Яков Смагаринский. Книжная полка Сиднея

Я иду по улице Диккенса мимо проезда Киплинга, сворачиваю на авеню Шекспира, затем — в переулок Лонгфелло… В этом районе Западного Сиднея больше ста улиц и все до одной названы в честь великих мастеров слова. Замираю у каждого перекрёстка: Теккерей, Ибсен, Платон, Гомер…

Я закрываю глаза… Великий слепой идёт с палкой по своему проулку в белом гиматионе и сандалиях. Не могу удержаться, подхожу к нему, слегка беру за локоть. Он не возражает. Перевожу его на соседнюю улицу, к другому великому слепцу, Мильтону. Им есть о чём потолковать! А я пока звоню своему окулисту, не возьмётся ли он восстановить старикам зрение. Полагаю, у них всего лишь сильно запущенные катаракты… Что? Страховка? По моей частной страховке! Да. Они оба — члены моей семьи…

И предвижу я, как возрадуются седовласые барды после операции, обнаружив, в каком замечательном месте, утопающем в ярких цветах, Австралия предоставила им жилплощадь. И опознает Мильтон свой потерянный рай и сложит Гомер новые гекзаметры под названием «Австралиада»…

Простился со старцами и вышел… в переулок Гоголя! Наконец-то и русский том на шикарной полке мировой литературы. Небольшой переулок, но для меня он ― блистательный бульвар имени Гоголя! Ощущая земляческое причастие к названию, я выпрямился, расправил плечи, подал нос вперёд и пошёл гоголем вдоль тротуара…

Непростая прогулка! Переволновался я, устал, проголодался. На улице Данте супермаркет. Десятки прилавков с едой: выбирай что хочешь. Я наполнил с верхом большую тарелку и сел за столик. На двух соседних столах громоздились еще не убранные тарелки с недоеденным мясом, лапшой, жареным картофелем.

— В этой стране не знают, что такое голод, — вдруг донеслось до меня.

Я повернулся и открыл рот от изумления: за столиком справа сидели трое. Я сразу узнал их: Джек Лондон, Шолом-Алейхем и Кнут Гамсун. Перед каждым стояла пустая тарелка… Я сегодня просто рехнулся на почве классиков, пройдя по бесконечному лабиринту великих имён! Резко потряс головой, отбрасывая видение, но классики не исчезли и Джек Лондон продолжал возмущаться:

— Сколько еды здесь испорчено! А моему боксёру, Тому Кингу, не хватило куска мяса, когда он наносил свой решающий удар. Вот из-за чего он проиграл бой! Все из-за этого куска мяса…

— А мой поэт, — вступил в разговор Шолом-Алейхем, — каждый день покупал самую дешёвую селёдку, заходил на цыпочках в кухню, раз двадцать пять извинялся перед мачехой и просил разрешения положить свой кусочек селёдки в печь, куда-нибудь в уголок на горячие уголья, чтобы он немного поджарился. Селёдка эта, когда жарилась, отчаянно протестовала; шипя и потрескивая, она испускала такую вонь, что хоть из дому беги. Мачеха клялась, что в следующий раз выбросит поэта вместе с его селедкой, но клятвы своей не выполняла, ибо нужно было совсем не иметь сердца, чтобы так поступить с человеком, который всю неделю питается одной только селёдкой…

— Это вы о своих героях, — сказал Кнут Гамсун. ― Я сам долго терпел голод. Потом мне пришло в голову пойти на рынок и раздобыть кусок сырого мяса. «Не откажите в любезности, дайте кость для моей собаки!» — обратился я к первому попавшемуся мяснику. Мне дали кость, превосходную косточку, на которой еще оставалось немного мяса. Я свернул в глухой переулок и остановился у каких-то развалившихся ворот. Здесь было совсем темно, и я, радуясь этой благодатной темноте, стал глодать кость…

Я больше не мог слушать голодных писателей. Сердце моё разрывалось. Я вскочил со стула и понёс им свою переполненную тарелку.

— Вашему Тому Кингу, — сказал я, перекладывая большой кусок мяса в тарелку Джека Лондона, — это ему перед следующим боем, на этот раз он обязательно победит.

Часть гарнира я переложил в тарелку Шолом-Алейхема:

— Это для вашего поэта. Рис и салат очень подходят к селёдке.

Остаток моей порции перекочевал в тарелку Кнута Гамсуна.

— Многим вам признателен! — произнёс он.

— Не стоит благодарности! — ответил я.

— Ах, не говорите, — пробормотал он, — вы так любезны!

