Николай Трофимов. Полёт без страховки над морем проблем

1. ДЕТСТВО КОТОРОГО НЕ БЫЛО…

«Я рос без отца. А мать, из-за постоянной занятости (она тогда работала директором детского дома, в котором были в основном беспризорники), была не в состоянии заниматься воспитанием сына. И я полностью был предоставлен сам себе. Поэтому меня воспитывала окружающая среда. А это, в основном, была Дикая Природа».
Родился в семье служащих. Отца почти не помню – погиб на войне.
Мать, сначала на комсомольской работе, затем на партийной. Её, как партработника, ещё в годы войны, командировали в освобождённую Украину. Помню, ехали по железной дороге в товарнике, в так называемых «теплушках».
Остановились в Сталинграде. Все кинулись за кипятком. Мать, схватив меня за руку, побежала вместе со всеми куда-то далеко за кипятком. Бежали через множество железнодорожных путей.
Мне показалось, что я попал на войну: то там, то здесь было видно, как наши солдаты с винтовками наперевес вели пленных немцев, долгое время прятавшихся в различных укрытиях после освобождения Сталинграда.
Кстати, это был первый эшелон, который по распоряжению Ворошилова был отправлен на Западную Украину, где бандеровские вылазки следовали одна за другой. Всё кругом горело.
Ещё помню и настоящий воздушный бой с немецким самолётом, который был буквально над нашими головами.
Мать посылали в самые горячие точки. И я везде был с ней.
Хорошо помню, как в одной украинской хате, после очередного собрания, к матери подошла женщина и спросила: «А гдэ Вы, панночка, ночеватэ будэтэ?».
А другие добрые люди матери подсказали, что там, где она сказала, ночевать нельзя, ибо ночью туда могут напасть бандиты. И действительно, в то место, где мы собирались ночевать, ночью ворвались бандиты…
Ещё осталось в памяти, как я баловался с автоматом, «обстреливая» вокруг всех врагов. А мать, поздно пришедшая с работы, побледнела, увидев у меня в руках готовый к бою автомат.
После войны мать послали в Узбекистан, где было очень много беспризорников. Она была назначена директором детского дома в самом глухом горном кишлаке, в двенадцати километрах от районного центра Ургут, Самаркандской области, где мы жили несколько лет.
Там я впервые столкнулся с горами. Это были отроги Тянь-Шаня, а точнее Зеравшанский хребет.
В школу я ходил вместе с крымскими татарами. Между прочим, хорошими ребятами, которых в Узбекистане было тысячи.
Побывав в одно из воскресных дней в горах, как это ни противоречило требованию к молодёжи: «Учиться, учиться и учиться», меня страстно потянуло к ним. Вот эта тяга к горам, в будущем предопределила мою судьбу – всю жизнь посвятил путешествиям.
Довольно часто пропускал занятия и убегал в горы. Меня что-то неудержимо тянуло к ним.
Я ещё не осознавал, сколько опасностей таило в себе знакомство с горами. Не менее двух-трёх раз в месяц, можно было услышать, как волки целыми стаями нападали на узбеков, поздно возвращавшихся с базара в свои кишлаки.
Я тоже подвергал себя смертельной опасности, когда однажды в горах наткнулся на волчью нору, откуда слышались визги волчьих щенят.
С большим трудом, исцарапав до крови руки, сумел достать одного волчонка, которого принёс домой. Если бы волчица была поблизости, меня бы уже не было…
Затем я воспитал из волчонка настоящего волкодава, которого назвал Буян. Не рассказать о нём я просто не могу.
В то время одним из популярных фильмов был фильм «Смелые люди», главную роль в котором исполнял Сергей Гурзо. Так вот его лошадь, с которой он совершил ряд героических поступков, звали Буян. Вот и я своего волчонка назвал Буяном.
С белым пятном на лбу, он никак не был похож на волка. Воспитывал я его исключительно ласково. И вот эта ласка превратилась в чудо: волчонок рос очень умным и послушным. И ничего звериного в нём не было.
