Саади Исаков. Дурачки


Наблюдая за ним более тридцати лет, я думал, что жизнь моего коллеги складывается сложно и путано, отчего рука прямо-таки тянулась к перу, чтобы, положив его судьбу на бумагу, отредактировать, упростить, чтобы хоть как-то разобраться, что к чему и поправить, а то и переписать заново.

В случае с нашим героем корректуру следовало начинать еще до его рождения, потому что он был каллиграфически выведен в метрике как Абрам Адольфович Ярусский, скажем так, не очень благоприятно на глаз и благозвучно на слух для нашей Средне-Русской равнины.

Отца его назвали Адольфом в сомнительный период братской советско-фашистской дружбы, когда это имя было популярно даже среди евреев, как одно время Иосиф, Владлен или даже пресловутый Лев. Тогда оно не имело ни малейшего оскорбительного, предосудительного или преступного подтекста. Отчество тем паче следовала поменять, поскольку папаша Адольф сбежал еще до рождения Абраши, и мальчика можно было бы записать латентным Аркадьевичем или вообще взять фамилию матери Ротшильд. Хотя тоже не выход. Фамилия её опять-таки будто в насмешку.

Ребенок знал об отце со слов матери две вещи: что тот негодяй и одновременно ответственный партийный работник. В понятиях мамы начиная с 1956 года это никак не противоречило одно другому.

Тем не менее Абраша, не зная отца живьем, был уверен, что создан по его образу и подобию. Внимательно рассматривая себя в зеркале, угадывал коренные отцовские черты за вычетом хорошо знакомых маминых. С годами у него сложилась устойчивая картина, и в целом он имел представление о том, как выглядел отец, хотя ни разу не видел его фото.

Однако алименты на сына приходили исправно. Абраша понимал это как взносы в судьбу свыше. На то и жили. Чтобы не тужили, мать подрабатывала вязальщицей красных, грубых шерстяных шарфов, неистово колющих лицо и шею. Деревянный станок, выделенный подпольным цеховиком, стоял посреди их комнаты в коммуналке. Мать работала до обеда, пока Абраша был в школе, чтобы не мешать сыну делать домашние уроки, и вообще ходила в это время на цыпочках. Еврейский мальчик обязан был стать ученым.

Но даже если опустить отчество, а оставить только имя и фамилию, то как-то так получалось, что Абрам, или Авраам, бесцеремонно примазывался не к своему собственному целеустремленному, жестоковыйному и неспокойному на ниве нравственных, научных, экономических и политических достижений народу, а предательски склонялся к другому, славянскому, созерцательному, бесшабашному, с ориентацией на авось и перманентным пребыванием подшофе. Причем происхождение фамилии Ярусский, как ни странно, к русским не имеет никакого отношения, а происходит от города Яруга под Винницей, откуда были родом Абрашины деды по отцу.

В итоге вышло так, что Абраша, унаследовал и те, и другие посконные национальные черты, даром что его предки, близкие и дальние родственники двести лет ходили под бдительным присмотром Российской Империи во всех её переменчивых политических и государственных формах, служили кантонистами, работали ломовыми извозчиками, управляющими поместий, шинкарями, комиссарами, ответственными работниками среднего и высшего звена, дознавателями, деятелями культуры, и нередко крепко дружили с православными или атеистически настроенными хохлами и русаками. Из него получился авральный трудоголик, философ, лежебока, говорун, любитель выпить и закусить.

Не исключено, что характерные славянские черты перешли Абраме по наследству еще и в благодарность за то, что Яруга – единственный в мире населенный пункт, которому присвоено звание «Праведник мира». Во время войны жители села спасли от нацистов все еврейское население, проживавшие в местечке, и несколько семей евреев и цыган, депортированных из Бессарабии и Румынии.

В случае с Абрашей Ярусским, как говорится, чем Б-г не шутит – тот еще шутник.

Известно, что с детства всякому еврею приходится овладевать виртуозным искусством существования. Даже если он записан, как Прохор Степанович Переделкин, выкрест или православный пролетариат. Что тогда говорить об Абраше, которого товарищи с первого класса ласково называли Адольфовичем, а если неласково – прямо-таки Гитлером или просто Нерусским, отчего мальчику было решительно не по себе и хотелось в отчаянии где-нибудь на задворках, на школьном чердаке, под потолком, утыканном крючками сгоревших спичек, или в кабинке туалета, конспиративно всплакнуть.

На свою будущую беду Абраша с юности почуял тягу к гуманитарной науке и художественной писанине. И нет чтобы вопреки этой блажи пойти в строители, нефтяники-газовики, врачи или по коммерческо-пищевой надобности, как было в его народе заведено, он не без помощи невидимой папашиной руки поступил в университет сначала на исторический факультет, а затем перевелся на журналистику. Сходу преодолеть процентную норму на журфак даже номенклатурному папе было не под силу.

Правда, не подкачал собственный замечательный ассортимент природных качеств, благо еще и память у него была феноменальная – он помнил не только даты, но и малоизвестные подробности – прочтенная однажды книга оставалась закрепленной в голове навечно. Абраша был для товарищей запасником всяческих исторических справок, цитат, чтобы не рыться в книгах и не тратить времени зря, а больше уделять внимания пьянке, модной в те времена, и без чего не обходился ни один финал студенческого или рабочего дня, приблизительно часов с трех по полудни. Это тогда называлось «культурно отдохнуть».

Нередко во время попойки кто-то мог блеснуть патетической мыслью, приписав её Бисмарку или Сократу:

– Никто не любит свое отечество за то, что оно большое, а за то, что оно свое, – разве не правильно сказано?

На что Абраша угрюмо поправит:

– Это не Бисмарк.

– А кто?

– Римский фольклор, – и дополнит цитатой уже в оригинале:

– Nemo patriam, quia magna est, amat, sed quia sus.

