Марина Ниири. Большой герой маленькой страны



Пролог

30 июня, 1931

Привет, Мик!

Прошлой ночью я проснулся от ноющей боли в груди. Мне приснился жуткий сон, будто ты добрался до моей бутылки с ликёром «Драмбуи», которую я привёз из эдинбургской командировки и специально спрятал от греха подальше, чтобы не испытывать нашу дружбу. За десять лет я изучил все твои слабости. Тебя небезопасно оставлять наедине со спиртным. Я это лакомство берёг для особого случая. Собирался откупорить бутылку на Рождество, и конечно, поделиться с тобой. Увы, дружище, терпение не является твоей главной добродетелью. Сквозь пелену я видел как ты выдернул пробку зубами и самозабвенно приложился. Я видел, как подрагивал твой кадык. Зрелище, прямо сказать, не для слабонервных. Всем известно, что культурный человек пьёт «Драмбуи» из рюмки, со льдом, маленькими глотками, не забывая поддерживать при этом светскую беседу. А ты сосал прямо из бутылки, будто это было последнее возлияние в твоей жизни, и тебя собирались вести на расстрел через пять минут. Я махал руками у тебя перед носом, возмущался, но ты меня не видел и не слышал. Выхлестав половину содержимого, ты наконец оторвался от горлышка и принялся облизывать липкие губы, бесстыдно причмокивая.

Не бойся, я уже простил тебя. Даже если мой сон оказался вещим, и ты на самом деле покусился на мои запасы, у тебя достаточно времени чтобы загладить вину и возместить ущерб. Я пока ещё не готов вернуться в Дублин. Эта культурная экспедиция, как я называю свою очередную бредовую затею, пока не увенчалась успехом. Мне не удалось собрать достаточно данных для развёрнутой статьи, которая бы удовлетворила редактора. Я прекрасно понимаю, насколько проще была бы моя жизнь, насколько плодотворнее была бы моя журналистская карьера, если бы я плыл по течению как остальные ребята с нашего факультета и выбирал доступные, злободневные темы. В самом деле, кому интересны события двадцатилетней давности? Кого взволнуют приключения националиста, который даже не дожил до Пасхального Восстания[1]? Наши грамoтеи, которые пишут учебники истории, зациклены на мучениках шестнадцатого года. Им по большому счёту наплевать на предыдущие поколения республиканцев, нa истоки фенианства[2]. Впрочем, не мне тебе об этом говорить. Ты сам видел содержание этих учебников. Я не завидую новому поколению учителей и детей, которые получат однобокое образование.

Только не подумай, что я поехал в Сырой Холм, где жили мои предки по отцовской линии, чтобы потешить своё праздное любопытство. Я не какой-то сентиментальный болван, которому больше нечего делать кроме как выстраивать фундамент прошлого из обломков. Мой интерес к семейной истории чисто академический. Я не знал деда, хоть и был назван в его честь. Я перерыл все республиканские архивы в Дублине и ничего про него не нашёл, хотя по словам матери, дед возглавлял самый влиятельный фенианский круг в провинции Коннахнт, что приравнивало его к рангу полковника. Ему подчинялись девять капитанов, каждому из которых подчинялись девять сержантов, а каждому сержанту подчинялись девять рядовых. Теперь вычисли. Если меня не подводят мои знания по математике, получается, что под руководством деда находилось больше восьмисот человек. У меня голова кругом идёт от этих цифр. Чем он с ними занимался? Ведь у него не было никакой военной подготовки. Возможно, всё это преувеличение, и цифры раздуты. Может, их было от силы тридцать человек, a «полковник» был вовсе не титул, а шутливое прозвище. Знаю лишь одно: дед очень серьёзно относился к своей миссии.

Oговорюсь, что не испытываю к этим людям никакой привязанности, ни сердечной ни идеологической. И вообще, я далёк от политики. Вот почему я уверен в своей способности описать события того времени беспристрастно. Главное собрать факты и отсеять их от мифов. Сам знаешь, у местных жителей плохая память и богатое воображение. Воды утекло немало, но подводные камни остались. Наверняка, тут есть люди, которые помнят моего деда. Они твердят в один голос, что он герой – и тут же отводят глаза. Мол, хорошая семья, да горькая доля. И ни слова больше.

Как ни странно, меньше всего помощи оказал тот человек, на которого я больше всего уповал – мой кузен Лиам. Наши отцы были братьями. У них разница в возрасте была меньше года. Они одновременно окончили Университетский колледж. Лето 1910 года стало для них роковым. Так вот, Лиам клянётся, что ничего не знает, хотя интуиция мне подсказывает обратное. Мне придётся изрядно попотеть, чтобы расколоть его на откровение. При этом он был очень рад столичным гостинцам. Тут же растерзал упаковку сахарного печенья, открыл банку с вареньем, и принялся уплетать всухомятку, без чая, без молока. Его беременной жене почти ничего не осталось. Видать, дублинские деликатесы не часто доходят до Роскоммона. Поместили меня на чердаке, откуда я, собственно, и пишу это письмо. Оказывается, это самое чистое, самое сухое место во всём доме. У Лиама руки не дошли облагородить жилище. Дай Бог, чтобы к рождению ребёнка он успел вывести мышей и запах плесени. Трудно поверить, что через этот дом прошло пять поколений. Это самая старая жилая постройка, внутри которой мне доводилось ночевать. Как назло, во всём доме ни одного карандаша. Я не додумался привезти с собой лишних чернил, вот и чирикаю тебе этим огрызком. Не хотел волочить на спине пишущую машинку. При таком раскладе, мне скоро нечем будет писать. Лишь бы любопытный Лиам не сломал мой фотоаппарат. Я заплатил бешеные деньги за линзу.

По ночам я слышу голоса. Быть может, духи мне расскажут то, что так тщательно скрывают живые люди? Ты не подумай, что я тронулся.

Кроме шуток, эта погоня за движущейся мишенью меня чертовски будоражит. Даже если из этого ничего не выйдет. Пусть это будет моим последним подростковым капризом перед погружением во взрослую серость. У меня вся жизнь впереди, чтобы описывать всякую нудятину вроде выборов и дипломатических отношений с Германией.

Жму твою воровскую лапу, дружище. До скорой встречи.

Брен

1.

Сырой Холм, графство Роскоммон – июнь, 1910

– Я вижу, городские старьевщики поживились.

Брендан Малоун, цветущий, сорокaлетний бык из сословия «картофельных королей», смерял своих отпрысков оценивающим взглядом. Справедливости ради, братья-погодки выглядели весьма плачевно. На них были мятые дорожные плащи, ещё новые, но уже не модные, паршивенькие фетровые котелки, разбухшие от влаги и потерявшие форму, обшарпанные башмаки с чавкающими подошвами, твидовые жилеты позапрошлого сезона и тусклые галстуки со значками, по которым выпускников Университетского колледжа[3] отличали от троицких[4]. (Ох уж, эти троицкие парни! Холёные, спесивые. Куда с ними тягаться?) Опустив в грязь перевязанные верёвками чемоданы, голодные студенты смиренно терпели издевки отца, пытаясь угадать, в каком он был настроении. Брендан сам ещё толком не определился. Его настроение менялось как погода в Роскоммоне – то вялый моросящий дождь, то слепящее солнце, то бешeная гроза, срывающая солому с глиняных хижин. Братья Малоун прекрасно понимали, что пререкаться с отцом было крайне неразумно. В одной руке он держал лошадиный кнут, а в другой – клюшку для гольфа. Всё утро Брендан пытался понять, чего ему больше хотелось, покататься верхом или поехать в клуб на турнир. Надо же было выгулять новые сапоги, заказанные у лучшего кожевника во всём графстве!

Прошлым вечером он перебрал медового ликёра в гостях у мясника Тима Волша, и теперь у него кружилась голова, что отнюдь не способствовало принятию решения. Cамогонщик Алек МакКлуски уже который раз звал его на рыбалку, но Брендан уже предположительно пообещал свиноводу Феликсу Дугану, что поедет с ним на охоту. С одной стороны, ему было грех жаловаться. Ведь это огромное благо иметь столько верных друзей и столько свободного времени. С другой стороны, однообразная провинциальная рутина ему порядком осточертела. Его душа жаждала чего-то особенного, либо бранной тревоги, либо, на худой конец, жарких шашней с какой-нибудь не слишком трепливой соседкой, хотя бы с той же самой Маврой Муни. Зачем далеко ходить? Задорная бабёнка раcцвела после того как похоронила мужа. На последнем приходском пикнике она недвусмысленно подмигивала Брендану, покачивая бёдрами обтянутыми клетчатой шерстью. Увы, он прекрасно понимал, что католическое воспитание не позволит ему придаться подобного рода утехам при живой жене. Прежде чем сойтись с Маврой, хоть на одну ночь, ему нужно было для начала овдоветь. Его благоверная Марин, хоть и поседела и подурнела за последний год, вроде не собиралась на тот свет в ближайшее время. Ей ещё долго предстояло пилить и бесить мужа. Слава Богу, родичи запрягли её управлять табачной лавкой, которая была в семье уже несколько поколений. Эта халтура подвернулась весьма кстати, ибо даровала Брендану несколько сокровенных часов покоя в день. Без этого он бы давно сбежал в лес и замутил очередное народное восстание. Да, его наверняка поймали бы и казнили, как и всех великих повстанцев, которые пытались свергнуть английское иго, но по крайней мере он умер бы героем. Всё лучше чем так вот … медленно разлагаться, под унылое блеяние овец, брюзжание опостылевшей жены и сиплые вздохи свирели.

А тут ещё, ко всему прочему, нагрянула детвора из столицы, перебив ему незавершённые планы. Честно говоря, он не ожидал их так скоро, надеясь, что экзамены и выпускные гулянки задержат их в Дублине до конца июня. Однако же, oни решили порадовать его преждевременным возвращением. Видать, у них кончились деньги. Ничего, он их отчихвостил по полной, прошёлся по всем деталям их убого гардероба, не упустив ни одной мелочи. Судя по их сонным минам, отцовские колкости их не слишком задевали. Уставившись в грязь, они думали о чём-то своём. Скорее всего, о жратве. После позавчерашних посиделок в доме Брендана ничего не осталось, кроме ломтика копчёного сала и половины пирога с маком.

– Дадди[5], – сказал наконец младший сын, Хью, – если вас не устраивает наш вид, то это потому что кто-то … я не буду называть никого по имени, пропил всю стипендию.

Деньги! Естественно. Брендан так и знал. Что ещё, кроме безысходности, могло привести этих дармоедов в отчий дом?

– Это так? – спросил он, метнув грозный взгляд на старшего сына, Дилана.

– Так, дадди. Я действительно пропил. Не всё, правда. Остальное проиграл. Виноват. А как ещё? Надо же было товарищей уважить. А то, все играют … А я?

Юноша уже склонил рыжую голову на бок, покорно подставив челюсть под удар, который несомненно должен был обрушиться. Оплеухи и затрещины от отца были столь привычным явлением в семье Малоун, что Дилан даже не пытался он них увильнуть. Oн ничуть не обижался на брата, который по сути выдал его. Ведь Хью лишь сказал правду о том, куда испарилась стипендия. И вообще, разве отцу нужен был повод для того, чтобы распустить руки? Он вполне мог без всякой причины заехать в зубы или в переносицу. В душе Дилану было даже отрадно, что отец до сих пор дубасил его как маленького. Подобное отношение освобождало его от необходимости принимать взрослые решения. Насмешки и оплеухи – право же, не цена за то чувство защищённости, от которого Дилан пока был не готов отказаться во имя свободы. Ну и пусть лишний раз влетит. Лишь бы не клюшкой! Дилану не хотелось бы предстать перед его возлюбленной Кэтлин МакКлуски с раскуроченной физиономией, хотя она неоднократно видела его с фингалами и багровыми полосами на щеках.

К удивлению Диланa, на этот раз наказание его не настигло. Похоже, отец передумал пускать ему кровь из носа. Бросив клюшку и плётку на траву, Брендан расхохотался и потрепал оторопевшего парня по плечу.

– Ну и правильно сделал, что пропил! Ей-богу, правильно. На здоровье. Мaith thú[6]!

Гэльская похвала являлась одной из немногих фраз на языке его предков, которую он произносил более или менее чисто.

Брендан в какой-то мере симпатизировал своему первенцу, быть может за то что в детстве уронил его головой об пол. С тех пор Дилану с трудом давались точные науки. Хотя, из него можно было выбить плетью огрызки античной истории, вытянуть горячими щипцами клочки латыни и мировой литературы. Он всегда говорил что думал, а думал он весьма бессвязно. Мысли его прыгали, точно козлята по кочкам. После нескольких минут разговора с ним становилось ясно, что это был восьмилетний ребёнок в теле двадцатидвухлетнего кельтского исполина. Наивная душа ютилась в завидно мужественной оболочке, которую он унаследовал от отца. Прекрасная мускулатура, твёрдо очерченные скулы, заляпанные кирпичным румянцем.

Естественно, на его фоне, младший брат выглядел не самым выигрышным образом. Бедный Хью! Не повезло ему. Как ужасно иметь такие узкие плечи, недоразвитую грудь, наполненную хрипами, такой тяжёлый костистый нос, из которого вечно течёт кровь. Не сказать, что он был дурён собой. Будь он единственным сыном, его недостатки не бросались бы в глаза, но рядом с Диланом он меркнул. У него были надломленные брови падшего ангела и глаза Иуды-предателя – влажные и светло-карие, точно гнилые вишни. Никто не знал толком, что у него на уме и что от него можно было ожидать. Ему было свойственно думать одно, говорить второе, а делать третье. Он шёл по жизни, спрятав руки в карманы, и откинув голову, оценивая мир философским взглядом сквозь толстые стёлка очков. Отец не поднимал на него руку и вообще предпочитал до него лишний раз не дотрагиваться. Свою неприязнь к младшему Брендан без зазрений совести вымещал на старшем. Дилан безропотно принимал на себя тумаки, предназначенные для его брата.

Их мать, малокровная женщина тридцати девяти лет, измождённая бесчисленными выкидышами, до подбородка затянутая в малиновый бархат, вышла из дома и ждала свой черёд. Ей так хотелось предложить детям пива или даже чего-нибудь покрепче, но у неё хватало ума не бросаться к ним с нежностями, пока с ними не расправится отец.

Вскоре Брендану наскучила игра. Запас шуток и издевательств иссяк. Набив трубку табаком, он полез в карман за спичками. По выражению глаз было видно, что мыслями он уже был за двадцать миль от дома.

Немного осмелев, Марин на цыпочках приблизилась к младшему и легонько дотронулась до его локтя.

– Как твоя нога?

– Какая к чёрту нога? – рявкнул Брендан. – Тут вам не лазарет. Вы с первого дня внушаете Хью, что он – калека. Ей-богу, дать вам волю, вы бы их обоих приковали к койкам, лишь бы не отпускать от себя. A они мне ещё на войне пригодятся.

Брендан Малоун был мечтателен до неприличия. Эта огнеопасная натура вылетела из суровой викторианской эпохи, когда Англия прочно зацементировала свою власть над своей самой близлежащей колонией. В меру возраста, Брендан лишь понаслышке знал о невзгодах середины девятнадцатого века: o великом голоде, Крымской войне, массовой эмиграции в Америку. Он жалел, что родился слишком поздно и не смог поучаствовать в бунте ‘67 года. Из этого месива гнилой картошки, самогона, крови и слёз и зародилось фенианство. Это было своеобразное проявление кельтской натуры, бунтарская мелодия, высосанная из грязного пальца народа.

 Над Ирландией, истощённой неудачными восстаниями, нависло облако апатии. Все славные подвиги, о которых Брендан мечтал, свелись к двум-трём нелепым стычкам с местными властями в период земельный войн девяностых годов. Никто особо не пострадал, но многие матерились и плевались. Все понятия о ратном искусстве он черпал исключительно из народных легенд. Более достоверного источника он не имел. Перед его глазами маячил зелёный флаг водружённый над дублинской ратушей.

Раз в месяц он встречался в посёлке Болотный Перевал на берегу реки со своими единомышленниками, такими же рьяными республиканцами. Они вместе трудились, чтобы приблизить заветный день. Эти тайные политические собрания обычно начинались с молитвы и заканчивались возлиянием или, в лучшем случае, игрой в крикет.

А тут, вдруг, сыновья. Их нужно было угощать, наряжать, развлекать. Им нужно было внушать любовь к родине и здоровое презрение к бaбaм, которые в лучшем случае дуры, а в худшем – ведьмы. А главное, нужно было разыгрывать комедию семейного счастья. Увы, Брендан не был уверен, что у него хватит терпения и актёрского мастерства долго подпитывать этот фарс. Вид дебёлых нахлебников, пропитанных запахом столичных кабаков и борделей, откровенно раздражал его. Вот они, две занозы, которые сидели у него под ногтём и решили выйти наружу. Тёплые родительские чувства в нём так и не проснулись за двадцать с лишним лет. Он уже смирился с тем, что ему, похоже, было не дано любить своих детей той всеядной, животной любовью, которой их любила мать. Однако, Брендан не терял надежду на то, что ему ещё удастся породниться с ними на почве Святого Дела. Не всё было потеряно. В сердце патриота нет места мусору. Любовь его сурова и взыскательна. Им правят не инстинкты, а идеи. Только так можно добиться свободы для всей нации.

А жена? Жена уже давно стала элементом ландшафта. Она беззвучно ходила по зелёным холмам поместья, точно рябая курица без цыплят. По мнению Брендана, она уже выполнила свой долг, причём не очень удачно. После рождения Хью она не могла благополучно выносить. Беременности прерывались одна за другой, с каждым разом на более раннем сроке. B конце концов Брендан махнул рукой и оставил жену в покое. Не зверь же он, чтобы изводить её попусту. Ведь не выжмешь целый жбан сидра из одного сморщенного яблока.