Но жизнь, наверное, так устроена, что всё проверяется на прочность.
Когда Буяну исполнилось месяцев пять, я сильно заболел, «поймал» какой-то мало известный вирус. И только благодаря, тогда изобретённому пенициллину, меня смогли возвратить к жизни…
Когда после больницы, ещё очень слабый я лежал дома, то Буян подходил к кровати и лизал, свесившую с кровати руку. Тогда на меня очень сильно подействовало внимание и понимание Буяном моего состояния. У него, как мне тогда казалось, были очень умные глаза.
Когда я с ним гулял, на нас с завистью смотрели жители кишлака, а особенно молодёжь.
Как то ко мне подошли молодые парни.
– Это настоящий волк?, – спросили они.
– Да, – ответил я.
– А хочешь получить деньги?
Я ответил, что ни за какие деньги Буяна не продам.
– Да ты не понял. Ты заработаешь на Буяне по-другому. Настоящий волк будет драться с нашим бульдогом. А за это платят большие деньги. Подумай!
Это потом, спустя несколько десятилетий, я понял, какую грубую ошибку совершил, когда согласился на эту встречу. Но так хотелось хоть чем-то помочь матери.
Было точно так же, как в кинофильме «Белый клык». Узбеков собралось не менее пятидесяти человек. Буяна на повадке у меня забрали и сказали, что после драки мне его отдадут.
Бульдог сразу же стал проявлять агрессивность и буквально рвался с поводка. А Буян, совсем незнакомый с такими боями и такой обстановкой, стоял против бульдога абсолютно спокоен, не показывая никакой агрессии. Только было видно, что он очень насторожен.
Державшие Буяна, старались натравить Буяна на бульдога. Но Буян был невозмутим.
Бульдога подвели ближе к Буяну, до которого оставалось метра три.
Наконец их отпустили.
Бульдог сразу же бросился на Буяна и вцепился ему в шею.
Здесь и Буян стал проявлять агрессию и тоже схватил бульдога.
Когда показалась кровь, я бросился с криком, чтобы мне отдали Буяна и разъединили бы их.
Но меня буквально отшвырнули прочь.
Только спустя не менее получаса Буяна и бульдога разняли. Буяна было не узнать. Мало того, что он весь был в крови, он всё время показывал оскал зубов.
Я боялся к нему подойти.
Еле-еле, ухватил край поводка, я стал тянуть его на себя, но Буян упирался. И только мой доброжелательный тон, позволил ему еле-еле тащиться за мной.
Когда мать узнала о случившемся, она перестала со мной разговаривать. Тогда 12-летнему оболтусу трудно было объяснить: что можно, а что нельзя. Тем более, что у матери для беседы со мной никогда не было времени.
Буян в комнату не шёл. И я был вынужден соорудить для него будку.
Несколько дней Буян не притрагивался к еде. Я сидел возле него часами.
Помню, даже плакал, «вымаливая» прощенье.
Очень-очень постепенно мы «помирились». Но весёлым я Буяна уже не видел никогда.
Шло время. Буян полностью «выздоровел».
И вот однажды ночью, возле самого крыльца, раздался выстрел. Я хотел выбежать на крыльцо, но мать преградила дорогу: «Утром пойдешь и посмотришь!»
Как только рассвело, я был у крыльца. Буяна нигде не было. Следы крови уходили в горы. Позднее, я узнал, что это местные узбеки решили украсть Буяна, но он бросился на них и тогда они решили его убить.
Через несколько часов поиска, метрах в трёхстах от нашего дома, я нашел его на дне небольшого оврага. Видно было, что у него ранена грудь.
Не стану утомлять читателя, как мне снова удалось сблизиться с Буяном. Только теперь, если кто к нам приближался, Буян буквально рычал.
Но самым тяжёлым было расставание с Буяном.
Мать командировали работать в ЦК КПСС Узбекистана. В памяти осталось, как меня ревущего в «три ручья», силой держали в вагоне. А я видел, как Буян буквально несётся за уходящем поездом.…