Понятное дело, память была основной его заботой и тревогой. Он не просто боялся ее потерять, свое несметное богатство, – это стало главной его манией. Он с тревогой заметил, что после товарищеских гулянок что-то странное происходило в его голове. Мозги вдруг посещала легкая судорога, как слабое землетрясение, будто одни клетки серого вещества в конвульсиях массово уходили в мир иной, оставляя другие потеть за себя.

В такой момент его посещала знакомая с 9-го класса мысль: «Не дай мне Б-г сойти с ума…», и Абраша в этот момент искренне верил, вторя классику: «Нет, легче посох и сума; Нет, легче труд и глад».

Будто в отместку за свое происхождение, Абраша всегда слыл самым лучшим учеником, потом самым ответственным работником, самым прилежным и отзывчивым на командировки журналистом. Судьба при папиной поддержке занесла его на работу сначала в газету «Коммунистическая правда», благодаря чему он дважды побывал на Колыме, трижды на Сахалине и однажды сплавлялся на плотах по Лене. В это время его сокурсники, сослуживцы и ровесники неприметного происхождения успешно осваивали международные просторы, куда, по главной и понятной тогда причине собирательного Абрашу не пускали. Разве что в Израиль, и то не всех и не каждого.

Короче, ему с детства приходилось отдуваться за четверых. За Абрашу, за отца-заочника, за Адольфа, за Ярусского, и дополнительно ко всему за ношение очков. Карьера журналиста-международника, даже при поддержке папы, светила ему, мелкому очкарику-коротышке, как служба в швейцарской гвардии при Ватикане. К тому времени невидимый папаша ушел на пенсию и его связи постепенно стали подмерзать и стремительно сходить на нет. Вскоре он, как говорят про значительных людей в некрологе, ушел из жизни, будто приходить-уходить это в их чиновничей воле. Абраша, прочтя о смерти отца в газете, собрался было на похороны, но мать не пустила.

– Нечего, –сказала она коротко с ударением на первый слог. Сын расслабился и не пошел.

Когда мать умерла, после похорон на Востряковском кладбище он тайком сходил на могилу отца, впервые увидел фотографию, и удивился сходству. И тоже в очках.

Итак, Абраша старался жить изо всех сил. Он ставил перед собой цели и достигал их. Конечно, он мог бы сменить фамилию, имя и отчество, но был, что называется, не из тех. В этом вопросе он был бескомпромиссным. И даже в графе не переделал национальность на русский, на что намекала паспортистка, косясь на его фамилию и искренне желая юноше добра.

Сколько Абраша себя помнил, он и с руководством всякого рода был не особо в ладах, с любой властью, верховной и на местах. Причиной тому, если разобраться, был его свободолюбивый дух и нетерпение насилия над собой. Но только в вопросах, касавшихся его лично и его народа. Он не мог отказаться от корней, от призрачного местечка Яруга, где не был никогда. Тут он был непреклонен, упрям, но в других вопросах он был на удивление податлив.

В прочих вопросах он был таким же конформистом и оппортунистом, как и большинство его «полживых» коллег. Абраша часто употреблял в своей речи, как он сам называл, «младологизмы» Солженицына. Ему говорили: надо приспосабливаться. И он приспосабливался. Ему говорили: надо постичь конъюнктуру бытия, иначе партия и гонорары отвернутся от тебя, и праздновать будут другие, но не ты. И он постигал.

Псевдоним он себе выбрал Аркадий Глаголов. Абраша теперь жег и «отжигал» в популярном сатирическом журнале «Гладиатор». Объектами нападок были руководители низшего и среднего звена, вороватые директора магазинов, заведующие овощными базами и прочие проходимцы, а также безнадежно отстающие от пятилетнего плана председатели колхозов. Абраша не сомневался, что выбор жертв был совершенно случаен, что существовала внутренняя партийно-хозяйственная лотерея, в результате которой кому-то доставался несчастный билет. Злые фельетоны были очень нужны. Они давали народу чувство справедливости на земле, веру в социалистическую демократию на местах и неминуемый приход коммунизма еще при жизни, а точнее к 1980 году.

В провинции Абрама Русского обыкновенно встречали на уровне зама секретаря обкома по идеологии с почестями героя-папанинца, вернувшегося со льдины, селили в центральной гостинице напротив обкома партии в отличном номере с казенной, лакированной социалистической мебелью и уже в первый вечер указывали на местного оболтуса, которого следовало разорвать фельетоном в пух и прах, с обязательной финальной сценой, где негативный персонаж «торопливо пересчитывает рубли, десятки и четвертаки в отдельные пачки, заворачивает их в газету, садится в такси, обязательно на заднее сидение, как барин». И тут его берут с поличным борцы с хищением госсобственности в особо крупном размере.

С другой, «неполживой» стороны, Абраше приписывают такие крылатые фразы, как:

«Осиновый кол – начало начал,

Он в жизни моей – надежный причал», – это были его рассуждения об истории Государства Российского вообще и одноименного труда Карамзина.

Или, к примеру: «В борьбе задело Коммунистическую партию Советского Союза. Будьте готовы!

«Коммунизм победим!» – это тоже его.

Когда Горбачев сказал свое знаменитое «Кто опаздывает, того наказывает жизнь», Абраша усомнился в универсальность этой мысли, имея ввиду, что иногда лучше опоздать на самолет, чем разбиться вместе со всеми, и парировал: «Всегда прав тот, у кого в запасе время», подумал и добавил: «Лучше переспать, чем недоесть».

– Ты понял, что сказал? – спросил коллега Миша Федоров, будущий международник.

– А он что сказал? Ты понял?

Частенько Абрашу по заданию редакции отправляли с ближайшим коллегой в командировку. Через пару дней его товарищ исчезал и возвращался лучшем случае через месяц, уйдя в запой. Абраша, как представитель средиземноморского народа, в генах имел особый, выработанный тысячелетиями опыта винокурения и потребления вина, фермент, расщепляющий алкоголь, в то время как другие, представители более северных народов, ничем подобным похвастаться не могли. Этим, собственно, и определялась Абрашина выносливость, а также умение работать, будучи подшофе, в то время как другим начисто отказывал организм.

