Сати Овакимян. Антонио


«7 января 1926 года в столице Каталонии царила радостная суматоха. Взрослые и малыши, студенты и влюбленные, даже улицы и здания города восторженно приветствовали новичка – трамвай…»

— Мам, смотри, что показывают! Ты когда-нибудь такое видела? – удивленно спрашивает Арман.

— Да, конечно, сынок, но сейчас не до этого, выключи телевизор и займись уроками, быстро! – одергиваю я, после чего перехожу на кухню и открываю кран. Перемыв посуду, поворачиваюсь и замечаю, что желтолицая тарелка-сиротка забыта в углу обеденного стола.

Мокрые кончики пальцев касаются керамической тарелочки цвета солнца. На полпути к мойке, от неожиданного телефонного звонка, приютившееся в моей ладони блюдце переживает взлет и падение, разделяясь на большие и маленькие кусочки.

Тщедушный семилетний мальчик, щуплый и выглядящий старше своих лет, поднял с пола цветные кусочки разбившейся тарелки, спрятал их в карманах брюк, более крупные осколки собрал в ладонь и, заметив, что матери нет поблизости, прерывисто дыша, робея, вышел из дома, пошел в сторону отцовской кузницы, затем, осторожно пройдя мимо двери, незаметно забрался в заднюю часть мастерской.

Цветные осколки керамики так увлекли молчаливого и почти ничему не радующегося мальчика, что он то показывал извлеченные из кармана кусочки солнцу, то прикладывал к стене.

— Ты изменишь цвет своего города, сынок!

Застигнутый врасплох мальчик обернулся, думая, что это отец, но вскрикнул от удивления.

Доктор послушал легкие мальчика, сердце, проверил зрачки. Убедившись, что ничего особенного нет, посоветовал родителям держать ребенка подальше от прямых солнечных лучей, чтобы избежать очередного обморока и приближения неизбежного случая.

Родители, подобно бледным тающим свечам, упали друг на друга, и намек доктора мгновенно стал понятен и маленькому Антонио.

На следующий день, рано утром, Антонио всыпал в котомку семнадцать керамических осколков, вышел из дома с «Отче наш», приглушая боль в суставах молитвой, которой научила мать, и еле дошел до склона высокой горы, той самой, где длиннотелые облака набрасывали свои белые вуали на напоминающие истуканов выступы.

Пока Антонио рассматривал извлеченные из котомки осколки и, пересчитывая их, осторожно раскладывал на земле, рядом с мальчиком появился плечистый и кудрявый мужчина с пучком перьев в руке.

— На этот раз прошу, не пугайся меня, хорошо?

Мальчик, слегка сжавшись, кивнул.

— Хорошо.

— Я Дал, помнишь, нет? В задней части кузницы твоего отца…

— Да, но кто ты и почему следишь за мной? – маскируя страх гневом, ответил Антонио.

— Ничего подобного. Просто я живу в кузнице твоего отца, а здесь мой омфал, я часто сюда прихожу, давно уже тебя знаю, решил, наконец, познакомиться, а ты испугался, сынок. Я занимаюсь ремеслами, изобретаю инструменты, создаю и творю все, что захочу.

— Все, что захочешь? А что ты сделаешь из перьев?

— Крылья.

— На них можно будет летать? Если не умру, надо будет попробовать.

Щеки и уши мальчика стали цвета розы, глаза увлажнились.

— Я подарю тебе. Доктор – дурак, ты бессмертен, понял? – Отечески ободрил Дал, затем добавил. – А ну, сядь поближе, скажу, с чего начать.

Звонившим по телефону оказался записанный женский голос, который сообщал, что из-за аварии сутки не будет воды. Не только вода, но и привезенная из Испании моей светлой памяти бабкой и доставшаяся мне в подарок тарелка попала в аварию.

Школьная тетрадь Армана, раскинув пустые строки, растянулась на столе, я ищу тему сценария для короткометражного фильма. Размазывая по своим губам красный цвет, готовлюсь выйти в магазин и требую, чтобы сын немедленно занялся уроками. Хочу добавить, что иначе он «получит “попавшую под трамвай” тройку», но тут же вспоминаю, что это выражение отныне потеряло свою актуальность.

Чтобы добраться до магазина, я вынуждена подняться на 20 метров выше нашего здания, добраться до «трамвайного круга», а затем, уже с покупками, кряхтя, спуститься вниз.

Это был 2003 или 2004-й, уже не очень хорошо помню, но мэрия Еревана решила, что трамвай стал старее некуда и пора его отправить на пенсию. Собравшиеся в «круге» дедки схлестнулись в споре. Половина собравшихся говорила: разорили страну, вот и несчастные трамваи вместе с рельсами съели, другая – да и, мол, хорошо сделали, маршрутки работают – и хватит.