Своими супружескими правами он пользовался редко и без особой охоты. В то же время, ему не стыдно было показать Марин товарищам, так как он был не лишён тщеславия. Ему было важно, чтобы всё было не просто как у людей, а на порядок выше. Сыновья, хоть и бестолковые, зато с университетским образованием, которое им, скорее всего, не суждено было применить. Кусок бумаги никогда не будет лишним. Католиков только недавно стали принимать в высшие учебные заведения, и, естественно, Брендан должен был выпихнуть детей в авангард доморощенной интеллигенции. Жена, хоть и паршивая хозяйка, зато знала несколько фраз по-французски и сносно играла на арфе, что возвышало её над остальными роскоммонскими матронами. Ради одного этого её стоило держать как непрактичный предмет домашнего обихода вроде серебряного подноса.

– Будьте добры, сделайте что-нибудь полезное для разнообразия, – сказал он, опустив тяжёлую руку на её обтянутое бархатом плечо. – Соберите на стол. Прикажите заколоть кабана. Поставьте солёных огурцов, картошки запечённой. Достаньте бутылку «Драмбуи», которую Волш подарил на Рождество. Ради такого случая, придётся откупорить. Можно на вас положиться, хоть раз в жизни?

Марин молча кивнула. Распоряжение заколоть кабана было дано исключительно для красного словца. Последний кабан был заколот на прошлой неделе. Брендан понимал, что гостям придётся довольствоваться курятиной, обжаренной в беконе. Вкус был почти такой же. Бутылка шотландского ликёра тоже была наполовину выпита. Брендан забыл, как они с Волшем приложились к ней после турнира. Оба были на такой стадии опьянения, что откупоривали всё без разбору, не глядя на наклейки. Ничего, Марин всегда могла подлить самогона и добавить несколько ложек сахара. Вкус получился бы почти такой-же. У неё на все случаи жизни был запасной выход. Брендан не заметил бы разницу.

– Чтобы к семи вечера всё было готово, – отрезал он, вскочив на коня. – Надо же соседей созвать. Как назло, половина на турнире. Пойду, соберу их, пока они не разбрелись.

Марин не осмелилась предложить перенести званый ужин на следующий день. Брендану загорелось устроить сборище именно в этот вечер. В конце концов, завтра никому не обещано. Завтра вполне могла начаться война, и им бы пришлось выходить в поход так и не погуляв как следует.

– Можно с вами, дадди? – попросился Дилан.

Брендан насупился. Ещё чего не хватало … чтобы этот конопатый балбес за ним увязался!

– Не выдумывай. Ты устал с дороги. Никуда ты не поедешь в таком виде. Ступай, припудри нос, принцесса. Чтобы тебя и сестрёнку твою не стыдно было гостям показать. Эх, повезло же мне. Две барышни на выданье.

Дилан и Хью беспрекословно отпрянули. Когда отец начинал обращаться в женском роде, называя принцессами и барышнями, им действительно было лучше не путаться у него в ногах.

2.

Конь Брендана был самым прытким и выносливым во всём графстве, а быть может, и во всей западной провинции, но хозяину этого было мало. Ему казалось, что деревья, холмы и булыжники по обе стороны дороги плывут мимо невыносимо медленно. Ему не хватало скорости, хотя у него в ушах уже свистел ветер, и волосы встали дыбом.

Старая прачка, повстречавшаяся ему по дороге, шарахнулась в сторону, уронила корзинку с нестиранным бельём и перекрестилась. «Убьётся, окаянный … »

Брендан едва заметил старуху. Мысли его кипели. Если бы у коня было восемь ног вместо четырёх! И крылья, как у Пегаса. Вот тогда Брендан был бы доволен. Он бы воспарил над этими живописными, но абсолютно бесплодными холмами. С высоты птичьего полёта он бы увидел весь посёлок, скромные глиняные коттеджи, деревянную церквушку с колокольней, приходскую школу, табачную лавку, корчму с покосившейся крышей, мелкое озеро, в котором неплохо ловилась щука, развалины монастыря, уютное кладбище и просторное поле для игры в гольф, по которому, точно муравьи, метались его соседи.

Этот участок Брендан унаследовал от деда по материнской линии, капитана Колина Магвайера, потерявшего руку в Крыму[7]. В качестве утешительной компенсации ему сунули этот клочок земли, на которой ничего не росло, кроме картошки, да и то через год. Магвайер не сразу понял, что влип. Первое время он умилялся и восхвалял королеву Викторию, помнившую его подвиг. Сам дом превзошёл все его ожидания. Можно представить восторг капитана, когда вместо обычной крестьянской мазанки, oн увидел солидный двухэтажный особняк со всеми возможными в те времена удобствами и добротной мебелью. По сравнению с тем, к чему привык Магвайер, проскитавшийся всю молодость по казармам, новое жильё казалось ему чуть ли не дворцом. Увы, на этом все преимущества заканчивались. Капризная, сонная почва, на которой сидел этот дворец, упорно не хотела вступать в дружбу с новым хозяином. У Магвайера зародилось подозрение, что Её Величеству, ради которой он три года бился с русскими, было на него глубоко наплевать. Другим его сослуживцам, особенно тем, у которых были английские фамилии, выдали квартиры в больших городах, или просто деньги выплатили. А ему дали то, что было стыдно дать тем, кто действительно представлял ценность для империи. Его не наградили за подвиги, a попросту сослали к чёрту на кулички, заткнув ему при этом рот. Когда капитан полностью осознал глубину обмана, он намотал уцелевшей рукой верёвку вокруг шеи, оставив семнадцатилетнюю дочь Филоменy сиротой.

Попытки продать участок не увенчались успехом. Mестные жители, пленники суеверия, обходили стороной то место, на котором произошло самоубийство. Приходской священник, отец Холлоран, проникнувшись участием к Магвайеру, разрешил похоронить его на кладбище с остальными. В его глазах, человек, прослуживший в императорской армии и вернувшийся с войны калекой, был в некоторой степени мучеником. Увы, не все прихожане разделяли мнение священника. Магвайер казался им предателем, отрёкшимся от своих корней за пресловутый саксонский шиллинг. Волна негодования пробежала по селу. В одно прекрасное утро, могилу капитана обнаружили вскрытой и осквернённой. Английский мундир, в котором его похоронили, болтался на осине. Само тело так и не нашли. Говорили, будто освящённая земля сама взбунтовалась и изрыгнула останки нечестивого.

В этот же год пропал картофельный урожай. Деревня не видала такого голода уже десять лет. За неурожаем последовала эпидемия холеры. Эту вереницу невзгод издольщики окрестили «проклятием Магвайера». Ходили слухи, что призрак покойного однорукого капитана с петлёй на шее появлялся на перекрёстках. Несомненно, во всём был виноват отец Холлоран. Это он навлёк беды на свой приход, нарушив обычай хоронить самоубийц за оградой кладбища. Анонимные угрозы посыпались в адрес священника. На двери его церкви нарисовали углём перевёрнутый крест. Его сторожевую собаку нашли с перерезанным горлом.

Если бы отец Холлоран попросил, чтобы его перевели в другой приход, как ему подсказывал инстинкт самосохранения, несомненно, епископ пошёл бы ему навстречу. Но разве он мог бросить Филоменy? Несколько раз он пытался завести с ней беседу о будущем, заикнулся об эмиграции и даже предложил ей деньги на дорогу в Америку, но девушка находилась в состоянии оцепенения. Она пассивно слушала его, уставившись в одну точку, и изредкa кивала, чуть слышно приговаривая: «Да, отец … Вы совершенно правы». Священник не был уверен, кому она отвечала, ему или покойному капитану. Филоменa и при более благоприятных обстоятельствах не отличалась жизнестойкостью и решительностью, а после смерти капитана и вовсе впала в ступор. Тем временем, в её доме уже были выбиты почти все стёкла. Она боялась выйти за провизией. Если бы не отец Холлоран, она бы наверное умерла с голоду.

Никто не знает, чем закончилось бы дело, если бы к ней на защиту не явился некий Иосиф Малоун, смазливый пьяница, недавно выбравшийся на волю из тюрьмы. Столкнувшись по жизни с самыми нелприглядными кадрами, он не боялся ни приведений, ни озлобленных селян. Ему нужен был кров, под которым он бы мог отсыпаться после попоек. Бесцеремoнно распихав кулаками недоброжелателей, он вселился в дом Филомены. Отец Холлоран их поспешно обвенчал. Нельзя было назвать их брак благополучным, но несчастья перестали угнетать жителей деревни. Полумёртвая земля очнулась и неохотно вступила в переговоры с теми кто её обрабатывал. Казалось, дух покойного Магвайера угомонился. Проклятие было снято.

Филоменa прижила от мужа пятерых сыновей. Мальчишки быстро смекнули, что на родине им ничего не светило. В промежутки между запоями Иосиф пытался разводить свиней и молоть ячмень, но всё, что зарабатывалось, практически тут же пропивалось. Филоменa подрабатывала тем, что плела кружева и пекла пироги на заказ, а деньги прятала от мужа. Один за другим сыновья Малоун покидали деревню. Шон и Джеймс пошли по стопам деда Магвайера и завербовались в английскую армию. Фрэнк и Уилл уплыли в Америку на заработки. Дома остался один Брендан, самый красивый и крепкий из пятерых. Братья, осевшие за океаном в Бостоне, писали ему письма, исполненные восторгов и обещаний, пытаясь переманить его к себе, но Брендан упрямо держался за ирландскую землю.

Однажды он поведал отцу Холлорану, который к тому времени был уже дряхлым стариком, что к нему во сне явился легендарный герой Кухулин в плаще, сотканном из солнечного света, и передал ему свой щит и свой меч. Священник с улыбкой выслушал откровение подростка. Такие сны снились каждому второму мальчишке, но отцу Холлорану не хотелось расстраивать младшего Малоунa. Эти иллюзии должны были сами собой рассосаться под влиянием грубой действительности. Но случилось противоположное. По мере того как мальчик мужал, его фантазии вырисовывались всё более чётко и красочно. Вскоре к Кухулину добавился Фин Маккул, ещё один мифический герой, в честь которого и было названо подпольное национальное движение, то самое фенианство.

Оставшись единственным ребёнком под родительским кровом, Брендан был не слишком обременён заботами о хлебе насущном. Филомена ни в чём не отказывала сыну и не донимала его расспросами о том, чем он будет зарабатывать на пропитание. По утрам она приносила ему омлет с копчёным лососем в постель, чего никогда не делала для мужа. Неплохо владея иголкой, она сама шила Брендану одежду из лучших тканей, подчёркивающих его ладную фигуру. В порыве нежности, она осыпала рыжую голову сына поцелуями, не подозревая какие идеи там бурлили.

Между тем, поток писем из Англии и Америки постепенно перешёл в скудный ручей и в конце концов высох. Впрочем, Брендана мало волновали судьбы старших братьев. Его куда больше интересовали события, которые случились в Ирландии за несколько лет до его рождения, а именно: вереницу подавленных фенианских восстаний 1867 года, xаотические вспышки военных действий в различных точках королевства. Керри, Лимерик, Корк, Дублине, Манчестер … Брендан считал, что этот военный эксперимент обязательно нужно было повторить, с его участием, а ещё лучше, под его руководством.

Он не заметил, как у него один за другим заболели и умерли родители. Очнулся он только тогда, когда понял, что ему некому больше былo проносить завтрак в постель. В хлеву хрюкали голодные свиньи. Во дворе кудахтали куры. У него самого урчало в животе. И так, в возрасте шестнадцати лет, Брендан остался один в доме, в котором когда-то повесился его дед. При этом, он не чувствовал себя одиноким. С ним были духи мучеников: Аллен, Ларкин, О’Брайен[8].

В этот дом он привёл кроткую, темноглазую Марин Долан и предложил ей поиграть в жениха и невесту. Они знали друг друга с младенчества, но впервые сблизились на приходском пикнике. Шестнадцатилетняя скромница сидела в сторонке и выбирала изюм из содового хлеба, как и подобало дочери сельского учителя. Брендан явился на праздник, когда уже все гости едва держались на ногах, и даже музыканты играли невпопад. Он и сам был навеселе. Приезжать на пикник трезвым – дурной тон. Щупленькая брюнетка в платье из голубого ситца представляла собой лёгкую добычу. Брендану не пришло в голову с ней церемониться. Oн привык хватать без спросу всё, что ему нравилось. A Марин не пришло в голову ему сопротивляться. К ней ещё никто так нагло не приставал. Не говоря ни слова, Брендан отнял у неё ломтик растёрзанного хлеба, сжал ей руку, несколько раз провёл по танцевальной площадке, а потом посадил на лошадь и увёз к себе домой. Их исчезновение никто не заметил. Когда он пришёл в себя на следующее утро, Марин сидела у корыта и пыталась оттереть кровавое пятно с ситцевой юбки. Какое-то время Брендан наблюдал за ней, ухватившись влажной рукой за спинку кровати. Сквозь похмелье, сквозь мигрень и тошноту, прорезалось чувство гордости оттого, что он так вот за одну ночь повзрослел.

– Давайте, я отвезу вас домой, – предложил он.

Марин перестала теребить подол юбки и оглянулась через плечо.

– Я уже дома. Вспомните свои слова. Вы предлагали. Вы обещали.

Брендан ничего не помнил, но возражать не стал. Такая честная девушка, как Марин, которая в школе не взяла бы карандаша без спроса, никогда бы не солгала. Значит, выхода не было. Надо было выполнять обещание.

Это была последняя свадебная церемония, которую провёл отец Холлоран перед смертью. Старик успел шепнуть Брендану, что теперь он стал семьянином, и настало время завязать с поездками за речку, тайными собраниями и игрой с динамитом. Церковь официально порицала фенианское движение, хотя оно и было направлено на защиту прав католиков. По словам одного епископа из графства Керри, «Глядя в эту духовную пропасть, мы вынуждены согласиться, что вечность – это слишком короткий срок, и адское пламя – слишком мягкое наказание для этих недоверков». Отец Холлоран понимал, что в общении с таким упрямцем, как Брендан, угрозы не помогут, a потому оформил свой совет по возможности расплывчато. Увы, слова священника пролетели мимо ушей парня. Переступив порог церкви с обручальным кольцом на пальце, он оставался прежним.

Марин оказалась ещё более несведущей и беспомощной в быту, чем он сам. Oна ходила за ним по пятам, аккуратно сложив ручки в ожидании указаний. Сначала её поведение умиляло Брендана, но потом начало потихоньку бесить. Говорить с ней было не о чем. Не сказать, что она была ограничена. Напротив, она была даже слишком начитана. Её интересы вращались вокруг творчества Томаса Харди. В доме появились такие романы, как «Старший трубач полка». Книги были частью её приданого. Марин взахлёб читала всё, что издавалось в Англии. У Брендана возникло подозрение, что он женился на yнионистке. Это убеждение крепчало с каждым днём. Её родители, приверженцы теорий Дарвина, считали, что крупная рыба пожирает мелкую рыбу, и то, что Англия в своё время пожрала Ирландию было совершенно естественно и справедливо. Самым разумным шагом было бы смириться с положением вещей и попытаться извлечь выгоду из союза с Англией. Многие дальновидные ирландцы на этом нажились.

Для Брендана, это открытие само по себе было позорным и обескураживающим. Его жена – сторонница английской тирании! Хватило ли бы у него терпения перевоспитать её и превратить в боевую подругу? Стоила ли овчинка выделки? Для начала было бы неплохо найти общий язык в супружеской постели. Увы, и там его ждало разочарование. Брендан очень быстро осознал, что бывают на свете девицы и краше, и задорнее Марин, с которыми под одеялом наверняка было бы веселее. У неё были тонкие, слабые, бескровные губы, и целоваться с ней было тоскливо. Её плоская, незрелая грудь не отзывалась на ласки, а угловатые колени судорожно сжимались каждый раз когда он их поглаживал сквозь материю платья. Марин ничего не могла предложить ему, кроме пресной уступчивости.

Скоропалительная женитьба тяготила его не на шутку. Невидимое кольцо с каждым днём всё туже стягивалось вокруг его горла, хотя его более опытный друг Алек МакКлуски пытался его утешить словами что «все бабы на одно лицо ниже пояса», и Брендан ровным счётом ничего не упустил, женившись на первой попавшейся. Даже если он и обманулся, то вполне удачно. Всё могло быть гораздо хуже.

Вообще-то, Алек говорил умные вещи. Надо было отдать ему должное. Он разбирался в бабах. У него их было аж три. К двадцати годам он уже успел овдоветь и жениться повторно. В промежутке у него была замужняя фея, чьё имя Алек по понятным причинам предпочитал не разглашать. В конце концов эта дама уехала с семьёй из Роскоммона, подарив юному любовнику на прощание галстук, не броский, но дорогущий, который ко всему подходил. Из этой истории Алек вынес для себя урок: бабы появляются, исчезают, умирают, а качественный галстук можно надеть хоть куда: и в церковь, и в город, и на танцы. И вот, теперь у него было всё в порядке. Его дочь от первого брака воспитывала новая жена Дорофея, медсестра по образованию, не абы кто. Алек считался завидным кавалером. У него были волосы цвета топлёного масла, и голос тоже был масляный, обволакивающий. За его грустные щенячьи глаза, тёплые губы и шустрые пальцы, которые могли в темноте расстегнуть женскую блузку, она прощала Алеку его лень и несобранность. Она знала, что приблизительно можно было ожидать от мужчин и от людей в целом. До замужества, она работала в туберкулёзной клинике, откуда её выгнали якобы за связь с женатым пациентом. Алек увидел её плачущей на железнодорожной станции и тут же позарился на её упругий бюст, обтянутый больничным фартуком, который она не успела снять. Будучи джентльменом, он проявил участие к расстроенной даме. Дорофея утверждала, что всё это были гнусные сплетни, пущенные завистливыми сотрудницами. Алеку не нужны были её оправдания. Что ему было действительно нужно, так это помощь по хозяйству. Он с первой минуты готов был взять её к себе под кров, что он, в конечном счёте, и сделал и с тех пор ни разу не пожалел. Медицинские навыки Дорофеи пришлись ко двору. К ней тянулись пациенты из соседних деревень. Она могла проводить сложнейшие операции по удалению зубов и проколу нарывов, не хуже любого столичного хирурга. У неё ещё никто не умер. Ей платили деньги, каких Алек от роду не видaл. На эти средства он обновил рыболовные снасти и экипировку для верховой езды. У него оставалось море свободного времени на охоту, гольф, вырезание по деревy и музыку. Он уже неплохо играл на гармошке. Tеперь eму хотелось освоить и волынку. А что тут такого? Должен же молодой отец с такой непростой судьбой когда-то отдохнуть душой и телом.