Когда началась горбачёвская перестройка и бесцензурная «свобода трепа», Абраша, устав от командировок, перешел на работу в «Медицинский вестник», стал писать хвалебные статьи о никем и никогда не проверенных лекарствах и панегирики новым универсальным методам лечения от всех болезней по происхождению преимущественно из США. Ярусский начал зарабатывать на этом хорошие деньги, купил трехкомнатную квартиру и возомнил, что по жизни ему неплохо везет и вожжи судьбы исключительно в его авторских руках.

Тут-то как раз пришло время жениться на Марии, бойкой бабенке галантерейно-продуктового происхождения. Свадьбу сыграли в знаменитом роскошью ресторане «Прага» на Арбате, как тогда было принято в его и её кругах. Они оба уже могли себе это позволить.

В то время он как-то позабыл тревожную цитату классика. И как бывает в таких случаях, судьба напоминила, что жизнь многообразна, что есть и то, и другое, и третье. Потому что умнее, мудрее и хитрее Всевышнего все равно ни у кого быть не получается, даже если ты его наследник по прямой еврейской линии. Что все неудачи в прошлом ведут к достижениям и успехам в будущем. Впрочем, как и наоборот. А если все стабильно хорошо, как в раю, то либо скоропостижно помрешь или убьют, либо уже в гробу.

В 1988 году у них с Марией родилась дочь. Назвали красиво – Дарья. Но дар оказался с Б-ей ухмылкой. То, чего так боялся Абраша, с некоторой коррекцией осуществилось в его дитяти, причем сразу, с самого рождения, в его новой, как говорится, плоти и крови. Природа дала неожиданный генетический сбой, и то, что было плюсом за товарищеским столом и в командировках, могло сказаться минусом при порочном зачатии. Даша была желанным ребенком, и почему это произошло, можно только гадать. Природа, как он тогда посчитал, поглумилась над Авраамом, принеся его потомство в жертву.

Девочка родилась с признаками слабоумия. Понимая, что у Дарьи в СССР нет никакого будущего, Абраша стал подумывать о том, как бы по-хитрому и побыстрее оказаться за рубежом, чтобы не потерять время и хоть как-то изменить ход развития девочки.

Он выпросил у дальних друзей приглашение в ГДР, взял годовалую дочь и полетел с ней в Берлин. Жена должна была прилететь на неделю позже, чтобы не возникло подозрений, когда семья в полном составе летит за рубеж.

Нажитое сложили в серебряную кружку, залили драгоценности густой сметаной, чтобы не звенело и не расплескалось, неясно зачем слегка подкрасили контрабанду свекольным соком.

– Что это у вас там в сумке? – спросил таможенник в аэропорту.

– Суп для ребенка.

Дарья завертелась на руках, надрываясь выпасть из объятий, скулила. Таможенник увидел, что с ребенком что-то не так, не дожидаясь нудных хлопот и возни, пропустил их от себя подальше.

Сперва жили в гостинице «Мезон» недалеко от Александерплац. Ждали Машу. Вышло так, что зря ждали. Надо было без нее идти сдаваться в еврейскую общину. Когда явились все вместе, в общине на востоке Берлина их не приняли, подкачала как раз Мария. Им предложили попробовать сдаться в Ганновере, где община либеральнее по части приема в европейское еврейство.

Потом ему подсказали, сколько надо было дать, чтобы оставили в Берлине. Но помешала гордыня, все та же, что не дала ему сменить имя и отчество в юности, чтобы унижаться перед какой-то всемогущей Ларисой.

Но попасть в Ганновер с советским паспортом было тогда нереально. Эту бредовую идею подсказала как раз все та же Лариса.

Решили остаться в Берлине, мыкались по знакомым и гостиницам. Сокурсник Федоров, теперь уже корреспондент в Берлине, из бдительности, на порог не пустил. Было досадно.

Как оказалось, не приняли за своего ни евреи, ни русские. Деньги заканчивались. Заложили в ломбарде привезенное с собой серебро и золото. Переехали в общежитие по восемь коек в комнате.

Оставалось перебираться в Западный Берлин, но для этого надо было пересечь границу.

В те дни по всей ГДР проходили стотысячные демонстрации, забастовки, митинги. Абраша тоже сходил разок на митинг на Александрплац и слышал, как освистали Эгона Кренца, который был сторонником улыбчивого социализма. Ярусский, как и все вокруг был в предвкушении и ожидании. Как и все, он отчетливо понимал: до падения Стены остались даже не дни, а считанные часы и скоро настанут большие перемены. Не хватало только толчка, который запустит весь этот механизм разрушения стены и направит историю в нужное русло.

С трудом понимая, что происходит, Абраша, сидя на табурете в обшарпанной общаге, в прямом эфире от 9 ноября 1989 года смотрел выступление представителя гэдеэровского Политбюро, Гюнтера Шабовски. Политик на пресс-конференции разъяснял дальнейшей судьбы страны. Трансляция шла уже битый час, и когда Абраша понемногу начал клевать носом, Шабовски вдруг взял бумажку и читает следующее: «Согласно данному решению, вступает в действие положение, в соответствии с которым каждый гражданин ГДР имеет возможность выезжать из страны во всех местах пересечения границы, без предъявления оснований для поездки».

Журналисты поскакали со своих мест и с криками «Когда, где?» осадили трибуну. Шабовски растерялся, запутался в своих бумагах, где было чёрным по белому написано, что решение должно вступить в силу 10 ноября, и чуть подумав, промолвил: «Насколько я понимаю, это положение вступает в силу прямо с этого момента. Безотлагательно.»

Этого было достаточно. Абраша мало что понял, но прочувствовал общий порыв и скомандовал:

– Срочно собираемся.

– Куда? – спросила перепуганная Маша.

– Куда все.

