – тихо спросила девушка, сама не зная зачем.

— Столько, насколько хватит моего терпения! – рявкнул тот. Она невольно вздрогнула:

— Мое имя Элла. Я – королева сирен всея морей. Посейдон отнял у моего народа власть, но мы вернем ее. И нам нужна твоя помощь… Помощь самого сильного, самого могучего и удивительного человека на суше…

Минотавр фыркнул и встал. Элла замерла.

— Может, ты и не заметила, королева всея морей, но я не человек.

— И в том вина лишь Посейдона! – надломленным голосом прибавила Элла. – Из-за него ты родился монстром! Из-за него ты не живешь, а существуешь!  

Минотавр заметно напрягся. Девушка поняла, что вот-вот заступит за границу дозволенного, но отступать было уже поздно. Элла нащупала нужную струну, но, кажется, даже не боялась ее порвать.

— Отомсти Посейдону! Встань с нами на одну сторону, и мы победим! Ты… Ты должен быть царем! Царем Крита! Ты не сын Миноса, но и он был покойному правителю лишь пасынком! А ты меж тем старше Ариадны…

— Мне не дадут престол, даже если я захочу, — мрачно проговорил Минотавр. – Но мне и не надо. Я бы голыми руками убил Миноса, я бы пошел против Посейдона, но… — Он сощурился. – Где гарантия, что ты не солжешь? Ты сирена. Вы все скользкие, как рыбы.

И Элла выпалила самое безумное, на что была способна:

— Я стану твоей рабыней, и, если обману, сможешь съесть меня!

В глазах Минотавра зажегся интерес и недоверие. Элла тут же напомнила себе, что делает это для своего народа – и, выхватив из-за пояса кинжал, резанула по длинной косе. И потом – еще раз, по прядям на лбу.

Чудовище из Лабиринта с изумлением глядело на нее – с короткой челкой и волосами до плеч, как у рабыни. Она и была отныне рабыней. Она добровольно подписала себе приговор…

Только не похоже, чтоб она об этом жалела.

— Пойдем со мной, мой господин, — вкрадчиво прошелестела Элла, протягивая Минотавру тонкую руку. Он шагнул к ней, и они медленно направились к выходу – монстр знал свой дом, как собственные копыта, а сирене сама вода шептала, куда идти.  – Сперва мы разделаемся с Миносом и представим тебя твоей сестре… Имей в виду, тебя укротил юнец с  севера острова, и ты стал податлив, как теленок. Этот юнец будет царем, тебе же предстоит быть его правой рукой.

— Я не подчинюсь мальчишке! – презрительно скривился Минотавр. Элла обезоруживающе улыбнулась:

— Пойми, так нужно. Он – лишь мой инструмент, править от его имени стану я. Я уже подчинила себе Сциллу, а, когда Харибда тоже склонится предо мной, мы восстанем все вместе против Посейдона и даже – кто знает? – всех богов Олимпа. Мы непобедимы, господин мой…

Они уже почти вышли из Лабиринта и разговаривали непринужденно, как старые знакомые. И даже не заметили, что в кустах спрятались два охранника – те, что пришли сменить убитых Эллой. Парочка услышала достаточно, чтобы незаметно сбежать к царю и поведать о страшном заговоре.

5

Ο θεός δε γκρεμίζει τα σπίτια των ανθρώπων, παρά χαλάει τα μυαλά τους και τα γκρεμίζουν μονάχοι τους.

 ελληνική παροιμία


(Не боги разрушают жилища людей, они вносят смуту в их головы, и люди сами разрушают свои дома.

Греческая пословица)

— …Жизнь очень непредсказуема, — задумчиво протянул Посейдон, выслушав рассказ Миноса. – Молодец, что поведал мне об этом… Я покажу   несносным рыбкам, где их место.

Царь Крита согласно закивал:

— Конечно,  повелитель всея морей, конечно. Нельзя давать спуску подданным, не то все кончится бунтом… Надеюсь, — добавил  он заискивающе, — я  прощен, о владыка? За то, что не сдержал слова когда-то? Ведь я предотвратил такой…

— Такой пустяк, — закончил за него Посейдон. – Пустяк, не больше. Но, впрочем, ты почти искупил свою вину… Достаточно ли ты намучился с тварью?

— Минотавра я одолел, — сухо ответил Минос. – Причем без твоей помощи.

— Неужели? – усмехнулся Посейдон. – Ну, в таком случае, ты обойдешься и без моего покровительства.

Минос сглотнул.

— Нет! Нет, владыка, нет…

— Да! – повысил голос Посейдон, и море за окном потемнело, как перед штормом. – Да, ты ведь справишься и без меня! Прощай!

В небе громыхнуло. Минос весь сжался в кресле с высокой спинкой, и Посейдон пропал с третьим или четвертым раскатом. Посейдон… Его дядя его бросил. Уже во второй раз. Да ладно… Оттает.

Впрочем, вряд ли он думал бы также, если б знал, что его ждет. Забегая вперед, стоит сказать: Минос не увидел следующего рассвета.

Но забегать вперед не надо. Минос был пока живой.

А Посейдон как раз узнал о плане сирен и отправился в морские глубины наводить порядок. Элла добровольно сделалась рабыней Минотавра – а ее подданных тем временем постригли в рабы богу всех вод. Они больше не имели права перечить ему. У них был теперь хозяин.

Так сирены лишились своей королевы.

***********************

— Постой минутку, — шепнула Элла и, отпустив руку Минотавра, двинулась к морю. Бык еле заметно кивнул; он уже заметил в волнах пару хорошеньких девичьих головок.

Но… их волосы были острижены.

— У нас больше нет королевы, — мрачно сообщила сирена с голубовато-серебристыми волосами, враждебно глядя на Эллу. – Мы – рабыни Посейдона… Вы просчитались. Ему все известно.

— Но что с вами? – ахнула вторая, с белыми локонами. – Вас он тоже…

— Нет, — качнула головой Элла, сморгнув слезы. – Я – рабыня Минотавра. Одно хорошо – Посейдон не имеет надо мной власти… Но я ваша королева. Была, есть, буду. Я все равно подчиню сиренам мир. Я все равно…

— Хватит! – вскрикнула первая, стукнув кулачком по воде. – Вы – ничто. Мы хотя бы служим морскому богу, а вы продались корове!..

Она нырнула, силой уводя за собой беловолосую. Элла протянула к ним руки, но замерла. Она принадлежит Минотавру. Да к тому ж не строит лезть в воду – теперь ей туда путь заказан.

— Меняем план действий, — прошелестела Элла, услышав за спиной стук копыт. – Сирен больше нет. Моря больше нет. Но есть Крит и Олимп. И уж трон мы получим.

***********************

Ариадна вышла на балкон и вдохнула сладковатый запах цветущего миндаля. Мрамор бортика приятно холодил ладони. Ароматы цветов мешались с солоноватым бризом, дувшим с моря. Нежно-розовые воздушные рукава туники льнули к плечам. Золотистые волосы трепал ветер.

Царевна была особенно прекрасна сегодня, потому что была особенно счастлива. Старые сивиллы предсказали, что сегодня к ней придет герой. Тот, что избавит Крит от Минотавра и вернет мир.

Он должен прибыть из-за моря. Прекрасный, как Аполлон. И сильный. Могучий. Такой прямо…

— Кирия! – взволнованно пискнула служанка, влетая в комнату. Ариадна удивленно к ней обернулась. На лице девицы застыло выражение искреннего ужаса. Царевна  нахмурилась:

— Что слу…

— Ваш отец! – только и выдохнула служанка. Ариадна судорожно сглотнула, сцепив пальцы.

— Что?..

— Мертв!

У Ариадны земля ушла из-под ног.

Она медленно осела а пол, хватаясь за стену.

— Мертв? Но…

— В бане, — еле слышно проронила девица.

— К-как это?

—  Никто толком не понял… — словно оправдываясь, принялась бормотать служанка. – Кто-то по ошибке пустил в ванне горячую воду и… Его обварили насмерть.  

Ариадна схватилась за горло – ей не хватало воздуха.

— А… мама?

Служанка прижала ладонь ко рту, всхлипнула и бросилась к дверям. Аридна сипло позвала:

— Постой! Кто-нибудь! Что с мамой?..

Ей ответили вошедшие стражники с мрачными лицами. Даже не ответили – она все поняла по их взглядам.

Пасифая не любила супруга, но считала долгом быть ему верной, особенно после истории с быком. И по дворцу ходили слухи, будто она дала себе клятву выпить яд, если с Миносом что-то случится… Но было нечто более жуткое и более реальное: Пасифая однажды устала от измен Миноса и прокляла его, так что, стоило ему почувствовать малейшую влюбленность к очередной девице, он начинал плеваться змеями. Измены прекратились, однако любое проклятие имеет цену. А цена была такова: умрет он – умрет и она.

Похоже, Ариадна осталась сиротой. И на ее хрупкие девичьи плечи уже упала ответственность за Крит. На ее и ничьи больше: отец не успел найти единственной наследнице мужа.

Ариадна положила подбородок на колени и тихонько застонала. Она одна, одна, одна… Од…

— Кирия!

Царевна вскинула голову. Стражник был какой-то подозрительно веселый, с мутноватыми глазами, точно пьяный.

— Кирия, герой! Он пришел! Он здесь!

Ариадна вскочила и понеслась к дверям, навстречу пророчеству, как единственному лучу солнца. О, боги, боги, неужели?..

Царевна стрелой влетела в просторный зал и встала, как вкопанная.

Перед ней предстал высокий и худощавый юнец с курчавыми волосами, девушка-рабыня и…  

— Кирия, просим любить и жаловать, Вазилис, юноша, подчинивший Минотавра. И…

— И сам Минотавр, — как-то слишком гордо для рабыни прибавила девица.

…И сам Минотавр.

— Он теперь совершенно неопасен для вас, — ослепительно улыбнулась рабыня. – И все благодаря Вазилису…

— Полагаю, он ваш хозяин? – сухо осведомилась Ариадна, стараясь унять дрожь в голосе. Девица сверкнула на нее глазами, но ответила совершенно спокойно, и даже с большим достоинством, чем сама царевна:

— Что вы, кирия. Я не так проста, как вы думаете. Но и ваш брат – не корова, не правда ли?

Ариадна даже опешить не сумела от такой наглости. Но намек она уловила – рабыня ей угрожала. И, увы, царевна не могла с ней спорить: Минотавр, видимо, подчинялся далеко не Вазилису. Да и не похожа она на рабыню… Слишком образованная и наглая. Гетера?..

Минуточку. Что там за шум?

Ариадна повернулась к окну и в ужасе отпрянула. К ней тянулось сразу несколько зубастых безобразных голов.

— А Сцилла, — продолжила Элла, — не змейка. Ведь правда же?

Ариадна хотела позвать слуг, но только тут поняла, что все двери заперты, что в зале она один на один с этими сомнительными посетителями, и что смерть ее отца почти наверняка не обошлась без них.   

— Чего вы хотите?

Элла снова сверкнула рядом жемчужно-белых зубов.

— Ничего особенного. Просто, кажется, Крит остался без царя. А ведь нельзя взваливать такую непосильную ношу, как целое государство, на хрупкие женские плечи… Это очень сложно, поверьте, я знаю. Вам нужен муж, такой   храбрый и отважный, как Вазилис. Что вы думаете об этом?

Элла скользнула к Ариадне, и на царевну дохнуло соленым морским воздухом. Она похолодела – да никакая это не рабыня, а сирена! Но от этого открытия не становилось легче. Наоборот, девушку обуял ужас: она слышала много историй о жестокости морских красавиц.

Все они сходились на одном: спорить с сиренами не рекомендуется. Если, конечно, не  хочешь расстаться с жизнью… Как отец. Она и не сомневалась, что Минос умер оттого, что отказал этой компании в руке дочери.  

— Ладно, — выдавила Ариадна, сглотнув. – Я… уверена,  что Вазилис станет прекрасным мужем и… царем.

Элла ухмыльнулась и издала легкий мелодичный смешок:

— Ну, разумеется. А помогать ему… буду я.

Ариадна обреченно кивнула.

— Хорошо… госпожа. Как к вам обращаться?

Элла молча протянула руки, сняла с обомлевшей Ариадны роскошный золотой венец и, надев на свою голову, ответила:

— Царица.

            6

Αγάλι-αγάλι γίνεται η αγουρίδα μέλι.

ελληνική παροιμία


(Мало-помалу и незрелый виноград станет медом на вкус.

Греческая пословица)

Жизнь сильно изменилась с приходом новой власти. Трон принадлежал Ариадне и Вазилису, но позади этого трона стояли двое – Минотавр, объявленный братом царицы, и таинственная незнакомка. Никто точно не знал, кто она, но ее представляли главной советницей. Правда, всех смущали ее волосы – коротко стриженные и с челкой, как у рабыни.  

Минотавру больше не приносили жертв. Элла нашла этой проблеме мудрое решение – скармливать монстру заключенных и  приговоренных к казни. Людей легко было купить на простую фразу: «Не выжил в тюрьме» или «Сердце в камере остановилось». А Минотавр между тем был сыт и податлив, почти как теленок. Ариадна же боялась роптать,  что же до Вазилиса, то он был счастлив. Из простого бедного рыбака он стал  царем, жил в роскоши, имел в женах красавицу, а другая красавица, — куда более привлекательная и прекрасная, — была его любовью. Элла и Вазилис встречались, и весь двор знал об этом.

А Ариадне было плевать. У нее был Дионис.

Она постепенно смирилась и с тем, что Крит не принадлежит больше ей, и с тем, что у нее нет больше родителей, и с тем, что муж ее – паренек того еще происхождения, — ее не любит. Ариадна смирилась со всем и решила заняться личной жизнью. На горизонте маячил Дионис – бог плодородия, который в ней души не чаял. Бог… Много цариц встречаются с богами?

Элла не подходила больше к морю и старалась даже не глядеть на него, но без дела не сидела. Лишившись собственного королевства, она с яростью взялась за царство, попавшее в ее руки.   Она припоминала разговор с горожанами на рынке — поэтому точно знала, что нужно изменить в Крите и почему. Сцилла больше не нападала (благо закон позволял производить смертные казни путем утопления), Лабиринт опустел; Элла разобралась с налогами и добилась от подданных полного повиновения. Крит буквально восстал из пепла, и никто не ведал, что все благодаря сирене.

Но потом о любви Ариадны и Диониса стало известно всем, и это родило новые слухи. Элле пришлось прямо заявить Вазилису, что трону нужен наследник, притом не бог-полукровка, а настоящий сын царя.

Ариадна вскоре родила сына и нарекла Фоантом… Элла убила мальчика на следующее утро после его рождения.

— Это ребенок Диониса, — сказала она.

Та же участь постигла Стафила, Энопиона и Пепарефа – Элла просто знала, что это не сыновья Вазилиса. Ариадна смирилась еще кое-с-чем: Эллу невозможно обмануть. И вскоре она родила сына, которому было суждено выжить.  Но  в тот же год появился на свет еще один мальчик.  

Это был первенец Эллы…

…И Минотавра.

У него не было ни рогов, ни копыт, и он выглядел самым обычным ребенком. Но сирена уже тогда поняла, сколько велика будет сила ее сына, когда он подрастет. О, он будет свиреп и беспощаден, как отец, но хитер и властолюбив, как мать! Нужно лишь ждать.

…Минул еще год, и снова родились двое – дочь царя с царицей  и дочь Эллы с Минотавром. Первая унесла  жизнь Ариадны. Царицу похоронили в роще Ариадны-Афродиты. Вазилис же, едва сняв траурный хитон с неподшитым низом, женился на Элле, и давние слова сирены сбылись: она стала настоящей царицей. Минотавр остался при дворе и считал мать своих детей уже не рабыней своей, но кем-то большим.

Сделавшись царицей, Элла позабыла про все людские правила. Она свободно посещала театры и сама присутствовала на важных переговорах и собраниях. Она не жила в гинекеях, но имела внушительных размеров покои в основной части дворца. Она пила вино, хотя женщинам это было запрещено, и никогда не слушалась мужа. В народе ее называли «возвысившейся гетерой», и она ничего не отрицала. Пусть гетера, но  не рабыня.

Мальчиков растили, как братьев, и обучали всему, что положено знать царевичам. Сын Эллы, впрочем, превосходил сына Ариадны и в ловкости, и в жестокости, и в хитрости. Он был шире в плечах, решительнее и холоднее названного брата и, кажется, не любил никого, кроме матери и родной сестры.

Сестра эта, к слову, превзошла красотой даже мать. Она была девочкой, потому ей передался и волшебный чарующий голос, и стать, и – Элла особенно была рада за это, — золотые волосы. Да, первенец сирены был чем-то схож с черноволосым пиратом, своим дедом, но вот дочка пошла в бабушку и других прародительниц.

Она вместе с девочкой покойной царицы жила в гинекеях – части дома, где надлежало жить всем незамужним девушкам, — в окружении гармонии и покоя. Именно так проводили время все молодые девы – включая и Ариадну до ее брака, — и именно это делало их добросердечными, нежными и покорными. Но Элла уделяла достаточно времени и сил на то, чтобы поведать единственной дочери об истинном мире, не таком радужном и прелестном.  Так что девочка была осведомлена о многом – и точно знала, чем займется в будущем. Не как дочь царицы. Как сирена. Также она, вопреки некоторым устоям, часто и подолгу общалась с братом, а в складках хитона скрывала короткий меч – скифос. С названной сестрой девочка, наоборот, почти не виделась. Делалось все, чтобы их пути не пересекались, и встречались они разве что на танцах.

Дети царя не ведали о происхождении мачехи, не знали почти ничего и росли в неведении. Дети царицы же знали обо всем – от них во дворце не было секретов.

Дочь царицы прочили в мужья сыну Вазилиса. А сын Эллы уже был подготовлен к браку с юной царевной – бывшая королева сирен продумала все.

Не продумала она только одного. То была крохотная проблема, повлекшая за собой много бед…

Имя ей – Посейдон.