* * *

Я рос без отца. А мать, из-за постоянной занятости (она тогда работала директором детского дома, в котором были в основном беспризорники), была не в состоянии заниматься воспитанием сына. И я полностью был предоставлен сам себе. Поэтому меня воспитывала окружающая среда. А это, в основном, была Дикая Природа…

2. МАТЕРИНСКОМУ СЕРДЦУ НАДО ВЕРИТЬ…

…В Ташкенте у матери было уйма работы. Я снова был предоставлен сам себе. И вновь фактически меня воспитывала улица…
Помню, как мы с пацанами часами смотрели на тысячи пленных немцев, которые строили в Ташкенте театр оперы и балета им. Навои.
Когда мы подходили к забору, который весь был в колючей проволоке, к нам сквозь щели тянулись десятки рук с просьбой дать хотя бы корочку хлеба.
Нам было не по себе. И мы, сами голодные, подходили с чёрного хода к столовым и ресторанам и просили поесть. Нам не часто отказывали. Добытой таким путём едой мы делились с немцами…
Когда мне исполнилось 14 лет (а это был 1951 год), мы уже жили в городе Тихорецке. Мать работала в горкоме КПСС. А я, чтобы заработать на кусок хлеба, помогал грузчикам на железнодорожной станции выгружать товарные вагоны.
Заработком со мной делились. Особенно платили много, когда мы выгружали цемент. Он тогда был не в мешках. И долго, после таких выгрузок, приходилось сморкаться чёрным.
Выгружали и бревна, и щебень, и стройматериалы. 
Потом меня кто-то надоумил пойти работать на завод.
Устроился на завод им. Воровского учеником токаря. Помню, прикрепили меня к опытнейшему токарю, который тогда работал на огромном американском станке.
Мне понравилась работа, но первая же зарплата оказалась такой мизерной, что я ушёл снова работать на железнодорожную станцию. Сначала учеником сцепщика вагонов, а затем уже и сцепщиком вагонов. Там платили здорово, потому что эта работа была очень опасной.
Автосцепок ещё не было и ежедневно приходилось поднимать тяжеленные скобы, чтобы соединить вагоны. Тогда сцепщики часто гибли или становились калеками…
Однажды я чудом уцелел, когда сцеплял пассажирский вагон с товарным. У пассажирского вагона переходной мостик не был поднят. И если бы я не увернулся в последнюю секунду, голову снесло бы только так…
Не даром говорят, что материнское сердце – «вещун».
Сцепщиком вагонов я работал втайне от матери. И в тот день, когда мне чуть не оторвало голову, я увидел бежавшую через железнодорожные пути ко мне мать. Которая кричала, чтобы я немедленно бросил эту работу.
С матерью спорить не стал…

3. ПОМНИТЬ КАЖДОГО, КТО ПОМОГ ТЕБЕ В ЖИЗНИ

Спустя некоторое время наткнулся на железнодорожной станции на группу военных моряков, которые, ожидая поезда, весело смеялись, рассказывая что-то.
Я остановился возле них, как завороженный… Заметив меня и моё любопытство, один из них подошёл ко мне: «Что, форма нравится?».
Я кивнул.
Затем он мне объяснил, что они военные моряки, что они служат на флоте. И если я попрошусь юнгой на гражданское судно, то есть вероятность, что меня возьмут.
Прощаясь, он сказал: «Там у тебя будет бесплатная еда и деньжата будут полностью сохранены».
В знак согласия, я кивнул.
Уговорил мать. Нам все равно её зарплаты на еду не хватало.
В Ростов-на-Дону приехал к вечеру.
Где ночевать?
Увидел человека. Подошёл.
– Скажите, Вы не разрешите у Вас переночевать? Я приехал устраиваться на работу матросом.
Первое, а может быть не первое, послание Бога: человек оказался настолько благожелательным, что накормил меня, потом отвёл в каюту.
А утром мы с ним пошли в Управление порта. Там он долго доказывал, что «Надо помочь парню!».
Ведь у меня никаких документов не было. И паспорта тоже.
И вот он выходит ко мне с бумагой. Читаю: «Приказ по Азовморпути. Назначить Трофимова Н.Н. матросом 2-го класса на АМП-165 НШ з/ч «Будённый».
До сих пор не могу себя простить, что не взял у этого человека ни адреса, ни фамилии…
Вот, как запоминается добро, сделанное человеком…
Мне тогда, переполненному гордостью, что я теперь – «рабочий класс», по-видимому было не до этого…
Запомнились его слова: «Старайся работать. Не подведи меня».
Так начался мой трудовой путь в гражданском морском флоте.
Работа была трудной. Землечерпалка «Будённый», нагружала доверху шаланду грязью, которую затем буксир отводил на несколько километров в сторону. Туда, где не будут проходить судоходные каналы.
Работа была круглосуточной. Часто, при сильном ледяном ветре, приходилось приводить в действие механизмы для открытия люков, которые освобождали шаланду от грязи.
Но главная трудность была в другом
Команда, состоявшая из бывших зэков, беспризорников, вся пила, особенно в дни аванса и получки. Мне это не нравилось. Команде тоже.
Как-то в одну из пьянок, за то, что я не пью с ними, они навалились на меня, заломили руки за спину и, раздвинув вилками зубы, прямо в горло вылили бутылку водки.
Но это им не помогло.
Тогда они решили ждать случая. И он вскоре подвернулся.
– У Витька сегодня день рождения. Ты и его не поздравишь и не выпьешь за его здоровье?
Пришлось согласиться.
В Таганрогском парке они так накачали меня спиртным, что я до сих пор удивляюсь, как они могли, почти в бессознательном состоянии меня отпустить на судно? И как я прошёл через проходную порта не помню и не пойму…
Знаю только, что когда я шёл по сходням к судну, я упал в воду. Скорее всего, это была не вода, а жижа из цветущих водорослей.
Позднее шкипер рассказал мне, что когда, где-то в три утра, они возвращались на судно, вдруг на пирсе увидели перед собой «морское чудище»: всё в водорослях, синее и дрожащее.
Никто в нём не узнал меня. И только спустя некоторое время шкипер сказал: «Да это ж наш Микола».
Команда не на шутку испугалась, так как фактически перед ними стоял живой труп…
Позднее шкипер, которого звали Михаил, сказал мне: – Тебе Микола, надо переходить на большой сухогруз. Здесь ты пропадёшь с нами, как и мы.
Спустя некоторое время меня назначили старшим матросом на большой сухогруз, который базировался в городе Жданове (ныне Мариуполь).
Возили уголь, зерно, руду, стройматериалы.
Тогда я побывал во всех черноморских портах. И там было много приключений, на которых я думаю не останавливаться.
Но когда года через два меня назначили боцманом, меня вызвал к себе старпом и сказал:
– Тебе учиться надо. Сейчас тех, кто имеет двухгодичный стаж работы на море, могут принять в мореходное училище без конкурса.