Я вернулся к своему столу, сел, чтобы как-то унять охватившее меня волнение, оглянулся на соседний столик. Там было пусто: ни писателей, ни тарелок…

Но и моя тарелка была пуста…

Подбор кадров

1983-й. Шагая по центру Сиднея, я попал на перекрёсток двух проблем. Первая — очень хотелось есть, но, пока ещё безработный, я постоянно находился в рубцовской ситуации: «Стукнул по карману — не звенит! Стукнул по другому — не слыхать!» Вторая, как ни странно, совершенно противположная — очень хотелось в туалет, а в  незнакомом городе я не знал, где можно быстро его найти. К счастью, в витрине здания по соседству с Технологическим институтом я обнаружил вывеску: ОБЕДЫ В ГОРШОЧКАХ — студенческое кафе. Это было спасением. Где обед, там и туалет! Я влетел через открытую дверь… 

Возвращаясь к выходу, позавидовал сидящим за столиками студентам, перед каждым из которых стоял причудливо-пузатый дымящийся горшочек. Мой взгляд скользнул по стене и остановился на большой жёлтой рекламе. Она изображала профиль горшочка c надписью: «Наше кредо: Чистота и Полнота! Норма — 660 мл. Если у вас есть обоснованное замечание по обслуживанию, сообщите его нам, обед для вас будет бесплатным». 

Интересно! Нормы, обязательства, как в советской столовой. «Чистота…» Я осмотрел помещение. Полы, столы, стены, окна действительно сияли чистотой. Протри я это всё белоснежной перчаткой, не осталось бы на ней ни малейшего следа. «Полнота!» Что они имеют в виду? Полноту счастья студента от большой порции вкусной каши?…

Картинка напомнила мне бочку. Да, жёлтую бочку с молоком, которая каждое утро появлялась во дворе нашего жилого комплекса. На ней красовалась нанесённая мелом старая шутка: «Молоко не разбавлял, поэтому буду не доливать!» «Неужели, — подумал я, — «полнота» — намёк на возможный недолив?»

Я сел за ближайший столик. На нём стоял чистый горшочек. Повертел его в руках. Тело вращения сложной формы. Для меня, недавно прибывшего в Австралию после многолетнего стояния за советским кульманом и каждодневно вычерчивавшего детали машин, ничего не стоило определить на глаз все размеры посудины с точностью до миллиметра. Не имея компьютеров, мы, проектировщики заводского конструкторского бюро, хранили в памяти формулы плошадей, объёмов и масс  всевозможных тел вращения. Какие там компьютеры! Только появились карманные калькуляторы. Один был привезён из Японии в качестве подарка директору и выдавался  по очереди начальникам отделов под расписку, как в мирное время выдают пистолет офицеру, заступающему на дежурство по части.

Я мысленно расчленил горшочек на простые элементы. Получились цилиндры, торы и усечённый конус. Только и всего! Формулы объёмов засуетились в голове. Для расчёта хватило пяти салфеток. Результат заставил меня радостно хлопнуть в ладоши, подозвать официанта и уверенно заказать обед. Расчётный объём оказался 600 мл, а не 660, как значилось в настенном обязательстве. Налицо — несоответствие. 

Принесли дымящийся горшочек, содержимое которого я проглотил за три минуты. Подозвал официанта: 

— Молодой человек, у меня есть обоснованное замечание. 
— Какое, сэр? 
— Вы мне не додали в горшочке. 
— Горшочек был не полон, сэр? 
— Горшочек был полон, но в нём не было обещанной нормы.

Официант засмеялся: 
— Одну минуту, сэр!

Он удалился, я проследил за ним взглядом. За стойкой он поднял телефонную трубку,

что-то сказал, затем принёс две чашки кофе и печенье:

— Через две минуты с вами, сэр, будет говорить профессор математики нашего института. 

Профессор не заставил себя ждать. Он пришёл, поздоровался, сел за столик, заложил ногу за ногу, отпил кофе из чашки.

— Так сколько не хватило до нормы? — спросил он.

— Девять целых и девять сотых процента, сэр, — ответил я, научившись у официанта культурной манере разговора со старшими.

Собеседник улыбнулся:

— Я с удовольствием предлагаю вам, коллега, должность на кафедре. Нам нужен ассистент для занятий с абитуриентами по стереометрии.

Такого счастливого оборота я не ожидал.

— С радостью  принимаю ваше предложение, — ответил я. — Должен заметить, сэр, у вас довольно оригинальный метод подбора кадров.

— Зато безошибочный!

Профессор допил кофе и, прощаясь, оставил свою визитную карточку. 


                                                       Наследство

Недалеко от моего сиднейского клуба теннисистов открылось кафе «Супы народов мира» и сразу стало моим любимым. Каждое возвращение домой после тренировок стало пролегать через это кафе.

Первые недели я наслаждался, утоляя ностальгию по борщам, рассольникам и окрошкам. Потом родилась мысль отведать супы всех национальностей от абхазского акудчапа до японского рамэн. И когда мне приносили очередной шедевр кулинарии, ноздри мои раздувались не столько от удивительных запахов, сколько от гордости за свою идею.

Один раз в кафе вошёл мужчина средних лет в джинсовом костюме. Поздоровавшись, он прошествовал прямо к повару, вытащил из сумки большой блестящий судок и громко сказал: «Сербскую чорбу из телятины. С собой!» Другой раз я слышал, как он заказывал на вынос греческую магиритцу. Сегодня он, попросив польские фляки, осторожно, чтобы не задеть мою ракетку, сел рядом в ожидании заказа.