Он не забыл об Элле, нет. Он лишь выжидал, пока рабыня потеряет своего хозяина… Минотавра не стало, когда сыну сирены было десять. Вот тогда Посейдон и свершил свою месть.

Он спустился на землю и заточил царицу Крита в тот самый Лабиринт, где когда-то жил Минотавр. Но с одним отличием: вход в него бог морей запечатал, так что Элла уже не смогла выбраться. В пещерах было достаточно воды, чтобы сирена не умерла, но ей не суждено было больше увидеть ни солнце, ни своих детей.

О ее детях Посейдон тоже позаботился.  Не только о ее – о детях Вазилиса тоже. Мальчишка прогневал его, связавшись с сиреной; покойница Ариадна же была дочерью Миноса, которого Посейдон так и не простил.

Сперва новых бед ничего не предвещало. Вазилиса, впрочем, перестали так уважать в народе: царь он был из рук вон плохой, и без Эллы его правление пошло под откос. К тому же, все считали, что муж нового чудовища из Лабиринта не должен занимать престол.

А дети меж тем подрастали. Когда мальчикам минуло шестнадцать, море неожиданно стало подступать к берегам слишком сильно, затапливая остров. Люди приносили богам жертвы, и вскоре им пришел ответ с небес – всему причиной царь.

И Вазилиса свергли. Это повело междоусобные войны, Крит поглотили смуты…

Но что же сталось с  наследниками?

Дети Эллы были готовы к такому исходу событий. Они ушли в леса прежде, чем бунтовщики собрались убить и их, как убили царя. Что касается детей Вазилиса, то… Мне неизвестно, как они спаслись. Известно лишь, что с приходом к власти другого человека – между прочим, тоже простолюдина, — жизнь на Крите не сделалась лучше.

Если жизнь – это Лабиринт, то народ Крита уже скоро наткнется на Минотавра.  

Глава вторая

ВРАЧЕВАТЕЛЬ

— Это вся история, — пожала плечами Сапфо. – У тебя еще остались вопросы,  Зен?  

Зен хмуро поглядел в ее точеное лицо, совершенное и холодное.  Он не мог поверить ни единому ее слову, но два сапфира – восхитительные очи девушки, — были слишком серьезны.

— Выходит, наша с Агейп мачеха – злая сирена? – негромко проронил он. Сапфо усмехнулась:

— Злая? Выбирай выражения. Она наша мать.

Зен шумно выдохнул:

— Ну, хорошо.  Вы бежали в леса. Но как? И где вы были все это время?

— А  сколько времени прошло? – неожиданно спросил Софрон, отрывая спокойный  взгляд своих голубых глаз от   меча. Он тоже казался бронзовой фигурой, но только еще менее живой, чем сестра. Безупречный и холодный. И от него тоже пахло морем.

— Много, — неуверенно проговорил Зен. – Вы, правда, не знаете?..

— Мы были заняты, — невозмутимо хмыкнул Софрон. – Слишком заняты, чтобы следить за временем.

— Какой сейчас год? – вяло поинтересовалась Сапфо. – А месяц? Число?

— Восьмое число месяца пианепсиона, — еле слышно ответила Агейп, зябко кутаясь в свой гиматий. Сапфо посмотрела на нее с неприкрытым любопытством:

— А ты хорошенькая.  У меня не было возможности разглядеть тебя, как следует… Я только знаю, что ты хорошо танцуешь. И любишь арфу. Да?

Агейп вся сжалась.

— Да… А к чему это?

— Да просто странно: как такая нежная хрупкая голубка выжила в такой истории? — ухмыльнулась Сапфо. – А ты, Зен? Думаешь, много я знаю о тебе? Разве только, что ты вечно носишь с собой авлос, как Орфей семиструнную лиру… 

— Это… подарок отца, — выдавил Зен, не желая вдаваться в подробности. Одному небу известно, как девчонка узнала про авлос – он всегда его прятал и играл только в одиночестве. На самом деле это был авлос матери.

— Видите ли… Нам была известна правда о прошлом нашей семьи. А что вы расскажете? Где вы были все это время – так ты, кажется, выразился?

Зен устало потер глаза. Его так и подмывало как-нибудь огрызнуться и лечь спать –  плевать, хоть на голую землю. Но, что есть, то есть: Сапфо и Софрон их спасли. Потому Зен с Агейп и были до сих пор живы и сейчас сидели у костра – сын царицы подстрелил почти всех несшихся за ними стражников из лука, а дочь царицы, что для девы вообще не подобает, зарубила оставшихся мечом. К слову, это ее меч Софрон сейчас с такой  тщательностью протирал. Дети сирены взяли их с собой, но Зен подозревал, что их с легкостью бросят, стоит лишь ответить невпопад. Царевич еще мог рисковать собой, но не сестрой.

— Ну, нас… Нас хотели казнить публично, а не просто отравить, как отца, — осторожно начал Зен. Софрон снова на него воззрился, но с чуть большим интересом. — Вас заточили в тюрьму? – прошептала Сапфо, склоняя на бок

головку. Золотая коса упала на спину.

Зен кивнул.

— Да, нас… Неважно. Казнь должна была состояться как раз сегодня.

— Какой был смысл так тянуть? – осведомился Софрон. Агейп покосилась на него с неприкрытым ужасом. Зен закусил губу.

— Дело в том… Когда вы сбежали, все бросились на ваши поиски. Но либо возвращались ни с чем, либо их находили мертвыми и… обезображенными.

Сапфо чуть слышно хихикнула в ладошку. Зен успел заметить у нее на запястье браслет из раковин.

— Это отвлекало внимание, поэтому нам тоже удалось скрыться. Мы спрятались в одном из монастырей. Так что, пока вы… м-м-м… изучали леса и горы Крита, мы носу не казали из монастыря. Но потом нас… в общем, выдали. Это было как раз вчера. Нас заточили в тюрьму, но мы подкупили стражника. К счастью, у нас остались кой-какие украшения, особенно у Агейп…

— А потом за вами потянулся хвост, отбиваться вы даже не пытались, а решили найти убежище в лесах, — закончила за него Сапфо. – Однако не будь здесь нас, вас бы убили или водворили обратно и убили бы позже.

— Мы вам очень благодарны, — выдавила Агейп, сцепив пальцы.

—  Ах, так это из-за вашей казни объявили праздник, — пробормотал Софрон, оставляя, наконец, уже блестящий, как звезда, меч. – Жаль, жаль, что вы ушли… Люди останутся без зрелища.

Зен вперил взгляд в землю, чтобы сын сирены не заметил в его глазах злости. Какой же он все-таки… Но доля правды в словах его и сестры была: им спасли жизнь.

— И как, весело было в монастыре? – сощурилась Сапфо, снова прильнув к Зенову плечу, будто кошечка.

—  А в лесу? – вопросом на вопрос ответил ей Зен. Сапфо оскалила зубки:

— Мы здесь свободны. Никто нам не указывает и не угрожает. Мы есть друг у друга и совершенно счастливы. И уж точно не нуждаемся в чужой крыше над головой…

— Как будто у вас есть своя! – не удержался Зен.

Софрон встал и пошел прочь, бросив через плечо:

— Представь себе. Но ты, если хочешь, можешь спать тут… Открытое небо так много обещает, да?

Зен недоуменно смотрел, как заливается Сапфо.

***********************

— Куда вы нас ведете? – поморщился Зен, помогая Агейп перешагнуть через очередное сухое дерево.

Сапфо, гибкая и ловкая, как горная козочка, таинственно ему подмигнула. Софрон отогнул густые ветви на пути и торжественно махнул рукой на открывшийся вид.

Они вышли из леса на открытое пространство ниже по склону, пустынному, лишь с парой мелких кустов да пучками сухой травы и без единого деревца, что было довольно небезопасно, но того стоило: в пыли, среди камней и песка, стояло невысокое заброшенное здание. Плоская крыша заросла травой. За полукруглой аркой открывалась почти целая дверь. Узкие черные окошки выделялись на посеревших камнях кладки. Вокруг высились кучи гравия, которые, очевидно, раньше был пристройками к зданию, ныне разрушенными. Не похоже, чтобы внутри было много места, но зато отсюда было особенно прекрасно видно его…

…Море.

От одного взгляда на бескрайнюю черную воду под бескрайним черным небом там, далеко, за холмами и склонами, поросшими деревьями, становилось как-то спокойно.  

— Море лечит, — словно прочитав его мысли, прошептала Сапфо тихо и  певуче, как прибой.

— Море лечит… — беззвучно повторил Зен.

Софрон тем временем гостеприимно распахнул дверь, приглашая гостей внутрь их убежища. Агейп скользнула за ним, но Зен стоял, как прикованный, не отрывая взгляда от моря. Он словно видел его впервые… И правда. Из дворца море казалось другим, монастырь от него далеко, а уж из тюрьмы его не видно подавно.

— Хочешь, я покажу тебе что-то? – спросила Сапфо. Зен дернул плечом:

— Я не дам себя сбить сирене.

—  А, не знай ты, что я сирена – согласился бы?

Зен пристально всмотрелся в ее глаза – уже не сапфиры, а кусочки моря. В них даже будто отражались звезды.

— Нет. Ты и без того… чудная.

Сапфо взяла его руку своей холодной рукой и прежде, чем Зен опомнился, потащила его еще ниже по склону.

— Куда мы идем?

— Лечить тебя.

Зен попробовал вырвать руку, но у хрупкой Сапфо была мертвая хватка.

— Но… я здоров. Совершенно.

— Нет, Зен, нет… — грациозно покачала головой Сапфо. – Ты болен. Ты очень, очень болен. Ты растерян. Ты царевич и привык твердо знать, что делать и кому верить… Ты не знаешь, как сейчас поступать. Растерянность… Это болезнь, Зен.  Но тебе уже известен врачеватель, который тебя исцелит. Он смоет все сомнения, Зен. Он даст все ответы.

Зен и сам не понял, как оказался у кромки воды. Ноги ступили на мокрый песок вперемешку с   галькой; прохладные волны ласково касались лодыжек и лизали пятки. Юноша повернулся к Сапфо и сам сжал ее пальцы. Она оказалась права, ему уже становилось легче. Усталость постепенно отступила, дав место покою.

— Спроси его, — подсказала Сапфо, склоняясь к воде и зачерпывая ее пригоршней. – Спроси, оно ответит.

— Это глупо, — проговорил Зен, но как-то не слишком уверенно. – Море… Оно не умеет говорить.

— Умеет! – неожиданно резко возразила Сапфо и отдернула руку. – Просто тебе не хватает ума его понять! Если ты не разбираешь мяуканья кошки, она по-твоему глупее тебя?!

— Даже если так, на что мне ответ, который я не понимаю? – отмахнулся Зен. Лицо Сапфо смягчилось:

— А я  подскажу. Я понимаю море. Я много чего умею… Мама успела меня научить.

Зен вдохнул поглубже и решительно шагнул навстречу волнам. Они окатили его льдом, мгновенно намочив и волосы, и одежду.

Он мысленно задал вопрос. И море, должно быть, дало ответ, потому что Сапфо пропела:

— Разгадай тайну Лабиринта. Распутай клубок белых ниток и черных. Трон – просто камень. Посейдон – просто вода. Люди – просто камни. Птицы – просто песни. Когда бог моря склонит голову, когда чудовища отвесят поклоны, все станет на свои места.

Зен непонимающе  моргнул. Сапфо облизнула пересохшие губы.

— Я… не знаю, что это значит, — проронила она. – Но… может, мы придем к чему-то вместе? Пойдем, расскажем… Софрону и… Агейп…

Зен согласно кивнул и уже сам машинально взял Сапфо за руку, заметив, что дочь сирены тоже чувствует себя странно.