4. В СУДЬБЕ, КАК И В МОРЕ, ШТИЛЬ ПОСТОЯННЫМ НЕ БЫВАЕТ

Экзамены я сдал неплохо. Поступил на судоводительское отделение мореходного училища имени Г.Я. Седова в городе Ростове-на-Дону.
Самым запоминающимся случаем во время учёбы в мореходке, пожалуй, был шторм на Чёрном море, в который мы попали по воле капитана. Дело было так.
После первого курса обучения полагалась практика на парусном судне, потому что на паруснике моряк всесторонне проявляет себя и определяется по-настоящему его пригодность к морю.
У мореходного училища было своё парусное судно «Альфа». Это очень красивый трёхмачтовый бриг. Так вот на нём у нас была практика.
Стоял июль месяц. Уже две недели не было хорошего ветра. Целыми днями стоял штиль.
На самой середине Чёрного моря было организовано купание. Почти целый день мы ныряли с мачт, ныряли под бриг и многое другое, не зная, что в это время капитан по рации искал, где штормило. И нашёл.
У берегов Турции был действительно сильный шторм. И мы направились прямо в эпицентр этого шторма.
Первые возгласы от большой волны были восторженны. Но когда, в шквальный ветер, приходилось лезть на мачты, чтобы закрепить убранные паруса, было не до восторгов.
Сказать, что это был сильный шторм, значит, ничего не сказать. В кубриках была вода, в которой плавали личные вещи.
Половина команды была укачена. Моряки лежали на своих нарах, привязанные ремнём безопасности. И я среди них.
Уже глубокой ночью меня расталкивает Генка Кичигин, пожалуй, самый крепкий из нас:
– Колёк, давай на руль. Все уже стояли.
Широко расставив ноги, я взялся руками за штурвал. Но при первом же сильном крене у меня его выбило и он закрутился как пропеллер.
Генка кричит:
– Нет, не пойдёт. Давай привяжу тебя к фок-мачте, будешь вперёдсмотрящим.
Он крепко привязал меня к мачте и исчез. При сильной волне судно полностью уходило под воду.
«Какой я «вперёдсмотрящий», когда абсолютно ничего не видно», – подумал я.
Свист и гул ветра. Я только успевал набирать воздуха в лёгкие, чтобы не захлебнуться…
Наконец пришла смена. С большим трудом добрался до кубрика и, закрепив себя, сразу же «отрубился».
Очнулся от яркого солнца, которое било в иллюминатор. «Выползаю» на палубу и ничего не пойму.
Около парусника много народа. Все нас рассматривают. А посмотреть было на что. Бизань-мачта поломана. Всё говорило о том, что судно побывало в жестоком шторме. Стояли у пирса в г. Ялте.
Да и после второго курса было что вспомнить.
Практика была индивидуальная. И я устроился в городе Сухуми матросом на теплоход «Сухумец», который возил пассажиров между городами Сухуми – Поти – Батуми – Сочи, да и просто на экскурсии.
Было около четырёх часов дня, когда теплоход «Сухумец» возвращался из первого рейса новой навигации.
Плановая экскурсия шла своим чередом. Пассажиры в своём большинстве пели песни. Слышались оживлённые разговоры. Кто-то любовался золотистыми прибрежными песками и великолепным лесным массивом.
Шли на траверзе Пицунды, в одном из самых красивых мест Абхазии.
Чистое, точно старательно вымытое небо ласкало синевой. И только к западу низко над землёй тянулись узкие полоски облаков.
Горизонт был раздвинут – так широко вокруг! И только в рубке было сравнительно тихо, если не считать звука ровно работающего двигателя.
На руле стоял я и внимательно всматривался вдаль. Казалось бы, от меня не требовалось такого внимания. Судно шло мили две от берега. И кроме него не было видно ни одного судёнышка.
Но я помнил наставления старпома, который только что окончил мореходку и всем своим видом постоянно показывал своё превосходство (за что про себя я прозвал его «сволочью») о том, что нельзя было ни на градус отклоняться влево. Так как в этом районе, особенно в период отлива, можно килем коснуться песчаной косы, что было чревато довольно неприятными последствиями.
В общем всё шло своим чередом и ничего не предвещало беды.
Вдруг судно сильно вздрогнуло, и наступила тишина, уже в полном смысле этого слова.
В рубку буквально ворвался старпом и ударом прямо в переносицу отбросил меня в угол. Из носа закапали капли крови. А старпом, с отборной бранью орал прямо в лицо:
– Тебе было сказано, не отклоняться влево!
– Дмитрич! Да не шебутись ты, – послышался спокойный голос капитана. – В машинном отделении помпа полетела. Что будем делать? На якорь здесь не встанешь. Ну и дела! Да и шлюпки ещё из ремонта не получили. Хорошо бы с пограничниками связаться, а связь лишь завтра…
Взбудораженным мозгом я понял, что моей вины в остановке судна нет. Боль и обида захлестнули сознание.
Слыша разговор капитана с помощником, в каком-то ещё неосознанном порыве я выбежал из рубки, вскочил на борт и кинулся в море.
– Ой! Смотрите! Куда же он? Вода-то ещё ледяная? – раздался испуганный женский голос.
– Куда ты, шальной? – услышал я за спиной голос старпома, но я не оборачивался.
Видны были только частая работа рук и ног. Затем наступила некоторая пауза, после которой до меня донёсся чёткий голос капитана, говорившего в рупор: – Постарайся найти пограничников и пусть они свяжутся с Сухуми. Скажи им, что мы находимся на траверсе мыса Пицунда.
Вода была действительно по-весеннему ледяной. Но буквально «ошпаренный» незаслуженной обидой, я старался не думать о холоде.
«Я должен доплыть. Надо доказать этому чистоплюю, что мы стоим» стучало у меня в голове.