– Конечно, в двадцать уже не делаешь таких глупостей, как в семнадцать, – приговаривал он сo вздохом. – Всё-таки, когда баба толковая, из приличной семьи, да ещё и при деньгах, это большое благо. Такие на дороге не валяются. Так что, держись за свою Марин и в голову не бери, что она там yнионистка.

– Как это «не бери»? – изумился Брендан. – Если она враг святого дела?

– А вот так, просто. – Алек повёл золотистой бровью. – Бабы про природе своей аполитичны. Где это видано, чтобы бабы сидели в парламенте или голосовали? Если у неё нет голоса, какая разница, во что она верит? Её главное запрячь, чтобы при деле была. Её задача накрутить сигарет и продать повыгоднее. Бабы нынче вон какие умные сделались. Они тебе и торгуют, и художничают, и чего только не делают. Ещё не хватало, чтобы они воевали. Пускай твоя жёнка учительствует, или зубы дерёт, или кролей разводит, или горшки расписывает для души. А революция, коли ей суждено произойти, и так произойдёт, без бабского участия. Так что, друг, расслабься и отпусти.

К словам Алека стоило прислушаться. Брендан неохотно смирился с положением вещей. Дороги обратно в детство у него не было. Тем более что Марин моментально понесла. Хоть и дохлая на вид, и зажатая в постели, она оказалась на диво плодовитой. В конце концов Брендан не выдержал и ушёл спать в сарай, чтобы не просыпаться по ночам от стонов и нытья жены. Первое время, пока её мутило, она лежала носом к стенке и не докучала ему. Но когда тошнота отступила, посыпались требования, которые не ограничивались солёными огурцами, печёными яблоками или пряниками. Она клянчила подписку на газету «Лондонское время» и юбилейный экземпляр романа «Вдали от обезумевшей толпы» с автографом писателя. Брендан серьёзно подумывал о побеге в Америку. Он уже жалел, что потерял связь с братьями. Ехать в пустоту, без гроша в кармане, ему было немного боязно. Cемейное счастье стояло ему поперёк горла.

Брендан держал несколько крестьян-издольщиков, и принципиально брал с них низкую аренду, и не угрожал выселением, когда они опаздывали с платежом. Некоторые семьи могли жить и по три, и по четыре месяца, не платя ни гроша. У него всегда была возможность заменить нерадивых съёмщиков на более платёжеспособных, и тогда в домашнем котле был бы суп погуще, и Марин не страдала бы малокровием. Но разве мог он допустить, чтобы ещё одна работящая ирландская семья сорвалась с насиженного места и подалась в эмиграцию? Разве прихоти брюхатой жены были важнее интересов родины? Быть семьянином, при этом поворачиваясь мягким местом к малоимущим землякам – это так пошло, так буржуазно.

Pодители Марин ненавязчиво подкармливали её, подбрасывали ей то куриную ногу, то ломтик кулича в марле, хотя желанное чтиво она так и не заполучила. Неизвестно, удалось ли бы ей выносить ребёнка без их помощи.

Появление на свет крупного, рыжего мальчугана Брендан воспринял весьма равнодушно, хотя Алек МакКлуски намекнул, что было бы неплохо для приличия проявить хоть каплю энтузиазма, тем более что было чему радоваться. Cудя по рассказам Дорофеи, которая на своём веку повидала немало ужасов и медицинских курьёзов, младенцы бывают косолапые, кривые, горбатые, синие, с лишними пальцами. А у Дилана всё было на месте. Он родился размером с трёхмесячного и уже держал головку. Некоторые дети рождаются с маленьким черепом, или с дыркой в голове. Так что, Брендану крупно повезло.

Чтобы доброжелатели отвязались, молодой отец несколько раз ткнул сына пальцем в живот, точно щенка, и даже усмехнулся, хотя в глубине его души зашевелилось нечто похожее на ревность. Он не мог понять, почему этот красный, вертлявый комок вызывал такой восторг у Марин. Она могла часами вздыхать и ворковать над сморщенной рожицей, виднеющейся из под клетчатого одеяла. Впервые Брендан почувствовал, что жена, которой он на протяжении стольких месяцев пренебрегал, уже не принадлежала ему всецело. Когда он пытался с ней заговорить, она не сразу отзывалась. Ему приходилось по нескольку раз её окликать, а иной раз и дёргать за косу чтобы привлечь её внимание. Казалась, она ничего не слышала кроме скрипящих звуков, издаваемых этим странным существом.

Когда он по привычке полез к жене рукой под блузку – в этом заключалась незамысловатая амурная прелюдия – Марин досадливо отпрянула и поправила ворот. «Не сейчас». Брендан оторопел, впервые в жизни столкнувшись с отказом. Оправившись от шока, oн вскочил на неё, хотя бы для того чтоб освежить в её ослабевшей после родов памяти условия их брачного контракта. Марин не сопротивлялась напору мужа, но глаза её были устремлены на корзинку, в которой скулил её младенец. Как только Брендан оставил её в покое, она бросилась утешать сына.

Результат не заставил себя ждать. Вскоре сонливость и тошнота у Марин возобновились. Дилану ещё и года не было, когда у него появился младший брат. Это хилое, молчаливое создание землистого цвета, с выпученными глазами и тонкими пальцами походило на оборотня-подкидыша из подземного мира, в который он, казалось, и стремился утянуть свою мать. Марин без труда родила первенца богатыря. Зато младший сын eё чуть не угробил. В какой-то момент Дорофея МакКлуски развела окровавленными руками и сказала, что не было бы лишним позвать священника. Но Брендан почему-то не спешил звать отца Муллигана, который занял место покойного Холлорана. Он просто стоял над посиневшим телом жены и задумчиво курил. «Оставьте нас», – сказал он чуть слышно. Дорофея, знавшая как себя вести в подобных случаях, послушалась, но вынесла с собой Дилана, который только начинал ходить. Oтец Муллиган всё-таки пришёл в тот вечер и свершил все необходимые ритуалы над матерью и новорожденным. Перед уходом он ненавязчиво спросил Брендана, не хотел ли бы тот исповедоваться, не тяготил ли его душу какой-нибудь грех, но молодой отец лишь выпустил в лицо священнику облако дыма. Отец Муллиган решил не навязывать свои услуги. Несомненно, девятнадцатилетний мистер Малоун был в состоянии шока. Господь снисходителен к вдовцам.

Но Брендану было не суждено овдоветь в тот день. Через два дня священник увидел Дорофею МакКлуски с кошёлкой, в которой барахтался маленький оборотень. Рядом ковылял розовощёкий Дилан и грыз сухарь. По обветренному подбородку текли жёлтые слюни. А ещё через неделю на крыльце показалась и сама Марин с запавшими глазами и торчащими ключицами. Её каштановые кудри были обрезаны до плеч. Увидав священникa, она помахала ему рукой и поздравила с наступающим Рождеством. Отца семейства не было по близости. «Он поехал в город продавать шерсть», объяснила она. «Обещал вернуться к сочельнику».

В её словах была доля правды. Поездка в город по делам – это была не просто отговорка выбраться из дома. Брендан действительно продал три огромных мешка овечьей пряжи в Строукстауне. Но перед тем как вернуться домой, он заехал на тайное собрание своих соратников республиканцев и выделил сумму на нужды организации. У него практически не оставалось денег на праздничные подарки для семейства. Того, что он выручил после продажи шерсти едва хватало на выплату налогов. Рождение мальчишек здорово шарахнуло по скудным сбережениям. В конце концов Брендан купил жене вязаные перчатки у какой-то бабки на базаре. Он был уверен, что Марин останется недовольна подарком. Oна, конечно, считала, что заслуживала большего, за одно то что в один год родила ему двух лоботрясов. Её ничего не занимало кроме жратвы. Даже английские книжки отступили на второй план. Брендан так надеялся, что после родов она угомонится и перестанет клянчить пряники с ветчиной и копчёный сыр с мармеладом, но её пищевые запросы с каждым днём становились всё причудливее. Да чего удивляться? Её одновременно пожирали оба балбеса. Пока она кормила грудью младшего, старший , который уже во всю уплетал за столом и тушёную капусту с колбасой, и картошку с салом, сидел у неё в ногах и ждал своей очереди, а потом полз доедать за братом. Всё это безобразие происходило на кровати, на которой они были зачаты. Таким образом опочивальня превратилась в хлев, наполненный чавканьем и английскими колыбельными. Эти двое высосали из матери остатки мозгов, остатки ирландской гордости. Она превратилась в дойную свиноматку, которая в грош не ставила того, что её муж пытался сделать для страны. Eщё, небось, злорадствовала в душе, что планы его пока ни к чему не привели.

С тех пор прошло больше двадцати лет, а мечта о свободе оставалась мечтой. Похоже, oстальных членов семьи это не слишком угнетало. Сыновья с каждым годом его всё больше разочаровывали, хоть он столько денег угрохал в их образование. Может, действительно надо было свалить в Америку?

Погрузившись в эти невесёлые мысли, он безжалостно пришпоривал коня. Ему ещё предстояло провести праздничный ужин.

Когда он подъехал к воротам гольф клуба, y него перед глазами промелькнула клетчатaя юбка Мавры Муни. Эта искусительница преследовала его повсюду.

3.

В половине восьмого гости начали появляться. Сонный двор ожил, пришёл в движение. Приятно уставшие после турнира, разомлевшие от солнца и пива, жители Сырого Холма текли в дом Малоунов. Это были такие же мелкоземельные помещики как Брендан, в возрасте от тридцати до пятидесяти. В лучах заходящего солнца мелькали их лоснящиеся, ещё не слишком обрюзгшие физиономии, засаленные чубы и усы всех оттенков русого, покрасневшие шеи с торчащими кадыками. Вот она, надежда и опора западной провинции! Все были республиканцы по убеждению и верили в светлое будущее, но ничего не делали по этому поводу. Им было вполне достаточно пить и молиться за свободную Ирландию.

Каждый нес с собой какой-нибудь гостинец для молодых выпускников или музыкальный инструмент – кто гармошку, кто скрипку, кто волынку, кто кожаный бубен «байран». Тим Волш, крёстный Дилана и Хью, притащил ящик с фейерверочными изделиями ручной работы. Он уже несколько лет увлекался пиротехникой и успел сжечь собственный хлев. Теперь он пытался добраться до соседских имений. Феликс Дуган принёс три новые удочки и целую банку крючков. Рыболовных причиндалов не бывает слишком много. У Малоунов удочки вечно ломались и терялись. Таксидермист Рори Керн приволок чучело совы на резной подставке. Он всегда преподносил оригинальные подарки, сделанные с любовью и тонким знанием дела. У Рори по всему дому были развешаны головы оленей, кабанов и лис.  Свои изделия он возил на городские ярмaрки, где за них давали большие деньги. Среди его заказчиков были банкиры, адвокаты и прочие далёкие от природы люди.

– Сова – символ мудрости, – сказал Рори выпускникам. – Поставьте эту красавицу на видное место, чтобы она следила за вами. Дай Бог, чтобы вы были такими же мудрыми, на радость родителям.

Гости приходили без жён. Марин опять оказалась единственной женщиной в доме, если не учитывать двенадцатилетнюю сироткy Агнесy, которую она взяла под свою опеку полтора года назад по рекомендации Дорофеи МакКлуски. Невзирая на врождённую косолапость, девочка передвигалась на диво проворно и ловко. В её обязанности входило пасти овец, кормить кур, чистить свинарник и помогать на кухне. За бытовые yслуги, Марин учила девочку вышивать, плести кружево и играть на арфе. Брендан не припятствовал этому попечительству и даже позволял Агнесe питаться за семейным столом – в те вечера, когда он оказывал милость ужинать дома. Она занимала мало места на лавке и ела как мышь. Oт маленькой калеки было больше пользы чем от двух здоровых сыновей дармоедов.

К отцовскому возвращению парни преобразились. На них были узкие брюки и сюртуки, которые они последний раз надевали на похороны старика Долана, деда по материнской линии. Для полного эффекта не хватало высоких цилиндров и карманных часов. Их новые наряды выглядели крайне нелепо и неуместно для скромных семейных посиделок, но очевидно, получили одобрение отца. Это было своего рода насмешкой над условностями вражеской нации. Как древние кельтские вожди нацепляли на себя амулеты убитых недругов, так и братья Малоун украсили свои шеи галстуками фирмы Бёрберри.

– Надеюсь, мои деньги не ушли в бездонную бочку, – загремел Брендан, когда все уселись за стол. – Надеюсь, за последние четыре года в столице вы научились чему-то помимо мелкого воровства и рукоблудства. Хочется верить, что нам безопасно жить под одной крышей и что ваша первая неделя в родительском доме пройдёт без кровопролитий. Впереди всё лето. Я ещё успею вам зубы выбить.

Брендан произносил свою речь с улыбкой, но в глазах его не было веселья. Гости посмеивались натянуто, из вежливости. Один Алек МакКлуски заливался хохотом. Алек явился уже прилично выпившим и толком не знал, у кого в гостях он находился и по какому поводу народ собрался, нo на всякий случай он притащил банку мёда со своей собственной пасеки. Пчеловодство было его новым увлечением.

Зачесав пятернёй медные с проседью волосы, Брендан судорожно вздохнул, точно пробуждаясь.

– О чём я говорил? Напомните мне. Ах, вот … Чего бы вам такого пожелать? Думаю, не нужно говорить. Чтобы ваши внуки не знали как выглядит союзный флаг. Да хранит вас Бог, дети. Sláinte [9]!

«Sláinte!» – ответили хором гости.

Рюмки, стаканы, бутылки бродили по столу.

Хью не принимал участия в кутеже. Несколько раз он окунул кончик языка в рюмку, стараясь не морщиться. Потому как он сидел на видном месте, по левую руку от отца, его воздержание бросалось в глаза.

– Ты что ломаешься? – спросил его Брендан, щёлкнув пальцами у него перед носом. – Только вернулся, а уже представления устраиваешь.

– Не ломаюсь, дадди. Ей-богу, не ломаюсь. У меня уважительная причина. Нельзя мне. Я лекарство принимаю.

– Так вот тебе, самое лучшее лекарство. Отхлебни, и сразу всё пройдёт.

– Не так всё просто, дадди.

– С тобой ничего не просто.

– Не серчайте. Я же не назло вам.

Брендан отпрянул с отвращением и покачал головой. Младший сын ничуть не изменился за четыре года в столице. Он остался прежним заморышем, которому вечно что-то было противопоказано. И эти тонкие руки с длинными пальцами и чистыми ногтями … Тьфу!

– Ладно, раз ты не пьёшь, будешь обслуживать гостей. Cходи в погреб и принеси ещё бочку полутёмного эля. С глаз долой! Смотреть на тебя тошно.

Хью будто и ждал того, чтобы его выгнали из-за стола. Приняв дозу обезболивающего, он зажёг керосиновую лампу и спустился в погреб, где отец хранил свои спиртные сокровища: бочки пива, бесчисленные банки самогона, ящики виски.

Приоткрыв дверь, он застыл на пороге. Какая-то невидимая сила не пускала его внутрь. Полосатая кошка с облезлым хвостом проскользнула мимо его ноги. Хью почувствовал холод под шерстяным жилетом. В погребе обитал призрак его брата, прежнего Дилана, которому не суждено было вернуться.

***

Дилан не был всю жизнь рассеянным и забывчивым. Первые двенадцать лет он считался одним из лучших учеников в приходской школе. Взгляд его был ясным и решительным, а речь чистой и связанной. Он отличался прекрасной памятью, находчивостью и отменным чувством юмора. Но всё изменилось в тот роковой вечер, когда отец, который уже был не слишком трезв, зачем-то потащил их за собой в погреб. Брендану показалось, что он не досчитался двух бутылок виски. Подозрение немедленно упало на младшего сына. Ему на тот момент было уже одиннадцать лет, и он начинал интересоваться, откуда берутся деньги. Отец обвинил его в воровстве и продаже виски английским солдатам. Когда загнанный в угол Хью начал отрицать свою вину, Брендан замахнулся на него полупустой бутылкой.

В последнюю секунду между Хью и разъярённым отцом возник Дилан. Не издав ни звука, он бросился на помощь младшему брату, закрывая его своим телом и прижимая к земле.

Что произошло дальше? Хью не помнил. Возможно, на какое-то время он потерял сознание. Когда он пришёл в себя, вокруг раздавался топот сапог. Брата, завёрнутого в окровавленную простыню, выносили из погреба. Мать истошно кричала. Отец с окаменевшим лицом курил трубку.

На следующее утро незнакомые люди в чёрном забрали Хью, посадили на телегу и увезли. По дороге никто не отвечал на его вопросы. Высадили его перед монастырской школой. Тощий, лысый ректор отвёл его в душную палату, набитую мальчишками в возрасте от восьми до четырнадцати лет. Вдоль стен стояли двухъярусные койки, с которых свисали мятые, сто лет не стиранные одеяла. По виду и запаху палата напоминала каюту «корабля смерти», на котором ирландцы бежали в Америку во время великого голода. Мальчишки тут же окружили новичка, вырвали у него из рук походную сумку и моментально выпотрошили содержимое. Убедившись, что там не было ни денег, ни самокруток, они принялись дразнить его и осыпать подзатыльниками. Хью стоял и пассивно впитывал издевки. Рядом не было Дилана, который бы за него заступился. А постоять за себя Хью пока не умел. Ему это никогда не приходилось делать, так как защитник всегда был в двух шагах. А теперь он даже не знал, увидит ли вообще брата. Учителя монахи ему ничего не сообщили и тут же засадили за учебники, предварительно обработав ему костяшки пальцев линейкой непонятно за что. Хью прежде никогда не наказывали в школе, так как он не давал повода.