Они оба знали, что это только начало.

~~~~~

о. Крит, пляж Фаласарны. 20** год, конец октября

— Как ты тут живешь? – спросил Зен просто потому, что молчание явно затянулось.

Они с Сапфо лежали на остывающем песке, мокрые, но по-своему почти счастливые – почти. Ее золотые волосы облепили смуглое лицо и шею. Из-за полуоткрытого рубинового ротика были видны жемчужины зубов. Розовеющее небо делало каждую капельку воды на ее коже крохотным бриллиантом.  Она все та же статуэтка… Такая прелестная и неживая. И никогда не была.

Пляж уже опустел; никто не мог помешать им поговорить по душам.

Только вот Сапфо молчала.

Зен коснулся ее плеча.

— Что? – вздрогнула статуэтка и на секунду ожила, резко дернувшись.

— А сказал: как ты тут?

— Да… Нормально. Не лучше, конечно, чем на престоле, но шоппинг – это вещь…

— А… — кивнул Зен. Сапфо шумно выдохнула.

— Девочкам нравится. И мне… Да, наверно, и мне.

Пауза. Только море шумит… Море-море-море…

— И что… Сложно с ними справиться?

— Ну… Нет. Они – обычные сирены, Зен. В меру прилежные… В меру жестокие. Им не хватает отца…

Теперь уже у Зена отпало желание продолжать разговор. Но Сапфо продолжала.

— Пирена вообще совсем взрослая… У нее волосы, как у мамы. Такие черные-черные…

Зен думал, что сейчас голос Сапфо сорвется, на глазах заблестят слезы – но ее точеное лицо не выражало ничего.

— Ты… похорошела, — выдавил Зен. Сапфо усмехнулась.

— Да, царевич…  С лица-то я кукла…

А внутри чума.

Зен сглотнул.

— Сапфо, слушай…

— Я сейчас кручусь в гостиничном бизнесе. Иметь свой отель, даже маленький, жутко весело. Даже веселее, чем быть царицей… А ты чем занят?

— Ну, я… Оказалось, из меня тот еще технарь. Видеоигры придумываю. Недавно одну начал делать – это вещь. Я…

— Да ты дурак, Зен… — досадливо перебила Сапфо. – Видеоигры у него…  Как твоя блондинка?

Теперь уже Зен вздрогнул.

— Ч-что?

— Ну, эта… Не помню имя. Еще со мной разделаться хотела, помнишь? Дура… Но красивая. Такие глазки… эм… карие?

— Голубые.

— А, ну да. Я так и сказала… Как она?

— А… Нормально. У нас все… отлично.

— А я так и думала. Я видела его с ее этим… Новым. Таким высоким, красивым…  Я сразу поняла, что у нее все отлично. Потому что она с кем-то, кто не ты.

Еще одна пауза.

— А как твой… брюнет?

Сапфо вскинула голову.

— Блондин! И… О, прекрасно! У нас все именно так, как и должно быть…

— Неужели?

— Да. И, знаешь… Он все-таки замечательный.

Зен с деланым равнодушием хмыкнул.

— А… И что в нем такого особенного?

Сапфо сверкнула глазами.

— По брачному договору я не перешла к нему в собственность, как это было в старые времена. Я абсолютно независима, могу делать, что хочу, пить вино, сколько хочу, гулять, с кем хочу… Я свободна, Зен. Я вечно молода и красива… Я счастлива.

— Ты рассуждаешь, как сирена.

— Возможно, ты не заметил, но я и есть сирена.

Зен поднялся, спешно отряхивая с себя песок.

— А ведь на какой-то миг мне показалось, что в тебе есть что-то человеческое…

Сапфо издала короткий мелодичный смешок:

— Тогда ты дважды дурак! Потому что я скорее умру, чем стану человеком… Я поставила на колени бога с Олимпа, я подчинила себе все моря мира – думаешь, я свыкнусь после всего этого со статусом обычной смертной? Добросердечность, верность, любовь… Любовь…

Сапфо задумчиво потеребила  мокрую золотую прядь. Зен почему-то не уходил, ожидая ее последних слов.

—  Музы, нимфы и сирены, — наконец, негромко произнесла Сапфо, — никогда не считались кем-то важным. Музам строили храмы – мусейноны, но все равно никогда не ставили выше богов, даже выше самовлюбленного дурачка Нарцисса…

Зен невольно поперхнулся.

— Ты сказала…

— Я знаю, что сказала, — холодно отрезала Сапфо. – Не беру слов назад и не исправляюсь… Так вот. Нимфы… Хранительницы природы, выполнявшие черную работу, пока Деметра, Дионис, Приап и другие «настоящие боги природы» отдыхали на облаках. Все молились им, приносили жертвы им, а нимфы были в глазах людей лишь прислугой. А сирены для них – это монстры, сладкоголосые монстры… Музы Ада.  Мы ниже богов, мы лишь препятствие для людей.

— Вот как… — прошептал Зен. Сапфо грациозно встала и неспешно пошла прочь, в наступившую темноту.

— Да… Да, да, да. Я – сирена, Зен. Этим все сказано… — и, уже скрывшись из виду, крикнула: — Желаю найти выход из Лабиринта… или погибнуть быстрее, чем тебя убьют!

Зен не шелохнулся. Он продолжал буравить взглядом пустоту и готов был поспорить, что уже успел просверлить в ней глазами дыру.

Глава третья

ЛЕГЕНДА О НАРЦИССЕ

о. Крит, 13 век до н. э., 9 пианепсиона

Это, и правда, было только начало. Что бы ни значило послание, ясно было одно:  им всем пора в путь. Но куда? Ответ пришел оттуда же, откуда вопрос: из моря.

На рассвете к берегу прибило кожаный мешочек. Внутри лежала аккуратно сложенная карта.

Карта Лабиринта. 

— Нам все равно некуда идти, — справедливо рассудил Софрон. – Мы сейчас в тупике, а это… Это знак. Нам надо попасть в Лабиринт.

— Вход туда запечатан, — заметила Сапфо. – Но все, что закрыто, можно и открыть.

— Знать бы, как… — усмехнулся Зен. Сапфо и Софрон как-то странно переглянулись. Царевич сощурился.

— Что?

— Ну, положим, мы знаем, — пропела Сапфо. – Положим, мы знаем даже больше, чем нужно, но…

— Какая нам-то выгода, если мы вам поможем? – хмыкнул Софрон.

Зен оторопел. Уж такого ответа он от них точно не ожидал – но вовремя напомнил себе, что перед ним дети сирены. От них всего можно ожидать…

— А какая вам выгода была от того, что спасли нас?!

—  Мы узнали, где пропадали наследники Крита, — пропела Сапфо.

— И даже, возможно, будем иметь возможность… — Софрон кинул сестре многозначительный взгляд. – От них избавиться.

Агейп тихо вскрикнула у Зена за спиной. Сапфо оскалила жемчужные зубки:

— Хорошенькая… Все-таки очень хорошенькая. Наверно, такой и должна быть настоящая царевна. А я   не такая…

«Но царицей стану…» — мысленно прибавила она.

— И чего вы хотите? – мрачно уточнил Зен. Софрон чуть повел плечом:

— Отправиться с вами. Сами подумайте: ведь в Лабиринте наша мать.

— Что же вы сами не пойдете ее спасать?

Сапфо непонимающе моргнула и спросила с искренним удивлением:

— А… зачем спасать?

Теперь удивился Зен.

— Она же… Она ведь ваша мать. Разве вы не затем хотите с нами, чтобы ее освободить?

— Что бы она ни говорила, а против силы Посейдона мы не попрем, — хмыкнул Софрон. – Мы не сумеем ее оттуда вытащить.

— Причина кроется в другом… — прошептала Сапфо, но брат незаметно толкнул ее в бок. Она запнулась, прикусила язык, однако быстро нашлась. – Нам бы хотелось увидеть ее… Хоть разок. Разве вы сами не скучаете по своей матери?

Агейп всхлипнула. Зен мысленно выругался на чувствительную сестру, но и сам был вынужден признать, что матери ему не хватало. Пусть он не помнил ее, но все же… Элла даже не пыталась заменить пасынку и падчерице мать. У нее были свои дети и свои мечты. Интересно, какой бы матерью была Ариадна?

—  Хорошо, — сдался Зен. – Что нужно сделать?

— Чтобы попасть в Лабиринт, надо добыть две вещи, — неторопливо начала Сапфо. – Первая вещь – рог Амалфеи. Вторая – трезубец Посейдона.

— Посейдона?! – ужаснулся Зен. – Каким образом мы его добудем?!

— А вот это, царевич, ты нам и скажешь… — промурлыкала Сапфо.

—  Он тебе это скажет, — сухо поправил Софрон. Сапфо вскинула бровки:

— Что?

— Нам лучше разделиться, — заявил Софрон, украдкой подмигивая сестре. – Ты пойдешь за трезубцем с Зеном, а мы  отправимся за рогом.

Сапфо ответила ему ослепительной улыбкой:

— Отлично. Отправляемся на закате.

— Почему именно на закате? – совсем помрачнел Зен. Сапфо хрипло рассмеялась:

— Потому что… Ну, сам подумай… Нам ведь надо уплывать отсюда. Или ты думаешь, Посейдон и Амалфея будут ждать нас в паре шагов?

С этим трудно было спорить.

— И  как мы будем добираться до… Посейдона  и… Амал… Ам…

— Амалфеи.

— Да.

— По морю, — просто ответила Сапфо. Зен подозрительно сощурился:

— Что?

— По морю, — вкрадчиво повторила Сапфо.

— У нас нет кораблей.

— Путешествовать можно и на плоте.

— Он утонет – дня не пройдет.

— Лодка?

— Откуда ее взять?  

— Пойдем   к морю и поглядим, что можно придумать…  — решила Сапфо.

– Придумать? – повторила Агейп, неожиданно набравшись смелости. – Но… что мы можем?

Софрон фыркнул:

— К примеру, примоститься на подходящий корабль, добраться до нужного острова и – все! – дело за малым. Или отыскать ненужную никому лодку…

— Можно было бы отправить вас вдвоем, — прибавила Сапфо, протягивая Зену руки. – Но мы – дети сирены. Если мы оба будем далеко от вас, море может… взбунтоваться.

И Зен понял, что спорить больше не имеет смысла.

Он предложил принести богам хоть крошечную жертву, чтобы путь был удачным; Сапфо и Софрон сразу отказались, сославшись на то, что дичи здесь не слишком много, и лучше захватить больше припасов. С тяжелым сердцем царевич согласился.

***********************

Когда солнце скрылось за горизонтом, к морю пришли четыре фигурки. В порт они не сунулись, ограничившись бухточкой, где оставляли снасти рыбаки – подальше от дворца, от ищущей их стражи и ненужных глаз. Впереди всех шагал Софрон, за ним скользила тенью Сапфо; ее золотые волосы закрывал темный гиматий. Зен шефствовал за ней, а Агейп плелась в хвосте. Ей было сложно понять поведение юной сирены – Агейп воспитывали, как любую достойную девушку, прививая покорность и беспрекословное подчинение мужчине. Отцу, брату, а позже – мужу. А Сапфо была какая-то… странная? Она была по-настоящему отчаянной, заставляла всех плясать под свою дудку. И Софрон словно бы и не имел над сестрой власти. Но разве такое возможно?

Море чернело на фоне синеватого звездного неба. Привязанные к берегу лодки покачивались на волнах – белогривых конях Амфитриты. Из них выглядывали холмики брезента, кое-где были видны рыбацкие сети.

— Выбора нет, придется плыть на них, — шепнул Софрон, не дожидаясь ответа спутников, неслышно скользнул в ближайшую лодку, и кивнул на ту, что ждала часа чуть подальше.

— Но это воровство! – возмутился Зен.

Софрон тяжко вздохнул, и Сапфо тихонько рассмеялась:

— Неправда, царевич, ведь ты – законный наследник. Здесь все твое.

— Нет, — отрезал Зен, снова закипая. – Это принадлежит бедным людям.

— Бедным людям… — эхом отозвалась Сапфо, и ее руки сами потянулись к  массивным золотым серьгам. Девушка сняла их, следом избавилась от великолепного жемчужного колье и пары особенно красивых перламутровых раковин, украшавших   волосы.  

Все это Сапфо зацепила или завернула в лежавшие в лодках сети. И под конец  легко отрезала своим скифосом кончик косы и вплела в края сетей.

— Зачем это? – удивился  Зен. Сапфо сверкнула глазами:

— Как это? Это им дар от сирен. Пусть купят себе новые лодки. Пусть знают, что мы не воры.

Зена изумило то, как она это сказала. Спокойно, но с вызовом. И при этом – как что-то, само собой разумеющееся.

Без украшений Сапфо стала и выглядеть иначе. Уже не как безупречная статуэтка — волосы растрепались на морском ветру, кожа в свете луны казалась серебристо-белой, а точеная шея и плечи выглядели необыкновенно хрупкими и живыми. И еще она иначе смотрела… По-человечески.

Сапфо грациозно уселась во вторую лодку. Софрон Агейп не помогал, но проследил, чтобы она села напротив него, как полагается.

Зен осторожно занял свое место в лодке Сапфо и взялся, было, за весла, но девушка ему не дала.

— Я поведу.

— Что? – проронил Зен.

— Я поведу, — повторила Сапфо, нежными пальцами отвязывая лодку и умело ведя ее по волнам. Ее примеру последовал и Софрон.

Постепенно берег остался далеко позади, слившись с черными пятнами – горами. Зен впервые покидал родной Крит и от дурного предчувствия, что уже никогда сюда не воротится.

Когда и горы скрылись из виду, лодки поплыли в разные стороны. Сапфо в последний раз махнула брату рукой, воркуя что-то про добрый путь, а Зен на сестру даже не взглянул. Он надеялся получше следить за сиреной. Меж тем Агейп бросила ему долгий, полный мольбы взгляд. 

— А куда нам нужно? – уточнил у Сапфо  Зен.

—    Обитель Посейдона – дворец в самом сердце Атлантиды, — благоговейно прошептала Сапфо. – Это на западе от Геркулесовых столбов, напротив гор Атласа…

— А разве Атлантида не затонула? – нахмурился Зен.

— Да! – восторженно подтвердила Сапфо. – И мы опустимся глубоко-глубоко,  чтобы достичь цели…

— Ты вздумала меня утопить?! – ужаснулся Зен. Сапфо достала из  сумки тяжелый камень и сама повязала себе на шею.

— Что ты, царевич. Фисба пошла за Пирамом, зарезав себя мечом, еще влажным от крови возлюбленного.

Зен так и задохнулся.

— Возлюбленного?!

— Да, Зен. Моя мать хотела, чтобы мы были вместе. Не будешь же ты идти против воли царицы… или своего покойника-отца?

Зен молчал. Выражение спокойствия и смирения на лице Сапфо сменилось улыбкой победы. Она добилась своего – Зен вынужден ей подчиниться хотя бы потому, что бежать некуда и звать некого. Она строила ему глазки,  делала намеки – и вот теперь решила сыграть жестоко.

— Значит, будем топиться? – храбро спросил Зен.

Сапфо посмотрела на него с неприкрытым любопытством и отпустила весла.

— А ты хочешь?

— А разве не на это ты меня вынуждаешь? – окончательно запутался Зен.

—  Я лишь сказала то, что сказала… — Сапфо встала в полный рост, поспешно скинула сандалии и шагнула за борт лодки. К изумлению царевича, босая ножка девушки ступила на волну и не провалилась под воду. Сапфо сделала еще шаг, еще – она шла по воде еще грациозней, чем по суше.

Тончайший шлейф голубого невесомого хитона лизал темные волны. Мокрое пятно растекалось по светлой ткани, но стопы Сапфо оставались сухими. Казалось, юная сирена идет по лунной дорожке, плывя по черной воде…

— Смелее, царевич… За мной… Я покажу тебе Атлантиду…

Голос опутывал, как тончайшая нить, и заставлял следовать и повиноваться. Зен и сам не помнил, как покорно последовал по фигуркой  Сапфо, белеющей в непроглядной темноте, сияющей, кажется, ярче самой луны…

…И сомкнулись над ними волны.

***********************

— Амалфея  жила на Олимпе, — нарушил молчание Софрон.  – Говорят, она своим молоком выкормила самого Зевса.

Агейп с ужасом поняла, что обращаются к ней, потому что больше не к кому. Ей итак было жутко от того, что она осталась один на один с незнакомым мужчиной – вообще с мужчиной, который не приходится ей мужем. Это приравнивалось чуть ли не к смертному греху, Агейп буквально сгорала со стыда и страха.

А Софрон вел себя так, словно это естественно.

— Ты так и будешь молчать, му фос?

Агейп невольно ахнула – «мой свет» звучит, как обращение к возлюбленной. А у Софрона такой невозмутимо-хладнокровный вид…

— Наверно, невежливо заявиться к такой почитаемой женщине, — наконец, смущенно выдавила Агейп. Софрон еле слышно хихикнул:

— Не беспокойся, Зевс сам убил ее и спустил шкуру.

Агейп еле заметно прикрыла рот рукой: ее затошнило, — но через силу ей все же удалось перебороть себя. Софрон будто и не заметил этого и насмешливо уточнил:

— Амалфея – это козочка, и золотое ее руно Зевс вероломно захапал себе. А нам нужен ее рог, ее прелестный золотой рог…

— Нам на Олимп?

— Нет, рог хранится у лесных нимф… Вернее, раньше его хранила Тихе, но она богиня случая – и даже от таких, как она удача отворачивается. Нимфы хитры… Я думаю, мы договоримся. Во всяком случае, надеюсь на это. Лесные нимфы – они почти что сирены. Только живут в лесах, а не в море. Они тоже не бессмертны. Но, в отличие от сирен, тратят свою короткую жизнь на песни и пляски…

— Разве сирены не поют? – не скрыла удивления Агейп. Софрон покачал головой.

— Поют, но не ради веселья. Нимфы, как собаки, любят игры, выходят по первому зову и к богам, и к людям. Люди часто путают сирен и с океанидами… Глупо. Океаниды – лишь рабыни богов, как и Амфитрита, кинувшаяся в объятия Посейдона по первому зову!

Он наткнулся на полный непонимания взгляд Агейп и вздохнул.

— Хорошо. Я уже вижу, что ты немного знаешь.

— Кто такие океаниды? – тихо спросила Агейп. Софрон посмотрел куда-то вдаль, не отпуская ни на миг весел.

— Ну, это… Это нимфы морей. Есть еще речные нимфы – наяды…

— И их отличие от сирен в любви к веселью?

— Что? Нет. Конечно, нет. Понимаешь, нимфы вроде как привязаны к  месту, где родились. Да, они могут покидать родной лес или реку, но зачахнут, если  не будут дома долго. Они – Хранительницы, они часто помогают людям и благосклонны к богам. А сирены, хоть и любят  моря и океаны, где родились, способны жить и вдали от них. Им нужна лишь вода – неважно, морская или колодезная. И они не нуждаются  ни в смертных, ни в бессмертных. Никогда не нуждались!

Агейп с тревогой отметила резкость и решимость в его голосе. Софрон был таким же фанатично помешанным, как его мать и сестра.

И Агейп с ним один на один посреди моря в крошечной лодке.

— Вон, тот самый лес, — после долгого молчания кивнул Софрон на берег невдалеке.

Золотистые лучи восходящего солнца выхватывали из черной кляксы какие-то детали – стволы вековых деревьев, каменистый бережок и…

Восходящего?!