5. «ЧУЖОЙ В СТАЕ ДЕЛЬФИНОВ…»

Когда появились первые признаки усталости, я огляделся. До берега оставалось немного менее мили. Значит, более половины пути я уже проплыл.
«Надо распределить силы», – подумал я и поплыл брассом. До берега оставалось не более двухсот метров, когда я почувствовал, что сильно замёрз.
Доплыв до берега и едва переведя дыхание, я огляделся. Не видно было ни души.
Куда идти?
Дорога идёт вдоль побережья. Значит надо выйти на неё.
И я направился вглубь лесного массива. Не пройдя и пару сотен шагов, я увидел колючую проволоку в несколько рядов идущую параллельно друг другу. 
«Без касания проводов не пролезть», – подумал я. – А обходить далеко. Надо проверить, нет ли в них электричества»
Найдя подходящую палку, я постарался посередине подсоединить провода друг к другу. Искры не было. При помощи этой же палки, пригнув с силой одну из провисших проволок, я перелез за ограждение. С каждым шагом идти становилось всё труднее. Кусты и сосны буквально преграждали дорогу…
– Стой! Куда идёшь?.
Окрик был настолько неожиданным, что ошеломил меня. Не в силах вымолвить ни слова я замер.
Мне вдруг показалось, что огромная ель стала падать в мою сторону. Готовый уклониться от удара, я заметил, что ель не падает, а поворачивается по определённой траектории.
Представьте моё удивление, когда за муляжом ели я увидел хорошо замаскированную пограничную вышку и внимательное лицо молодого пограничника.
– Я старший матрос с теплохода «Сухумец». У нас помпа полетела в машинном отделении. Нужна связь с морским портом Сухуми, чтобы нам выслали буксир.
– Жаль! А у нас рация сейчас на замке. Командир заставы в отъезде, а тот, у кого ключи, будет позже. Снегирёв! Отведи парня в землянку. Он весь трясётся. Зуб на зуб не попадает.
И только сейчас я заметил, как у меня стучат зубы.
Откуда ни возьмись «вынырнул» коренастый парень. Каким-то непонятным лабиринтом мы попали в небольшую комнатушку.
– На, выпей, ведь дрожишь весь.
Солдат достал фляжку и протянул её мне.
– А что это?
– Ты пей, не разговаривай. Сейчас это надо.
Уже глотая, я понял, что это была водка.
Выпив примерно полстакана, взял из рук пограничника что-то наподобие сухаря.
– На, накинь на себя, погрейся.
Я даже не обратил внимания, что мне одели на плечи. Все мои мысли были там, в море, где была моя команда, где ждали весточку пассажиры.
– Как же быть? Когда же будут ключи?
– Ключи у жены начальника заставы. Она будет где-то часа через два.
– Тогда же будет уже совсем темно. Ночью я не смогу доплыть до судна.
– А ты опять думаешь возвращаться вплавь? Да ты что? Я не знаю, как ты сюда-то доплыл. Думаю, тебе надо остаться. Свяжемся с Сухуми. Затем тебя доставим на катере.
Но я был непреклонен.
– Нет. Я обязательно должен быть сегодня на судне, чтобы там никто не беспокоился. Они же будут в неизвестности. Я побежал. Мне уже не холодно. Пожалуйста, обязательно свяжитесь с портом. Да не беспокойтесь вы, всё будет «в ажуре».
– Может, останешься всё-таки?
– Нет, нет, спасибо большое.
И я побежал по еле заметной тропинке, указанной мне, в направлении к морю.