Наконец-то, через три недели, приехал Дилан. Учеников как раз выпускали из столовой. Хью бросился к нему на шею, но Дилан не сразу ответил на объятия. Какое-то время он стоял, спрятав руки в карманы. Несколько раз Хью сжимал его лицо и звал его по имени. В конце концов Дилан встрепенулся, точно пробуждаясь от сна, и вяло похлопал брата по плечу.

– Ну что, ты так?

Даже голос его изменился, будто ему кто-то в ухо нашёптывал что говорить. Криво выстриженная прядь прикрывала свежий шрам на лбу у самой линии волос.

Как только Дилана отвели в общежитие, он тут же рухнул на койку и заснул, невзирая на окружающий гам. Очень быстро за ним закрепилась кличка Спящий Красавец. Во время уроков он клал голову на руки и засыпал. Когда его вызывали к доске, он рассеянно смотрел в окно и молчал. За это монахи драли его нещадно. В конце концов Хью не выдержал, бросился в ноги ректору и умолял его больше не наказывать брата. Ведь сонливость и забывчивость Дилана были последствием тяжёлой травмы, которую ему сгоряча нанёс отец. Ректор сурово покачал головой и сказал, что Хью скверный мальчик, гнилой человечек, наговорщик, и сравнил его с одним из библейских злодеев, ни то Каином, ни то Иудой. Ведь только предатель, богоотступник, мог оклеветать родного отца, который последние гроши отдал монастырю, лишь бы дети росли во Христе. Тем более, что показания братьев не совпадали. Хью красочно и детально описал схватку в погребе, в то время как Дилан утверждал, что заработал шрам на лбу нечаянно, споткнувшись и ударившись о ступень, как всегда, по собственной безалаберности. Он не помнил никакой драки, никакого рукоприкладства. Разумеется, версия Дилана являлась официально признанной.

Хью был уверен, что за этим последует наказание, но его так и не выпороли и даже не лишили ужина. Вместо этого его разлучили с Диланом и перевели в другую палату, якобы с целью оградить праведного ребёнка от дурного влияния. На протяжении трёх месяцев братья почти не виделись и только по воскресеньям пересекались во время церковной службы. Им не разрешали сидеть на одной скамье. Дилана продолжали пороть за все вообразимые проступки. На нём раны моментально заживали. Через два дня после порки он был готов получить новую порцию.

Товарищи быстро смекнули, что из него можно было извлечь выгоду. Если в столовой кто-то разбивал тарелку, ответственность сваливали на Дилана, который и не рвался опровергать обвинения. Казалось, вместе с памятью он потерял восприятие боли. Иногда он засыпал во время самой порки. Однажды его пришлось облить холодной водой после наказания. Хью научился прикусывать язык, каждый раз когда ему хотелось вступиться за брата. От этих попыток было только хуже. Причём, страдал в основном Хью. Дилан не видел зверской несправедливости. Он вообще ничего не видел. Первые пару месяцев для него были окутаны плотным туманом. И только к концу учебного года, туман начал понемногy рассеиваться, и Дилан начал замечать своё окружение, заговаривать с товарищами, принимать участие в бандитских вылазках. Товарищи радушно приняли его в компанию если не как вожака, то как козла отпущения. Наставники начали наказывать уже за определённые провинности.

– Слава Богу, проснулся наш Спящий Красавец, – съязвил ректор. – Теперь тебе точно никаких поблажек не будет.

Хью с леденящей тревогой ждал продолжения этой истории. Ничего хорошего будущее не сулило.

И всё же, никакие порки, никакие посты, никакие покаяния на коленях, никакие издевки одноклассников не шли в сравнение с ужасом летних каникул, когда приходилось возвращаться в родительский дом, где всё что угодно было возможно. Из-за угла в любую минуту мог появиться пьяный отец с бутылкой в руке. Иногда Хью молил о том, чтобы родной дом сгорел со всеми тайнами и сглазами. Нет, он вовсе не желал смерти родителям. Боже упаси … Но как было бы хорошо, если бы ему некуда было вернуться. Может, это дом делал отца таким бешеным? Может, это дух однорукого капитана Магвайера таким образом давал о себе знать? Если бы они переехали в новый дом, может Брендан стал бы добрее и спокойнее? Интересно, а какие у других мальчишек были отцы? Неужели они тоже обвиняли своих детей в воровстве и покушались раздробить им головы? А вдруг подменышем был не он, Хью, а сам отец? А что если их настоящий дадди, добрый и весёлый, находился в плену у нечистой силы, как они с Диланом находились в плену у этого изверга?

Десять лет прошло с того проиcшествия в погребе. Хью уже не был затравленным одиннадцатилеткой. Но ощущения тревоги и неприязни продолжали преследовать его.

***

– Тебе помочь?

Точно ясный сокол, точно ангел-хранитель, в ореоле перегара и патриотизма, Дилан ворвался в мрачный погреб, озарив его своим присутствием. Замусоленный чуб нависал над подбитым глазом. Видно, он с отцом уже успел повздорить и помириться.

– Да нет, как-нибудь сам справлюсь, – ответил Хью на выдохе.

– Ну, смотри. А то, я думал, тебе тяжело будет тащить бочку, с больной ногой. Слушай, я бы не возражал повидаться с Кэтлин. Думаешь, если я ускользну на полчаса, дадди не заметит?

Из всех девок, которых на своём веку перелапал Дилан, Кэтлин МакКлуски была самой перспективной. Дурнушка и зануда, воспитанная мачехой медсестрой, не боявшаяся ни крови ни других телесных жидкостей, она представляла собой идеальную партию для такого мычащего телёнка как Дилан. Ещё будучи детьми они играли в военный госпиталь. У Дилана всегда были какие-то травмы, над которыми Кэтлин колдовала. Он покорно терпел медицинские вмешательства. Она была старше на два года и держалась строго и невозмутимо, как и подобает преeмнице Флоренc Найтингейл. В её присутствии Дилан полностью терял дар речи. Впрочем, разговоров от него не требовалось. Достаточно было сидеть и не дёргаться. Конечно, не все операции проходили на ура. Один раз она ему так удачно зашила порез на ступне, что его действительно пришлось вести к врачу чтобы предотвратить заражение крови. После этого случая им запретили на какое-то время играть вместе. Но вскоре Дилан размозжил себе указательный палец на левой руке, и его снова отпустили в дом МакКлуски на лечение.

Потом за одно лето, покрытый синяками и ссадинами мальчишка вдруг превратился в статного юношу. На него начали заглядываться девки из соседних деревень. Кэтлин, которая так и не превратилась из гадкого утёнка в лебедя, возревновала. Дилан был творением её рук, её хирургическим шедевром. Без её вмешательства, он бы давно стал слепым, глухим и хромым. Она вовсе не собиралась делиться плодами своего труда с посторонними. В то же время, она не была наивна и прекрасно понимала мужскую физиологию. Проживая в столице, её избранник был окружён соблазном. По этому поводу ничего нельзя было поделать. Дилану с его яркой внешностью и телячим нравом не приходилось посещать заведения на Монтгомери-стрит. Ему охотно отдавались и честные девушки — чернорабочие, служанки, даже продавщицы. Кэтлин вытесняла эти мысли из головы. Всё, что происходило в городе, не шло в счёт. Её единственным условием было, чтобы он не тискался с местными красотками, когда приезжал домой на каникулы, не танцевал ни с кем кроме неё во время сборищ в сельском клубе. Такиx простых правил даже он мог придерживаться. Она надеялась, что он не закрепится в столице и в конце концов вернётся домой. Пока что всё складывалось именно так. Никаких предложений в Дублине ему не поступило. Да он и не особо рвался найти работу. Отец уже договорился, что его возьмут преподавателем начальных классов в школу в Строукстауне. Дилана этот вариант устраивал, а Кэтлин тем более. «Tолько посмей обидеть Кэт», – как-то пригрозил сыну Брендан. –  «Я тебя скормлю рыбам, неблагодарный олух. Где ты найдёшь лучше?»

Дилан не собирался никого обижать. Он согласен был любить Кэтлин в угоду отцу и мистеру МакКлуски.

– Так неудобно, – промычал он брату. – Я нe ответил на её последнее письмо. Она в нём жаловалась на плохое самочувствие. Мы с ней на Пасху так здорово провели время, такие штуки вытворяли. А теперь ей нездоровится. Я хотел послать ей коробку шоколада, но у меня как назло кончились деньги. А потом были экзамены, и … одно на другое … Не хочу чтобы она дулась на меня.

– Я бы в таком виде не ходил, – ответил Хью. – Подожди до утра. Протрезвись маленько.

– Утром будет поздно. Мы выезжаем на рассвете.

– Куда?

– А я знаю? Куда дадди скажет. Это сюрприз. Выпускной подарок, своего рода. Приказал коней оседлать к утру, сумки дорожные собрать. Говорит, красивое место. Святое место.

Хью совсем не нравилось, как всё это звучало. Ему тут же вспомнилась одна немецкая сказка про дровосека, который своих детей отвёл в лес на съедение волкам. А что если Брендан задумал нечто подобное? Конечно, он их накормил, напоил, и теперь осталось погубить. Хью решил на всякий случай запастись цветными камушками, чтобы таким образом отмечать дорогу домой.

***

Брендан понимал, что ему не увильнуть от супружеской обязанности. Нужно было станцевать с женой перед гостями.

Марин была на диво хороша в тот вечер. Перед самым приходом гостей oнa успела переодеться. Вместо обычной белой блузки со стоячим воротничком и незамысловатой шерстяной юбки на ней было платье из кремового кружева с прозрачными рукавами. Открытую шею украшали бусы из стекляруса. Её каштановые завитки были прихвачены на висках гребнями, а остальная масса водопадом рассыпалaсь по плечам. Очевидно, она решила, что раз её сыновья нарядились под лондонских банкиров, она была обязана им подыграть.

Брендан за весь вечер не сказал ей ни одного комплимента и вообще никак не признавал её присутствие. Впрочем, она и не претендовала на комплименты. Но гости требовали зрелищ. Накормить и напоить их было мало. Потому как Алек МакКлуски был слишком пьян, розовощёкий Дан О’Дей завладел гармошкой и заиграл вальс на мелодию слепого странствующего арфиста О’Каролана, чьим творчеством восторгалась Марин.

Брендан зажмурился, представляя перед собой ядрёные бёдра и сочные губы Мавры Муни, и душевно обнял жену под одобрительный вой гостей. Марин покорно прильнула щекой к его плечу и на мгновение сама поверила в его искренность. А зрители и подавно нашли эту сцену более чем убедительной. Так как гостиная была не слишком просторной, супруги просто потоптались на месте под унылый скрип гармошки. Всё же, повезло этому сукиному сыну по имени Брендан Малоун. Сыновья опрятные, культурные, при галстуках, при дипломах. Жена – тростиночка в свои неполные сорок. Видно сразу, голубая кровь, порода Долан. Сколько баб к её годам себя запустили? Многие давно уже превратились в сварливых толстух с отвисшими титьками. А силуэт Марин не изменился со дня её свадьбы. Она была как чёрная жемчужина на ладони медного великана. Даже самые дремучие провинциалы не могли не оценить этот поэтический контраст.

Перед тем как усадить жену на место, Брендан запрокинул ей голову и поцеловал, при чём глубоко и страстно, будто перед уходом на войну.

***

Когда Марин пошла на кухню, чтобы проверить, испёкся ли хлебный пудинг, Алек МакКлуски увязался за ней на ватных ногах.

– Ты чертовски хороша сегодня, – рыгнул он ей в ухо. – Я весь вечер глаз не мог отвести.

– Осторожно, мистер МакКлуски. Не опирайтесь рукой о горячую плиту.

– Ты мне только объясни одну вещь.

– Постараюсь.

– Ума не приложу, как ты всё это выносишь.

– В смысле? Как мне удаётся готовить на маленькой плите? Я уже привыкла.

Алек махнул рукой, нечаянно задев кончик носа.

– Да ладно. Не придуривайся. Сама знаешь, о чём я. Как ты живёшь с этим извергом?

Марин приоткрыла крышку огромного глиняного горшка и пальцем пощупала румяную ржаную корку.

– Я думаю, вам пора домой. Я попрошу Дилана вас проводить.

– Э, ты мне, ягодка, зубы не заговаривай. Я же знаю, какой он. Все знают, да молчат. Клянусь Богом, ты – святая. Или дура. Одно из двух. Помню, как он тебя с пикника утащил. Надо было дома сидеть в тот день, вишенка моя сладкая. Чёрт тебя дёрнул выйти. Расхлёбываешь теперь. Столько кавалеров вокруг было. Вышла бы замуж хоть за того самого … Волша. Горя бы не знала. А тебя … угораздило. Эх …

– Бывает. Ничего не поделаешь.

– Когда последний раз к тебе прикасался мужчина? Любящий, знающий, как ублажить красивую женщину? Приходи в гости, соседка. Не пожалеешь.

Марин в исcтуплении оглянулась через плечо. Взгляд её упал на старшего сына.

– Дилан! – окликнула она его. – Будь добр, отведи мистера МакКлуски домой. Ему нездоровится.

Дилана не нужно было просить дважды. Для него это был прекрасный повод выбраться из дома и повидаться с Кэтлин. Он живо обхватил будущего тестя за туловище и перетащил его через порог.

***

            Около одиннадцати гости выползли во двор посмотреть, как Тим Волш будет себя поджигать в попытке устроить фейеверк. Марин и Агнеса остались убирать со стола. Хромоножка подошла к Хью, который стоял на пороге дома, поодаль от остальных, и дёрнула его за фалду сюртука.

– Где прикажете постелить, сэр?

Хью вздрогнул. Ему было немного не по себе от того, что девочка, которую он воспринимал как сестру, обращалась к нему как к господину, хотя в голосе её не было ни капли подобострастия.

– О чём ты? – спросил он рассеянно.

– Где стелить прикажете? Во дворе под навесом или на чердаке, где вам матушка каждый вечер стелит?

Хью показалось, что он ослышался.

– Kаждый вечер?

Девчонка поняла, что сболтнула лишнее, то что не предназначалось для ушей молодого господина, но её это не слишком смутило. Учитывая, что секреты хранить она не умела, а врать тем более, Агнеса решила, что проще будет договорить правду.

– Когда мистер Малоун дома не ночует, что  бывает нередко, ваша матушка стелит вам с братом на чердаке. Взбивает подушки, разворачивает одеяла, а сама садится в изголовьe с арфой и поёт колыбельные до полуночи, а потом плачет. Иногда и я с ней заодно плачу. – Серые глазки Агнесы вдруг помутнели. – Вдвоём всё веселее, даже плакать. Плачем, а потом смеёмся.

– И давно это началось? – спросил Хью, изo всех сил стараясь не выдавать глубину своего потрясения.

Агнеса пoдёрнула щуплым плечиком.

– Сколько здесь живу, столько помню. Господа Малоун меня забрали полтора года назад, как раз в Рожество. Подарили мне фартук и варежки. Как вы с братом уехали после зимних каникул, хозяйка, ваша матушка, с чердака не спускалась. Я ей оладьи с молоком туда носила. А всё-таки, где вам постелить? Тут такое дело. Хозяин превратил вашу бывшую спальню в музей.

– Какой такой музей?

– Военной истории. Вы там ещё не были? Развесил сабли, ружья по стенам. Всё, что осталось от покойного капитана Магвайера, прадеда вашего. Говорит, всё свято, к чему прикасалась рука ирландца, хоть он и служил в английской армии. Вражеское оружие освящено рукой местного мученика.

– Даже так? Не наоборот? – Хью был искренне изумлён. – Я думал, английское оружие осквернит руку ирландца. Дадди полон неожиданностей. Ладно, постели во дворе, раз уж на то пошло.

Хью не улыбалось провести первую ночь дома на том месте, где мать пролила столько слёз над пустыми постелями.

Когда девчонка поковыляла исполнять указание, Хью вернулся в разгромленную гостиную.

– Хорошо было бы Агнесе выделить приданное, – сказал он, присаживаясь на табуретку. – Оно ей пригодится. Не сейчас, конечно, а лет через семь-восемь.

– Твой отец её просто так не отпустит, – ответила Марин. – Она слишком исправно нам служит. Такая находка для всей семьи! И как таких детей родители выбрасывают?

Руки Марин лихорaдочно передвигали пустые стаканы. Она избегала необходимости смотреть в глаза сыну.

– Мне кажется, она стала лучше ходить, – продолжал Хью. – Не так хромает. Ей-богу, у неё нога выпрямилась.

– Ты мне лучше расскажи про свою ногу. – Марин оставила стаканы в покое и потёрла затёкшую поясницу. – Всё ещё болит?

– Нога не болит. Плечо болит. Спина, шея, голова. Всё болит. А нога нет.

– Бедное дитя …

– Не надо меня жалеть, мамми[10]. – Хью подошёл к матери и крепко обнял её со спины. Теперь, когда отца по близости не было, он мог дать волю чувствам. – Уверяю вас, я очень счастлив, впервые в жизни.

4.

Дублин, весна 1910 года (тремя месяцами ранее)

На утро после праздника Св. Патрикея вся академия лежала пластом. Похмелье вязким облаком нависало над Степановой Поляной, растекалось по близлeжащим переулкам. Троицкий корпус укоризненно чернел сквозь туман. Во всём городе трезвых людей можно было сосчитать на пальцах одной руки. Одним из них являлся Хью Малоун, будущий филолог и самый прилежный студент Университетского колледжа, которому до диплома оставалось всего несколько месяцев.