— Представляешь, мы плыли всю ночь, — усмехнулся Софрон, подгребая к берегу. – И эта ночь заняла у нас не больше пары часов.

Окончательно сбитая с толку Агейп не отвечала. Лодка ткнулась носом в высокое каменистое дно, и Софрон ловко перешагнул борт. На секунду девушке показалось, что его нога осталась на глади, но тут же опустилась. Вода доставала юноше до колена.

— Идем. Дальше пойдем вброд.

— Разве лодку не надо привязать?

— Зачем? Море не отпустит.

Софрон подал ей   руку, и она протянула свою, другой стараясь удержать подол длинной туники. Ее кончик все же попал в воду – ледяную, обжигающе холодную. Агейп подумалось, что она никогда еще не ступала ни во что более холодное.

Наконец, они добрались до берега и еще долго блуждали среди деревьев и другой зелени. Создавалось ощущение, что Софрон точно знает, куда именно следует идти. Агейп за ним едва поспевала; он безжалостно рубил встававшие на пути ветви, раздвигал листву. В глубине этого странного леса оказалась круглая поляна, обрамленная  молодыми кипарисами и миртовыми кустами.  Неподалеку тихо журчала голубая река.

— Донакон… Вот и обиталище нимф… — произнес Софрон, оглядываясь. У Агейп зуб на зуб не попадал, но она была вынуждена признать:  здесь очень красиво. Деревья тянут вверх ветви, усыпанные зеленой листвой. Всюду – цветы, цветы и…

— Что это? – вскрикнула Агейп, позабыв о холоде. Софрон проследил за ее взглядом и увидел белый цветок – с крупными лепестками и изящной желтоватой серединкой. Тонкая зеленая ножка-стебелек в обрамлении гладковатых листьев чуть клонилась в сторону.

Агейп нежно дотронулась до него рукой.

— О, неужели он увядает?  Но как он прекрасен! Софрон, разве он не кажется совершенством?

Софрон невольно поморщился.

— Ты влюбилась в цветок?

— О, это не просто цветок…   

Софрон обернулся на незнакомый голос и увидел группку прелестных девушек в роскошных венках. Нимфы смотрели на него с нескрываемым интересом.

— Этот цветок был человеком когда-то… — осторожно начала одна из нимф, в маковом венке, но другая, в венке гиацинта, ее перебила:

— Неважно, неважно! Наш милый незнакомец так хорош собой… Кто ты?

— Мое имя Софрон, — с достоинством представился он, отлично зная, к чему те клонят. – Я сын сирены и ищу золотой рог Амалфеи.

— А откуда тебе известно, что он у нас? – лукаво улыбнулась первая нимфа.

—  Оттуда же, откуда вам известно о том, что я хорош собой.

— Умен… — шепнула нимфа с венком из анемонов другой, в венке из глициний. – Не чета Нарциссу…

— Нарцисс тоже был умный, — возразила та. – Просто несколько… самовлюбленный. Но красивый… Эхо знала, кого выбрать!

— Нарцисс? – заинтересованно повторил Софрон, который будто случайно расслышал ее шепот. Нимфа залилась краской и звонко рассмеялась:

— О, это увлекательнейшая история!

— Нарцисс – сын бога реки Кириос и нимфы, красавицы Лириопы, — охотно поделилась  та, что была в гиацинтовом венке. – Сам Тиресий ему предсказал…

— Тиресий? – уточнил Сопфон. – Сам слепой прорицатель Тиресий?

— Да, сам Тиресий, — таинственно улыбнулась нимфа с анемонами. – Он предсказал, что Нарцисс будет жить до той поры, пока не увидит себя самого…

— Его оградили ото всех зеркал и озер, чтобы он не увидел вдруг свое отражение… — продолжила нимфа с глициниями. – Но он рос столь пленительно бесподобным… О, все девушки влюблялись в него – от смертных до нимф…

— Но именно Эхо, наша сестра-болтушка, полюбила его больше всех, — вторила нимфа в венке из орхидей, до этого момента молчавшая. – Ее наказали за  длинный язычок, она не умела сказать ничего сама, только повторять  за другими…

— Она не могла признаться Нарциссу…

— Да, но он итак узнал о ее чувствах. И он отверг ее, отверг…

— …Как отвергал всех, даже самых красивых…

— Нарцисс был прекрасен на вид, но душа его была холодна, черства, жестока…

— Нарцисс был эгоист…

— Нарцисс не знал сострадания…

— Но ходили легенды, что Нарцисс обретет сердце, если сам признается в любви к какой-нибудь девушке…

— Эхо так надеялась стать той счастливицей!

— Но, увы…

— Эхо зачахла, от тоски стала одинокой скалой, от нее остался лишь чарующий голос…

— И Немезида, как истинная богиня Возмездия, сжалилась над несчастными, что не могли устоять перед губительной красотой Нарцисса. Она прокляла его, и вот однажды…

— Однажды Нарцисс возвращался с охоты и узрел в реке чей-то образ…

—  О, да, столь великолепный, чудный образ…

— Как он был красив!

— Нарцисс влюбился в свое отражение, даже не зная, кто это там, вон в той реке, там нежно глядит на него холодным бездонным взором.

— Он протягивал к нему руки, но зачерпывал только воду…

—  Нарцисс не отходил от берега реки, он умирал там, на берегу, от голода и муки…

—   Однажды наяды вышли из реки, увидев его бездыханным, но, когда захотели взять к себе его тело, то не смогли…

— Нарцисс не умер, он сделался цветком…

— Разве он не прекрасен даже сейчас, когда является лишь символом смерти с белыми лепестками?

— Все нимфы плачут по Нарциссу…

— Почему? – искренне удивился Софрон. – Он ведь никому не дал взаимности.

— Да, но любовь не всегда взаимна… — качнула головой нимфа в гиацинтах. – Мы были счастливы, целуя его следы на песке и видя каждый день его чудное лицо…

— Но сегодня мы узрели тебя! – радостно воскликнула нимфа с глициниями. – Ты, кажется, намного красивей самого Нарцисса…

— Ты же дитя сирены! – прошелестела нимфа-Орхидея. – Сирены безупречны…

— И ты безупречен… — вторила нимфа-Анемон. – Ты – совершенство, Софрон!

— Ты не останешься с нами?

— Прошу, останься! Мы будем тебя восхвалять…

— Мы подарим тебе любовь…

— А ты будешь отвергать нас, и мы будем счастливы…

—  Я уже отвергаю ваши просьбы, — отрезал Софрон. – Но прошу сам, чтобы вы дали мне золотой рог Амалфеи. Любой… Ведь, кажется, вы украли у Тихе оба.

— Осторожно, сын сирены, — грозно прошипела нимфа-Гиацинт. – Мы убивали и не за такие дерзкие слова.

— Вы не убьете меня. Ведь вы сами признались, что уже практически в меня влюблены…

Нимфы сощурились. Софрон им нравился все больше – он был хитрее Нарцисса, изворотливей и коварнее, как и любой наследник сирены. Нимфы любили коварных – глупо полагать, что они сами были наивны.  

—  Что ж, нужен рог Амалфеи – ты его получишь, — улыбнулась нимфа-Мак. – Но тогда от него тебе вовек не избавиться…

— Твоя отец – Минотавр, не так ли? – прожурчала Глициния.

—   Ты красотой в мать, но норов у тебя почище отцовского… — пела Анемон.

— Так стань, как отец, рогатым и страшным! – громогласно провозгласила Орхидея.

Софрон и ахнуть не успел, как его огрели чем-то по голове.

Зазвучал нестройный хор певучих голосов, нимфы залились, захихикали, и у Софрона все поплыло  перед глазами. Вокруг него закружились лепестки цветов. Глицинии, анемоны, орхидеи, маки, гиацинты… А потом все стихло.

Софрон потянул вверх руки и нащупал у себя  на голове что-то твердое, наощупь – как нагретое солнцем золото.

Но Софрон… Нет, он не удивился. Лишь криво усмехнулся и подошел к берегу реки, текшей в нескольких шагах оттуда. Из воды на него смотрел восхитительной красоты юноша с черными шелковистыми  волосами, из-за которых  выходила пара  витых золотых рогов.

На самом деле, не столь важно, в руках ли был рог Амалфеи или на голове. Для осуществления их с Сапфо плана и этого было достаточно.

К тому же, рога не безобразили сына сирены, а украшали. Вот только с ними это был уж и не совсем Софрон – а он не привык думать о себе, как о сыне сына грязного быка, подаренного никчемным Посейдоном. Вот бы придумать новое, торжественное имя, достойное этого золотого венца…

— Ахелой!

Софрон вздрогнул и уставился на небывалой красоты речную нимфу. Та ему дружелюбно улыбалась:

— Назовись Ахелойем! Тебе пойдет это имя.

— А тебя как звать? – полюбопытствовал Софрон, все подмечая в красавице грацию и стать.

— Метопа, Ахелой! И, если хочешь, то я буду твоей Метопой. 

— Ахелой, Ахелой… — задумчиво протянул Софрон.

Он когда-то слышал о реке под названием Ахелой. А-хе-лой… Звучит.

Он согласно кивнул нимфе, и Метопа, разразившись звонким, журчащим смехом, повисла у него на шее.

— Мне нравятся твои рога, Ахелой!

…Часа через три их отвлек девичий оклик:

— Софрон! Софрон, где ты?

Юноша оторвался с губ красавицы Метопы, и она спешно нырнула в реку, шепнув напоследок:

— Еще свидимся…

Юноша сделал вид, что   склонился к отражению так же, как склонялся когда-то Нарцисс,   и крикнул Агейп:

— Я здесь! Иди сюда…

Агейп пошла на его голос и тут же с ужасом отпрянула.

— Что?

— Твой… Твои… У тебя…

— Рога? Да. Я заполучил оба рога! А что делала ты?

— О, ну… — смущенно потупилась Агейп. – Я любовалась… Любовалась цветком! Он такой прелестный, такой… Это удивительно! Я с трудом оторвала взгляд от него, а, когда оторвала, не увидела тебя и… Я испугалась.

Софрон издал короткий смешок.

— Ну, идем к твоему цветку…

— Зачем?

—  Да так… Возьмем его. Ну, знаешь, на память.

Агейп нахмурилась.

— Разве… можно? Он ведь не просто какой-то цветок, он…

— Именно потому, что он особенный, мы и должны его взять! – поддержал Софрон. – Видишь ли… Я уж давно ищу для своей сестры поистине роскошный подарок. Ты женщина, и я доверяю твоему вкусу. Если ты так влюбилась в этот цветок, значит, он стоит всех драгоценностей мира. Думаешь, Сапфо достойна такой красоты?

— Конечно! – кротко подтвердила Агейп. – Но все же…

Софрон подошел к самому цветку и безжалостно-легко сорвал его. Агейп тихонько ахнула: с лепестка скатилась капля росы, похожая на слезинку. Юноша же понюхал бутон и  отправился в сторону моря, назад.

— И, кстати, — обернувшись, добавил он, — я не Софрон больше. Зови меня Ахелойем.

— Как? Почему? Это… из-за рогов? Или, может…

Он кинул на нее такой жгучий взгляд, что Агейп замолкла.

У нее больше не было выбора. Она повиновалась ему, как жена – мужу.

Глава четвертая

АИД

о. Крит, 13 век до н. э., 10 пианепсиона

Зен очнулся. Ему казалось, он медленно выбирается из какого-то водянистого, глубокого сна. Соленые волны смыкались над головой. Но царевич заставил себя подняться на поверхность и все же открыть глаза.

Он лежал на бронзовой кровати и чувствовал себя так, словно наглотался соленой воды. Кто-то тормошил его за плечи.

Он думал, это была Сапфо. Но на Зена обеспокоенно смотрела тонкая молоденькая девица с золотыми волосами и белой кожей. Пара глаз сверкала, как начищенное золото.

— Кто вы? – еле произнес Зен – язык не слушался. Незнакомка звонко рассмеялась – такой смех он слышал только от Сапфо и, пожалуй, от Эллы. Как стук капель о колокольчик.

— Я  Айол, — отсмеявшись, представилась она.

Зен припомнил это имя. Он где-то слышал его… У незнакомки жемчуга и ракушки в волосах. Точно! Принцесса Айол из истории Сапфо. Но разве… Разве она не умерла?

— Наш милый гость уже пришел в себя? – осведомились откуда-то сбоку.

Зен вскинул голову.

— Сапфо?! Сапфо, что…

—  Я же говорила, что он болтун, — проворковала Сапфо, усаживаясь рядом с той, что представилась Айол. Они были похожи, как две капли воды из моря. Лица казались лицами сестер-близнецов, невероятно прекрасных и нежных. С их красотой спорила сама Афродита.

— Знакомься, Зен… Это мать матери моей матери, принцесса Айол. А это, — она кивнула куда-то в сторону, — мать моей матери и ее дочери.

Зен повернулся, куда ему указали, и замер. Комната была небольшая и вся в черном мраморе; стены заросли синими цветами аконита, как плющом. Прямо из пола прорастали бледно-серые тюльпаны, усыпая все, как ковром. Ложе самого Зена было усыпано гиацинтами.

Но не это его испугало.

За ним следило не меньше дюжины пар восхитительной прелести глаз. Всех цветов – от золотого до синего. И принадлежали они сиренам – но не морским девам, а женщинам-птицам. Их лица поражали своим совершенством, но тела были птичьими, как у золотых орлов.

Впрочем, и это можно назвать красивым.

— Но ты сказала, что они … – воскликнул Зен и осекся. Теперь уже залились все красавицы, закидывая прелестные головки и скаля жемчужные зубки.

— Разумеется, дурачок! – повела плечом Сапфо. – Они жили на Острове Сирен, убивали пением моряков, но, когда мимо них проплыл корабль «Арго» славной поганой твари Язона, его команда заклеила себе уши. Люди выжили, а сирены бросились в море и утопились.

Зен непонимающе моргнул. Сапфо придвинулась к нему ближе и обхватила ледяными ладонями лицо:

— Это подземное царство… Они мертвы, царевич. Мы мертвы.

Зен уже собрался вскочить и схватить ее за чертовы тонкие запястья, но Сапфо запела. Мелодию подхватили все сирены – и воздушные, и Айол, — и царевич, не в силах сопротивляться, рухнул обратно, в объятия гиацинтов.

— Ты славно потрудилась, моя жемчужинка, — улыбнулась Айол, осторожно расплетая косу Сапфо. – Говоришь, хочешь доделать то, что Элла не успела?

— Да, — кивнула Сапфо. – Мама оставила все нужные указания… С помощью рога и трезубца мы вскроем вход в Лабиринт и  заберем единственную вещь, еще способную сломить Олимп.

— Как Дионис мог подарить его кому-то? – покачала головой Фоиб. – Безответственность… Боги все такие, запомни.

— Да, я знаю… Мы с братом оба знаем. И мы не отступимся! Вы еще услышите обо мне от мертвых царей и императоров. О повелительнице морей и океанов… О вашей наследнице.

— Элле удалось взрастить достойную рода сирену, — торжественно провозгласила Айол.

—  Вот ключ от Атлантиды, — Фоиб протянула Сапфо золотую раковину. – Обратись к Аиду, чтобы он отпустил тебя…

— Аид? Но он бог…

— Он не любит своих братьев и сестер. Они  отправили его в самый низ, пока себе забирали верха.  Он… Да, он хороший бог, дитя. Он отпустит, отпустит тебя…

— Нас.

— Что? – вкинула брови Фоиб. Сапфо провела пальцем по спирали раковины.

— Ну, я… Я  подумала, Зен мне еще пригодится.

Сапфо бросила тоскливый взгляд на спящего царевича. Какой же он красивый, будто неживой… Точеное лицо, такие мужественные плечи… А это глупое благородство? Какой смешной… Ну, как ребенок!

Фоиб подозрительно сощурилась:

— Ты, что же, влюбилась? Сиренам нельзя влюбляться.  Можно только влюблять.

—  Он – законный наследник Крита! – огрызнулась Сапфо. – Он нужен мне. Нужен – еще не значит, что я влюблена… Лучше посоветуйте, как добыть трезубец. Я бы не обрывала себе жизнь, если бы знала, как усыпить бдительность Посейдона…

— Усыпить, говоришь? – ухмыльнулась Фоиб. – Я, кажется,  знаю,  кто поможет. 

И вот, Сапфо уже стоит перед Аидом. Зал поражает своей простотой – все в мраморе, от пола до трона повелителя, но нет ни единой лишней детали. Все такое холодное и гладкое… Как же Сапфо это нравится!

Аид сам казался частью этого идеального, но холодного места. Его лицо сорокалетнего мужчины и черная борода, казалось, были выточены из камня. Персефоне – юной, изящной красавице, занимавшей трон справа от супруга, — по-настоящему повезло! Сапфо бы тоже хотела  такой любви – да, сиренам это не дано, но все же… Аид украл Персефону, свою племянницу, у ее матери Деметры. Какие у них были чувства, как они любили! Но Деметра… Она добилась того, чтобы все же видеться с дочерью – в сезоны, называемые смертными Весной и Летом. В холодное же время Персефона живет с мужем, вдали от Деметры, и Зимы – это боль разлуки покровительницы Земледелия с единственной наследницей. Сапфо отчасти понимала горе богини-матери, хоть и не до конца: она знала, что, выбирая между властью и детьми, Элла пожертвовала бы Софроном и Сапфо, не раздумывая. В этом природа сирен…

Впервые Сапфо стало тоскливо от мысли, что сирены не знают счастья в понимании смертных или богов. Но она ни за что не отказалась бы от своей природы. Даже ради такого, как Аид.

У ног Аида сидел на низкой мраморной скамейке юный Гипнос, сжимая в руках заветный рог. Рог, способный усыпить даже Зевса…

— Владыка, — дрогнувшим голосом начала Сапфо, — я прошу у вас милости вернуться в мир живых.

— С чего я должен позволять тебе это? – медленно вопросил Аид. Сапфо склонилась в поклоне:

— Я знаю, вы дали когда-то шанс Орфею и Эвридике, а они были просто люди… Я же сирена. И я бы… Я бы хотела закончить на земле дела матерей моих матерей. У каждой из них там оставалась дочь, а у меня еще не было детей. Потому я прошу…

— Орфей не справился, — отрезал Аид. – А о делах вашего рода я наслышан…

Сапфо сглотнула.

— Поверьте, я вовсе не…

— …И это единственная причина, по которой я… даю свое согласие.

Сапфо вскинула голову. Персефона одарила ее нежной улыбкой:

—  Тебе суждено многое изменить, дитя. Так решили свыше.

— Я не понимаю… — призналась Сапфо. Ей чуть ли не впервые в жизни было нечего больше сказать.

— Ты хочешь о чем-то еще попросить, дитя, — нежно прошелестела Персефона. Сапфо бросила быстрый взгляд на Гипноса:

— Да, кирия… Не может ли любезный Гипнос одолжить мне свой рог?

Гипнос одарил ее широкой улыбкой и без колебаний протянул волшебный рожок.

— А сейчас идем со мной, — велел Аид, вставая и идя к роскошным двойным дверям. Слуги в серых тогах распахнули створки перед повелителем. Сапфо поспешила за ним следом.