С берега судна не было видно.
– Может быть оно там, за скалой? Как же быть?
Вспомнив, что судно дрейфовало на восток, я кинулся влево вдоль берега. Пробежав не менее двух километров, я, наконец, увидел в косых лучах почти заходящего солнца у самого горизонта крохотное судёнышко.
«Судно здорово дрейфует, Значит, надо пробежать намного дальше» – подумал я, поймав себя на том, что постоянно отгонял от себя мысль: «Доплыву ли?».
Наконец судно осталось несколько сзади.
Всё! Пора!
И я, собираясь уже войти в воду, даже не заметил молодых людей восточной национальности, стоящих у дороги недалеко от легковой машины, которые рассматривали меня с нескрываемым любопытством
– Слушай! Дорогой! Ты что с этого теплохода?
– Да. А что?
– И ты туда сейчас собираешься плыть?
– Да.
– Будь другом. Возьми этот пиджак с собой. Понимаешь. У одной девушки взяли. Шутили, не отдавали, хотели, чтобы она с нами прокатилась. А она оставила пиджак и убежала. Тогда мы решили отдать пиджак, когда судно причалит. Но там что-то случилось. Два часа стоим, а оно почти не двигается.
Не говоря ни слова, я стал напяливать на себя 
довольно узкий в плечах пиджак. Кое-как напялив его на себя, я направился к морю.
Мне на минуту показалось, что удача способствует мне: в пиджаке так не чувствуется вечерняя прохлада.
В воду лезть не хотелось. Но я сразу же отогнал эту мысль. «Плыть! Плыть! Плыть! Надо! Надо! Надо!»
Проплыв какую-то сотню метров я только тогда понял, какую огромную ошибку я совершил, надев на себя тесный серенький пиджачок.
Все движения руками были скованы до предела. Мокрый пиджак не давал возможности плыть кролем, который давал ощутимые преимущества в скорости. Оставался только брасс. Да и можно ли назвать брассом, частые движения рук перед собой в одну четвертую необходимой амплитуды.
«Попробую снять» – решил я. Набрав в лёгкие побольше воздуха я ушёл под воду. Все попытки снять с себя пиджак оказался тщетны. Пиджак не поддался и на сантиметр. Размокшая ткань прочно прилипла к телу.
«Всё! От мысли снять пиджак придётся отказаться».
Вынырнув, я невольно обратил внимание, что солнце почти зашло за горизонт. Надо торопиться.
Но что это? Прямо на меня, буквально в нескольких десятках метров, шла большая стая дельфинов.
Нет, я не испугался. Я вспомнил, что довольно часто слышал, что дельфины по отношению к человеку, ведут себя исключительно доброжелательно.
Но когда я увидел, как самый большой дельфин, плывущий прямо на меня, исчез под водой, все равно стало как-то не по себе. Мне вдруг показалось, что этот большой дельфин просто проткнёт меня. И я, набрав воздуха и широко открыв глаза, ушёл под воду, выставив впереди себя руки с сильно сжатыми кулаками. Прошло не менее полминуты. Вынырнув, я увидел стаю уже далеко слева от себя.
«Как же я не увидел их? Ведь он нырнул прямо на меня?
Силы были на исходе – сказалось и нервное напряжение.
«Неужели не доплыву? Хотя бы видеть судно. Почему они не зажигают бортовые огни?»
Я весь собрался. Все мысли были сконцентрированы лишь на том, чтобы плыть, плыть, плыть…

6. «ВСЕХ НАС ТЯНЕТ В ОБЛАКА!»