— Возвращаясь из школы, будь осторожнее, берегись трамвая, и без того твой ранец больше и тяжелее тебя, – наставляла меня мать.

Теперь рельсов нет, хмурое лицо трамвая больше не пугает малышню. Присевшие в «круге» впритирку, как птицы на жердочке, таксисты направляют рентгеновские лучи взглядов в мою сторону, а я безропотно спускаюсь в пропасть, туда, где тянется бетонный «Тещин язык» – очевидно, один из взлетов коммунистического модернизма. Предполагаю, архитектор во врожденную меру сил ненавидел свою непревзойденную тещу, а я ненавижу это здание, которое, извиваясь как змея, сожрало около тысячи едва сводящих в нем концы с концами жителей.

Антонио отдал Далу осколки, получив взамен инструмент, состоящий из двух движущихся ножек.

— Это то, что подарит тебе бессмертие, сынок, – сказал Дал.

— Циркуль? Его тоже создал ты?

Дал унесся мыслями далеко, сжал руку в кулак, но ничего не сказал. Чтобы прервать тишину он предложил сесть у двери кузницы – послушать самую красивую и звонкую в мире музыку.

В задыхающейся кузнице яростный молот безжалостно бил по наковальне. Воздух звенел и день ото дня растущему Антонио казалось, что весь мир – огромная кузница. Дал научил его избегать прямых линий, взамен показывая людям изгибы и разнообразные формы, щедро предложенные природой, – в виде зданий и мебели.

-Взгляни, сынок, морские волны бесчисленны, но ни одна из них не повторяет предыдущую. Забудь о прямых, ни о чем не говорящих линиях, учись и твори.

— А зачем тебе осколки?

— Я не люблю, когда ты задаешь мне вопросы, природа тоже не любит вопросов. Сынок, умей выделять голоса из шума, в пыли видеть то, что тебе нужно увидеть.

Малая родина в виде чертежей и книг поместилась у Антонио в чемодане и попала в одну из крохотных комнатушек студенческого общежития в большом городе.

В столице Каталонии рассветы окрашивались в лимонный цвет, воздух выдыхал гипнотический аромат рождающихся в местных открытых кафе обмакнутых в шоколад чуррос и арабики, днем город был апельсиновым и многообразным. На узеньких улочках,из квадратов стоящих друг против друга шестиэтажных зданий, появлялись женские руки, споро прикрепляющие партии стирки к бельевым веревкам, студенты с пчелиным гулом вылетали из учебных заведений, широкие улицы города сменялись кривыми неосвещенными переулками, аромат дорогого женского парфюма гасил-стирал реющий в воздухе солнечный запах стирки. Рядом со средневековой архитектурой появлялась готическая, затем классическая, неоклассическая – не мешая друг другу, как в театре не смущает соседство разнообразного большого и малого, старого и нового реквизита. Кованые железные ворота были здесь повсюду. Такие удавались и отцу Антонио, по которому юноша часто скучал.

Днем в ворота церкви Санта-Мария входили верующие, а на черном фоне ночи в районе красных фонарей алые женские туфельки на шпильках приглашали войти в ворота желающих выплеснуть во тьме густоту дня.

— Сынок, ты не грусти, настоящей любовью была не та, что покинула тебя.

— Опять ты, Дал? Зачем ты сюда пришел? Уходи, ничего не хочу.

Молодой, но выглядящий как мужчина средних лет, Антонио крупными руками закрыл лицо, обрамленное бородой-гирляндой цвета ржавчины. Плечи приподнялись и опустились, горчичного цвета пальто прильнуло еще плотнее и как будто вызвало во всем теле саднящую боль.

— Сынок, настоящая любовь здесь, рядом с тобой. Ты – тот, кто одаривает любовью каждого из живущих тут. Нет неразделенной любви, Антонио, люди преходящи, а город будет жить твоей любовью еще очень долгое время.

— Замолчи, – закричал Антонио, вскочил со ступенек, ударил ногой по оказавшемуся пред ней камню размером с кулак и, не оборачиваясь, зашагал вперед.

— Арман, сейчас я выброшу телевизор, черт возьми, выключи, займись уроками.

Разносящийся из телевизора женский голос наконец смолкает, морковь отдает остаток тела скребку, ворчание Армана укладывается в строчки учебных тетрадей.

Включаю ноутбук, в дверь стучат:

— Хорошее постельное белье, тебе дешево отдам, сестренка.