Коридор поражал своей особой торжественностью и все той же строгой, лаконичной простотой. В царском дворце не было слишком много вычурностей, но в сравнении с домом владыки преисподней он был чересчур помпезным, почти нелепым.

По дороге они увидали трех белокурых красавиц в белом. У одной в руках была потертая, гниловатая веревка, пропитанная солью и илом. Другая держала в руках табличку, на каких записывали, сколько амфор масла осталось в погребах. Она негромко шепнула что-то третьей красавице, и та, ловко орудуя ножницами, легко перерезала веревку.

— Это Клото, Лахелис и Атропос, — подсказал Аид. – Одна прядет нити людских судеб, вторая вершит суд над ними, а третья…

Он многозначительно замолчал. Сапфо понимающе кивнула.

— Мойры…

— Боишься их?

— Нет, конечно… Они не злые. Каждую ниточку однажды перережут… Всему свой срок. И мой день еще не настал.

Аид удовлетворенно хмыкнул и повел ее дальше. Наконец, они остановились.

— Это здесь.

Аид кивнул на массивную черную дверь с тяжелым замком. Сапфо недоуменно моргнула.

— Это? Что – это?

Аид усмехнулся краешком губ:

— Скажи мне, девочка, что сталось с Атлантидой?

— Она затонула, — уверенно произнесла Сапфо. – Это место когда-то взял под свое покровительство  Посейдон… Однажды люди там враз стали грешными, и он наказал их, затопив Атлантиду, похоронив в морской пучине навсегда…

Аид продолжал смотреть на нее долгим, многозначительным взглядом мудрых темных глаз – пожалуй, такого бога и недостает Олимпу. Там все взбалмошные и любят наказывать людей и друг друга, не разобравшись ни в чем. Ясно, почему Аид никогда не является туда и не принимает участие в увеселениях наравне с братьями и сестрами.

— Это и есть Атлантида, да? – осенило Сапфо. – За этой дверью? Ну да, ведь там все умерли… Все до единого! Целое государство погибло! И Посейдон больше не благоволит Атлантиде, а живет в этом затонувшем мире… А мир находится здесь, у вас!

— Ты удивлена? – спросил Аид.

— Нет. Я поражена лишь вашим… расчетом. Вас сперва убил родной отец, а потом собственные братья загнали в самый низ,  втоптали в чужие могилы – а вы все равно возымели власть над богом морей. Но так и должно быть… Ведь вы старший.

— Мне кажется, ты тоже неплохо будешь с ним управляться. Такие, как мы с тобой, умеют мстить…

— Мы… с вами?

— Ты имеешь что-то против?

Сапфо оскорбленно сверкнула глазами:

— Для меня это огромная честь!

—  Ну, разумеется… — самодовольно пожал широкими плечами Аид. – Главное не это. Я хочу помочь тебе, потому что… Нет, это неважно. Войди и поймешь сама.

Сапфо потянулась к железной ручке, но замок, зарычав почище Цербера, чуть не укусил ее за палец. Сирена охнула.

— Простите, владыка, но… тут заперто.

— О, я знаю. Но у тебя есть то, что откроет любые двери.

Сапфо протянула ему золотую ракушку:

— Вы про это?

Аид мельком глянул на вещицу и рассмеялся:

— Эта безделица поможет обуздать трезубец. Он, как и сам Посейдон… с характером.

— Лошадки тоже бывают с характером, — грозно проговорила Сапфо. – Но и самых диких усмиряют.

— Не боишься, что и тебя однажды усмирят?

— Нет. Нет, владыка, меня нельзя усмирить. Я – вода. Ее можно налить в кувшин, но она не поменяет природу. Она несет жизнь, но может и лишить дыхания… Воде не указ Посейдон и его дети. Воде и огню ничто не указ.

Аид еле заметно улыбнулся.

— Пусть так… Пой.

— Простите?

— Пой. Ключ  к Атлантиде – твой голос.

Сапфо окончательно перестала что-либо понимать, но задавать лишние вопросы не решилась.

Замок сам собой расплавился и растекся серебристой лужицей. Под звуками чарующего голоса дверь сама собой распахнулась. Для Сапфо это   было сюрпризом.

За дверью дрожала синеватая темная вода. Дрожала, как подтаивающий лед, как   мозг внутри черепа – блюдо, которое так обожали собаки. И не выходила за порог, в коридор, оставаясь строго за дверью.

— Ты можешь войти внутрь, — подсказал ей Аид. – Ты ведь… сирена.

Он еле заметно запнулся на последнем слове, но Сапфо не обратила внимания на такую мелочь. Она вдруг растеряла всю решимость и зашла робко, как девочка, только покинувшая гинекеи.

Сапфо окутал ледяной холод. Она вздохнула – от носа и рта вверх потянулись ожерелья прозрачных стеклянных бусин-пузырьков.

Вокруг высились роскошные, поражающие великолепием здания. Дома, театры, а в центре потрясающе грандиозный дворец… Но все они были словно мертвы. Пустые окна, сломанные башни, рухнувшие так давно, что уже успели зарасти тиной. Груды деревяшек – когда-то телеги и колесницы. Неужели Посейдон не мог отстроить все это?

— Почему здесь ни одного скелета? – подозрительно сощурилась Сапфо. – Сколько бы лет ни прошло… Уж что-то должно было остаться?

Аид не отвечал. А, может, ответил, но Сапфо не услышала из-за воды, заглушавшей все внешние звуки. Девушка ринулась ко дворцу, но ее взгляд зацепился за что-то, белевшее среди обломков…

Женский портрет. Погребальный портрет золотоволосой красавицы с бледной кожей и светлыми глазами. Поодаль лежали другие изображение, наполовину истершиеся, но на них было несложно узнать таких же, как та красавица, людей: бледных и златокудрых. У них всех были орлиные носы, горделивые недоверчивые взгляды и какая-то особая, неземная красота. Мужчины отличались крепких телосложением, женщины тоже не выглядели хлипкими и беспомощными. Кого-то напоми…

— Сирены! – сдавленно прошептала Сапфо. – Атланты не погибли! Они стали сиренами…

Сапфо поняла, почему ее голос – голос сирены! – отпер дверь в Атлантиду. Сапфо была живой наследницей… народа Посейдона. Нет! Посейдон поселился здесь, когда атланты уже не были собой. Но сирены… Сирены и есть истинные наследники  Атлантиды. И, если Посейдон вероломно разрушил их мир, с чего бы сиренам не разрушить его?

Вход во дворец был закрыт, но Сапфо он и не понадобился – она просто подплыла к ближайшему открытому окну, а оттуда вышла в пустой коридор. Дворец казался таким же заброшенным, как и все в Атлантиде. Ей попалась на пути лишь парочка служанок-океанид, от которых Сапфо с легкостью укрылась от них за белой  статуей высокой голой сирены, и нимфы ее даже не заметили.  

Сапфо нашла Посейдона в тронном зале. Бог морей и океанов восседал на троне, отделанном раковинами, и думал о своем, крутя в руках свой трезубец, тускло отливающий золотом.

Охраны нет.  Ни-ко-го. Видно, Посейдон наивно полагает, что сможет отбиться ото всех сам. Старший сын Кроноса – столь наивный и самонадеянный… Ясно, почему Олимп захапал именно Зевс.

Сапфо поспешно приложила к губам рожок Гипноса. Она могла бы и спеть Посейдону – но песнь сирен несет смерть, а не сон… А боги бессмертны.

Мелодия, протяжная и убаюкивающая, растворялась в воде, как пролитое вино. Посейдон вдруг зевнул и уронил на грудь голову. Все слуги во дворце повалились там же, где стояли, и устремились в объятия Морфея…

Сапфо беспрепятственно вошла в залу, забрала трезубец из ослабевших рук и даже невольно вздохнула, что все как-то уж очень просто – правда, об этом сирена еще не ведала…

…А потом трезубец вырвался из ее рук и стрелой вылетел в окно, разорвав шторы.

— Сноровистая попалась лошадка… — пробормотала себе под нос Сапфо, ринувшись следом. Плавала она быстро, но трезубец был быстрее. Он ловко лавировала среди руин мертвого города, то врываясь в узкие  щели и коридоры, то ныряя под обломки колесниц. Но Сапфо всюду догоняла его, и, будь у этой погони сторонний наблюдатель, он бы отметил необычайную грацию юной сирены. Ее золотые волосы струились позади, там же оставался и голубой шлейф, похожий на хвост дельфина.

Когда непокорная держава морского царя ринулась обратно во дворец, в распахнутое окошко, бронзоватая тонкая рука, наконец,  ухватила рукоять упирающегося трезубца, а другая рука с силой ударила крохотной закрученной ракушкой центральный зубец. Трезубец безвольно дернулся и затих. Сапфо устало улыбнулась.

Ей это удалось! Ей уда…

Она огляделась и увидела, что прямо посреди коридора лежит несколько нимф. Сапфо  подошла поближе и убедилась, что океаниды спят. Ей живо вспомнилась история о спящей красавице Талии, из-за которой в сон погрузилось целое царство…

Сапфо сжала посильнее трезубец, ракушку припрятала, а рожок Гипноса взяла другой рукой. И поплыла к Аиду. Больше ее здесь ничего не держало.

Когда она возвратилась в таинственные коридоры Аидова дворца и вернула рожок Гипносу, Персефона собственной рукой вручила ей золотую ветвь.

— Она поможет выйти отсюда, — шепнула Персефона. – Только вот… Дитя. Когда ты скажешь своему спутнику, что вы не умерли?

— Мы пересекли реку Океан и нашли вход сюда, — качнула головой Сапфо. – Это приравнивается к смерти, кирия.  Но, когда  другие боги падут, я не забуду вашего поступка. И, если я смогу что-то сделать…

Аид и Персефона молча кивнули. Да, у них было одно желание… Аид был бесплоден. Пока у всех богов Олимпа было много детей, владыка подземного царства не имел ни одного наследника. И, может быть… Только может быть, что эта девочка однажды сможет помочь им. Но только не сейчас…

Не сейчас.

Глава пятая

ЦВЕТОК

Стоит лишь взглянуть на тебя,— такую
Кто же станет сравнивать с Гермионой!
Нет, тебя с Еленой сравнить не стыдно
Золотокудрой,

Если можно смертных равнять с богиней…

Сапфо,  греческая поэтесса (625 – 570 гг. до н.э.), перевод В. Вересаева

о. Крит, 13 век до н. э., 10 пианепсиона

— Какая прелесть… — ахнула Сапфо, касаясь пальцами белыми лепестков. – Где ты нашел этот цветок?

Софрон одарил сестру торжествующей улыбкой.

— Там же, где валялись эти чудные рога!

Сапфо тихонько хихикнула и, встав на цыпочки, потрогала один рог рукой:

— Ну, надо же! Тебе идет… Ахелой! Ахелой-Ахелой… Звучит, как имя бога!

Неподалеку, за густыми зарослями оливковых деревьев, шуршащих зеленой листвой, была видна цельная скала – когда-то вход в Лабиринт.  Теперь скала. Скала. Просто скала.

Было решено заниматься открытием входа завтра на рассвете.  Сегодня все устали, так что оказались к месту и припасы, и костер, и мягкая трава. Солнце опускалось за горизонт – дневная жара спадала, оставляя и мягкий покой, и отголоски грядущей удушливой ночи.

—  Между прочим, цветочек непростой… — Ахелой наклонился к самому ее уху и шепнул: — Внутри него заключена душа прекраснейшего юноши в мире…

Пальцы Сапфо нервно дернулись.

— Пре… краснейшего?

— Да. Может, и не тот, кого ты заслужила, но тот, кто хоть на толику достоин тебя.

Сапфо распахнула шире свои сапфировые глаза. В них блеснули звезды.

— Достоин? Как мама говорила?

Ахелой только кивнул, и это было красноречивей слов. Сапфо прикусила губу.

— Ладно… Я поняла тебя.

Цветок словно смотрел на нее. Такой красивый, такой свежий, но уже разделенный со своими корнями. Прямо как она сама…

Сапфо оглянулась – Зен и Агейп о чем-то негромко беседовали в тени деревьев.

Почувствовав ее взгляд, Зен вскинул голову, но Сапфо поспешно отвела глаза. Ее сердце больно кольнуло крошечной острой иголкой.

Нет. Нет-нет, она должна была только очаровать Зена, ведь это ее природа… Но она, кажется, влюбилась. Фоиб была права… Влюбиться в критского царевича! О, небо, так не должно было быть…

Но вот почему ей суждено было родиться сиреной? Сирены и амазонки – единственные женщины, которым нельзя любить.   

Однако Элла с детства повторяла дочери, что та однажды выйдет замуж – но это должен быть не простой смертный, но и не бог; кто-то поистине ее достойный и достаточно гордый. Сапфо была живой статуэткой, и ей был нужен достаточно хороший и дорогой футляр.

— Я потому и принес тебе цветок, — словно прочел ее мысли Ахелой. – Он тебя с самого начала зацепил, сестренка. А так нельзя…

— А что за существо этот цветок? – полюбопытствовала Сапфо.

— Он сын речного бога Кефиса и какой-то нимфы… Не суть. Главное – он  не человек, но и не бог… почти. Ты должна добиться от него слова признания… Тебе ведь это – раз плюнуть.

— Но зачем? Стоит захотеть – и мне признаются тысячи…

— Да, но именно этот тебя удивит.

— Как его зовут?

— Нарцисс. И не заставляй меня прижимать к стенке Афродиту, чтобы вызвать любовь хоть к камню,  только не к Зену, ладно?

Сапфо его уже не слушала. Поглаживая белые лепестки, она все повторяла:

—  Нарцисс… Нарцисс… Нарцисс, значит…

Она подняла взгляд на брата и негромко прибавила:

— Будь любезен, оставь меня и мой цветочек наедине.

Ахелой криво усмехнулся, пробормотал что-то вроде «Ха! «Мой цветочек«…», но ушел, решив занять себя болтовней с Зеном. Видимо, решил выяснить, как много царевич помнит из их с Сапфо необыкновенного приключения.

Сапфо босиком пошла по сероватой каменистой земле мимо одиноких зеленых кустиков и сухостоев. Босиком… Да, она оставила сандалии в той лодке посреди моря… Потом эту лодку отыщет случайно какой-нибудь бедняк и изумится изяществу сандалий из чистейшего золота.  

Сапфо отошла достаточно далеко, встала лицом к ветру, чтобы он уносил подальше ее слова,  и подняла цветок над головой.

— Легенды говорят о горгонах, которые одним взглядом обращают в камень… Я сирена. Я убиваю голосом… Но, может, не только смерть несут мои песни?

Сапфо  постаралась впервые спеть не так, как ее учили – плавно и сладко,  а нежно и… с душой? Ее голос срывался и дрожал, как у маленькой девочки.

Пела-то она для цветка. Но сердцем обращалась к Зену.

Сапфо еще не знала о силе истинной любви.

А меж тем, только благодаря этой любви, Нарцисс на глазах обратился в юношу. Потому что, как предрекали слова предсказателя, сгубила его любовь к себе. А спасла любовь, обращенная к кому-то еще.

И все же Сапфо вынуждена была признать, что этот высокий, статный, мужественный, стройный белокурый юноша – совершенство.

— Ты ничего не скажешь? – прошептала Сапфо, склоняя набок голову и поигрывая своей тугой косой. – Я вернула тебя к жизни…

Нарцисс смерил ее долгим, изучающим взглядом и не увидел в холодных синих глазах любви. Открытие ошеломило его. Нарциссу буквально поклонялись толпы девиц. А эта скорее тоже его изучала – с чисто отстраненным интересом ценителя, увидевшего очередную статую. Мол, красиво, да, но не лучшее, что мне доводилось видеть.

—  Я не нравлюсь тебе? – надменно вскинул подбородок Нарцисс. Сапфо моргнула, моргнула – и засмеялась. Смех походил на перестук дождевых капель.

Нарцисс уставился на нее, как на сумасшедшую. Сапфо, утирая слезы смеха, с трудом произнесла:

— Я могу очаровать хоть самого Аполлона! Никто не может мне нравиться!

Ну, кроме Зена. Наверное.  

Ее хохот стал еще громче.

Нарцисс невольно сделал шажок назад.

— Ты… чудная, — наконец, выдавил он.

Сапфо тут же прервалась и сжала кулаки. Гнев непривычно тугим комом подступил к ее горлу. Она привыкла играть изящную и будто эфемерную, но слова наглеца просто вывели ее из себя.

— Я?! Чудная?! Да как… Как ты смеешь?! Я – сирена! Я… убью тебя!

Нарцисс невольно покривил губы в усмешке.

— Ты смешная. Я таких не встречал.

Сапфо вспыхнула, но вовремя вернула себе самообладание, посмотрела на него так же свысока, как он – на нее, и самодовольно процедила:

— Посмотри на свое отражение – оно посмешнее будет.

Нарцисс так и задохнулся от гнева. Сапфо же, нацепив на лицо манящую ухмылку, грациозно пошла – нет, поплыла! – к остальным, негласно оставляя самовлюбленный  цветочек в одиночестве. Уж она-то знала: это тактика безупречная.

Так, замедляем шаг… Раз, два, три… Три…

О, во имя Аида и Танатоса! Он издева…

— Эй! Постой, ты… Как там тебя?..

Сапфо вдохнула поглубже, чтоб не наброситься на него с кулаками, и  нежно проворковала:

— Сапфо. Это значит «Сапфир».

Нарцисс в два шага догнал ее и полюбопытствовал:

— Откуда же у сирен сапфиры?

—  Да, видно, капитаны у людских кораблей не умнее тебя, вот все камни в ручки сиренам и падают…

Сапфо не пела, но ее голос был сладким, как хороший лукумадес в сиропе. Она просто следовала своей природе,  запутывая Нарцисса в своей особой нити – нить Ариадна должна была стать спасительной, но нить Сапфо была опаснее паутины.  

Даже Нарцисс не устоит перед сиреной.

— А я? Я нравлюсь тебе, цветочек?

И с губ Нарцисса само собой сошло слово:

— Да…

Он и сам не мог сказать наверняка, была ли это его мысль, или Сапфо заставила его так ответить, что-то тихо шепча.

Сапфо поняла – рыбка на крючке. Главное теперь – тянуть медленно и аккуратно, чтоб не сорвалась.

— Значит, я красива?

— Да…

—  Красивей тебя?

— Да…

Осталось чуть-чуть.

— Ты любишь кого-то?

— Да…

— Кого?

Глаза Нарцисса уже подернулись плотной дымкой, и он с трудом проронил заплетающимся языком:

— Те… Тебя…

Последний штрих.

— Скажи полностью… Повтори…

— Я… люб… лю… те…

Да-да-да!

— …Тебя.

Сапфо позволила себе выдохнуть.

Все. Свершилось.

Нарцисс помотал головой и поморгал. Сапфо вытянулась по струнке: Элла рассказывала, что после снятия  такого рода проклятий и чар  юноша влюбляется по-настоящему в первую девушку, которую увидит. Жаль,  Зен никем не заколдован… Жаль, он видит в ней лишь сирену… Жаль, жаль…

— Сапфо…

Сирена подняла на Нарцисса потухший взор. Она не чувствовала никакого удовлетворения от того, что сделала.  