Стало совсем темно. И вдруг мне показалось, что далеко слева мелькнул огонёк.
«А почему слева? А почему так далеко? Значит, дрейф судна быстрее, чем я плыву? Надо было ещё дальше пробежать по берегу».
Мысли уже путались.
После нескольких сотен движений, я всмотрелся в темноту. Огонёк почти не приблизился.
«Это конец», – подумал я. И вдруг мне показалось, что я слышу как большая группа людей хором кричат: «Ко-ля! Ко-ля!»
Да, да! Я ясно слышу. Они ждут меня. Они верят мне, что я доплыву.
Мысленно я стал уговаривать себя: «Колёк! Дружок! Ну, давай, браток!! Держись старина! Ну, ещё немного!
Сил больше не было совсем, когда я услышал громкий крик женщины: «Смотрите! Смотрите! Он там, там!»
Люди столпились у борта. Как в густом тумане, не в силах даже пошевелиться, я чувствовал, что ко мне тянутся десятки рук и уже не сознавая, что делаю, смог ухватиться одной рукой за кромку палубы…
До моего, уже угасающего сознания донёсся громкий голос старпома: «Не надо рук. Мои матросы сами поднимаются на палубу»
Чьи-то сильные руки ухватили меня за плечи.
– Надо дать ему спиртное. Разотрите его. Смотрите, он весь синий.
Но я уже не слышал этих возгласов. Как только меня вытащили на палубу, я тут же потерял сознание…
Кто-то сильно трясёт меня за плечо. Через яркий солнечный луч, бивший в иллюминатор, я едва узнаю улыбающегося капитана.
– Вставай, малой! Уж больше суток сопишь в дырку. Там приказ по порту вывесили. Благодарность тебе. Я хотел деньгами, но мне сказали, что для памяти так лучше. А буксир ещё ночью прислали. Спасибо тебе!..
Как-то вечером, уже в конце третьего курса, буквально вбегает на занятия по самоподготовке запыхавшийся Женька Осьмак и говорит:
– Братва! Есть возможность через пару недель подготовки совершить парашютный прыжок с настоящего самолёта, а не с парашютной вышки, которая стоит в парке. Авиацентр не выполняет план и к нам обратился за помощью.
На следующий день человек двенадцать с нашего курса были в авиацентре. А дней через двадцать мы совершили свои первые прыжки с парашютом с высоты 800 метров с самолёта АН-2.
Я не буду подробно останавливаться на впечатлении, которое произвел на меня первый прыжок. Но я вдруг почувствовал, что это моё… это то, что мне очень понравилось. И я твёрдо решил заниматься парашютным спортом.
Кстати он потребовал очень большого времен, и я стал отставать в учебе. Надо было что-то решать. И я выбрал парашютный спорт.
Но меня с мореходки не отпускали: «Мы тебя три года учили, кормили, одевали, а ты заявление на стол?..».
Конечно, они были правы.
Тогда я обратился к начальнику авиацентра.
Через пару дней мне сказали, что уговорят военкомат, чтобы меня с мореходки отпустили. Но с условием, что я буду учиться в авиацентре по классу пилотов.
Конечно, я согласился.
Но я и представить себе не мог, на какие трудности я шёл. Авиацентр не имел, ни своего общежития, ни питания, ни зарплаты…
После многих мытарств, устроился грузчиком на завод «Красный молот». И там дали общежитие.
Днём я учился, а вечером во вторую смену работал на заводе. Спать приходилось не больше пяти часов.
Что меня постоянно поддерживало, так это то, что у меня не было ни одной четверки. Так мне понравилась авиация.
Ребята ходили за мной «табуном».
Продолжал прыгать. Хорошо помню, как на одной из тренировок чемпионка мира по парашютному спорту Валентина Кулиш, наблюдая за одним из моих затяжных прыжков (это прыжок, когда 20 секунд летишь в свободном падении, не раскрывая парашют), подозвала меня и сказала:
– Хорошо в падении управляешь телом. Можешь стать классным парашютистом
Через два года я выполнил норматив «Мастера спорта СССР».
Парашютный спорт называли «тряпочной авиацией». Но всё равно, там было много интересного и полезного, что впоследствии пригодилось в жизни.
Саратовский авиационный Центр (ранее аэроклуб) всегда пользовался большой популярностью, Недаром первый космонавт планеты Юрий Алексеевич Гагарин первые свои полёты совершил в Саратовском аэроклубе.
Парашютный спорт редко обходился без приключений. Я хочу поделиться с читателем только об одном дне парашютных прыжков.
Стояла зима. Да, если погода позволяла, прыгали и зимой. Прыгали в Дубках, где-то в двух десятках километров от Саратова.
С утра, вроде было тихо. Но позднее ветер стал нарастать.