Стоит закрыться двери, как Арман подсказывает: «Лучше этого человека ты темы не найдешь, мам, точно тебе говорю». Одиссея путешествующего от двери к двери дешевого постельного белья, быть может, и покажется многим исключительно злободневной и интересной. Мой продюсер – тридцатипятилетняя Наргиз, от яростного вопля которой готовы разбиться вдребезги стекла всех окон ближайшего здания одновременно, завтра снова позвонит.Услышав от меня «знаешь, мне нужно время на то, чтобы придумать тему», она закричит так, что крикун Мунка закроет ротот страха.

Чем дальше Антонио шел, тем больше взрослел, тем более зрелым становился, а телеграммы о смертях родных не заставляли себя ждать. После каждого придуманного им здания Дал дарил ему новый инструмент и один из керамических осколков, но советов больше не давал, поскольку в этом не было необходимости. Созданные Антонио здания были роскошны, бесподобны, они были застывшими морскими волнами, изогнутыми ветвями толстоствольного дерева, выглядывающими головами Монсеррата, дыханием ветра, теплом и светом солнца…

Дал из перьев делал для себя и для Антонио крылья на протяжении дней, месяцев. На протяжении месяцев, лет Антонио становился все более известным, более неразговорчивым, религиозным. Часто забывал поесть, но молитву «Отче наш», как и в детстве, хранил на губах; забывал переодеться, но купить красные гвоздики и поставить их перед образом Богородицы не забывал. В мешочке Дала оставалось все меньше осколков – все больше становилось городских зданий. Та из женщин, что стала бы самой верной для Антонио, так и не нашлась, любови растворились в фиолетовом сумерек, взамен город поверил и с распростёртыми объятьями принял сегодня известного, вчера незнакомого, но подающего надежды студента, которому даже нагадали в годы учебы, что он или гениален, или безумен.

Дал уже смастерил предназначенные для себя и Антонио крылья. Свои испробовал, а Антонио упрямился.

— В этом возрасте? Ты мне родной, о чем говорить, но я, – указав пальцем вверх сказал старик, – я подожду, пока позовут оттуда, взлечу, и в крыльях не будет необходимости, ты зря мучился.

Антонио объяснил, что в строящийся сейчас и напоминающий песчаный замок храм будет всеобщим молитвенным домом, что крылья есть у всех людей, и, если поверят и помолятся, полетят куда хотят и когда хотят. Дал обиделся, но попытался притвориться спокойным. Отдал еще один осколок и сказал, что этот был последним.

— Пусть тогда станет лабиринтом – если разберутся, что ты придумал, значит войдут и помолятся, – заявил Дал, затем добавил, что его крыльям сегодня же найдется работа, потому что он больше не хочет оставаться рядом с кем-то, кто нет ценит его многолетний труд, и ушел.

На следующий день утром Антонио как обычно вышел из дома, прошел мимо скромных лавочек сапожников, портных и ювелиров, как всегда купил три красные гвоздики у морщинистой черноглазой цветочницы, неспешно направился в сторону церкви.

Выйдя из церкви, старец Антонио, погруженный в свои мысли, переходил с улицы Жирона в сторону улицы Байлен. Он не заметил, что в этот день столица Каталонии торжествует, возможно не узнал и о том, что протянутые посреди улицы две непереносимо прямые линии заставят его хоть раз в жизни обратить на них внимание. Идущий в направлении линий Антонио услышал голос с небес, это был Дал.

— Антонио, когда будешь лететь, не поднимайся к солнцу, слышишь?

В то время как Антонио поднял голову, чтобы взглянуть на Дала, откуда ни возьмись к нему подобрался трамвай цвета крови, словно лыжник, опирающийся на две прямые линии…

— Да, Наргиз, слушаешь? Вроде бы архитектура интересует тебя, так ведь? Ну, тогда не отключай телефон, читаю сценарий…

Месяцы спустя в известном парке города, на ступеньке рядом с украшенным керамическими осколками хамелеоном, присел высокий и худой юноша с большими глазами и напоминающими антенны длинными, устремленными в небо усами.

Через несколько минут будто с неба спустился и устроился рядом с ним плечистый и кудрявый мужчина. Юноша подскочил от страха, но мужчина успокоил:

— Здравствуй, назовешь свое имя?

— Сальвадор, а что?

— Я Дал: художник, занимаюсь ремеслами, строю и создаю, что захочу. Ты изменишь цвет своего города, сынок…

С армянского.  Перевод Анаит Татевосян

Иллюстрация: Бог, создающий Вселенную с помощью циркуля. Миниатюра из французской Библии. 1220—1230 гг.

Австрийская Национальная библиотека, Вена.

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s