— Сапфо… — повторил Нарцисс, не отрывая от нее полных любви глаз. Сапфо решила, что так, должно быть, даже лучше.

— Да, Нарцисс, — ровным тоном сказала она. – Да, я тебя тоже… лю… люблю.

Сапфо позволила Нарциссу взять ее руки в свои и даже поцеловать в губы, но все равно внутри было как-то пусто. Появилось даже разочарование… Она может добиться любви самого Нарцисса.

Но околдовывать единственного человека, чьих чувств так желает, просто не в силах.

Глава шестая

ЛАБИРИНТ

Между дев, что на свет
солнца глядят,
вряд ли, я думаю,
Будет в мире когда
хоть бы одна
дева столь мудрая.


Сапфо,  греческая поэтесса (625 – 570 гг. до н.э.), перевод В. Вересаева

о. Крит, 13 век до н. э., 11 пианепсиона

— Ты разве умеешь им управлять? – засомневался Зен. Сапфо погладила гладкую блестящую ручку  трезубца и издала короткий смешок:

— Да он податливее кошки! Ну, царапался поначалу…  Зато отныне даже хвостиком без меня не поведет…

— Какая ты у меня жестокая… — промурлыкал Нарцисс, касаясь ее волос. Сапфо, покосившись на Зена, блеснула жемчугом зубов.

— Вся в тебя, мой цветочек…

Вышло слащаво. Но – что ж делать? – она старалась, как могла.

— Откуда, говоришь, ты взялся? – подозрительно прищурился  Зен. Нарцисс надменно тряхнул густыми короткими кудрями.

— Из утробы нимфы, если тебе это так важно, нахал!

— Нас познакомил Ахелой, — хмыкнула Сапфо, неожиданно почувствовав радость от вида такой прелести, называемой людьми «ревность». Прежде ей это чувство было незнакомо, как, впрочем, и любовь. – А что, завидно?

Зен фыркнул. Агейп что-то шепнула ему, но он досадливо отмахнулся от нее. Ахелой с Сапфо обменялись кривыми ухмылками. То же выражение замерло и на губах Нарцисса. Сапфо мысленно признала, что жениха ей брат подобрал стоящего.

— Что мне делать теперь? – с необычайной покорностью в тоне спросила она.

— Направь луч от трезубца через мои рога на камень, — произнес Ахелой каким-то слишком низким голосом. Сапфо вздрогнула.

— Софр… То есть… Ахелой? Ты… здоров?

Он сверкнул на сестру холодными глазами, и Сапфо замолкла, хотя заткнуть ее обычно было делом нелегким.

В нем изменилось что-то. И не в лучшую сторону.

Сапфо сделала, как брат велел, и иссиня-изумрудный  луч, сверкающий, как струя морской воды, пролетев под золотыми рогами, как под аркой, ударил в камень. По скале пошли золотые трещины, похожие на прожилки. Становясь все больше и шире, трещины создавали форму контура диковинного цветка.

А потом камень взорвался.

В воздух полетели камушки, пыль и золотые волны, так напоминавшие волосы сирены или белую пену волн – гривы коней Амфитриты, — под лучами восходящего солнца.

— Идем, — выдохнула Сапфо, не отрывая восхищенного и испуганного взора от входа. Входа в Лабиринт… Проход зиял черной дырой. Никто не двигался – даже Ахелой, который, кажется, ничего и не боялся.

Кажется? Он итак не боялся. Он лишь прошипел сестре на ухо:

— Вперед… Первой должна быть ты.

Ах, да. Она и забыла.

Сапфо прижала трезубец к груди, вдохнула глубже и шагнула в неизвестность. Краем уха она услышала, что за ней потянулись и остальные.

В Лабиринте было холодно. Холод казался осязаемым, настолько плотно обволакивал кожу. У Сапфо по спине пробежали мурашки. Камни под босыми ногами обжигали холодом, холодом дышали стены, сталактиты – все…

Позади раздался глухой громкий стук – разлетевшийся на кусочки камень собрался обратно и встал на прежнее место, отгораживая пятерых путников от мира и от света. Никто не захватил факела; он бы все равно погас как раз в эту секунду.

Затхлый, сырой воздух пах морем. Сапфо чувствовала, как с каждым шагом  запах моря усиливается… Но это пока. А что потом? Когда появятся коридоры и ответвления? Сапфо понимала, что все идут за ней, и ей делалось по-настоящему страшно.

А потом в темноте что-то сверкнуло. И Сапфо, вздрогнув, нащупала рукой жемчужную нить. Она тянулась оттуда, из черноты впереди, и светилась. Сапфо ахнула.

— Смотрите! Мы спасены!

— Смотреть? – нахмурился Зен. Агейп вскинула бровки:

— Но… на что?

Сапфо моргнула.

— Как это? Это же жемчужная нить… Нить Эллы! Вот! Я держу ее в пальцах…

—  Что за странные фантазии! – раздраженно  поморщился Зен. – Тут темно, и, даже будь здесь нить, мы бы ее не увидели!

— Но она светится! – в отчаянии возразила Сапфо, и ей на плечо легла рука Ахелойя.

—  Не надо. Никто ее не видит, Сапфо, но это не значит, что ее нет. Не забывай, зачем мы здесь.  

— Помню, — буркнула Сапфо и пошла, не отрывая пальцев от нити. Жемчужины были гладкие и влажные, но не выскальзывали из рук, а, наоборот, падали в них, как капли.

Они шли, шли… Потолок пещеры постепенно стал высоким, как в зале Аидова дворца, а коридор сделался просторным. Никто все еще не видел ни зги, и лишь для дочери сирены светила во тьме жемчужная нить.

А потом земля за Сапфо разверзлась. И она осталась впереди, а там, позади, за темной пропастью, остались ее спутники. Включая и Ахелойя.

— Ты специально это затеяла! – воскликнул Зен. – Если ты бросишь нас здесь, если…

—  Не клевещи на нее! – прошипел Нарцисс.

— Иди вперед! – крикнул сестре Ахелой. – Вперед! А мы тут переждем! И, если что, — прибавил он, — не возвращайся за нами!

Зен резко повернулся к нему:

— Что?! Да она… Да вы все подстроили! Вы двое! Если она не вернется за нами, то…

— То станет царицей!

Зен замер. Гневный выкрик Сапфо отскочил эхом от стен пещерного коридора. Это бедняжка Эхо-невидимка рыдала, стоя на коленях перед Нарциссом.

Ее слезы бились об пол, дрожала вся пещера, и от звуков эхо  на них посыпались камни.

Ахелой удовлетворенно и даже с улыбкой взглянул на сестру – это выражение тоже видела лишь она. Остальные и друг друга с трудом наощупь находили.

Все потому, что этот Лабиринт – только Ее Путь. И  Софрон… Ах, Ахелой! Он Ахелой! Ахелой… Он прав. И, к тому же, больше у Сапфо нет балласта в виде нелепой «влюбленности» в царевича. Он ей не помешает. Никто не помешает.

Сапфо развернулась и пошла вперед, вперед – по нити.

Вскоре свечение сделалось ослепительным. Казалось, в каждой жемчужинке горел неугасимый огонек – такой голубовато-золотистый, волшебный…

— Сапфо.

Сапфо оторвала взгляд от нити и остановилась. Здесь жемчужная нить обрывалась, повисая концом в воздухе. Из темноты напротив на девушку смотрела пара синих глаз, сияющих, как звезды. А чуть выше синих звезд сияло что-то еще – ярко-алая точка, похожая на каплю свежей крови.

Вот и достигнута цель ее пути.

Сапфо протянула вперед руки и почувствовала, как их коснулись две ледяные, как мрамор, руки.

— Здравствуй, мама.

Элла выступила из темноты, и ее лицо и стан выхватил свет нити. Она излучала собой неприступную, холодную красоту. Бледная кожа, точеные губы и нос,  высокие ровные скулы, какая-то юношеская гибкость – Элла не изменилась и не постарела. У нее были все те же роскошные черные волосы, только челка давно отросла – и ей не нужно было опять ее отстригать. Минотавра давно не было, а, значит, Элла не принадлежала никому.

Ее дорогие одежды давно стали лохмотьями. Украшения потеряли свой блеск от вечной сырости и времени.

И лишь одно украшение не потускнело ничуть. Оно венчало голову падшей королевы сирен.

Венец Ариадны.   Дар Диониса покойнице-царице Крита.

Золотистые нити-кружева винограда, обвивающие широкий гладкий обруч, усыпанный агатами и сардониксами. В центре этого великолепия переливался ярко-красный рубин, похожий на маленькое солнце.

Ни у кого не повернулся бы язык называть эту корону обычной сфендоной.

Дионис подарил эту удивительную вещицу Ариадне еще до появления во дворце Эллы и Вазилиса. Он восхищался красотой  царевны и надеялся, что дар его будет достоин прелести Ариадны. Это не могла быть обычная корона из золота и серебра… Нет, это был венец из звезд с неба. Дионис молил свою возлюбленную не расставаться с его подарком, таинственно и туманно добавляя, что, попади он не в те руки, случится беда. Ариадна носила его, не снимая, до самой смерти…

Только один раз Элла сама стянула венец с ее головы и надела на себя. Потом вернула – но для того лишь, чтобы  годы спустя завладеть им, едва Ариадна ушла тенью во владения Аида. Но воспользоваться всей силой венца не успела…

Силой? Да, силой. Венец Ариадны принадлежал Дионису, а Дионис – сын Зевса. Поначалу его создал именно Зевс, а после передал Дионису. А Дионис – своей избраннице.

Венец был великим амулетом. Волшебным артефактом посильней сандалий с крыльями и золотого руна. Венец был  единственной вещью,  способной победить богов. Убить бога нельзя – боги бессмертны. Но победить, поставив на колени и связав по рукам – да.

У Эллы было много дел на Крите, да и четкий план требовал времени. К тому же, Элла не до конца знала, как правильно пользоваться венцом. Зато знала кое-что, что было необходимо для этого: любовь. Глупо, но, чтобы владелица венца – а это должна была быть именно женщина! – могла воспользоваться всей магией артефакта, в нее кто-то должен был быть влюблен. Беззаветно и слепо.

Вот, чего Элле не достало. Она могла окрутить кого-то, охмурить – но это не та любовь, которая была необходима.

А Сапфо удалось получить любовь Нарцисса. Не взаимную, но взаимность и не нужна. Хватит того, что кто-то любит ее.

— У меня получилось, — объявила Сапфо. Элла с улыбкой кивнула:

— Я и не сомневалась.

С этими словами она медленно и торжественно вознесла восхитительной работы венец дочери на голову. От таинственного свечения алого камня-солнца даже золотые волосы юной сирены заблестели в темноте пещеры.

— Отныне ты – обладательница Короны Севера, — хрипловато произнесла Элла. – Отомсти за всех сирен, Сапфо. За крылатых нимф смерти и за морских рабынь Посейдона.

— Да, мама, — ответила, не колеблясь, Сапфо. И прозвучало это, как клятва… Клятвой и было. – Меня к этому готовили…

— Не одну тебя, — вздохнула Элла и покачала головой. – Увы, мне было не дано править по-настоящему… Я жива, но  уже, по сути, мертва. Зато я дала жизнь сильнейшей сирене в истории.

— И Ахелойю, — машинально добавила Сапфо.

Резко очерченные темные брови Эллы поползли вверх.

— Прости, золотце… Кому?

— Софрон получил в подарок рога Амалфеи, — усмехнулась Сапфо. – Посмотрел в речку и решил, что будет зваться Ахелойем…

— Не к добру, — нахмурилась Элла. – Ахелой – древнее божество реки, Сапфо. Он наверняка вселился в твоего брата… Не к добру…

— И что же?.. – проронила Сапфо.

— Надеюсь, он не завладеет им целиком… Ну, если завладеет – один лишь способ его изгнать. Убить.

— А… Софрон?

— Умрет. Но это необязательно… Просто он обезумеет. И навредит…

— Себе или мне?

— Миру. А тебя он не тронет, моя жемчужинка. 

Сапфо кивнула, стараясь при этом, чтобы венец – не дай море! – не соскользнул с ее головы. Но Корона Севера словно была выкована для нее и почти не давала тяжести.

—  Ты еще услышишь обо мне, мама, — произнесла Сапфо то, что уже говорила тетушкам, бабушке и прабабушке. – Я поднимусь выше богов. Я…

— А ты не думала, как будешь побеждать этих богов? – вдруг фыркнула Элла.

— С помощью венца, — растерялась Сапфо. – А разве…

— Издревле люди воздвигали храмы во имя богов и делали их статуи… В особенно искусных живет частичка самого бога.  Начни с кого-то попроще, кого-то слабее Зевса или Посейдона, но… Ах, будь у тебя на стороне хоть один бог!

— И он есть! – улыбнулась Сапфо. – Аид и Персефона согласны мне помочь. Я обещала им оказать в будущем услугу за покровительство, но не больше.

— Тогда обратись к нему! – расцвела Элла. – Он скажет, где найти каждую из статуй. Нужно отколоть от них хотя бы по кусочку, но сделать это силой венца и трезубца… Тогда ты автоматически займешь место этого бога на Олимпе. Как бы… Получишь его магию.

— Так просто? Что же раньше никто…

— Я и наши с тобой праматери не успевали. А люди благоговеют перед кусками мрамора и гибнут, принося жертвы…

— Глупо!

— Да… Но ты выше этого. Стань выше богов, Сапфо, стань властительницей моря и суши. Выйди за того, кто полюбил тебя так беззаветно, ведь он будь верен тебе… И присмотри за братом.

— Почему ты не дала и ему прийти?

— Потому что править суждено тебе, но я с самого начала готовила его к этому… Софрон не в обиде, будь уверена. А, женись он на Агейп, сможет сделаться царем Крита. Ему и этого хватит…

— Да, но есть… Зен.

Элла подозрительно прищурилась:

— Зен, да? Ты влюбилась в него? Отвечай!

—  А ты любила Вазилиса?

Элла замерла. Быстро облизнув губы, она неловко повела гладкими бледными плечами.

— Я… Нет, не думаю. Я любила трон и власть. А Вазилис был не больше, чем инструментом в моих руках.

— А Минотавра?

— И его. Цели не достигнешь, не пройдя по костям и рогам, наступая на измятые поломанные короны…

— Но ты ее так и не достигла. Тебе не хватило сил или терпения, а, может, ты просто распалялась  не на то, что важно… И, быть может, ты ошибаешься. Быть может, Зен для меня будет не обычным инструментом… Это мой путь, а не твой!

— Будь осторожней с такими, как он… Царевич не так прост. Ему важнее честь и судьбы сотен тысяч, чем жизнь одной тебя. Помни об этом…

— Я все равно не оставлю его здесь! – упрямо тряхнула волосами Сапфо. Элла насмешливо пожала плечами:

— Ладно, но не мне потом объяснять Зену, откуда у тебя этот венец… и зачем он тебе.

Сапфо вздохнула. Зен посчитает ее обманщицей… И, в общем, будет прав.

— У тебя уже есть все, что нужно, — пропела Элла. – Еще чуть-чуть – и ты обзаведешься безграничной властью… У тебя есть союзники и достойное оружие… И жених. Кстати, кто он? Надеюсь, не какой-то смертный мальчишка?

— Его зовут Нарцисс, — самодовольно ухмыльнулась Сапфо. – Сын  Кефиса и какой-то нимфы… Хорош, холоден, неприступен.  Порою жесток…

— Прекрасно! – восторженно отозвалась Элла. – То, что нужно!

— Но его отыскал Софрон…

— Не имеет ни малейшего значения! Главное: любовь, которой он воспылал. О, любовь-любовь… Ее так легко получить искусственно, лишь принеся жертву Афродите! Даже смерть устроена сложнее… Танатоса нельзя умаслить зарезанной козочкой.

—  Да, ты права… — задумчиво протянула Сапфо. – Но все же…

— Я права, и на этом закончим.

Сапфо  поняла, что спорить бесполезно и решила попрощаться с матерью, как подобает послушной дочери. При этом девушка тихо радовалась про себя, что Элла уж вряд ли узнает наверняка, как Сапфо поступит: отныне юная сирена принадлежала только себе, и больше никому. Даже брат не сможет проболтаться матери о ее истинных намерениях. Нет, Сапфо займет статус всемогущей владычицы моря и суши, но своим способом.

Элла поцеловала дочь в лоб и велела идти по нити так же, как пришла, не оглядываясь. Камни под ее ногами встанут на прежние места, так что последствия обвала скроются, как морское чудище в пучине.

И Сапфо ушла.

Глава седьмая

ФЕДРА

ФЕДРА

Няня, я ему жена.

И оставь свои речи глупые!

М. Цветаева «Федра»

о. Крит, 20** год. Начало ноября.

— Ты вроде не желала со мной знаться? – усмехнулась Сапфо, поправляя широкополую шляпу на голове. Теплый ветер трепал золото ее волос, небрежно собранные красной лентой.

— Многое изменилось, — вздохнула Федра.

По иронии судьбы они договорились встретиться в том же кафе, что и с Зеном. Но народу на улице было меньше, а в кафе заняли всего два или три столика… Тем лучше.

Федра сама попросила о встрече и явилась, несмотря на палящее солнце, вся в трауре и с темным платком на голове.  Из-под платка выбивались крашеные светлые пряди. Черные очки не давали увидеть ее глаза, на Сапфо как-то поняла, что та плачет.

— Ох, жемчужинка…

— Нет, я… Наверное, я все заслужила. Просто…

— Я знаю, — сочувственно кивнула Сапфо. – Твои братья.

—  Девкалион утонул в круизе. Андрогей связался с дурной компанией, и его убили в темном переулке… Катрея застрелил собственный сын… 

— Ерунда, — махнула рукой Сапфо. – О чужих смертях  надо уметь забывать. Не то мертвые утянут за собой… Так мама говорила.

— А как же Аид?

— А что Аид? Он не всесилен. Даже мойры имеют большую власть, чем он… Они режут жизни, а Аид лишь принимает новых подданных в свое царство.

— Режут жизни? – повторила Федра. – Ты видела это?

— Да… Да, однажды. Я пришла к Аиду и случайно увидела, как они перерезали нить… Грязную и потрепанную, как те, из которых плетут рыбацкие сети. Но в другой раз я чувствовала, как резали  широкую золотую тесьму. Каждая человеческая жизни, дорогая Федра, это нитка… Вот ты по ней идешь, идешь в  Лабиринте… Если ты бедный, голодный и никому не нужный – ниточка обрывается, и ты падаешь. Нитка, значит, ветхая была…  

Сапфо замолчала. Волны остервенело забились о берег, разбиваясь, но все равно пытаясь разбить его. Белая пена – уже не гривы коней, а венцы на головах волн, — оседала, шипела; сероватые тучи затягивали небо.

— А чья была та тесьма? – тихо спросила Федра.

—  Его… — шепнула Сапфо и проглотила ком в горле. – Моя нитка лежала рядом, но ее было рано резать. Она у меня такая серебряная… Кажется, это даже не нитка, а ленточка. Широкая и длинная… У мамы была жемчужная нить. Но и она не бесконечная…

Сапфо встала и мотнула головой в сторону выхода:

— Пройдемся? Мне душно. Хочу к морю.