Когда все парашютисты были готовы к прыжкам, поступил приказ: прыгают только перворазрядники, КМС и мастера спорта. Я тогда прыгал по программе «Кандидатов в мастера спорта».
Всем, кто оставался на земле, было приказано разбежаться по всему полю в места возможного приземления парашютистов. С тем, чтобы помочь парашютистам после их приземления гасить парашюты, которые ветер буквально «мчал» по полю.
Хорошо помню, перед отделением от самолёта, смазал лицо жирным кремом. Но всё равно, при отделении лицо буквально «обожгло» морозом.
Парашюты в то время были «допотопные». Это «ПД-47», «Т-2», которые, хотя и управлялись, но с большим трудом и очень медленно разворачивались в нужном направлении.
Приземлялся на скорости не менее 40 км в час. Удара о землю почти не почувствовал – меня сразу несколько раз перевернуло и буквально понесло по земле. Лицо всё залепило снегом. Первая мысль: «Перерезать стропы и тогда парашют как бы растелится по земле». Но всегда хочется сохранить «технику».
Несколько попыток занести ноги вперёд, чтобы иметь возможность отбежать в сторону, результата не дали.
Я снова подумал о ноже, чтобы перерезать стропы, но вдруг почувствовал, что и нож уже достать не смогу – так были скованы все движения. И в какую-то маленькую щель, я вдруг заметил, как наперерез моему движению изо всех сил бежит человек. Ещё мгновение и меня бы пронесло мимо, но он успел упасть на край купола и мы вместе, запутавшись в стропах, смогли уменьшить скорость движения, а затем и погасить купол.
С большим трудом собрали купол – ветер был такой сильный, что каждое движение давалось с трудом.
Разыгралась настоящая пурга. И только на старте мы узнали, что одного мастера спорта так и не нашли.
Позднее, я узнал такую грустную историю: его парашют остановил колодец, который был на самом краю села, в нескольких километрах от места наших прыжков.
Он тоже не стал резать стропы. На обеих руках пальцы были отморожены и их пришлось ампутировать.
Только несколько месяцев спустя, обивая пороги многочисленных медкомиссий, ему разрешили прыгнуть с принудительным раскрытием парашюта.
Надо было видеть его лицо, после первого прыжка без пальцев рук…
Говорят: «Искусство требует жертв…».
Но жизнь предъявляла свои требования.
После окончания авиацентра, меня направили в УТАП (учебно-тренировочный авиаполк).
Это тоже лётное училище. Но для тех, кто работает. Это как вечерняя школа. Если днём мы учились и летали, то ночью приходилось работать. И наоборот.
Какой-то рок неудач преследовал меня.
Когда уже летали на Мигах и оставалось два месяца до выпускных экзаменов, затем звание старшего лейтенанта и диплом лётчика 2-го класса, нас вдруг… расформировывают.
Объяснялось всё просто. Глава государства Н.С.Хрущёв заказал в Югославии строительство десяти самолётов типа ТУ-104 и ИЛ-18. А когда заказ был выполнен, он вдруг раздумал их приобретать. И чтобы расплатиться с Югославией за выполненную работу, нужны были деньги. И наряду с рядом мер, были расформированы все «Утапы» в стране.
Я к начальству: «Как мне быть?». Мне в ответ: «Вот твоя лётная книжка. По ней ты сможешь устроиться работать пока на небольшой самолёт, почти в любом гражданском аэропорту страны».
И вот здесь я совершаю, пожалуй, самую большую ошибку в жизни.
В Краснодарском аэропорту, просмотрев все мои документы и лётную книжку, решили взять меня пилотом на самолёт ЯК-12. Это почтово-санитарная машина, которая доставляла почту в малодоступные населённые пункты и предназначалась, как скорая помощь для транспортировки тяжелобольных.
Вот, что значит расти без отца. Подскажи мне кто-нибудь, что надо было двумя руками хвататься за эту работу и потом, постепенно завоёвывая авторитет, продвигаться по службе.
Но что Вы? Как можно? «Я летал уже на реактивных
машинах, а Вы мне «подсовываете» какую-то «таратайку».
До сих пор не могу себе этого простить. Это была самая любимая работа…

Реклама

Об авторе 9 Муз

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Людмила (Ника) Черкашина, Владимир Спектор, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Микола Тютюнник.
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

1 отзыв на “Николай Трофимов. Полёт без страховки над морем проблем

  1. Иван:

    Спасибо вам, Николай, за ваш лабиринт. Похоже, вы вышли из него героем. Но ждём, ждём продолжения истории… Мы ждём. Я жду.

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s