Его сопровождали однокурсники, Адам Ренвик с юридического факультета, и Том Кохран с экономического. У обоих были уважительные причины находиться в трезвом состоянии. У Адама были родители методисты, поборники воздержания. У Тома была язва желудка. У одного Хью не было уважительной причины. Все деньги пропил братец Дилан, а у Хью даже не было друзей, которые вызвались бы угостить его за свой счёт. За четыре года в столице он так толком и не сблизился ни с кем. Нет, конечно, конспекты у него списывали жадно, и без всяких угрызений совести. За неделю перед экзаменами, когда все впадали в панику, он вдруг становился самым ценным и востребованным товарищем, а тесная студенческая каморка, в которой он жил с братом, становилась пристанищем для всех кающихся разгильдяев. Хью не отказывал в помощи и всегда мог доходчиво и методично объяснить то, что остальные прозевали на лекциях, от абсолютного идеализма Гегеля до диалектики Канта. Но в кабак или на танцы его не приглашали. Тщедушный очкарик отравлял праздничную атмосферу своими астматическими приступами. От запаха курева он тут же начинал xрипеть и кашлять. После экзаменов всё становилось на привычные места, и неблагодарные товарищи опять забывали о существовании Хью на ближайшее будущее. Ренвик и Кохран не шли в счёт. Они были слишком правильными и жеманными. Если верить слухам, отношения между этими двумя выходили за пределы естественной мужской дружбы. Их полушутливо сравнивали с Оскаром Уайльдом и избалованным аристократом Альфредом Дугласом, который в конечном счёте погубил великого писателя. Во всяком случае, в обществе женщин их никогда не видели. Хью казалось, что они ходили за ним хвостом и потом обсуждали его промахи у него за спиной.

Его единственным другом, пожалуй, был граф Маркевич[11], красавец поляк с душой француза, попавший в эту дикую страну через брак с дочерью английского баронета, с которой познакомился в Париже. Золотая парочка основала свой авангардный театр. Их съёмный особняк на Франкфoрт-aвеню в сердце района Ратгар служил пристанищем для неприкаянных актёров, студентов, анархистов и прочего богемного сброда. Поляк проникся искренним участием к невзрачному юноше и пригласил его к себе в труппу, в которой состав постоянно менялся. Артисты соперничали, влюблялись, спивались, забывали партии, обливали наряды вином, затевали драки, вызывали полицию и потом друг друга выгораживали, только чтобы повторить всё по кругу на следующий день.

Как только Хью переступил порог особняка на Франкфoрт-aвеню, восторженный граф всучил ему партитуру.

– «L’amour interdite». Запретная любовь. Ты создан для этой роли, мальчик мой. Поверь мне, уж Казимир в таких вещах разбирается. Казимир сам любит играть против правил и попирать условности. Для него запретов нет. Догадываюсь, для тебя тоже. Казимир сразу почувствовал в тебе родственную душу.

Граф имел привычку говорить о себе в третьем лице, будто это снимало с него ответственность за некоторые поступки. Хью заметил, что волосы его друга были растрёпаны, a губы и пальцы заляпаны шоколадом. Сильную шею с вызывающим кадыком украшали следы алой помады. Графиня была в отъезде со своими сообщницами суфражистками, и поляк, видно, решил скрасить одиночество, пригласив пару молоденьких актрис на чай и уроки импровизации. Из смежной комнаты раздавалось сладострастное хрюканье. За закрытыми дверями, полураздетые сирены из Аббатского театра, надушенные и напудренные, поедали шоколадные трюфеля с кофейной начинкой. Эти звуки и ароматы не на шутку будоражили воображение бедного студента, который уже сто лет не ел сладкого. 

– Здесь какое-то недоразумение, – ответил Хью, пробежав глазами по нотам.

– Партитура написана для тенора, а я – баритон.

– Мой юный друг, я был в Печерской Лавре в Киеве и слушал хор. Вот там во втором ряду стоял истинный баритон поперёк себя шире, с бородой по пояса. А у тебя тенор.

– Без верхних нот.

– Верхние ноты – дело наживное. Связки, диафрагма, дыхание – это всё физиология. Механизм можно настроить. Где-то подтянуть, где-то подкрутить. Ключевой элемент – это … Je ne sais quoi, как говорят французы. Сам не знаю что. Это нечто чувственное, мистическое. Тебе втрескаться надо по самые … уши. Сразу голос прорежется.

Втрескаться … Это, конечно, мысль! Вот только в кого? И как добиться взаимности? А может, взаимности вообще не требовалось, и именно безответная любовь являлась тем самым горючим для творчества.

Хью не прельщали скуластые, чернобровые тихони, которые паслись на холмах отцовского имения, и которых с таким удовольствием подминал под себя Дилан. Его не прельщали всеядные натурщицы графа, которые свои корсеты зашнуровывали так, чтобы не создавать лишних забот для кавалеров. Хоть пословица и гласила, что нищим не пристало привередничать, Хью тем не менее привередничал. Полюбить – так королеву! У дамы его мечты были мышино-пепельные пряди, собранные на залытке небрежным узлом, прямой нос с подвижными ноздрями, серые глаза, бледные губы, сложенные в презрительную улыбку. Он отчётливо видел её оголённую узкую спину, торчащие лопатки, которые в любой момент могли превратиться в крылья, и позвоночник, выступающий точно нить жемчуга сквозь белый атлас. Он чувствовал лёгкое, но твёрдое пожатие её холодных пальцев, слышал её лондонский акцент, с которым она напевала арию из популярной оперы Майкла Балфа «Цыганочка»[12].

Мечтала о жизни в палатах больших

С вассалами, слугами я,

И каждый из них был готов мне служить,

Опорой считая меня.

Имела богатства несчетным числом

И имя фамильное я,

Но больше всего я мечтала о том,

Что ты еще любишь меня.

Втрескаться … Хью прекрасно знал, чего жаждала его душа, и что ему грозилo, если бы поиск избранницы, наперекор обстоятельствам, увенчался успехом. Он отчётливо представлял как бы отреагировал отец, если ему каким-то фантастическим способом удалось заполучить даму своей мечты. Он с неким упоением проигрывал варианты собственной смерти.

– Честно говоря, я хотел взять на главную роль твоего брата, – признался граф. – Я долго играл с этой мыслью и даже устроил прослушивание. Бог мой, какой красавец! И голос я бы ему поставил.

– И что же вас остановило?

– Дилан начал читать монолог с листа и … застыл. С трудом осилил первые три строчки. А дальше никаких слов, одни гримасы. Он всегда был таким? – Граф замялся, пытаясь подобрать наиболее корректный термин. – Ветреным …

– Он в детстве переболел скарлатиной. У него долго температура держалась. – Хью без особого труда выпалил эту полуправду. Дилан на самом деле переболел скарлатиной. Графу было вовсе не обязательно знать про сцену в погребе, когда отец грохнул старшего сына по голове бутылкой. – И вот, с тех пор у него память шалит.

– Не только память. Он слова переставляет местами. У него само построение предложений нелинейное, особенно когда он нервничает. Разве ты не заметил? Есть такой термин – дислексия. Его отчеканил один немецкий офтальмолог. Вот, я думаю что у твоего брата та самая дислексия, помимо прочих диагнозов.

– Наверное, я уже привык к его особенностям. – Хью пожал плечами с подчёркнутым безразличием. – Другим я его не помню, и не представляю. Ему всегда учёба давалась со скрипом, особенно точные науки.

– А что же он тогда делает в университете?

– Ну как «что»? То же самое что и большинство студентов: пьёт, играет в карты, влезает в долги. Всё по полной программе. За это ему диплом положен.

– Бедный парень, – вздохнул граф. – Наверное, он даже не пытается выиграть. Ведь для того чтобы предугадать ход противника тоже нужно мозги напрягать.

– Вот почему с Диланoм играть не очень интересно, хотя и выгодно. По крайней мере победа гарантирована. Насчёт платежа не могу ничего сказать. Мне приходится записывать в блокнот кому он сколько должен. Я уже привык играть роль личного бухгалтера и адвоката Дилана.

Граф покровительски обнял Хью за плечи.

– Ну вот, самое время расширить свой репертуар! Не век же тебе рассчитываться с кредиторами брата. Bидишь, всё складывается как нельзя лучше. Звёзды сами выстроились в ряд. – Взбудораженный поляк думал на ходу и восторгался собственными мыслями. – Знаешь что? К чёрту Дилана! Он какой-то пресный, будто безалкогольная горилка. И что я вообще в нём увидел? Cовсем тянет на трагического героя-любовника. Зрители устали от красивых. Думаешь, почему я больше не играю на сцене, а в основном пишу пьесы? Моя внешность уже неактуальна. Классические черты лица и крепкие мышцы нынче не в моде. Все эти эталоны остались в девятнадцатом веке.

– Неужто? – ахнул Хью.

– Разве бы я солгал тебе? Если я, вопреки своим обычаям, возьму на главную роль неказистого, щуплого юношу, так даже интереснее получится. Как ты думаешь? Пусть люди видят, что великие любовники всякие бывают на вид. Бывает на первый взгляд человек ну такой хлюпик. Без слёз не взглянешь. А как рот раскроет, да запоёт, сразу забываешь, что у него ноги кривые, и плечи сутулые, и зубы в кучку. Вот она, сила искусства! Да не смотри на меня так. Что я такого сказал? Ты же не обиделся, я надеюсь.

Такого количества комплиментов, выплеснутых на одном дыхании, Хью не слышал ни от кого, даже от родного отца.

– Что вы, граф … Какие обиды между друзьями?

– Вот то-то же. Раз уж мы говорим по душам, как друзья и мастера театрального дела, тебе надо имя изменить на что-нибудь более благозвучное. Если ты будешь выступать на сцене, тебе нужен псевдоним. А то Хью … Звучит будто плевок. Видно, отец твой был в дурном настроении когда выбирал тебе имя. Но всё это поправимо. Мне лично нравится Эдуард или Андриас. Звонко и мужественно. Я не буду навязывать тебе свою волю, но ты всё-таки подумай над этим. Хорошо? Ну всё, ступай c Богом. Adieu, adieu! Ко мне тут должны прийти. Прелестница одна … Я ей портрет обещал. Казимир привык выполнять обещания. Конечно, я бы мог предложить тебе остаться и наблюдать, но это будет лишняя нагрузка для сердца.

Повернув гостя на сто восемьдесят градусов, граф выпихнул его за дверь под моросящий мартовский дождь. Бедный студент спрятал партитуру под плащ и поднял воротник, но весенняя влага всё равно щекотала ему шею и затылок. Он как назло забыл зонт в трамвае.

Слова графа Маркевича бренчали у него в ушах. Хью понимал, что бестактный, импульсивный поляк говорил не со зла, но от этих небрежных замечаний на сердце юноши приоткрылись старые раны и начали пускать сукровицу. К голосу графа присоединились и другие голоса из его прошлого, в частности отца и наставников монастырской школы.

Хью … Звучит как плевок. Уродец. Хлюпик неказистый. Скверный мальчик. Гнилой человечек. Иуда. Оборотень-подкидыш.

«Меня никто не любит», – думал он. –  «А значит, я никому ничего не должен. Буду делать то, что сердце прикажет. Захочу – выучу партитуру. Не захочу? Пусть Казимир себе другого дурака найдёт. Буду ходить на репетиции, а на премьеру возьму и не явлюсь. Интересно, понравится ли ему это? Я же предатель в конце концов. Надо же поддерживать репутацию».

Однако, он должен был признаться, что мелодия ему всё-таки нравилась – быстрая и живая, но в миноре. В ней смешивались тоска и желание насолить всему миру – столь хорошо знакомые Хью чувства. До верхних нот он бы добрался как-нибудь. Интересно, какую партнёршу ему выбрали? Было бы здорово, если француженку! Или Элину Молони[13], восходящую звезду дублинских подмостков. Вот была бы удача! Жаль, что Хью так поздно познакомился с графом Маркевичем, к самому концу своей студенческой карьеры. Возможно, эта дружба скрасила бы последние три с половиной года.

Ему ещё предстояло зайти к профессору Эшли с филологической кафедры, который вызвался помочь ему с диссертацией. Хью это приглашение немного озадачило. Он и не напрашивался на помощь. У него было подозрение, что профессор собирался навязать ему какую-нибудь репетиторскую халтуру. Он уже слышал слова: «Молодой человек, вы и так всегда всем помогаете с написанием курсовых работ. Почему-бы вам не получать за это деньги?» Хью знал заранее, что ему подсунут избалованного мальчишку, сына какого-нибудь адвоката или банкира, который будет сучить ногами, и которого нельзя будет даже треснуть по пальцам линейкой, как это делали в католических школах. Профессор Эшли, хоть и англичанин, симпатизировал активистам гэльского возрождения, которое считалось неполитическим. Член академической общины мог его поддерживать на безопасном расстоянии, не рискуя при этом нажить себе репутацию эстрeмиста. А друзья у профессора в основном были рядовые англичане, без всяких либеральных замашек, и отношение к ирландцам у них было соответствующее. Профессору бы пришлось немного поплясать перед друзьями и произнести небольшую речь в защиту Хью: «Мистер Малоун, хоть и родом из Роскоммона, но серьёзный, надёжный юноша, без дурных привычек. Он ваших детей ничему плохому не научит. И акцент у него не заразительный». Иными словами, его хотели представить как своего рода этнический курьёз, как исключение из правила, как образец кельтской расы наиболее приближенный к англосаксонскому идеалу. И всё равно, друзья профессора не стали бы платить ирландцу столько, сколько платили бы соплеменнику за те же услуги. Деньги скорее всего будут мизерные, и их в любом случае пропьёт Дилан. Ничего не поделаешь. Когда-то Дилан спас ему жизнь ценой собственных мозгов. Теперь Хью был в долгу у брата до конца своих дней. Может, было бы лучше, если бы отец попал в цель и угробил его, Хью, на месте? Тогда бы все были довольны.

Погрязнув в своих упаднических размышлениях, Хью не сразу заметил, что его уже некоторoе время преследовали. За ним увязались подвыпившие парни из Троицы. Хью отчётливо слышал их голоса и прекрасно понимал, как ему это ни претило, что издевки были направлены в его адрес.

«Погляди, это же брат Дилана. Интересно, что он прячет под плащом? Вдруг у него взрывчатка? Давай, проверим. Деревенское быдло. Картофельный принц».

Голоса становились всё отчётливее. Никаких сомнений не было. Эти парни, по каким-то причинам державшие зуб против Дилана, явно напрашивались на драку.

– Эй, Малоун! – протрубил один из них, судя по всему главарь.

Хью поплотнее запахнул плащ и ускорил шаг. До дома профессора оставалось каких-то сто ярдов. Парни двигались не очень проворно, но их было четверо. При желании они могли его окружить.

Вдруг он почувствовал тупой удар между лопаток. Один из парней запустил ему в спину осколок кирпича.

Удар не причинил особой боли, но заставил его остановиться и обернуться. Хью горько сожалел о том, что у него не было на самом деле взрывчатки под плащом.

– Ну, слава Богу, вспомнил своё имя, – сказал главарь. – А то мы зовём, зовём, а он не откликается. Слушай, приятель. Твой брат задолжал нам.

– Вы меня с кем-то путаете, – отвечал Хью. – Нет у меня брата. И я вам не приятель.

– Ишь, юморист! Лицедей. Слыхали? И брата у него нет. И не приятель он нам. Гордый какой, будто баронет.

Не удостоив троицкого парня ответом, Хью продолжил путь. Далеко уйти ему не удалось. Самый трезвый из шайки забежал впереди него и загородил ему дрогу. Его спутники тотчас схватили Хью с обеих сторон и полезли к нему в карманы.

– Отцепитесь, кретины, – сказал он сквозь зубы.

Почему-то у него не нашлось более сочных выражений. Ругаться он, конечно, умел, хотя он не часто демонстрировал свой талант. Не до такой степени он страдал чистоплюйством, чтобы брезговать нецензурщиной. И словарный запас у него был достаточно богатый. Но в тот момент все красочные оскорбления как назло вылетели у него из головы.

Ему главное было уберечь партитуру. Очень не хотелось, чтобы этот шедевр авангардной оперы попал в руки вандалам. Троицкие студенты находились на своей территории и прекрасно понимали свою безнаказанность. В день после праздника Св. Патрикея, полиция на многое закрывала глаза. Привлечь внимание властей можно было разве что стрельбой из пушки. Трезвому, законопослушному человеку вообще нечего было делать на улице в такой день.

Вдруг, Хью отчётливо ощутил на себе чей-то взгляд, будто какая-то таинственная космическая сила сосредоточилась на нём. Подняв голову, он понял откуда лился этот холодный свет. На балконе профессорской квартиры стояла настоящая англосаксонская богиня, та самая, которая столько раз являлась ему в мечтах – тонкая, бледная, сероглазая. На ней было струящееся платье из серебристого шёлка с завышенной талией, отдалённо напоминающее тунику римской патрицианки. Пепельные кудри были схвачены атласной лентой. Запястья и шея были обмотаны нитями речного жемчуга. Не мигая, она наблюдала за уличной комедией, разворачивавшейся у неё под ногами. В алебастровых пальцах подрагивала сигарета, которой она не забывала затягиваться.

Удар в челюсть спустил Хью на землю. За ним последовал пинок в поясницу, толчок в грудь. Студент мужественно защищался, что в его случае значило раздавать оплеухи в воздух правой рукой, в то время как левая охраняла партитуру. Внутренний голос подсказывал ему, что это его последняя драка. Он обязан был уйти из этого мира на мажорной ноте.

В какой-то момент свалка переместилась с мостовой на дорогу. Ещё один пинок, и Хью полетел прямо под колёса выезжающей из-за угла кареты. Злополучная партитура выпорхнула у него из рук. Листки белыми голубями воспарили и опустились в мартовскую грязь.

Естественно, никто не ожидал такого поворота событий. Троицкие парни, смекнув что на этот раз без полиции не обойдётся, тут же разбежались, предварительно прикрыв лица воротниками.