Как и тысячи немцев Ярусские двинулись на КПП. Толпа смеялась, плакала, кричала, веселилась, будто в приступе безумия. Пограничники, не ожидавшие такого поворота и без указания сверху, пытались угомонить берлинцев, но люди всё прибывали и прибывали. Настроена толпа была довольно миролюбиво, на солдат не кричали, камнями в них не кидали, а наоборот, вежливо и даже ласково просили пропустить. Красивые девушки совали обескураженным и пристыженным погранцам цветочки и бутылки с шампанским. Офицеры, растерявшиеся куда больше солдат, оставив безрезультатные попытки связаться с начальством, заперлись в будках и решали сложную дилемму: пустить или не пустить. Противоположную стороны границы вообще никогда всерьез не охраняли.

Настоящий беспредел творился на самом большом КПП на Борнхольмер Штрассе. Именно там и прорвало весь этот людской поток. Последней каплей стал листок с текстом нового закона, который передали начальнику КПП из толпы. Тот, уже вконец обалдевший, махнул рукой и отдал приказ: «Открыть шлагбаумы».

Двадцать тысяч человек ринулись через КПП. Навстречу вышли брататься толпы западных берлинцев. Все начали плясать, петь, распивать спиртные напитки и откалывать от стены кусочки на память. В этой суматохе Абраша с Дашей на руках потерял Машу.

Наверное, где-то рядом с Абрашей среди толпы металась студентка Ангела Меркель[ и отбивали кувалдой кусочки стены Герхард Шредер или посол СССР. Да мало ли кого туда понесло. Но жены-то как раз не было.

Абраша совсем растерялся. Обессиленный, без языка, с ребенком на руках, он оказался на лавочке в лесу, и от усталости заснул. Проснувшись, он обнаружил Дашу на земле. Она ползала по кругу и от голода скулила, ела землю и одновременно громко делала в памперсы. Абраша запаниковал. Денег не было. Они остались у Марии. Был только паспорт и две расплавленные конфеты «Марс», которые он скормил Даше, перемазав ей лицо.

Но постепенно всё как-то нормализовалось. Случайный прохожий, которому Абраша на английском поведал свою историю, вызвал полицию. Те, в свою очередь, направили «русских» сперва в госпиталь, оттуда в приют для бездомных с детьми.

Через пару дней Ярусский благополучно сдался в азюль на том основании, что на родине написал в одном общественно-политическом журнале «неполживую» статью «Еврейское сознание и христианство», смысл которой сводился к тому, что еврей обыкновенно читают Библию и из любопытства Новый завет, чего нельзя сказать о христианах, знакомых со Святым писанием в интерпретации попов, а потому еврей, знакомый с Библией напрямую, знает Святое писание лучше, чем иные адепты православия, а многие христианские ценности у евреев чуть ли не в крови. В результате он получил несколько звонков с легкими угрозами антисемитского содержания. Статья была случайно с собой. Как она попала в карман куртки – загадка. Похоже, что кто-то там, незримый, решил за Абрашу, что так для него все же будет лучше.

Этого хватило, чтобы семью взяли на довольствие как политических беженцев. Денег стало хватать. Бутылка водки стоила 5 марок, сигареты 1,20, жилье в Западном Берлине, прифронтовом городе с 1948 года можно было снять за относительные копейки.

Поиски Маши тянулись, – в течение месяца после падения стены в Германии встало все, начался праздник, дискотека, карнавал. Оказалось, потеряв Абрашу и Дашу, она вернулась назад, надеясь, что Абраша благоразумно вернется тоже в общагу. Наконец-то полиция нашла Марию, Так что через два месяца она оказалась на всем готовеньком. Ярусские, наверное, впервые что называется зажили, сравнялись по благополучию с 1988 годом и даже выкупили кое-что драгоценного из ломбарда назад.

В Германии вместо своих прежних советских прозвищ он получил новую – «Кремлёвич/Kremlchen» за то, что пытался рассказать немцам о русской культуре, однако как ни старался передать смысл «Братьев Карамазовых» или «Трех сестер» на басурманском, в итоге в головах немецких студентов все равно получалось: «Матрешка, борщ и казачок».

Кроме того Абраша, веря в демократические свободы и ценности, консервативно ратовал в либеральном университете за традиционную сексуальную ориентацию и половую гигиену, ополчился на нетрадиционную семью и марихуану, активно сопротивлялся называть негров на русском загорелыми или как там теперь принято, то есть по всем параметрам выходил «агентом Кремля».

Однажды коллега предупредил:

«К нам придет профессор из Америки, будь с ним поосторожнее в выражениях».

«А что такое?»

«Он наполовину черный».

«По пояс?»

Из университета с такими взглядами в конце концов пришлось уйти. Не того он ожидал от народа великих поэтов и философов.

– Не те у нас базовые истины, – сделал вывод Абраша, а это уже был удар по принципам, что называется, ниже пояса. – Как они вообще могут с этим жить?

Одновременно с этим жена Маша решила полностью посвятить себя дочери.

– Я её на свет родила, вместе в обнимку и помрем, – это были её схима и послух. От от некогда бойкой бабенки вдруг повеяло ладаном.

Дарью сдали в спец-интернат. Маша устроилась там уборщицей, днями и ночами пропадала рядом с дочкой, и нашла-таки покой. На Абрашу не оставалось времени. Он же умный, ученый и здоровый не взял на себя схиму на послух, чуждую вообще еврейской натуре как природное недоразумение, и пошел по женским рукам, пока не остановился на одной коллеге по русскоязычному изданию, где теперь работал выпускающим редактором. Она же, потратившая все свои душевные и физические силы на то, чтобы его на себе женить и довести до обряда бракосочетания в Посольстве РФ, коварно заболела ревматоидным артритом в запущенной форме и предательски слегла.

Абраша, молодожен, мечтавший о сытой, спокойной и счастливой жизни на пути к неминуемой старости в сопровождении любезной сердцу барышни с британским котом, внезапно превратившегося в требовательного, эгоистичного негодяя, никак не ожидал такого разворота, расстроился не на шутку, затаился и совсем сник.