— У вас, видно, многонациональная семья, — затеял я разговор.

— Почти угадали! — улыбнулся он.

Я откинулся на спинку скамейки, тем самым выказывая незнакомцу неодолимое желание выслушать его.

— О, это долгая история, — сказал он. — Мой отец ушёл, оставив мне богатое наследство. Пятиэтажный особняк! С кондиционерами, лифтами и бетонированной площадкой для стоянки лимузинов.

— Круто! — не удержался я.

Улыбка собеседника стала ещё шире:

— Ха-ха! Отцова пятиэтажка действительно стоИт особняком среди окружающей её мелкой застройки, а площадка из бетона у подъезда предназначена исключительно для лимузинов скорой помощи: в доме одни пенсионеры.

— Ах, вон оно что! Я, кажется, знаю о каком доме идёт речь. Не «Ноев ковчег» ли это на Виктории, где живут старики-эмигранты со всего света?

— Он! Папа там жил последние годы, и все жители дома были его друзьями. Вечерами по пути с работы я заезжал проведать родителя и частенько меня встречала записка на дверях: «Пошёл к Розе подтянуть инвалидную коляску» или «Шимеон опять потерял ключи. Я пошёл врезать новый замок». Отец, заслуживший славу всё умеющего мастера, никому не отказывал и ни с кого не брал денег. Были случаи, когда ему приносили незнакомый прибор, изрядно провозившись с которым, он понимал, что починить не сможет. Тогда он уезжал на другой конец города, где его никто не знал, находил мастерскую и ремонтировал за свой счёт…

— Удивительно!

— Да… Сами понимаете, после ухода родителей их друзья становятся вашими родными тётями и дядями. В этом плане я непомерно разбогател… Первой позвонила тётя София. У неё перекосилась форточка — ни захлопнуть, ни распахнуть. Поехал вечером, после работы подстрогал, прикрутил уголки. «Теперь отведаешь моего горячего Эпикура, — потянула меня тётя София на кухню. Там, ошеломляя имбирно-корично-шафрановым ароматом, дымились две глубокие чашки овощного супа. Ел и слушал эмоциональный рассказ о рецептах самого Эпикура и о том моменте, когда по его совету человечество впервые стало есть суп ложкой.

— Какой насыщенный ужин!

— Да… Через день позвонила тетя Аллиана. Её танометр сломался. Поехал чинить. Заодно настроил телевизор, заменил высохший уплотнитель на дверях, вкрутил лампочки в люстре. «Без моего каре-каре не отпущу!» − заявила тетя Аллиана. Она приготовила «самый вкусный на свете филиппинский суп» и сопровождала его древней легендой о стране Лемурии и её прекрасных жителях — филиппинцах…

— Интересная у вас жизнь!

— Да… Звонили часто. Пять этажей всё-таки! Чтобы не запутаться, записывал в календарике: в среду ужинаю с тётей Изабеллой (починить кран), в субботу обедаю с дядей Шимеоном (опять потерял ключи)… Так пролетело года два. Стал я замечать, что все мои подшефные как-то быстро дряхлеют. «Ноги не держат, — жалуется тётя София, —  не могу стоять у плиты!» «У меня,  кряхтит тётя Аллиана, — память куда-то пропала. Сварила бы суп, как его, … да не помню, что туда класть надо»… И по-прежнему звонят, просят починить то одно, то другое. Вот и захаживаю я сюда по пути в «Ноев ковчег». Пришел мой черёд потчевать хлебосольных клиентов…

Он провёл пальцем по ракетке:

— Люблю смотреть теннисные баталии!

— Кстати, — обрадовался я возможности хоть как-то поблагодарить незнакомца за добрую историю, а больше за широту его души, — приглашаю вас на наше закрытое личное первенство в четверг в здании клуба!

Он вытащил записную книжку:

— Четверг… четверг. Нет, не могу. В этот четверг у меня ужин с тётей Розой!

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике эссе. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 отзыва на “Яков Смагаринский. Книжная полка Сиднея

  1. Ника Черкашина:

    Изумительно иронично-благородная и просто прекрасная по-человечески проза в виде небольших главок-эссе. Сколько радостных открытий для души о жизни в этой незнакомой, а теперь и близкой Австралии! Спасибо, дорогой Яков Смагаринский, за «Книжную полку Сиднея», где 100 улиц названы именами мастеров Слова. Спасибо за изумительный метод «Подбора кадров» и за потрясающее «Наследство»! Это по-настоящему просто нормальный образ жизни с заботой о сохранении общечеловеческой духовности, истории и друг о друге… Да, это просто та людская норма, от которой мы давно здесь отвыкли.

    • Яков Смагаринский:

      В сложном лабиринте нашей жизни хочу видеть добро. И вижу его!
      Спасибо, дорогая Ника Черкашина!

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s