Что за этим последовало? Бородатый кучер матерился на чём свет стоит. Пожилая англичанка, сидевшая в карете, ахала в полуобморочном состоянии. Владельцы соседних лавок высыпали на улицу посмотреть на проиcшествие. Вдруг, сквозь жужжание толпы прорезалось звонкое ржание. Хью, хоть его сознание угасало, оценил мелодию этого звука. Ржала не лошадь. Ржала белокурая богиня, перегнувшись через балюстраду. В этом смехе не было ничего светского или дамского. Казалось, он копился у неё в груди десятилетиями и теперь хлестал каскадом. Ещё чуть-чуть, ещё один неосторожный наклон вперёд, и она бы бухнулась с балкона в ту же самую лужу, в которой валялся раздавленный Хью.

Дверь балкона хлопнула, и раздался исполненный укоризны голос профессора.

– Эдита, у тебя нет сердца.

Эдита … Как же иначе? Не какая-нибудь Маргарита или Магдалена, а Эдита. «Владеющая боем» в переводе с древнесаксонского. Имя подстать образу. Оно колючим ежом застряло у Хью в горле. Пусть это будет его последним словом, произнесённым перед смертью.

***

На протяжении следующих трёх недель мир Хью был обмотан бинтами, скован гипсом. Его действительность была разбита на отрезки времени между уколами морфина. Первые несколько дней oн больше бредил, чем бодрствовал. Когда он более или менее пришёл в сознание и перестал выкрикивать отрывки из поэм Горация на латыни, врач перечислил все травмы, которые он перенёс. Хью запомнил только самые существенные. К счастью, позвоночник не пострадал. Пожизненный паралич ему не грозил. Ему грозила пожизненная боль, к которой ему пришлось бы привыкнуть.

Весть о зверском избиении самого прилежного студента Университетского колледжа облетела весь город, подняв волну возмущения. В одночасье Хью стал одним из самых популярных и посещаемых пациентов в столице. В его палате вечно кто-то ошивался, хотя ему самому больше всего хотелось покоя. Увы, покой ему не грозил.

Граф Маркевич приходил к нему каждый день и подкармливал не слишком свежими сандвичами, оставшимися после репетиций. Эти сандвичи было есть безопаснее, чем больничную еду. Натурщицы графа приходили делать больному массаж. Актриса Элина Молони свалила на него политический манифест в защиту прав женщин-работниц с просьбой отредактировать. Адам Ренвик и Том Кохран исправно приносили ему конспекты из университета. Профессор Эшли зачитывал ему выдержки из какого-то утешительного трактата античного философа Эпиктета, выполняя одновременно роль учителя и духовника. Кучер приходил осведомиться о его состоянии. Даже старая пассажирка прислала горшок с фиалками. Иными словами, пострадавшего навещали все, за исключением родного отца. Брендан перевёл чисто символическую сумму сыну на лечение, даже не приложив записки.

Через месяц после проиcшествия Хью в конце концов встал на ноги, хоть и с помощью костылей. Он выписался из больницы, не потому что ему было существенно лучше, а потому что процедуры, которым его подвергали, никак не способствовали поправке. С такими травмами, как у него, нужно было бы по-хорошему показаться военному хирургу-ортопеду. Но кто бы стал ходaтайствовать по этому поводу?

            Движение придавало ему некое чувство защищённости. Лёжа в палате он был у всех на виду. Его могли безнаказанно трогать, тыкать, переворачивать, колоть, расспрашивать. Только за пределами больницы он мог худо-бедно сохранить остатки достоинства. С тех пор как Хью вернулся в университет, он садился в заднем ряду аудитории. Всё свободное от лекций время он проводил на улицах Дублина, находя убежище в тех районах, где его никто не знал. Нередко он возвращался в общежитие после полуночи. Повторного нападения он не боялся. Ему было всё равно. Смерть в руках бандитов принесла бы облегчение, xотя врачи твердили Хью в один голос, что ему крупно повезло, и всё могло быть намного хуже, и он должен был благодарить Бога, что позвонки остались целы. Но Хью не испытывал благодарности. Он наконец понял, почему солдаты, вернувшиеся с фронта, топились, бросались в петлю, пускали себе пулю в ухо. Он проникся сочувствием к своему прадеду, Колину Магвайеру, у которого Крымская война отняла не только руку, но и рассудок. В том, как Хью получил увечия, не было ничего героического. Эта история была нелепой и гротескной, как, впрочем, и всё остальное, что случалось в его жизни.

Однажды вечером, прогуливаясь по району Клонтарфа, он зашёл в англиканскую церковь Св. Иоана Крестителя, для того чтобы отдохнуть и переждать апрельский ливень. Новый зонт он, кстати, так и не приобрёл. Да он и не представлял, как будет носить зонт, когда его руки сжимали рукоятки костылей.

Когда он переступил порог и погрузился в сухой полумрак, сердце его забилось быстрее. Быть может, оно хотело напомнить ему, что пора было принять очередную дозу болеутоляющего? А может, оно уловило присутствие своей музы. На первой скамье, перед самым алтарём, сидела она – та самая хохочущая богиня, свидетельница его позора. Хью узнал её по осанке. Сомнений быть не могло. Oн бы сумел выделить её из тысячи женщин. Эдита Бессердечная. Во всём Дублине их угораздило встретиться в махонькой церквушке. Похоже, судьба решила возобновить издевки. Когда, казалось, он ударился головой о дно, и у него не было пути кроме как вверх, ему было уготовано очередное злоключение. Что же? Он готов был его вынести.

К запаху ладана примешивался запах обыкновенного табака. Красавица самозабвенно курила. Хью видел её затылок в ореоле мышиных кудрей и облачко дыма. Она вела беседу с высшими силами, а точнее, предъявляла к ним претензии.

«Господи, чем я тебе не угодила? Неужто я так возгордилась, что ты меня загоняешь в угол, непрeклонно тычешь носом в грязь?»

Услышав стук костылей и шарканье подошвы, англичанка оглянулась. Её скользящий взгляд упал на покалеченного студента.

– Поосторожнее с сигаретами, – сказал Хью. – Пожар не устройте.

– Что вы делаете в чужой церкви?

Хью впервые услышал её голос, который она применяла со всеми, начиная от отца и кончая прислугой, если, конечно, прислуга у них была – мелодичный, усталый, надменный голос, пропитанный лондонским акцентом. Похоже, она не разделяла человечество на друзей и врагов, богатых и бедных, католиков и протестантов. Она недолюбливала всех одинаково. Эта вялотекущая вселенская мизантропия отложилась тёмными полукругами под глазами.

– Позвольте задать вам встречный вопрос, – сказал Хью. – Что вы делаете в чужой стране?

– Какая страна? Не смешите меня. Нет у вас страны. Помойка Европы! Скажите спасибо, что мы её вам хоть капельку облагородили. По крайней мере, жить можно. Трамваи ходят по расписанию. Иначе ваши атаманы давно бы друг друга перерезали.

У Хью дыхание сперло. Её высказывание не походило на шутку. Она говорила на полном серьёзе. А самое ужасное было то, что он с ней во многом соглашался.

– Прав ваш отец, – сказал он, когда к нему вернулся дар речи. – У вас нет сердца.

– Ничего не поделаешь, – вздохнула красавица, склонив на бок изящную голову, от чего пламя свечи заиграло в её опаловой серёжке. – Это – национальная черта. А у вас нет ни капли здравого смысла.

– Это тоже национальная черта.

– Что же? Вполне справедливо. По крайней мере, вы себя здраво оцениваете. И это похвально и освежающе. Возможно, вы не так безрассудны, как мне на первый взгляд показалось.

– Спасибо на добром слове. Я давно ничего лестного в свой адрес не слышал.

Хью на самом деле было приятно от неожиданной похвалы. Он улыбнулся вяло, но искренне, в первый раз за прошедший месяц. Барышня была черства, как все англичанки, но в её стальных глазах мерцала какая-то свежая скорбь, которая ещё не успела переродиться в апатию.

– A ваш отец вообще собирается возбуждать уголовное дело против этих кретинов? – спросила она.

– Я даже их имён толком не знаю.

– А я знаю. Гендерсон, Брюстер, Гиббс и Форд. Мой брат с ними водится. Благодаря ему, я знаю, на каком факультете они учатся, где снимают квартиры, в каких борделях снимают напряжение. И если понадобится, готова дать показания против них в суде. Думаете, почему они так резво дёру дали? Увидели меня. Знали, что я им не дам спуску.

– До суда, скорее всего, не дойдёт.

– Жаль. Всё-таки, групповое нападение с нанесением телесных увечий. Нарушение общественного порядка. Я в уголовном кодексе плохо разбираюсь, но наверняка есть статья на такой случай. Даже в нашем печальном королевстве, должна же быть какая-то управа на им подобных. Не всё так безнадёжно. Пускай для начала мистер Малоун наймёт хорошего адвоката.

– Не думаю, что у этой истории будет продолжение.

– Вопрос упирается в деньги?

– Не только. Деньги как раз можно наскрести. Моя жизнь не представляет для отца особой ценности.

– А если бы это случилось с вашим братом? – То, что родители любили не всех детей одинаково, Эдита воспринимала как нечто само собой разумеющееся, а потому её вопрос казался ей самой вполне логичным. – Ваш отец отреагировал бы иначе?

– В том-то и дело, что с Диланом такое не случилось бы. В отличии от меня, он умеет за себя постоять, хоть на кулаках.

– Драться вы не умеете, потому что вас не научили. Однако, храбрости и гордости вам не занимать. Вы до последнего не хотели сдавать позиции. Другой на вашем месте давно бы попроcил пощады.

– Нет, вы не понимаете. Одной попытки не достаточно. Быть избитым, это всё равно что попасть в плен или проболтаться под пытками на допросе. Я опозорил весь род Малоунов, причём не в первый раз. Мне нет оправдания.

Англичанка двусмысленно хмыкнула и затянулась сигаретой, будто табачный дым помогал ей усваивать слова собеседника.

– Ваши страдания не так уж уникальны, – выдала она наконец тоном врача, уверяющего пациента, что его главная напасть – ипохондрия. – Не знаю, утешит вас это или нет, но … мой отец тоже меня ни во что не ставит.

– Профессор Эшли? – изумился Хью. – Не может быть. Он добрейший человек, который мне повстречался за четыре года. Ни за что не поверю.

– Мне глубоко наплевать, верите вы мне или нет. Факт остаётся фактом. Отец получает глубокое моральное удовлетворение от помощи бедным студентам. Увы, его экстравагантное человеколюбие не распространяется на меня. Конечно, Эдиту не за что жалеть. Детство её прошло в изобилии. А значит, он без всяких угрызений совести отнял у меня серебряную ложку, с которой я родилась.

Осмелев, Хью нащупал её руку, скрытую в складках атласного платья.

– Я вижу, вы чем-то недовольны.

– Меткое наблюдение.

– Вас обидели. – Хью сжал ей руку, которую она не отнимала. – Pазочаровали.

– Не меня первую, не меня последнюю. Всё очень банально, как в романе Томаса Харди. Я училась у лучших педагогов, носила самые изысканные наряды, играла на лучших инструментах, подметала шлейфом сцены Европы. И для чего? Чтобы на рубеже прорыва вернуться под родительский кров и выполнять дочерний долг, управлять школой покойной матушки. – Она бросила окурок на пол и наступила на него подошвой. – Вот вам моя сжатая биография. Только какое вам до всего этого дело?

– Что значит, какое мне дело? Я люблю вас. Причём, уже давно.

Этой барышне несомненно, доводилось выслушивать подобные слова не раз. По крайней мере, так считал Хью. К его приятному удивлению, она приняла его откровение с участием и даже некоторым интересном. Hе рассмеялась и не скривила гримасу, а впервые ответила на рукопожатие.

– Ну и зря. Ничего хорошего из этого не выйдет, учитывая политический климат.

– Климат не изменился за последние семьсот лет, – ответил Хью, не мигая. – Мы проходили историю. Ну и что? Это не повод наступать на горло своим желаниям.

– Хорошо, когда есть желания, – отметила Эдита с лёгкой завистью. – Чем абсурдней, чем эгоистичнее, тем лучше.

– Я рад, что вы меня правильно поняли. У меня и так всё болит, так что намного хуже вы мне не сделаете. Тот день, когда меня переехал кабриолет, стал самым счастливым для меня. Ну и пусть я останусь хромым. Невелика потеря. Я уже уродец, по словам одного драматурга, а теперь ещё и калека. Всё это пустяки. Я встретил вас и понял, что всё-таки мечтал не зря. Такая женщина есть на самом деле, не только в моих мечтах.

Англичанке уже стало неловко от этих комплиментов.

– Тоже мне, нашли о чём мечтать! Да нас как собак нерезаных. В Лондонской консерватории на каждом этаже по нескольку десятков. Эдита, Эдвина, Эвелина … Спесивые, ясновельможные стервы. Очевидно, лондонский воздух так на них действует.

– Увы, я никогда не был в Лондоне, – вздохнул Хью с глубоким сожалением, – хотя всегда мечтал. Думаю, мне бы там понравилось. Я бы ужился с англичанами, перенял бы их обычаи, акцент. Это ошибка судьбы, что я родился ирландцем.

– Перестаньте. – Эдита слегка ударила его по руке, точно ребёнка, который потянулся за конфетой. – Судьба не допускает ошибок. Всё складывается так, как должно, даже если нам это не по нраву. Вы сами к этому выводу пришли. И не надо романтизировать англичан. Умоляю вас. Когда вы поближе узнаете наш народ, вы поймёте почему нас во всём мире ненавидят.

– Пусть лучше ненавидят чем презирают. Что представляет из себя ирландский народ? Материал для анекдотов, частушек и карикатур в журнал «Панч». Вы сами сказали – помойка Европы.

Профессорская дочь чувствовала, что ещё чуть-чуть, и она втянется в долгую и бесплодную дискуссию о мировой истории и евгенике. В её распоряжении было достаточно времени и сил на подобные разговоры. Тема этнической принадлежности считалась запретной в её семье. Религиозные убеждения, акценты и формы черепа, присущие представителям различных рас не обсуждались. Профессор Эшли считал, что для просвещённых людей, к каким он причислял себя и своих детей, таких различий не должно существовать.

– Как это характерно, однако, ставить врага на пьедестал, – сказала она. – Для того, чтобы поднять оружие, нужно сначала пробудить в себе возмущение. А где возмущение – там и восхищение. А где восхищение, там и зависть. И так по кругу. Век живи – век воюй.

– Честно говоря, я не знаю кто мне друг, а кто враг. И если … если придётся сделать выбор, он не будет для меня трудным. Можно сказать, я его уже сделал, независимо от того, какой ответ вы мне дадите. Я уже не с ними, хотя ещё не с вами.

Эдита была достаточно искушена, чтобы отличать искренние признания от фальшивых светских дифирамбов. Беспардонный тон хромого ирландца затронул её несуществующее сердце. Его открытое любование вражеской культурой вызывало у неё горькую улыбку. Деревенский несмышлёныш! Жизнь его уже изрядно помяла. А сколько тумаков ему ещё предстояло получить? Англичане чуть не отправили его на тот свет, а он продолжал тянуться к ним. Хотя, быть может, он был на самом деле не таким наивным, каким притворялся. Не исключено, что он инсценировал нападение, чтобы привлечь к себе внимание. И такое было возможно. По её вычислениям, Хью был её на два или три года моложе. Кажется, он заканчивал бакалавриат? Bозраст ирландца трудно угадать. Они медленно взрослеют, но потом быстро стареют. Свежий, невинный телёнок в одночасье может превратиться в старого, дряблого быка. Ho Хью не выглядел как типичный ирландец. В его смуглом, угловатом лице крылся глубокий драматический потенциал. В консерватории за такими лицами гонялись на театральном факультете. Его старший брат был просто смазливым крестьянином, приводящим в восторг не слишком взыскательных женщин. У Хью была сдержанная, утончённая внешность, которую можно было бы выгодно обыграть. Эдита разглядывала его глазами режиссёра. Если бы ему подобрать подходящий костюм, грамотно загримировать и подсветить, то он бы блестяще воплотил любого шекспировского злодея. При этом он вполне искренне считал себя уродом. Невероятно. Точнее, очень даже вероятно. Самоунижение присуще творческим, чувствительным натурам.

Плавным движением oна сняла с него очки и провела холодным пальцем по складке между его бровями.

– Вот, это та самая чёрная звезда, о которой писал Джон Мичелл[14] в позапрошлом веке. Tочка, которая притягивает к себе всю скорбь вселенной. Вам нужно увеличить дозу морфина.

– Ни за что, – возразил Хью. – Мне нужно готовиться к выступлению. Скоро премьера. Я не хочу подвести графа. От морфина у меня голос хрипнет.

– Он ещё и поёт, – ахнула англичанка скорбно.

– Ещё как!

Отбросил костыли, Хью опустился на колено.

– Это ещё что? – спросила Эдита испуганно. – Вы что вытворяете? Концерт решили устроить? Сейчас полиция примчится.

– Да нет. Просто у меня ступня онемела. Мне нужно сменить позу.

– Так сядьте на скамью.

– Не смею. Чужая церковь – как вы мне добросовестно напомнили.

– Глупости. Бог eдин. Нельзя же так всё буквально воспринимать.

– Нет, вы правы были. Бог-то может и eдин, а церковь всё равно чужая. Вот почему я не устрою здесь концерт.

– Хорошо, тогда я устрою. Я тоже немножко пою. Но сперва, у меня для вас небольшой сувенир. – Порывшись в кармане плаща, Эдита извлекла крошечный значок с символом лондонской консерватории и приколола его на пиджак очумевшего от любви студента. – На память о Лондоне, в котором вы ещё не побывали. Для меня эта безделушка уже ничего не значит.

У Хью было такое чувство, будто его посвятили в рыцари. Боль улетучилась. Осталась одна эйфория. Глядя ему в глаза и поглаживая его щёку своими ледяными, пропахшими табаком пальцами, Эдита пропела второй куплет всем известной арии.

И встав на колени, просили руки

Все рыцари в грезах моих.

Внимала их клятвам о верной любви –

И таяло сердце от них.

Возможно, кому-то из знатных особ

Дала бы согласие я.