Спустя месяц-другой, будто предчувствуя неладное, он по собственной инициативе пошатываясь отправился в больницу, где его хватил на месте удар, по-новому – инсульт. Сколько он пролежал без сознания на полу в туалете приемного покоя, пока его не обнаружил немецкий цыган Йохан с перебинтованной головой, зашедший по малой нужде, никто не знает. Не понимая, что делать и что сказать, цыган с криком выбежал в коридор. Собрав вокруг себя людей, он показал на дверь туалета. Так, по случаю, Абраша попал в руки вменяемых врачей, и его спасли.

У Арбаши отнялась правая сторона и перекосило лицо. Слегка придя в себя, он совершенно запаниковал. Ему чудилось, что он никогда больше не вернется к нормальной жизни оборотистого человека. Время в его голове резко поделилось на две эпохи. На «когда у меня еще не болела голова» и «после того, как со мной случилось несчастье».

Когда через месяц с довеском он вернулся из больницы домой, к нему вышла незнакомая, радостная, хроменькая женщина с крюками, бросила на пол обе палочки и стала целовать в лицо и губы.

– Ты что, больная? – кое-как произнес Абраша, увернувшись от поцелуев.

– Да, у меня больные ножки. Ты забыл, милый?

– Забыл. Ты кто?

– Я Люся. Жена твоя.

– Жена? – у него понятие «жена» прочно совместилось с именем Мария, матерью Дарьи.

– Ты меня не узнал? Я твоя жена Люся, – повторила она и заплакала.

– Не знал. Давно? – спросил Абраша. – Барышня, а мы разве с тобой не развелись? – он и тут все напутал.

– Нет.

– А почему ты не приходила ко мне в больницу?

– Разве ж я могла с больными ножками? Далеко ведь.

– А Мария была, – эту он запомнил, а кто была женщина перед ним, стерлось в его голове, будто за ненадобностью.

– Как мы теперь жить будем? – запричитала Люся, удрученная внезапной изменой мужа. А зря. Абраша вообще стал путать имена. Вальдемара называл Валерой, а Никиту Олеговича – Петром Егоровичем. Дзержинский и Бжезинский у него выходили вообще как одно поучительно-историческое лицо. Он, бывало, хотел сказать так: Дзержинский был могущественным и жестоким человеком, а все равно помер от чахотки. Но произносил только фамилию «Бздежинский», потом силился подобрать слова и не мог. В отчаянии ругался, так и не доведя мысль до собеседника.

Или бывало так:

– Бздижинский, – правильно выговорить фамилию никак не получалось, – смог победить Советский Союз. А все равно помер.

– Все тщетно, – силился сказать Абраша Ярусский, имея в виду, что можно стремиться к любой цели, а финал все равно один. А получилось у него в итоге все равно – «твою мать!» Это он выговаривал поразительно отчетливо.

Не имея возможности передать свою мысль словами, он решил смириться и больше не пытался этого делать. И когда его спрашивали о чем-то, он вместо ответа рисовал на лице блаженную улыбку юродивого и молчал, пребывая в собственных мыслях и фантазиях.

Если кто сильно настаивал, он с трудом выговаривал: «Вы меня все равно не понимаете».

И снова улыбался.

Не мудрено, что на этом фоне старые друзья и знакомые стали от него потихоньку отдаляться, постепенно переходя в категорию бывших. Если они не напоминали о себе, он их не помнил.

Он хотел оглянуться назад. Там было пусто.

Но взамен прежним у него в больнице появился новый друг Йохан, цыган, тот самый, что нашел Абрашу на полу в туалете, маленький и волосатый, как мартышка, с круглыми глазами, с виду очень глупый и с вечно забинтованной головой.

– Опять побил голову, – говорит он Абраше.

– Кто?

Ваня пожимает плечами. Мало ли кто. Только Б-г знает.

Ваня – классический дурачок, одновременно беспомощный и живучий бездельник. Кто-то невидимый о нем заботился и помогал, особенно если тот доходил, как и Абраша, до самого края.

Когда они сидели за столом друг против друга после еды, цыган снимал с Абраши очки, наискось надевал себе на нос, причмокивал губами и смеялся. В то же самое время в голове у Абраши самостоятельно мог происходить разговор. Был ли он на самом деле, сказать затруднительно, но представим, что было именно так, то есть «по правде»:

– Ваня, – так на русский манер переименовал его Абраша, – зачем тебе очки? – говорит и тоже смеется.

– Чтобы почитать.

– Так ты ж грамоте на обучен.

– Я буквы не умею, я цыган. – Ваня этим гордится и снова смеется.

– Хочешь, научу?

– Мне нельзя.

– А «читать» можно?

– Читать можно, а грамоту учить нельзя.

– Почему?

– Мы – люди костра, – подводит итог Ваня, – мы сказки рассказываем по ночам.

Так думает и сам Абраша, потому что они оба молчат и только смеются.

– А если кто изучил чужую грамоту, записал сказки, легенды и опубликовал для других?

– Он предатель. За это его положено отхлестать по лицу женскими трусами, – это самое страшное наказание, как переломить саблю над головой дворянина, – читает Абрам мысли по губам Вани.

– О чем сказки? – спрашивает он.

– О хитром цыгане, о деньгах, о лошадях, обмане, воровстве и конокрадстве.

– И все? А в чем доблесть-то? – спрашивает еврей Абраша.

– В том-то и доблесть. Чтобы хитро украсть и не попасться.

– Да как же так? Как с такой моралью можно жить?

– Воровать нельзя, а воевать можно?

– У Б-га нет такой заповеди – не воюй. Есть не убей и не укради.

– Зато мы можем быстро считать в уме, – Ваня сменил тему, – давай посчитаю.

– 365 помножить на 286.

– Миллион миллионов, – итожит сумму Ваня и заливается хохотом.

Пришли Маша с Дашей. Принесли апельсины, бананы и кефир. У Даши криво и размашисто накрашены губы, модно, как у манекенщиц Вивьен Вествуд, лондонской сумасшедшей от-кутюр. Девушке очень нравится Ваня-цыган, поэтому она кокетливо отвернулась от него и нарочно смотрит в окно.

– Хочу в цирк, – вдруг говорит Даша.

– Цирк – это жизнь, – отвечает ей Ваня-цыган.