~~~~~

о. Крит, 13 век до н. э., 11 пианепсиона. Закат, местечко недалеко от входа в Лабиринт.

Зен молчал. Сидел, глядя в одну точку, и изредка бросал в сторону Сапфо полные злобы взгляды. Он понял, что ее целью была корона его матери; о причине этого каприза ему и не хотелось узнавать. Сапфо наверняка лишний раз напоминала, что вот она – дочь царицы, а он никто. Теперь она окончательно ему разонравилась.

Агейп молчала. Сидела подле брата и испуганно косилась на Сапфо. Ей что-то говорило, что не к добру венец Эллы, принадлежавший раньше Ариадне, оказался на голове юной сирены.

Сапфо тоже молчала. Но, в отличие от детей Ариадны, она улыбалась. Улыбалась не потому, что была счастлива, а потому, что Нарцисс пел ей сладкие и длинные речи: какая она красавица в этом венце –  хотя ее украсит о простая сфендона, какие у нее чудные ножки – босиком они еще прелестней, и как блестят ее глаза, и как сияют в лучах заходящего солнца волосы…

А с другой стороны, в другое ухо, шипел Ахелой. Что она, конечно, молодец, но не стоило Зена и Агейп выводить. Коли брата и жениха спасала – могла б в темноте за собой тихо увести, нечего всех с собою тащить…

А Сапфо не жалела. Пусть Зен никогда сам не полюбит ее. Пусть… Пусть придется выйти за Нарцисса. Но она все равн…

— Мы уходим.

Сапфо вскинула голову. Зен стоял перед ней, загораживая солнце.

—  Что?! Куда вы уходите?

— Подальше, — отмахнулся Зен. – Ты же мечтала не со своей матерью встретиться, а показать, что превосходишь мою.

Ахелой криво усмехнулся.

— Наивный, глупый царский сын… Если б все было так просто и нелепо! Но, — добавил он, — тебе, и правда, пора.

— Вы нас бросаете? – пискнула Агейп из-за спины брата.

Эта девчонка уже порядком надоела Сапфо. Зен казался ей настоящим идеалом, а эта хрупкая пугливая неженка была ну просто костью в горле! И это дочь царицы! Ха! Сапфо лучше нее в сотни раз… Лишь бы Зен это понял.

— Нет, — процедила Сапфо. – Мы вас отпускаем… — И задумчиво произнесла, обращаясь скорее к себе самой: — Хорошенькая… Очень-очень хорошенькая… Я смогу стать такой же хорошенькой, когда буду царицей, а, Ахелой?

— Ты уже самая хорошенькая, — надменно заявил Нарцисс. – Только поэтому ты достойна меня!

Сапфо не удержалась и фыркнула.

— И все же… куда вы пойдете?

— Подальше от вас, предатели! – выплюнул ей в лицо Зен и исчез среди деревьев, уводя за собой сестру.

Ахелой дернул подбородком.

— Неважно… Пусть идут.

Сапфо заставила себя оторвать от удаляющихся фигурок взгляд.

— Да… Да, конечно. Кому они нужны?

Брат взял ее за плечи.

— А теперь: говори.

— Что?

— Что сказала мама?  

Сапфо вздохнула.

— Она… Она подробно описала, как победить богов, что нужно делать…

О словах «присмотри за братом» она умолчала.

— Ты все запомнила?

— Да.

— Тогда идем.

— Идем. Но только… У меня есть еще условие.

Глаза-сапфиры холодно сверкнули и встретились с такими же сапфирами.

— Какое?

— Крит.

— Что?

— Крит. Хочу быть царицей Крита, не только моря и суши…

— Зачем тебе один крошечный островок? – поморщился Ахелой.

— Ее желание – закон! – вступился Нарцисс. Сапфо весело рассмеялась.

—  Закон, закон… О, как много законов я придумаю! Сколько дел натворю! Ну, братец, ведь это крошечной островок, ты сам сказал… Тебе жаль исполнять такой маленький каприз?

Нарцисс игриво затеребил золотой локон. Смех Сапфо стал звонче и требовательней. Ахелой поморщился. Он, как старший брат, как мужчина, должен был контролировать некоторые ее поступки и осаждать… Но отказать ей – выше его сил.

— Ладно… Как хочешь.

Сапфо  лукаво ему подмигнула и поцеловала в щеку.

— Благодарю тебя, Ахелой… За эту милость я дарую тебе все реки, все ручьи и пресные воды – в обмен на один лишь ничтожный Крит!

— Как ты можешь даровать то, чего у тебя еще нет?

— Но будет, Ахелой, будет… Всему свой срок.

Сапфо позволила Нарциссу взять ее руки в свои и даже поцеловать в губы, но все равно внутри было как-то пусто. Появилось даже разочарование… Она может добиться любви самого Нарцисса.

***********************

о. Крит, примерно год спустя. 15 пианепсиона. Ночь. Лес на севере острова.

— Зен, прошу тебя, давай передохнем!

Они шли по лесу уже не первый день и месяц. Они потеряли счет времени. Их одежда истрепалась и стала не опрятнее лохмотий. Щедрая Деметра дарила их своей щедростью, и Зен с Агейп не голодали, питаясь дарами природы.  Они бесцельно брели вперед, вперед и оба ловили себя на мысли, что казнь, быть может, была бы не так страшна, чем эта  неизвестность в одинаковых ветвях и стволах и ночевки то в пещерах, то на кучах листьев и мха…

Зен стиснул зубы, обломал ветви очередного куста на пути и обернулся:

— Скорее, Агейп!

— Зен, я устала! – взмолилась Агейп. – Куда мы вообще идем?

Зен фыркнул. Не мог же он прямо сказать, что бежит от Сапфо, Ахелойя, от лишних воспоминаний…  

—  Куда?! Куда?! Да… подальше! Я… Мы…

— Эй!

Зен и Агейп удивленно воззрились на незнакомого немолодого охотника. Тот с не меньшим удивлением глядел на них. Должно быть, подумал, что они какие-нибудь заблудившиеся супруги, поссорившиеся, гуляя по лесу… Но не в такой же час!

— Вы заблудились? – участливо спросил охотник. – Вы с севера острова, не так ли?

— Мы с сестрой просто запутали, — соврал Зен. Ложь звучала неправдоподобно: по одному их виду можно было сказать, что «плутали» они долго.

— Но вы с севера острова? – повторил тот.

— Нет, — вздохнул царевич. – Мы лишь бедные путники и ищем себе дом… Но с радостью поселимся там, если кто-то согласится дать нам кров.

Охотник, ни о чем больше не спрашивая, отвел их к себе домой. У него все было просто, но по-своему уютно. Он предложил им свежеприготовленную дичь и разбавленную воду с шалфеем – «травой долголетия». Постепенно мужчины разговорились – оказалось, охотника звали Агазоном, он всю жизнь провел здесь, на севере Крита, и слыл лучшим охотником в округе, как и его отец когда-то.

— Видно, Артемида снизошла с Олимпа, чтобы наградить вас таким даром! – улыбнулся Зен. Агазон криво усмехнулся:

— А вы, я погляжу, давно из лесу носа не казали.

Зен промолчал.

Весь разговор Агейп не привлекала к себе лишнего внимания – сказывались годы прилежания, ведь женщине нельзя соваться в беседы мужчин. Зен, желая сделать доброму человеку приятное, заметил, что он потрясающе справляется с хозяйством, но тот лишь рассмеялся.

— Это все моя дочь! Она к вам сейчас выйдет, только закончит работу…

— Выйдет? – нахмурился Зен. – Сколько же ей?

— Да скоро уж двадцать пять будет… — как-то виновато ответил Агазон. – Знаю, давно была пора жениха подыскивать. Сейчас ее, небось, и не возьмут – старую деву-то…  Но ведь без хозяйки дом останется…   

— Но как можно ей  покидать гинекеи? – осторожно уточнил Зен. Охотник даже засмеялся:

—  Я угадал, вы давно не бывали среди людей! А ну, кайтесь: насколько давно?

— Мы уж и сами не помним, — уклончиво ответил Зен. Агазон помотал головой:

—  Да не так и давно, в общем… Небось, год уже на Крите другая власть.

— Другая? – повторил Зен. – Но разве не было уже смены власти? Разве царя не убили?

— Убили, убили… Ну, так когда это было! Та власть ничем не лучше была кровопийцы Вазилиса… Приносили мы жертвы богам, молили небо, чтобы дали нам вздохнуть, наконец… Глух был Олимп. А ныне пришла к власти сама богиня.

— Богиня?

— Да, богиня… Больше, чем богиня! Уж такая красавица! Прекрасней, чем Афродита! А умница! Правит еще мудрей и жестче, чем та гетера, вторая жена Вазилиса… Она не только бунтовщикам их место указала, но и  подчинила себе богов! Это ж надо же!

— Как это – подчинила богов? – похолодел Зен.

— Да вот так! – улыбнулся Агазон. – Мы тоже сперва удивились… Все боялись, что засуха стукнет, море вздуется… А ничего! Оказалось, и не в богах вся власть! И девчонка эта управляется со всем не хуже, чем управляли тысячи лет  эти подлецы…

— Подлецы? – невольно вырвалось Агейп. Зен гневно шикнул на нее, но Агазон лишь махнул рукой:

— Подлецы, подлецы… Мы так в них верили, так им молились… А они насылали засухи, проклинали тех, кто хоть на толику был лучше них. Наша новая царица поднимает Крит из пепла – что Крит! Она поднимает весь мир! Она управляет погодой, она исцеляет тех, кого уже готовили класть в фамильные склепы… Мы все на нее молимся…

— Неужели богов больше не осталось?

—  Остался Аид с Персефоной и еще речной бог – брат нашей красавицы… Ну, и дочка Аида, конечно! Говорили, что он бесплоден, а царица наша поколдовала что-то – и родилась у них девочка! Жаль, нам, простым смертным, ее не увидать…

Зен отметил, что имя Аида так просто слетело с губ человека. Раньше произносить вслух  имя владыки подземного царства боялись, заменяли другими словами или придумывали другие уловки.

— Что же ты гостей мучаешь? – легонько толкнула его в бок вошедшая в комнату девушка и лучезарно улыбнулась гостям.

Она была красива – чудная гибкая фигура, длинные темные волосы и хитрые карие глаза. Но при виде нее Зен стал мрачнее тучи.

— Почтенный Агазон, скажи своей дочери, пусть не забывает, кто она в этом доме!

— Я в этом доме – хозяйка! – строптиво объявила девица, со стуком ставя на стол чашу с фруктами. – А вот вы не забывайтесь!

—  Успокойся, дочь моя, — утихомирил ее Агазон. – Они   из дальних краев, не знают о новых законах…

— О каких законах?

— Да знамо дело… Царица наша мир пока не меняет, конечно, но на Крите перемены к добру! Отныне женщины – такие же свободные и полноправные, как мужчины!

Зен поперхнулся.

— Что?!

— Да, мы тоже поначалу негодовали, но… Все же царица-то наша – женщина, а правит лучше мужчин! К тому ж, такая юная…

—   Как люди могли допустить такое? – прошипел Зен. – Как же традиции? Как же законы?

— Законы можно и переписать! – ухмыльнулась девица. – А вы откуда? Из Фив? Или из самих Афин?

Агазон похлопал ее по руке.

— Ну, все, все… Не стоит смущать гостей…

— Нет, стоит! Мне интересно, папа!

— Может, ты и получила возможность говорить, но нормы приличий существуют и у мужчин! – с мягким упреком заметил охотник. Дочурка шумно выдохнула, капризно повела плечиком и убежала куда-то.

— А нельзя увидеть эту царицу? – поинтересовался Зен. Агазон замахал руками:

— Что вы, что вы! Нет, конечно, можно ее узреть по праздникам, но… Нет-нет, мы довольствуемся и этим. Кстати, тех чудовищ из глубин – Кракена там, Сциллу, — царица приручила. Отныне ни одна лодка, ни один корабль в море не тонет. Монстры их не только не топят, но и следят, чтоб ничего с ними не стряслось…

Зен отпил чай, раздумывая.

— И как зовут эту красавицу-царицу?

— Сапфир! – восторженно пискнула девица,  опять появляясь в комнате. – Сапфир, как зовут синий камушек! А какие у нее наряды! На празднике Антестерии на ней был роскошный голубой экзомис и сапфировая брошь… Но как ярко блестел ее золотой венец!

— Венец? – переспросил Зен.

— Да, венец! Она никогда его не снимает! Но он почти сливается с золотом ее волос… Как бы я хотела хоть одну такую же прядь!

— Как не стыдно! – опешил Агазон. – Как можно желать красоты самой Сапфир?! Ты бы еще пожелала стать Афродитой год назад…

— И желала! Но Афродита не делала меня красивой, хотя я так ее просила! А Сапфир сделает, если услышит…

— Услышит? – уточнил Зен. – Так увидеть ее все-таки можно?

— Можно, — замялся Агазон. – Я же сказал: на празднике. Но не попадет же туда любой желающий…

— Все праздники во имя богов  отменили, — просветила девица. – Кроме Истмийских игр. Отныне они посвящены не  Посейдону, а Сапфир. Она сама возлагает пальмовую ветвь на голову победителя и лично наблюдает за ходом соревнований.  И нам, женщинам, тоже не воспрещается смотреть! Участвовать же ныне может любой мужчина, хоть даже самый низкородный! А на первый день нет никаких жертвоприношений, зато, если посчастливится, можно войти в особую залу, поклониться, изложить ей свою просьбу и даже – если удача улыбнется! – поцеловать кончик ее туфли! Я уже говорила, что ее туфли-бавкис сделаны из чистого золота? Как бы я хо…

— И часто ей излагают свои просьбы? – хмыкнул Зен. Девица пожала плечами:

— Истмийские игры за ее правление были только однажды. Но в этом году тоже будут! К ней пришли не все, но те, кто пришел, не пожалели! Вон, Фия свалилась с лихорадкой – а дочка царице  поцеловала туфельку, и Фия сразу выздоровела! Жалко,  что людей много, а царица одна – разве ж всех примешь?

Чем больше она говорила, тем мрачнее становился Зен.

— Но разве Истмийским играм не место на Истмийском же перешейке?

— Э, ерунда! – отмахнулась девица. – На Крите теперь свои Истмийские игры! Да надо их переиначить в Сапфировы Дни, чтоб уж по-людски…

Зен ее уже и не слушал. Негоже было давать свободу полную таким вот болтуньям. Разве из женщины выйдет что толковое?

— Ты, верно, тоже  страдаешь? – заметил Агазон. – Знаешь, что? Живите с сестрой у нас! А к следующему празднику сходишь к царице на поклон, может, что и выйдет…

— Так вы сами говорите: всех она не принимает…

—  А она победителю состязаний в качестве награды на все вопросы ответит, — ухмыльнулась девица. – Победишь – и, почитай, все мечты явью стали! Жаль только, женщинам пока нельзя участвовать – все же резкие перемены тоже не к добру… Видно, не стать мне златокудрой! Но ты-то можешь поучаствовать. Ты, вон, как силен да молод! Все шансы у тебя. А, как свои желания исполнишь – ты и про меня вспомни…

Зен промолчал. Агазон прищурился, не сводя с него глаз.

— Я так и не спросил, как твое имя?

Зен сглотнул.

— Я… Меня зовут Тесей.

Агейп кашлянула. Зен и сам не понял, как это имя сорвалось с его губ.

Агазон вздрогнул.

— Тесей? Какое… необычное имя.

А его дочь, ахнув, выронила амфору, которую держала в руках. Черепки со стуком упали на пол.

— Великие сивиллы говорили, что Тесеем будут звать великого героя-избавителя! Неужели это ты?..

Она сорвалась с места, прильнула к Зенову плечу так же, как это делала когда-то Сапфо, и зашептала:

— Ты знаешь, кто я, мой герой? Нет? Я подскажу…

Ее губы уже касались уха Зена.

— Я Федра, о Тесей… И я не охотникова дочка, он меня просто скрывает… Я младшая сестра покойницы Ариадны.

Эти слова резанули слух Зена сильней, чем самое острое копье. А Федра продолжала:

—  Много дел натворила моя семейка… Папочка получал все, лишь попросив у собственного папочки-Зевса… Мамочка была ревнивая, но стыдилась своего первенца-быка… Братик мой – Андрогей связался с сыновьями Палланта… Ну, Эгей и убил его. А что оставалось, если они осмеивали его власть во всеуслышание? Правда, все привыкли говорить, мол, Андрогей – герой, убит на поле боя… Отец в отместку  стал отправлять афинян в Лабиринт… Другого братика – Катрея – убил родной сын… Девкалион – папочкин первенец – утонул… Но ходят слухи, что его утопили сирены. И, знаешь, что странно, Тесей? Сапфир вечно увешана ракушками  и жемчугом… Вот если представить, что сирены всегда мечтали получить Крит, то в это можно поверить! И Эвримедон погиб в плавании… Корабль затонул. Вот так вот неожиданно! И подозрительно…

— А ты что же тут потеряла? – проронил Зен. Федра оскалила зубки… Тоже совсем как Сапфо.

— Да, видишь, какое дело, Тесей… Обо мне привыкли не болтать лишнее. Ариадна у нас – красавица, умница, после смерти всех братьев наследница… А я – так… Но, царевич, Ариадны нет, а я… Я есть! Я делаю вид, что почитаю царицу, я играю роль обычной девушки из простого дома… Помоги мне, Тесей! Помоги – и мы будем править… Ты и я! Я буду послушной тебе женой, Тесей, клянусь…

Она задумалась, не находя слов. И Зен машинально подсказал:

— Бородой Протея…

И лишь потом прикусил язык. Он слышал эту фразу всего раз. Из уст сирены… Он, что же, соскучился по ней? Нет. Быть не может…

Или?..

— Ладно, — сдался Зен. – Федра, я принимаю твое предложение. Дождемся Истмийских игр и посмотрим, что к чему.

Глава восьмая

ИСТМИЙСКИЕ ИГРЫ

Не призывай. И без призыва

Приду во храм.

Склонюсь главою молчаливо

К твоим ногам.

Александр Блок «Servus – reginae»

о. Крит, 13 век до н. э., утро за два дня до Истмийских игр. Царский дворец.

— Дворец очень преобразился, очень… Я рада, что наша перестройка заняла так мало времени… Да в вас умирает непревзойденный архитектор! – рассмеялась царица, неспешно шагая по мраморному коридору.  Лучи солнца причудливо преломлялись в камнях на ее венце.

Дедал – немолодой уже сухонький мастер, на ходу склонился перед ней в поклоне:

— О, благодарю, кирия… Большая честь!

— Ну, что вы… — ослепительно улыбнулась та. – Ваши чертежи и планы сделали свое дело. Наконец-то это место стало таким, как я хотела! И работы окончены точно в срок.