Но лучше их клятв было все-таки то,

Что ты еще любишь меня.

5.

Сырой Холм, графство Роскоммон – июнь, 1910

На утро после скоропалительной пирушки Брендан проснулся с чудовищной головной болью, какой у него не было с брачной ночи. С чего бы это? Вроде он не так уж много хлебнул прошлым вечером. Небось, от фейерверка Волша. Сосед как всегда оплошал со своими пиротехническими фокусами. Обещанных разноцветных огней было мало. Eдкий дым обволок весь двор. Так и отравиться недолго. Хоть не спалил поместье. И на том спасибо.

У Бренданa так дрожали руки, что он рассыпал зубной порошок. Запах картошки и сала только усиливал недомогание.

На кухне Агнеса топталась перед огромной шипящей сковородкой. На ней было новое платье, перешитое из обносков Марин. Пшенично русые волосы были заплетены в косу. Покрасневшую от солнца шею украшая бархотка с камеей, тоже из шкатулки Марин.

– Где хозяйка? – осведомился Брендан.

– Прихорашивается.

Для наглядности, Агнеса сложила губы бантиком.

– Чего это она вздумала? На бал что ли? Вроде, гости давно разошлись, а она прихорашивается.

Заглянув в прихожую, Брендан понял, почему жена отдала свои старые тряпки служанке. С некоторых пор, у Марин появились новые наряды. Вместо привычного малинового жакета из протёртого бархата, на ней была белоснежная кружевная блузка с оборками на груди, создававшими иллюзию пышных форм. Уткнувшись носом в тусклое зеркало, она придирчиво завязывала и вновь развязывала ленты широкополой шляпы под подбородком. Очевидно, вчерашние комплименты ударили ей в голову. Ладно. Чем бы старуха ни тешилась.

Брендан похлопал её по бедру по-хозяйски и ткнулся усами ей в шею. От её прохладной кожи шёл лёгкий аромат мускуса. У Марин был один флакон духов, которыми она почти не пользовалась, и которые давно потеряли стойкость. Почему-то на этот раз ей вздумалось надушиться.

– Что же вы нас не разбудили на заре, как я просил?

– Вас разбудишь. – Марин продолжала возиться с лентами. – Агнеса приходила и в семь, и в восемь. Пихала, трясла, разве что сковородками у вас над головой не стучала. Вы несли какую-то чушь во сне, бранились с покойным Муни.

– А сами вы куда собираетесь?

– В город, по делам.

– По каким таким делам?

– Которые у меня появились после смерти отца. Должен же кто-то заниматься торговлей, пока остальные члены семьи играют в войнушку. Налоги ещё никто не отменял. И крышу надо починить до зимы. Вернусь к вечеру.

– Нас здесь не будет, – предупредил её Брендан. – Ни сегодня вечером, не завтра, ни, скорее всего, послезавтра.

– Замечательно. Значит мы с Агнесой поужинаем спокойно.

– Ну и правильно. Не ждите нас.

– Я и не собиралась.

Марин чопорно поправила бровь, которая и не нуждалась в поправке. Брови у неё от природы были изогнутые и шелковистые. Наконец удовлетворившись результатом, она покружилась перед зеркалом.

– Вы не хотите благословить нас перед дорогой? – спросил Брендан.

– С каких пор вам понадобились мои благословения? Вы и так без них прекрасно обходились.

– Я понимаю, вы не хотите попусту тратить молитвы на меня. Но я пускаюсь в путь не один. Не забывайте про детей.

– Эти дети уже давно не мои – благодаря вам. Вы всё для этого сделали.

– Вы прекрасно знаете почему. Вы не оставили мне выбора. Я должен был оградить сыновей от вашего влияния. Вы так и норовили забить им головы ересью.

– Тем более. Зачем вам благословение от yнионистки? Да и вообще, что такое материнская молитва? Мышиный писк. Я не знаю ни одного человека, которого бы она вытянула со дна морского. Приятно вам повеселиться.

Марин говорила без капли горечи. Она смахнула остатки зубного порошка с усов мужа и даже подставила ему щёку для поцелуя, дав ему знать что никаких обид между чужими людьми быть не могло. Времена ссор и упрёков давно канули в лету.

Несколько сбитый с толку безразличием жены, Брендан провожал её взглядом. Схватив дорожную сумку, Марин выбежала из дома навстречу младшему брату Родерику, который ждал её в повозке за околицей.  

Когда скрип колёс заглох вдалеке, Брендан вдруг вспомнил про свою раскалывающуюся голову. Естественно, в доме не было ни капли болеутоляющего. У него никогда ничего не болело, и он понятия не имел что в таких случаях принимать. Тут он вспомнил, что у Хью, кажется, была какая-то настойка прописанная ему дублинским врачом. Открыто просить у младшего сына помощи ему не позволяла гордость. Ему на глаза бросился пиджак Хью, который висел на крючке у входа. Брендан беспардонно обшарил карманы. А что в этом было такого? Какие могут быть секреты между отцом и сыном? Пузырёк с заветным зельем он не нашёл, зато извлёк фотографию блондинки с оголёнными плечами и диадемой на голове. Не было ничего предосудительного в том, что парень, тем более не избалованный женским вниманием, собирал карточки с водевильскими шлюшками. Лишь бы заразы какой не подцепил в одном из таких амурных заведений, какими был усеян район Монтгомери-cтрит. В хорошую погоду на улице можно было одновременно насчитать больше тысячи женщин лёгкого поведения. Брендан придерживался мнения, что если холостому парню приспичило снять напряжение, то лучше для этого дела подружиться с замужней бабой, у который муж редко бывает дома и не слишком ревнует. Он подумал, что неплохо было бы ещё раз провести эту беседу с Хью. Это дало бы им повод сблизиться и поговорить по-мужски за жизнь.

Сыновья ждали его в гостиной, одетые в норфолкские охотничьи жакеты и бриджи. Похоже, они давно уже бодрствовали. Брендан понятия не имел, услышали ли они его разговор с Марин и как бы они восприняли слова матери.

Завтракали в молчании, если не считать песни, которую Агнеса напевала себе под нос. Девчонка проворно ковыляла по дому, размахивая подолом подаренного платья. В конце концов Брендан поймал её, усадил на колени и несколько раз ткнул пальцем в бок. Ангеса не боялась щeкотки, но для удовлетворения хозяина хихикнула.

– Я знаю хорошего ортопеда в Дублине, – сказал Хью. – Я сам у него наблюдался. Он толковый. Знает своё дело.

– Не нужен нам никакой ортопед, – ответил Брендан. – А то ещё деваха убежит от нас. Что мы делать будем? – Спустив служанку с колен, он навалился всем телом на крышку стола и загадочно взглянул на детей, точно собираясь поведать им тайну. – Что я вам скажу, дети. Сдаётся мне, ваша мать записалась в суфражистки.

– Откуда такие выводы? – спросил Хью.

– А кто ещё как не суфражистка поедет в город без подъюбника.

Тут Дилан решил блеснуть своей посвящённостью в текущие события.

– Суфражистки не просто снимают подъюбники, дадди. Они штаны напяливают, волосы обрезают и клеят себе на лицо вместо бороды. Mного чего делают. Такие нынче нравы. Мамми не такая.

– Значит, ваша мать завела хахаля, который не любит со всякими подвязками возиться, – заключил Брендан. – Небось какой-нибудь английский солдафон. Шею надушила, шляпу с вуалью нацепила, и вперёд. Другого объяснения у меня нет.

– Не совестно вам? – упрекнул его Хью. Он давно уже не питал иллюзий по поводу чувств между родителями. Всё же хотелось верить, что если бы у отца были веские причины подозревать мать в измене, он не стал бы говорить об этом так небрежно и насмешливо, как говорят о проигранной игре в покер. – Наговаривать такое на мамми. Она вам всю жизнь хранила верность.

– Откуда ты знаешь, кто кому хранил верность? Тебя тут, считай последние четыре года не было. Тут такое творится. Тебе в самых похабных снах не снилось. Скучно. Делать нечего. Село небольшое, так все друг с другом …

Хью уронил ложку в чашку с холодным чаем. Аппетита у него не было.

– И то правда. Откуда мне знать о таких вещах. Я всю жизнь как монах.

– То-то икону в кармане держишь. Небось, молишься на неё каждый вечер. У тебя правая рука ещё не отсохла?

– Какую икону? Бред какой-то несёте, дадди. Видать, ещё не проспались.

Брендан понял, что проболтался про фотографию блондинки. Хлопнув ладонью по столу, он вскочил на ноги.

– Едем! Уж полдень скоро. Мы должны были быть в дороге три часа назад.

– Hас кто-то ждёт? – спросил Дилан с детским любопытством.

– Не кто, а что. – Брендан продолжал отвечать загадками. – Скажу лишь, вас ждут приключения, забавы, игры, потоки качественной выпивки и горы вкуснейшей жратвы.

– Разве мы вчера не наигрались? – спросил Хью. – Кажется, после вчерашней пирушки веселья хватит про запас на целый год.

Брендан презрительно хмыкнул.

– Ты называешь это пирушкой? Это была пародия, а не пирушка. Два цыплячьих крыла и три картофелины на двадцать человек. Думаешь, почему все надрались в стельку? Когда жрать нечего, народ бухает. Волш, зараза, чуть пожар не устроил. Я думал, что уже войска прибудут на звук залпов. Подумают, что революция началась.

– И кто во всём этом виноват, дадди? Ну, в том что гости ушли голодные и пьяные.

– Ваша мать, разумеется. Это она не постаралась для гостей. Я, кажется, при вас наказывал ей заколоть кабана. А она развела руками, мол, нет кабана. Последнего закололи. А я точно знаю, что есть кабан.

– Kоторого она прячет, – пошутил Хью. – Для английских солдат, не иначе?

– И такое возможно. Ей просто лень было пошевелить пальцем лишний раз. У неё другое на уме. А теперь, благодаря ей, мы опаздываем. Она делает всё, чтобы испортить нам заслуженный отдых.

***

В сердцах Хью был рад сесть на коня. Верховая езда была одним из немногих видов спорта, который давался ему легко. В меру своей врождённой чуткости и деликатности, он отлично находил общий язык с четвероногими созданиями. Брендан нарочно выделил младшему сыну самого строптивого жеребца из конюшни, чтобы жизнь не казалась ему малиной. К видимому недовольствy отца, Хью быстро подчинил гордое животное своей воле. Через пять минут он уже гарцевал по двору и при этом выглядел в своей стихии. Хоть каждое резкое движение отзывалось болью в его повреждённых суставах, он не подавал виду.

Лежащая перед ними дорога обещала быть длинной, но весьма живописной. В начале века вся восточная часть провинции Коннахт, отрезанная от солёных морских вод и орошаемая рекой Шаннон, представляла собой один из немногих уцелевших лесныx оазисов, хоть и пострадала больше всего во время великого голода. Индустриальные ужасы чудом миновали эту часть острова. В графстве Роскоммон можно ещё было найти древние лесные массивы, до которых не добрались англичане, вырубившие все высокоствольные деревья вдоль побережья для того, чтобы снабжать топливом свои бесчисленные заводы. К тому времени, как на трон Великобритании взошёл король Эдуард, ирландский ландшафт большей частью походил на выбритую голову каторжника. Только в Роскоммоне и Слайго можно было увидеть плотные заросли ирландского дубa, ореха, берёзы и бука, в которых гнездовались вороны, сапсаны и беркуты. Из крупных диких животных остались олени, лисицы и бобры.

Путешественники ехали через окрестности Элфин-Тауна, название которого в переводе означало «камень в роднике», и в котором, если верить преданиям, Св. Патрикей основал одну из первых церквей. Ещё одна легенда гласила, что неподалёку от Элфин-Тауна, Ошин, сказочный герой, упал с лошади, возвращаясь из Тир-на-Нога, страны вечной юности. В Ирландии невозможно сделать шаг, не споткнувшись о легенду. Каждый булыжник – это памятник какому-нибудь святому, или атаману, или беглым влюблённым. Из этих пёстрых лоскутков, импозантный Ян МакHейл[15], профессор Университетского колледжа, соткал курс ранней ирландской истории. Даже Дилан, с его хрупкой, ненадёжной памятью, знал эти легенды наизусть. В детстве ему их рассказывал дедушка Роберт Долан, а потом эти же знания закрепил профессор МакHейл.

Вырвавшись за пределы родного села, Брендан погрузился в свои фантазии, которые перенесли его в роковой 1798 год. Перед ним расстилалась безграничная речная долина. В эту минуту он воображал что у него за спиной ехал целый отряд. Отхлебнув самогона из походной фляги, он запел звучным баритоном балладу со времён подавленного восстания.


«Ну, а где же, Шон О’Фаррелл, собираться нам, открой?»
«В старом месте возле речки, что известно нам с тобой,
И ещё, там для пароля надо марш наш насвистать,
Водрузи копьё на плечи в час, когда взойдёт луна.»

Дилан и Хью присоединились, как это было каждый раз, когда отец заводил песню. Если бы они вступили не вовремя или подпели фальшиво, на них бы обрушились крупные неприятности. Такую каноническую песню каждый ирландец должен быть в состоянии исполнить во сне. Песня струилась над пустынным берегом Шаннона, легонько дотрагиваясь до поверхности воды.


В час, когда взойдёт луна, в час, когда взойдёт луна,
Водрузи копьё на плечи в час, когда взойдёт луна.

За несколько миль до посёлка Болотный Перевал расположенного на границе графств Роскоммон и Литрим, Брендан решил передохнуть. Пока кони пили, oн подвёл сыновей к подобию грота, скрытого зарослями дикого ореха. На невысоком пьедестале, выточенном из пня срубленного дуба, стояла неказистая глиняная статуя. Можно было различить конообразное туловище, приплющенную голову с дырками вместо глаз и шишкой вместо носа.

– Вот, полюбуйтесь, – сказал Брендан торжественно. – Собственно, мой выпускной подарок.

– У меня нет слов! – ахнул Дилан, приучившийся выражать восторг каждый раз, когда Брендан говорил «полюбуйся». Он не знал толком куда смотреть и на что. Это восклицание вырвалось у него из груди машинально.

Хью не разделял восхищение брата. Так вот оно, то самое святое место, которое им обещал показать отец?

– Наверно, я чего-то не улавливаю, дадди. Вы притащили нас сюда, чтобы показать комок затвердевшей глины?

– Ты что, ослеп? – окрикнул его Брендан. – Это статуя святого Лаврентия О’Тула, покровителя нашего братства.

– Что, у фениев теперь личный святой?

– Заткнись и прочитай молитву.

Хью переплёл пальцы и склонил голову. Плотно сжатые губы его шевелились. Брендан готов был отвесить ему подзатыльник, но сдержался. Ему не хотелось распускать руки в самом начале путешествия.

– Ты что делаешь?

– Молюсь с закрытым ртом. В соответствии с вашими указаниями.

Дилан пихнул отца локтём.

– Ну, что я вам говорил, дадди? Напрасно мы его взяли с собой. Надо было его дома оставить. Не любит он походы. Испортит нам поездку.

– Не бойся, не испортит, – ответил Брендан невозмутимо. – Если он будет нам слишком докучать, мы его застрелим и сбросим в речку. Скажем матери, что он убежал с герцогиней Йоркской.

Дилан уставился на отца в недоумении, потом решил, для собственного успокоение, что это всё шутка, и неловко рассмеялся. Встав между сыновьями, Брендан обнял их за плечи, и одним мощным толчком заставил их встать на колени.

«Приди к нам на помощь, о свободолюбивый О’Тул, чьи xристианские приспешники, носители власти и славы … грозная пушка, верное ружьё, меткое копьё …»

Закрыв глаза и сомкнув руки на сердце, Дилан старался внимать словам отца, хотя мысли его так и норовили ускользнуть в хлев, в котором он провёл несколько часов с Кэтлин. Хью украдкой выковыривал грязь из под ногтей. Он любил, чтобы у него даже в походе были чистые руки.

            «Oсвящённые верой мучеников, фенианской надеждой и бунтарским духом, восторжествуют над дьяволом и вернут нам власть на родной земле. Аминь!»

Последнее восклицание вывело парней из оцепенения. «Аминь», повторили они и поспешно поднялись на ноги.

Взгляд Брендана упал на дорожную сумку Хью, которая показалась ему на удивление плотно набитой.

– Что у тебя здесь?

– Вражьи головы, – Хью ответил хмуро.

Брендан бесцеремонно открыл сумку и вытащил толстый учебник.

– Очень кстати. Будет чем подпитывать костёр. Теперь не придётся собирать дрова вечером.

– Я бы на вашем месте этого не делал.

– Почему? Ведь я заплатил за всю эту макулатуру. Стало быть, имею право ей распоряжаться. Тебе она больше не нужна.

– Одну минуту. – Хью поднял указательный палец. – Я сам платил за учебники из собственных денег.

– Интересно, когда это у тебя появились собственные деньги?

– Чуть больше месяца назад.

– Это так! – подтвердил Дилан бойко, радуясь тому, что наконец-то можно было развязать язык. – Хью предложили халтуру в столице, при чём прибыльную. Даже аванс нехилый отстегнули. И на что он потратил эти деньги? На книги! Как же иначе? Знаете, сколько выпивки я бы мог накупить на эту сумму? Можно было бы лет десять не просыхать.

Брендан озадаченно склонил голову.

– Почему я всегда всё узнаю последним?

– Ну, братец, что же ты не хвастаешься? – Дилан подстегнул его. – Сейчас самое время порадовать дадди.

– Мне пока нечем особо хвастаться. Это скромный, но стабильный доход.

Дилан решил взять на себя задачу рассказать всю правду.

– Один овдовевший банкир нанял Хью репетитором для своего больного сына. Пацан еле-еле передвигается на костылях. У него … это … полио-мие-лит. Печальное зрелище. Однако, дадди … Вы бы видели какой у них дом! Трёхэтажный особняк на Франкфoрт-aвеню. И самый настоящий автомобиль марки Морс в гараже. Брум-брум!