– А костер – ваша церковь? – опять смеется Абраша-еврей.

– Синагога. Вот так оно просто. Как лево и право. Разошлись народы в разные стороны. Народ книги и народ костра. Мы, цыгане, – анти-евреи

– А страдали одинаково, но за разное, – говорит еврей Абраша. – Два народа на разных полюсах, а судьба та же.

– Хочешь, расскажу самую страшную цыганскую тайну? – вдруг отчетливо слышит еврей Абрам.

– Не боишься, что накажут трусами?

– Нет, я же дурачок. Таких как я бить трусами нельзя, – хитрит Ваня-цыган.

– Говори. Не утомляй.

– Когда вы, евреи, распяли Христа, – Ваня опять смеется, – мимо проходили цыгане и украли один гвоздь из пяти. Этим гвоздем хотели пробить сердце Христово. Так мы смогли ненадолго продлить ему жизнь. За это Б-г смягчил для нас заповедь «не укради», разрешил цыганскому народу иногда воровать. Поэтому цыгане не видят ничего плохого в воровстве и мошенничестве.

– Незаметно украденное приравнивается к случайно найденному?

– К быстро поднятому, – поправил Ваня. – Учись, Авраам цыганской премудрости.

Абраша рассмеялся.

– Кстати, евреи и цыгане – самые старые народы из выживших на земле.

– Wer Zeit hat, hat Recht. Не так разве?

– Так.

– Значит, мы зачем-то нужны, и есть смысл нашего существования на разных полюсах развития и культуры. Мы есть альтернатива друг другу.

– Мы с презрением смотрим на вас, вы с презрением смотрите на нас.

– А вместе мы презренные людишки.

– У нас в языке нет слов «война» и «солдат». Мы не понимаем, как можно воевать, и не начали ни одной войны. Мы презираем вас за то, что вы убиваете друг друга на войне. Наша последняя война была миллион миллионов лет назад, в долине, где мы родились и жили, где река Цы впадает в реку Ганг. Оттуда нас навсегда изгнали.

– Ваш Иерусалим?

– Только мы не бредим возвращением туда, – Ваня-цыган опять смеётся. – Мы не бредим своей страной.

– А мы не знаем, как можно попрошайничать и жить милостыней, – смеется в ответ Абраша.

– Профессиональные сборщики подаяния. Цыганская меланхолическая филармония.

– Кто-то ж должен принимать от вас подаяние ради искупления ваших грехов? – Ваня в разговоре с Абрашей не так глуп, как сперва кажется. – Мы ведь тоже не бедные. Ты хоть раз видел, как в кабаке цыган с детьми жирует за столом. А рядом, в соседнем ресторане, ходит между столами мать и побирается. И с внутренним презрением смотрит на вас, и несет заработанное мужу и детям. А те едят чрез меру, надкусывают и бросают на середину стола, показывают богатство и достаток. Не доедают и оставляют еду – смотрите, мы плюем на ваши обычаи и законы. У нас тоже есть деньги. Мы тоже богаты. А у вас, цивилизованных, из 45 бомб только 7 достигают цели. Это тоже самое, что надкусывать и бросать.

– В этом и весь смысл?

– Разве не видно?

– Может и есть.

– Смысл в том, что воровать и попрошайничать лучше чем воевать и убивать.

Даша, Ваня и Абраша смеются.

Они все время молчат, однако находятся на своей волне, как дельфины или киты, и ведут беседы, непонятно как понимая друг друга. Марии этого уже не уловить, хотя она сидит рядом и наблюдает. Со своей стороны она видит, что Абраша очень устал, Даша по-прежнему смотрит в окно, а Йохан опять тянется за Абрашиными очками и смеется.

Маша смотрит на них и скучает. Её одолевает тоска.

Постепенно Абраша стал выполнять простые поручения. Например, ходить в магазин за продуктами. Иногда за одним и тем же он ходит по несколько раз. Он может легко забыть, зачем и куда шел. Однажды отправился в химчистку за рубашками. Люся проверила, взял ли он с собой деньги. Абраша показал 50 евро в кошельке. Однако вернулся он ни с чем. На вопрос, что произошло, ответил: «Не мог же я отдать за рубашки мои последние 50 евро».

По ночам Абраша неожиданно прерывал сон.

– Ты куда? – ворчала Люся.

– Мария, в животе совсем темно, – Абраша иногда путал слова, а думать стал исключительно канцеляризмами, как приправленный ими чиновник.

– Я Люся, – жена снова сотворила гримасу и готова была заплакать. – Пойди выпей воды, – сказала Люся и повернулась лицом к стене, чтобы рыдать.

– Красную или черную? – имелось ввиду с газом или без.

Ярусский всунул ступни в домашние туфли и направился в санузел, слил избыток желтого дождя в унитаз и направился на кухню к холодильному электроприбору. Открыв дверь, он обнаружил различные продукты питания, наваленные в хаотичном порядке без всякой логики.

Обратив внимание на батон качественного колбасного изделия, торчавшего инородным телом, Ярусский вытащил его из электрического устройства, поддерживающее низкую температуру в теплоизолированной камере, расположил на предмете кухонной утвари, предназначенный для нарезки, реже разрубания продуктов питания, взял острый режущий инструмент, рабочим органом которого является клинок – полоса твёрдого материала, и стал аккуратно нарезать продукт питания ровными порциями для удобства потребления.

– Авраам, иди сюда, – зазвучало в его голове, – сколько можно возиться с продуктом питания ради процесса удовлетворения потребностей и тратить электричество почем зря.

Ярусский пристыдился, покраснел пунцовым румянцем, надел на правую руку кольчужную перчатку для разделывания устриц, чтобы не нанести себе травмы режущим предметом, выключил свет, но продолжил нарезать дольками продовольственный продукт мясокомбината ровно на столько частей, чтобы полностью удовлетворить свою внутреннюю потребность. Получалось уже не так ровно, как при освещении, и расточительно увеличивало расход колбасы.