— Чертежи – это пустое, — возразил старик. – Вы в одиночку  одолели бунтовщиков и проделали такую… не женскую, я бы сказал, работу…

— Полно, Дедал, — устало поморщилась царица. – Не люблю вспоминать об этом… Да и не одна я была… Если б не жених и брат, мои планы были бы просто как… сизифов труд? Ведь и  о том, чтобы вылечивать людей, даря им надежды, я бы и не подумала, если б не Нарцисс. Нет-нет, я хочу помочь людям, но исцелять их – такая выдумка не пришла бы мне в голову! А мой брат…

— Кстати, об этом…

— О чем? – усмехнулась царица. – О моих милых чудовищах из морских глубин? Что же вы такой пугливый, мастер? Да, они опасны, но я их кормлю и люблю, они чувствуют это. И пусть говорят, что такие гиганты не могут жить спокойно близ острова – глупо верить такому бреду! Зато ведь корабли и рыбацкие лодки больше некому топить, правда?

— Да… Но…

— А рыбы и мяса на Крите достаточно. Если же что-то пойдет не так, я скормлю моим крошкам тех, кто эту еду не сумел добыть! Справедливо?

— Да, только…

— Или вас смущают нимфы во дворце? Что же делать, если моего брата не устраивают  обычные смертные девушки? Его радует   присутствие рядом нимф, да и дети от них получаются красивые…

— Я как раз и   говорил о вашем брате… Вам не кажется, что он… Прошу простить…

Царица изменилась в лице.

— Что?

—  Он все больше походит на Минотавра, кирия. Я не о рогах, он… Простите, но Ахелой словно дичает. Не к добру это, кирия…

— Я… понимаю, — медленно кивнула царица. – Да, Дедал, да… Но нельзя ли его излечить?

— Как? – развел руками Дедал. – Я не врачеватель. Да и лекарь вам скажет, что бессилен! Ваш брат… Он разносит селения. Пока мы делаем все, чтобы об этом знало поменьше народу. Ваше правление – новый рассвет  для Крита и мира, но Ахелой его  омрачает…

— Я поговорю с ним.

— Но помогут ли слова?

— А по-вашему слово не острее меча?

Она и сама не верила своим словам. Царица с радостью бы вернула себе брата с помощью трезубца и силы богов – но, увы, боги не всесильны. Значит, и она тоже.

— Нет-нет, кирия, но… Может быть, ради безопасности стоит ограничить связи  Ахелойя с миром?

Царица остановилась и резко повернулась к Дедалу. Золотые серьги в ее ушах угрожающе закачались.  

— Предлагаешь мне запереть  родного брата в тюрьме?

— Нет, не в тюрьме… Если позволите, я заранее предусмотрел такой поворот и… Под дворцом предусмотрена сеть туннелей и коридоров…

— Еще один Лабиринт? – вспыхнула царица. Дедал вздрогнул: сапфировые глаза девушки ярко сверкнули.

— Кирия, так… Так будет лучше.

—  Кто сказал?

— Кирия…

— Молчать!

Однако в душе у нее поселились сомнения. А с сомнениями пришла и мысль, как  спасти брата – лишь бы план выгорел!

…Дедала заперли в созданных им же   путаных коридорах под дворцом. Он умер дня через три от голода. Во всяком случае, так всем объявили. На самом же деле  Дедал знал собственное строение и сбежал через потайной ход, а вместо себя хитростью заманил охранника. А царица послушалась старого мастера: в   Новом Лабиринте отныне поселился Ахелой. И тело мертвого Дедала было так изуродовано, что его бы и не узнали, кабы он не был единственным человеком в подземелье… Где ж им было догадаться, что Дедал спасся? Люди же, доставлявшие Ахелойю свежее мясо, говорили, будто ноги царицева брата стали копытами.

…Дедал и его ученик по имени Икар решили бежать, пока не поздно, взяли изобретенные недавно крылья и  улетели прочь от Крита. Но Икар… Что?  Нет, конечно, он не подлетал близко к солнцу! Они с учителем улетели вместе далеко-далеко, и годы спустя Икар еще превзошел старого мастера.

***********************

о. Крит. День начала Истмийских игр

— Да начнется праздник! – провозгласила царица, взмахивая тонкой смуглой рукой.

Истмийские игры длились несколько дней. По традиции они начинались с жертвоприношения, но с прошлого  года люди просто приходили к Сапфир, как к статуе богини, и молили помочь. Все критяне не могли попасть к ней. Выбирали самых достойных от селений – попросить урожай, — дозволяли подойти потерявшим надежду на исцеление…

Но победить мечтали все, чтобы получить все, что только вздумается.

Прошлогодний победитель был из бедняков, а попросил царицу – и проснулся богачом, да еще и с красавицей-невестой! Недурно, а?

Зен стоял в толпе соревнующихся – их было невероятно много, мужчины всех возрастов, со всего острова. Царица сидела на троне на высоком возвышении перед дворцом. К трону вели каменные ступени.

Слева от трона стоял на том же подиуме другой трон, чуть менее вычурный. На нем восседал небывалой красоты юноша, одетый дорого, но куда более скромно, чем царица. На его густых волосах тускло поблескивал золотой обруч.

То был жених царицы. Никто не знал, почему они так долго не женились – больше года, почитай. Но всем было точно известно, что, даже когда свадьба состоится, красавцу-Нарциссу власти не получить. Титул царя – да, но власть… Эллада еще не видела такой властолюбивой правительницы! Кажется, она не дала бы трона даже собственным детям… Если б они у нее были.

Зен с тоской и злостью заметил, как изменился дворец – его дом детства! Тут все перестроили от и до, строгие простые линии заменили изящными, вычурными лепнинами. Узоров прибавилось на колоннах; все так и дышало безупречной, неестественной белизной. Даже цветы в саду были другие – белые и желтые, с рыжеватыми серединками и острыми на конце, чуть округлыми лепестками. Таким цветком когда-то был Нарцисс.

Такими цветами был украшен наряд царицы.

Пояс был искусно сплетен из этих цветов. На золотых серьгах виднелось изображение этих цветов, даже на высокой гладкой спинке трона.

Темно-синий пеплос,  расшитый золотой «волной» оттенял бронзоватую кожу царицы. Золотые локоны, рукою мастера убранные вверх и переплетенные с нитями жемчуга, спорили с солнцем… Но было что-то ярче.

Венец.

Венец Ариадны.

Алый камень будто горел изнутри нездешним прохладным огнем.

Зен отметил, что Сапфо, конечно, выросла, а по взгляду – очень повзрослела, но как она была снова похожа на статуэтку!

Сверкали глаза-сапфиры… Золотые нити-волосы не трепал ветер. Гибкие пальцы, унизанные перстнями, сжимали рукоять трезубца.

Глаза-сапфиры… Они смотрели прямо на Зена, ни секунды не скользя по толпе.

Она узнала его. Царица Сапфир… Нет, Сапфо! Дочь сирены. Она узнала его…

Руки Зена сами собой сжались в кулаки. Он обязан победить, чтобы просто поговорить с ней. Он только сейчас понял, к чему так стремился, так неистово мчался все это время…

К ней.

***********************

Да, она узнала его. Ее красные, как свежая кровь, губы улыбались. То была искренняя улыбка – да она еле сдерживал хохот! Узнала, узнала… Вот все и случилось, как она хотела. Она оказалась даже расчетливей и предусмотрительней матери!

Она посадила рыбку на крючок. И неважно, что эта рыбка надеялась улизнуть, уплывала, металась – Сапфо всегда была хитрее и не выпускала удочки, не забирала сети. Рыбка потеряла и ориентиры, и подозрения.

А сейчас ее выход.

— Пусть борьба будет честной! И да победит в соревнованиях сильнейший! И я сама возложу на голову счастливца пальмовую ветвь…

А вот тут царица явно кривила душой. Нет, она не хочет честности – она хочет, чтобы Зен победил. Она ждала этого, откладывала свадьбу, делая при этом все, чтобы люди поклонялись ей, как поклонялись прежде богам.

А все ради Зена.

День первый. Кулачный бой

…Уже наступил вечер, когда они приступили к кулачному бою; и вот они при свидетелях уговорились наносить удары друг другу поочерёдно. Кулачные бойцы в то время ещё не носили на запястьях жёстких ремней, но сражались в мягких ремнях, прикрепляя их под выгибом руки так, чтобы пальцы у них оставались свободными. Эти мягкие ремни делались из тонких полос сырой воловьей кожи и переплетались между собой по какому-то старинному способу…

Павсаний

— Итак, напоминаю правила: вам запрещается захват соперника, подножки и удары ногами. Кисти рук обвязываются кожаными ремнями во избежание лишних травм. В случае если оба бойца устанут, разрешается взять краткий перерыв…

Зен вполуха слушал, как тараторил кругленький низенький человечек. Правила, конечно важны, но  царевич не мог сосредоточиться: он не сводил глаз с царицы. Она с любопытством и какой-то насмешкой наблюдала за ним с высоты своей власти и красоты…

Но вскоре Зен пожалел, что был так невнимателен…

В соперники ему достался ростом раза в два больше него, широкий в плечах громила. Бросив лишь взгляд на его кулачищи, Зен понял, что это конец.

Смерти во время кулачных боев – дело житейское. Зен тоже будет «одним из».

Громила размахнулся, со всей силы приложил Зена по щеке, и тот услышал мерзкий хруст. Царевич упал  на пыльную землю и понял, что не чувствует челюсти. Лицо горело. А громила наступал, наступал и…

Зен почему-то опять захотел посмотреть на Сапфо. Хоть перед смертью… Кажется, он сказал ей что-то ужасное перед расставанием. Почему он не помнит? Какая она красивая… Краси…

Толпа взревела. Зен расслышал в криках критян восторженный  визг  Федры.

Он, что, уже умер? Тогда почему так больно?

Коротышка, оглашавший правила, подскочил к нему и поднял его руку:

— Победа! А победил… Эм… Как твое имя, сынок?

— Зе… Тесей.

— Тесей! Победил Тесей!

Рев толпы сделался почти оглушительным. Зен заметил, как горели глаза Сапфо – она не удивилась, наоборот, восприняла это, как должное. Зен понял, что победил, ничего не сделав – но вон он, этот громила, лежит без сознания… Видно, не обошлось без сирены.

Но зачем ей помогать ему?

…Каждый следующий соперник был еще сильней и страшней, но Зену даже касаться его не нужно было, чтобы он упал. Зрители ликовали. Ликовала и красавица-царица.

Кроме него дальше прошло еще много людей – но их лица блестели от пота, они уже выдохлись, в то время как Зен выглядел совершенно свежим и не утомился.

Но впереди были еще соревнования… Впрочем, у Зена не было сомнений, что у него появилась покровительница.  

День второй. Бег

— Бежать будут только те, кто прошел первое состязание. Из всех участников осталось лишь двадцать крепких юношей. Сначала будет бег на дистанцию, затем долгий бег – на семь дистанций, и, наконец, гоплитодром.  Завтра вас ждут конные соревнования, а через два дня – борьба культурная,  музыкальная. Ее особенно любит царица, — прибавил коротышка, многозначительно подмигивая участникам.

Короткую дистанцию Зен одолел без труда и пришел к финишу в числе первых –  сказались долгие скитания на большие расстояния и вечные бега от стражников. На семи дистанциях Зен тоже преуспел и обогнал всех. Но вот гоплитодром…

Это был тот же бег, но только со щитами-гоплонами, в шлеме и в поножах. Зена обучали военному искусству, но все тонкости он уже позабыл – сколько воды утекло!

А вообще, гоплидромом любые игры завершались. Но критская царица и тут навела свои порядки.

Уже на середине пути Зен  начал выдыхаться. Но вот загвоздка: чем сильней замедлялся он, тем сильней замедлялись и его противники. Выходило так, что Зен оказывался впереди всех. Буквально.

И первым же пришел к финишу.

Кроме него, в финал вышло всего шестеро. Некоторые участники – много крепче и выносливей Зена, — свалились по дороге, так что их пришлось поднимать.

…А царица просто молчала. Молчала и улыбалась.

День второй. Конные соревнования

День третий. Музыкальные соревнования

Песня и струнные звоны наполнили сладостно остров,

И музыкальней с тех пор в мире не стало страны.

 Фанокл

Зен лошадей любил, но где было взять коня? Он  запросто вылетел бы с соревнований, если бы… их не отменили.

— К сожалению, все лошади Крита вдруг захворали. Царица обещает исцелить их, но, пока ни один конь даже не встает, о состязании и речи быть не может!  Поэтому сегодня участники отдыхают, а уже завтра нас ждет заключительный этап…

— Это твой шанс, — усмехнулась Федра. – Не подведи, Тесей…

Пары для соревнований отбирались по жеребьевке. Но вот что странно: каждому нашелся соперник, а последний, седьмой участник – Зен, — остался один. Кто-то  даже добровольно отказался участвовать дальше, потому что не умел ни петь, ни играть, ни сочинять – так что соперников осталось всего трое, но и тут Зен был один.

— Видно, ты, сынок, вылетаешь из соревнований! – развел руками круглый человечек.

— Но это нечестно! – перекрикивая рев толпы, воскликнула Федра и даже вскочила со своего места.

— Девушка права, это нечестно… — совсем тихо прошелестел сказочно манящий голосок. 

Людское море перестало бушевать.  Царица встала с трона и объявила с вершины своего подиума:

— Я буду соревноваться с юношей.

Зрители тихо ахнули. А царица невозмутимо спросила:

— Как зовут тебя, о счастливец?

Зен сглотнул.

— С чего бы мне быть счастливцем?

Теперь толпа возроптала. Как можно с царицею так разговаривать?

— Ну, как же… — протянула Сапфир. – Ты пришел первым дважды, ты победил в бою тех, кто побеждал всех… Счастливец, еще какой! А счастливцам надо давать шанс…

— Я еще помню времена, когда игры проводились  не поэтапно! Были поэты, были бегуны – и у каждого был шанс получить венок. А сейчас?

— Что ж… Хорошо. Раз без одного шага победитель просит, то… Ладно. Пусть поэты сражаются с поэтами. А я сражусь с тобой.

Толпа молчала. Зен молчал. И царица молчала, ожидая слова юноши.

— Хорошо, — выдохнул он. – Я согласен.

— Прекрасно… — царица протянула руку, и слуги вложили в нее золотую кифару. – А на чем ты играешь?

Зен даже растерялся, но Сапфир сама подсказала ответ:

— Достань свой авлос, счастливец. И сыграй так, чтоб я сдалась без боя.

Ах, авлос… Зен все еще не понимал, как Сапфо узнала про этот чертов авлос! Но – делать нечего, — он достал заветный инструмент, приложил к губам и заиграл.

Мелодия была протяжная и переливчатая и напоминала шум прибоя. Зен никогда еще не касался авлоса в присутствии даже сестры – а тут он играл при стольких зрителях, но играл для нее одной – для жестокой, бессердечной и прекрасной сирены,  занявшей его трон и разбившей о прибрежные камни все его надежды и мечты.

Наконец, мелодия оборвалась. Зен поднял глаза и увидел на точеном лице Нарцисса слезы. Но глаза Сапфир не выражали ничего.

Когда-то она так страстно желала, чтобы Зен полюбил ее без песен. А теперь он сам подарил ее песню, но она была слепа и глуха.

Если Нарцисс здесь – земная Персефона, то как беспощаден Аид!

Тонкие пальцы коснулись семи струн и замерли.

— Ты победил, счастливец, — отчеканила Сапфир. – Пойдем, если желаешь получить награду…

Ее глаза сияли привычным Зену блеском.

Но глаза Федры сияли ярче. Ярче и яростнее.

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 отзыва на “Эльвира Еникеева. Венец Ариадны

  1. Ольга:

    интересно!

  2. Вера:

    Однажды богиня любви и красоты Афродита решила отблагодарить Фетиду — владычицу морского дна — и подарить ей на свадьбу необычной красоты корону. Эта корона любви, которая обладала бы всей силой богини, силой чистоты и вечной Любви, никогда не умирающей, оживляющей и пробуждающей сердца влюбленных, должна была открыть юной душе невесты путь познания жизни.
    Афродита попросила своего супруга Гефеста выковать этот чудесный венец в подарок Фетиде. Гефест не раз делал среброногим морским богиням чудесные украшения в знак благодарности за их доброту и гостеприимство. Ведь именно Фетида со своими нереидами, когда Гера сбросила маленького Гефеста с Олимпа, спасла и воспитала его среди своих сестер в морской пещере, в своем замке из кораллов. Фетида, строго следившая за тем, чтобы в мире оставалось только бессмертное, закаляла своих детей огнем и водой, пытаясь сделать их неподвластными смерти. (Помните, Ахилл был отнят от нее в тот момент, когда ей оставалось сделать неуязвимой лишь его левую пятку. Так и остался сын морской богини уязвимым, и судьба сыграла с ним невеселую шутку.) Фетида же, воспитывая маленького Гефеста в подводном мире, подарила ему чудесную кузницу и научила таинственной силе огня.
    И вот с благодарностью и признательностью Гефест принялся за работу, создавая подарок для невесты смертного Пелея. Где-то глубоко под землей, на дне великого Океана, уже который день звучал его молот. Демиург творил самое великое из сокровищ мира — корону из огненного золота и красных индийских камней, напоминающих розы, вставленные в оправу; корону, излучающую негасимый свет Любви, свет звезд. Сквозь голубые толщи воды между землей и небом то и дело проскакивали сияющие звездные нити. Казалось, звезды сами падали в руки Гефеста и рассыпались под ударами молота на тысячи мерцающих искр-жемчужин, наполняя внутренним светом восемь прекрасных роз, оживляя и соединяя их между собой узами бессмертной любви. Океан замер; сейчас, помогая Гефесту, он объединял два мира — небо и землю. Подводное царство и все сокровища океана, отражая мерцание звездных нитей, излучали не столько свет, сколько безмолвную радость — ведь не часто случалось принимать здесь, на дне, таких высоких гостей. Гефест творил, создавая узы, видимые лишь сердцу, узы, объединяющие богов и людей, узы, хранящие Любовь.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s