Абраша, пока нарезал пищевой продукт, насчитал ровно десять кусочков. Когда стал принимать этот мясной продукт в пищу, оказалось всего девять.

Сперва он нехорошо подумал на кота, нервного, оттого гадившего где попало, и вороватого, но тот спал в дальней комнате на шкафу. Ярусский сходил проверить. До такой степени кот притворяться не умел.

Абрам с горечью осознал, что именно последнего куска ему не хватило до полного удовлетворения насущной потребности. Он отрезал еще два куска, один взамен того, что не хватало, другой про запас, на всякий случай, если опять случится непредвиденное недоразумение или повторное проявление голода.

Но ничего неожиданного не случилось – кусков как было два, так и осталось.

«Интересно, – подумал Ярусский, – надо бы провести эксперимент еще раз». Он посетовал на то, что в прежние времена отрезал колбасу несознательно и не ведя подсчет. Он снова нарезал десять кружков колбасы, однако, когда съел, оказалось, что их снова 9. Тогда он опять повторил эксперимент с двумя. Количество кусков колбасы вновь осталось неизменным.

– Абраша, – звала уже мягче спутница жизни Люся.

– Да погоди ты, – отмахнулся муж.

«У меня тут сугубо научный эксперимент», – думал Ярусский, но никак не мог произнести вслух, и получалось беспомощное мычание. «Я, – хотел сказать он, – на пороге открытия», – но не смог, отчаялся и выругался по матери. Как ни странно, это у него получалось отчетливо, а лучше всего он произносил бессмысленные прелюдии, типа «слушай, что я тебе сейчас скажу», «вот к примеру, ты меня только не перебивай», – но после этого, будто уставал, перенапрягался и произносил невнятную белиберду, например, «На углу 136-й и 140-й улиц». Можно было бы спросить, а где эти улицы? И он ответит: «Ты ничего не понимаешь», – а потом еще и выругается, но безобидно, сожалея, что не смог объяснить простой вещи.

С тех пор, как он с тоской заметил, что старые друзья начали от него отдаляться, Абраша перестал хоть как-то влиять на жизнь, на судьбу и напрягаться. Перестал ходить к логопеду и ортопеду, не видя смысла возвращаться к прежней жизни. Он вообще стал жить как пойдет и полегче. Может, он слегка и подыгрывал своей болезни, может, чуточку претворялся. Ему, похоже, так стало удобно и в некотором смысле комфортно казаться болезным и блаженненьким.

С другой стороны, есть подозрение, что в его голове пропала связь между памятью и речью. Понятия и слова в его голове вовсе не пропали, но донести до других он уже не мог. И в этот момент у него сначала появлялась злость и досада, а потом это все менялось на извинительную улыбку дурачка, точь-в-точь, как у Дарьи…

Он отвлекся на минуту в спальню. Супруга Люся-Мария ровно сопела. Ярусский почувствовал свободу, в который раз полностью изрезал на кусочки колбасу, и с одним и тем же успехом. Вместо десяти кусков у него всегда получалось девять, но из двух всегда оставалось два.

В итоге он съел весь батон, но не даром, как в прежние времена, до того, как у него заболела голова, а в естественно-испытательных целях. Ему открывался закон исчезновения куска колбасы при больших числах, и неизменность при малых.

– Как бы это точнее сказать? – подумал Абраша.

Он взял карандаш, попытался левой рукой записать условие эксперимента, хотел пометить, что для чистоты опыта необходимо соблюдать все параметры: ночь, отсутствие электричества, сухая колбаса любого сорта повышенного качества, терпение и упорство, – но не написал, – левая рука с трудом выводила по две корявые буквы на листе. Он составил вместе три исписанных листочка, получилось слово «меланж», снова выругался, и смахнул карандаш на пол.

– Что опять? – Люся проснулась от звука упавшего предмета.

– Пишу поздравительную открытку.

– Кому?

– Всем. По случаю окончания Земного шара.

– Прямо сейчас?

– Надо всегда иметь необходимый запас колбасы, – подумал вслух Абраша.

– Хватит жрать по ночам, – сердито крикнула Люся из спальни.

– Я позавтракал, могу пойти поспать.

– У тебя в голове все перемешалось. Кто ж так делает?

– Ты ничего не понимаешь, – отчетливо сказал Абраша, но дальше его речевой аппарат отказывался произносить слова, а может и память отказывалась поставлять необходимые понятия, чтобы потом конвертировать их в правильные звуки. Или просто устал. Он постоял молча пару минут, собирая прыть.

– Уйду я в больницу, – сказал Абраша.

– Не пущу никуда, – крикнула Люся.

– Устал я от вас.

Удержать его она не смогла. Абраша на другой день самостоятельно получил у доктора направление, через неделю, в назначенный понедельник, за день до праздника Ханука, собрал необходимое. На сборы потратил весь световой день. Побрился, надел белую рубашку с малиновым галстуком, синий костюм в черную полоску, будто собираясь на торжество, почти новое зеленое английское пальто, подбитое лисьим мехом, купленное давно на барахолке, коричневую ковбойскую шляпу, и пешком с собранным рюкзачком отправился через весь город в Еврейскую больницу.

В седьмом часу вечера было уже порядком темно. По пути Абраша заблудился и шел теперь в наугад. Кончились 136-я и 140-я улицы. Вдалеке, на пустыре возле железной дороги, он увидел яркие огни. Ярусский пошел туда, верно полагая, что там люди. Возле нарядных ворот, оформленных разноцветными лампочками и рождественскими гирляндами, стоял его новый друг, слабоумный Ваня-цыган, тонко и выразительно просил у публики милостыню, изображая болезнь Паркинсона.

Абраша вспомнил и чрезвычайно этому обрадовался, что цирк в Германии – это цыганский кочевой бизнес, табор с уклоном в семейную трудовую деятельность всегда на грани нищеты и банкротства, по сути – узаконенное бродяжничество. Директором обычно бывал отец семейства. Он договаривается с бургомистром об аренде городского пустыря месяца на три-четыре. По окончанию срока табор снимался с места не заплатив ни гроша, зная, что искать его никому и в голову не придет. Кто нынче решится преследовать цыган?

Директор цирка, он же хозяин, он же дрессировщик, опорный в акробатических номерах, на его плечах – легкая, гибкая цыганская молодежь, он же жонглер, метатель ножей, жена его – обручи, ассистентка в номерах мужа, дети – каучук, гимнасты под куполом, батут, жонглеры. Живут в вагончиках, расположенных по периметру шапито. На задворках – грузовик с прицепом для перевозки палатки и алюминиевого каркаса, рядом – жиденький зоопарк из цирковых зверей: лошади, питон, обезьянники, коза, голуби и как чудо природы – здоровый хряк, наполовину розовый, наполовину черный, – вот, собственно, и все.

– Кто тебе голову побил? – спросил Ваня и потрогал пальцем ссадину под правым глазом. – Ты теперь как я, праведник, отмеченный и обретенный.

– Кем?

– Цыганским счастьем. Мир держится на праведниках.

– Чем занимаются праведники?

– Простым трудом. Или живут на подаяние.

– Стало быть, они тоже – цыгане? – Абраша тоже поскреб пальцем. Боли не было, только отшелушилась короста застывшей крови.

– Кот? – спросил Абраша.

– Кот так не может.

– Тогда… барышня? – Абраша опять не вспомнил имени жены. – Ручки у нее не болят.

– Давай с нами жить, – сказал Ваня-цыган, – мы здесь живем. Тебя тут никто не обидит и в обиду не даст.

– Давай, – согласился Абраша, позабыв напрочь, куда и зачем шел.

Они оказались у самого дальнего передвижного вагончика, поднялись по лесенке, вошли внутрь. Было грязно и уютно. Абрам бросил свой рюкзачок на свободную от тряпья, газет и прочего хлама кровать, посмотрел в заплеванное зеркало – поскреб пальцем коричневое пятно на зеленом сукне пальто, взял с откидного столика пустой бумажный стаканчик с кофейным осадком и жирным помадным поцелуем по краю, корочку засохшего хлеба от голода, и они с Ваней весело, как дети, побежали обратно к парадному входу.

Так Абраша ушел в табор учиться цыганской премудрости. Перед каждым представлением он, по-прежнему нарядный, вместе с Ваней встречают зрителей у входа и просят милостыню.

– Иван не дурачок, – бубнит Ваня-цыган, протягивая посетителю бумажный стаканчик для денег. Так говорить его научил Абраша.

– А кто ты?

– Я Йоган. Я кретин, – заявляет он гордо.

Абраша просит милостыню с устойчивой блаженной улыбкой. Он сильно похудел, английское сукно нелепо кроет его как раковина устрицу, а без очков его вообще невозможно угадать. В них теперь – цыган Ваня. Ему подают охотнее, потому что нет ничего трогательнее и печальнее, требующего сострадания, чем цыган в очках с толстыми линзами и забинтованной головой. Вдобавок он может художественно исполнять психиатрические болезни, если на него найдет стих.

Но с первым звуком циркового оркестра, состоящего из пожилых и закостенелых членов задорной цыганской семьи, не задействованных на манеже, они бегут садиться на свои места в ложе. К ним присоединяется Даша. С тех пор, как Абраша поселился в таборе, она здесь бесценный гость и не пропускает ни одного представления.

На манеж выходит клоун, еле-еле передвигая ноги. И сразу падает на ковер. Поднимется ли? На самом деле это переодетый старичок, цыган Николай. Абраша, Даша и Ваня знают, что это дед Вани, но каждый раз в это не верят до тех пор, пока ковёрный не снимет колпак и не покажет подкрашенные черные, толстые как проволока, волосы.

И тогда они трое дружно смеются, в который раз разгадав тайну живого превращения.

Потом пьют чай в вагончике. Очки на Ване запотевают, как в бане, и он разводит руками и отталкивает воздух, будто совсем ослеп. Абраша возвращает очки себе, хотя они ему теперь без прямой надобности. О, чудо! Ваня прозрел! И они снова смеются.

Они молча и счастливо смотрят друг на друга, улыбаются. Абраша, Ваня и Даша. Так и сидят, пока жена Мария не заберет Дарью домой.

В другое время Абраша и Ваня на пустыре, возле палатки шапито, кругами месят грязь в резиновых сапогах. Могут встать посреди лужи и мелко-мелко топать по воде или ломают хрупкий лед, как малые дети, и радостно хохочут, или кормят животных и птиц, как взрослые. Или творят прочую ерунду. Но уже без Даши, потому что её среди дня здесь нет. Она в интернате, где жена Маша такие глупости ей делать не велит и строго за этим следит.

Абраша, между тем, частенько думает, что всю жизнь ставил перед собой амбициозные цели и задачи, зарабатывал, суетился, стремился к чему-то недостижимому, зато теперь ничего этого не делает, и как-то живет, и кто-то особенный наблюдает, обо всем заботится и помогает. Похоже, надо было и раньше просто наслаждаться жизнью. Что теперь он, собственно, и делает.

И выходит, что пока Абраша хотел вмешаться и изменить судьбу, – был несчастлив. Когда, победив свою гордыню, достиг совершенного смирения, – обрел счастье. И получает, как говорится, удовольствие.

А мы все – защиту, потому что Абраша, Ваня и Даша суть берлинские дурачки. Мы живем рядом, и подозреваю, что тот особенный, кто за ними следит, их не обидит. А заодно и город. И нас с вами в обиду не даст.

Да, и последнее. Это касается переписывания набело судьбы Абраши, о чем я опрометчиво заявил вначале, – как оказалось в финале, ничего исправлять не надо. Потому что если задним числом исправить от вольного жизнь какого-нибудь Адама, Моисея или Серафима Саровского, где было тоже много биографических странностей и путаницы, и после этого начать новый отсчет времени, то мир скатится совсем в другую сторону, и неизвестно, будет ли всем от этого лучше.

А так есть, как есть. И на том спасибо.

иллюстрация: Александр Болквадзе. Ходит дурачок…

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s