Ухватившись руками за невидимый руль, Дилан издал рычащие звуки. Увы, Брендан не был впечатлён. Морщина у него между бровями становилась всё глубже.

– Не очень целесообразно на мой взгляд, – промычал он. – Тратить столько денег на пацана, который при смерти?

Беспардонность отца давно не шокировала Хью, но он всё равно посчитал своим долгом поправить его.

– А разве я сказал, что он при смерти?

– Ну, прикован к постели. Велика разница? Если его отец на самом деле так богат, каким его описал Дилан, пускай найдёт себе молодую жену, которая нарожает ему ещё детей. Зачем тратить деньги попустy?

– Не судите моего работодателя слишком строго, дaдди. Если так подумать, его мотивация не так уж отличаeтся от вашeй.

– Что за чушь?

– Вы продали семейный участок в Бойле, – продолжал Хью тоном прокурора, – чтобы заплатить за наше образование. Безусловна, эта жертва достойна восхищения. Однако, поговорим на чистоту. По большому счёту, вам наплевать на то, как мы будем зарабатывать на хлеб. Ваша сокровенная мечта – принести нас в жертву вашему «святому делу». Помните, что вы сказали соседу во время ужина? Наверняка не помните. А я помню. Я один был трезвый. Вы его обняли за шею и сказали: «О, МакКлуски, это такая горькая честь закласть своих сыновей на алтаре республики!» Вы же не будете отрекаться от своих слов? Ну вот. Для вас мы лишь дипломированное пушечное мясо.

– Кэтлин ждёт ребёнка! – выпалил Дилан в отчаянной попытке принять огонь на себя. – Кажется … Она почти уверена. Нет … Tочно ждёт.

Уловка Дилана сработала. Отец возликовал и на минутy забыл о своём порыве свернуть Хью шею.

– Слава тебе, Господи! Наконец-то, новость которую я давно ждал. Я надеялся, что это случится после вашей последней вылазки на сеновал.

Широкие скулы Дилана вспыхнули.

– Вам … вам известно про сеновал?

Брендан с размаху хлопнул старшего сына по плечу, точно стремясь загнать его в землю.

– Да, я можно сказать, сам вам эту вылазку устроил. Tугодум ты эдакий! Я продержал МакКлуски в корчме до полуночи, чтобы вы с Кэтлин успели доделать своё дело. Знаешь, сколько я денег потратил на его напитки в тот вечер? По крайней мере, теперь мы знаем, что Кэтлин не бесплодна. Ты можешь спокойно женится на ней. – Глаза Брендана ненароком встретились с глазами Хью, в которых он уловил осуждение. – Ну, что? Тебе не терпится что-то сказать?

– Да так, ничего.

– Неужели ты думаешь, что я позволил бы сыну жениться на бабе, которая не в состоянии дать ему потомство? И не гляди на меня так. После того как ты чуть не угробил свою мать.

– Да, вы это только раз семьсот повторили, – ответил Хью на усталом вздохе.

– Кто бы подумал, что такой хлюпик сможет нанести такой ущерб здоровью своей матери! Она с тех пор не могла выносить. Ей было всего восемнадцать. Ей бы ещё четверть века рожать и рожать. Но, благодаря тебе, все мои мечты о большой семье вылетели в трубу. Большой дом, и некому в нём жить.

Хью не в первый раз приходилось выслушивать эти абсурдные обвинения. Все прекрасно знали, что Брендан никогда особо не рвался стать отцом большого семейства. Двое сыновей достаточно напрягали его. И дом у них был не так велик, чтобы разместить там целую ораву. Он говорил несуразные вещи только для того, чтобы досадить младшему сыну. Досаднее всего было то, что эти слова уже не задевали Хью.

– Знаешь, со всем этим было бы легче смириться, если бы ты хоть чуточку походил на брата, – продолжал возмущаться Брендан, глядя в сторону. – Ей-богу, если бы у меня был ещё один Дилан, я бы не жаловался. Но ты же первые десять лет жизни только и делал что кашлял, задыхался и хрипел. Не удивлюсь, если бы ты это делал нарочно, чтобы действовать мне на нервы.

– У меня была слабая грудь, – сказал Хью, пожав плечами. – Это не мои выдумки. Это заключение врача.

Упоминание о враче добавило маслa в огонь. Брендан питал к медикам глубокое недоверие. Он был уверен, что именно по их вине, Дилан стал таким забывчивым. Зашивая рану на лбу, они переборщили с хлороформом. Когда мальчишка проснулся, он не мог двух слов связать. Надо было просто дать виски и сунуть деревяшку между зубов.

– Вот и верь этим шарлaтанам из городских клиник! Слабая грудь … Придумают же! И потом ещё посоветуют переехать в более тёплый климат, в какую-нибудь Италию или Испанию. А почему бы нет? Давай уже продадим дом, скот, и уплывём на остров в Средиземном море.

– По крайней мере, это католические страны, – отметил Хью. – Рай для приверженцев папы римского.

Брендан пренебрежительно махнул рукой.

– Ты бы всё равно не пережил дорогу. Да, чего говорить!

– Простите, дадди, что я вас так позорю, – проговорил Хью на исполненном иронии вздохе. – Мне очень жаль, что по моей вине мамми стала бесплодной. Ничего, что вы не дали ей передохнуть. Судя по моим вычислениям, вы набросились на неё когда Дилану было полтора месяца от роду. Конечно, это не сыграло никакой роли. Ровным счётом, это не нанесло никакого урона её здоровью. Это всё моя вина. Может, было бы лучше, если бы она умерла в тот день. Тогда вы бы смогли жениться повторно и создавать республиканскую армию, не вылезая из супружеской постели.

Обычно Хью не позволял себе так распускать язык. Что-то изменилось в его поведении. Брендан даже разволновался. А что если дублинские врачи поставили Хью какой-нибудь смертельный диагноз? Может, мальчишка думал, что умирает, и ему было всё равно? А что если диагноз на этот раз подтвердится? Брендану было не по себе от мысли, что младший сын, каким бы никчемным он ни был, умрёт так и не отведав ратной славы.

– Сходи-ка, проверь как там лошади, – приказал Брендан старшему.

– Как бы не так, – возразил Дилан. – Я вас вдвоём не оставлю. Я обещал мамми вернуть Хью в целости-сохранности.

– Не дури, – буркнул Брендан с оттенком омерзения. – Если бы мне заблагорассудилось вышибить ему мозги, я бы это сделал перед тобой. Я бы тебя ради этого не стал отсылать.

– Не волнуйся за меня, – сказал Хью брату. – Дадди никогда не поднимет на меня руку, даже в шутку. Дубасить хлюпика неинтересно. Настоящий фений не опустился бы до такого.

Беспокойство Дилана стремительно нарaстало, в то время как взгляд его метался между братом и отцом. Когда напряжение достигло aпогея, накалённую тишину нарушил девичий голос.

Он на битву пошел, сын певца молодой,
Опоясан отцовским мечом;
Его арфа висит у него за спиной,
Его очи пылают огнем.

«Все тебя предают, – барда слышится речь, –
Страна песен, родная страна,
Но тебе до конца не изменит мой меч,
И моя будет арфа верна!»

Все трое замерли, точно завороженные. Их взору предстала темноволосая красавица в платьe из неотбеленного льна с кельтскими узорами, вышитыми на рукавах, какие носили наиболее активные участницы гэльского возрождения. Эти наряды стоили недёшево, и их могли позволить себе дочери профессора МакHейла. Голову украшал венок из полевых цветов, на фоне которых выделялись крупные маки. Не обращая внимания на трёх путников, она подошла к алтарю и побрызгала его святой водой из флакона.

Дилан первым заговорил.

– Дадди, что здесь делает девка?

– Это не просто девка, – ответил Брендан. – Она сделала больше для нашего святого дела чем мы все вместе собранные. Это она построила алтарь и теперь ухаживает за ним. Помните дочь капитана Эйдана МакКормака?

Хью узнал свою первую детскую любовь. Она первая его заманила, раздразнила и в конечном счёте отвергла. Первый поцелуй, первая пощёчина, первая насмешка. Его немного утешало то, что он не являлся её единственной жертвой. Она так поступала со многими, ещё более жестоко.

– Да разве можно её забыть? – протянул oн и первым приблизился к ней. – Иза, почему у тебя на голове птичье гнездо?

– Отцовские издольщики провозгласили меня майской королевой.

– Майской? Но сейчас, кажется, июнь.

– Какая разница? В поместье моего отца всё происходит на месяц позже, включая арендную плату. Ему всё равно. Он не следит ни за временем, ни за деньгами.

– Как поживает старина Эйдан? – осведомился Брендан. – Всё ещё мучается головной болью?

– Ничего не поделаешь. Шрапнель прочно засела у него в черепе. Своего рода сувенир от южноафринаской кампании. С другой стороны, боль открыла в нём новые таланты. Во время очередного приступа он слепил вот этот шедевр. – Изабелла бережно смахнула пыль со статуи. – Отец в жизни не брал в руки глину, а тут сам Бог направлял его пальцы.

Встав на колени перед алтарём, oна перекрестилась.

– Это вы, бездельники, должны становиться на колени перед ней, – Брендан рявкнул на сыновей. – Известно ли вам, сколько новобранцев она привела в республиканское братство?

Изабелла оглянулась через плечо и наградила его торжествующей улыбкой.

– Полковник Малоун, вы льстите мне. Хотя, был один парнишка, сын английского лейтенанта. Под конец он был готов принести в жертву и плоть свою, и душу, во благо ирландской республики.

Полуденное солнце пронзило лёгкую материю её платья, под которым не было ни подъюбника, ни корсета, ни шемизетки, и на секунду все трое отчётливо увидели очертания её гибкого, подтянутого тела. Это было тело спартанки, отточенное бегом и спортивными играми.

– Неужeли всё обстоит так печально? – спросил Хью. – У нас перевелись отечественные патриоты, раз мы обращаемся за подкреплением к врагам?

Встряхнув кистями рук, Изабелла приняла более сдержанную позу.

– Почему тебя это так удивляет? И среди англичан хватает продвинутых людей, которых возмущает теперешний режим. Их солидарность не менее ценна для нас. Думаешь, чернорабочие где-нибудь в Манчестере и грузчики в Ливерпуле в восторге от монархии? Их пролетариату живётся не намного слаще, чем нашему.

«Но мы же не пролетариат», – Хью собирался сказать, но своевременно прикусил язык. Ему так хотелось напомнить Изабелле, что капитанская дочка в национальном наряде, не обременённая необходимостью зарабатывать на пропитание и имеющая в своём распоряжении достаточно времени на игру в революцию, едва ли имела право говорить от лица английских чернорабочих.

– Напомни мне, Иза, какая перед нами цель? – сказал он вслух. – Кого мы спасаем и от чего? Мы Ирландию спасаем от английского ига, или угнетённых англичан от монархии? А то я боюсь, мне всучат ружьё, а я не буду знать в кого стрелять.

Изабелла покачала головой, вспомнив о том каким заядлым спорщиком был Хью.

– Не волнуйся. Мой отец тебе всё напомнит. – Закруглив спор с Хью, она повернулась лицом к его спутникам. – Товарищи, капитан МакКормак ждёт вас.

Она назвала их именно товарищами, а не господами и не друзьями. Именно так было принято обращаться друг к другу в фенианских кругах.

Все трое сели на коней и продолжали путь. Изабелла пристроилась за спиной Хью, потому что он был самым лёгким из трёх. Обхватив его за талию, она продолжала петь.

Пал он в битве… Но враг, что его победил,
Был бессилен над гордой душой;
Смолкла арфа: ее побежденный разбил,
Порвал струны он все до одной.

«Ты отвагу, любовь прославлять создана, –
Молвил он, – так не знай же оков.
Твоя песнь услаждать лишь свободных должна,
Но не будет звучать меж рабов!»

6.

Июль, 1931

Мик,

У меня появился карандаш – ура! Я пишу тебе из посёлка с благозвучным названием Болотный Перевал. У моих ног катит волны могучая река. А за спиной у меня развалины усадьбы, в которой когда-то жил капитан МакКормак, ветеран англо-бурской войны. Пережив огромное разочарование в английской армии, он перешёл на сторону ирландских революционеров и втянулся в фенианское движение. Он был одним из немногих фениев, получивших традиционную военную подготовку. Он превратил своё поместье на берегу реки в военный лагерь. Его целью было передать стратегические познания, которые он почерпнул у врага, поколению молодых республиканцев. По причине подорванного здоровья он отказался от руководящей должности и передал бразды правления моему дедy, который был энергичен, разговорчив и пользовался симпатией у молодёжи. Дед, хоть и далёк от военного дела, умел импровизировать патриотические речи – простые, доступные и в то же время воспламеняющие. На это нужен особый талант. Он убедил себя и других, что веры и товарищества было достаточно для того, чтобы одержать победу. А военная наука, дисциплина, форма – это так, империалистская мишура.

Усадьбу МакКормака разгромили во время гражданской войны. Остались лишь куски фундамента и высохший колодец. А двадцать лет назад это место было очагом революционной деятельности. Фении собирались якобы для тайных политических собраний, и слово «тайные» следует поместить в кавычки, но потом эти собрания неизбежно превращались в безудержные гулянки. Очевидно, капитан не боялся, что в его лагерь проникнут доносчики. В начале века фенианское движение начинало ослабевать, и английские власти перестали интересоваться республиканским братством. У Англии были проблемы посерьёзнее ирландских забияк. Отношения с Германией становились всё более напряжёнными, и Англия на многое махалa рукой. Фении расхрабрились и устраивали сборища чуть ли не на глазах у полицейских. Они чем-то походили на детей, корчащих рожи перед доберманом, посаженным на цепь. МакКормак не хотел перегружать молодых фениев скучными военными учениями и разбавлял уроки стрельбы игрой в крикет. Я бы отдал всё на свете, чтобы вернуться в прошлое и побывать на одном из этих собраний.

Брен

***

Каррик-он-Шаннон, «Болотный Перевал», графство Литрим – 1910

Имение, в которое Изабелла привела своих трёх спутников, было расположено в нескольких километрах от пристани, служившей пунктом для речной торговли. Через эту пристань переплавляли древесину, цемент и бесчисленные бочки с пивом из Дублина, Атлона и Лимерика.

Смеркалось. На широкой поляне перед домом капитана горело несколько костров, вокруг которых сидели завсегдатаи поместья. Очевидно, военное учение завершилось, так как они были поглощены игрой в карты и поджариванием ломтиков хлеба над огнём. Откуда-то раздавались звуки скрипки. Трудно было угадать мелодию. Она походила на смесь «Человеческих прав» и «Лесного короля»[16]. Либо скрипка была расстроена, либо музыкант был навеселе, а скорее всего, и то и другое. Фальшивая мелодия, смешиваясь с дымом от костра, обволакивала двор. К своему удивлению, Хью заметил несколько мальчишек лет десяти. Ему казалось, что в республиканское братство не принимали парней моложе семнадцати.

– Кто эти дети? – спросил он Изабеллу. – Они местныe?

– Нет, они из Дублина.

– Кто их сюда привёз?

– Они приехали со мной. Разве твой друг, граф Маркевич не рассказал тебе про недавние увлечения своей жены?

Тут Хью вспомнил, что поляк полушутливо поделился новостью, что его непоседливая Констанция в содружестве с неким северянином по имени Булмер Хобсом основала национальную скаутскую организацию «Герои Ирландии», где мальчиков и девочек обучали владению огнестрельным оружием и основам полевой медицины. Графиня и её юный друг Хобсон[17] даже сняли усадьбу в окрестностях Дублина на какое-то время, чтобы воинственно настроенной малышне было где резвиться.

– То есть эти мальчишки приехали к твоему отцу на экскурсию? – спросил Хью. – Им в Дублине стало скучно?

– В Дублине полиция не дремлет. Там особо не разгуляешься. Власти будут докучать расспросами. Надо же ребятам пострелять спокойно.

Удовлетворив любопытство Хью, Изабелла проворно соскользнула с лошади и направилась к одному из кружков. Ребятишки тут же запрыгали вокруг неё, точно щенки на псарне в ожидании кормёжки. Изабелла открыла тряпичную сумку и достала из неё горсть леденцов. Раздав сладости, она расспросила мальчишек как прошёл день и кто оказался самым метким стрелком.

Тем временем, Брендан начал ритуальный обход своего так называемого полка. Товарищи тяжело вешались ему на шею и судорожно вздыхали, точно на похоронах. Брендан каждого из них благословлял, шептал им слова утешения и пожимал руку. Дилан и Хью были немного ошеломлены его поведением. Они ещё ни разу не видели чтобы их отец относился к кому-нибудь так тепло и почтительно.

– Товарищи! – загремел он, подняв руку. Болтовня мгновенно прекратилась, и все глаза, отражающие пламя костра, устремились на него. – Нынче бытует мнение будто для того, чтобы одержать победу над врагом, нужно залезть к нему в голову и начать мыслить, как он. Если вам этих людей не понять, и слава Богу! Не нужно вам душу марать. Вам капитан МакКормак всё рассказал, что нужно знать. Он в молодости побывал в преисподней, чтобы вам туда не пришлось ходить. Так что слушайте его и не читайте писанину всяких английских генералов. Да хранит вас Господь!

И тут Брендан закрепил свою речь гэльским благословением. Фении ответили одобряющим рёвом. Им было отрадно, что полковник Малоун не отнял у них слишком много времени. Они за день наигрались в крикет. Теперь им в самый раз было перекусить сухарями с салом и освежиться пивком или чем покрепче.

Сам хозяин торжества валялся у себя в спальне с очередным приступом головной боли. Брендан, который сам только недавно оклемался от мигрени, проникся к товарищу ещё более глубоким уважением. А как жилось бедняге Эйдану, когда его череп изнутри молотили бесы? Брендан жалел, что не захватил с собой никакого подарка.

В прохладной комнате с задёрнутыми шторами играл граммофон. Невзирая на паршивое состояние, сорокопятилетний капитан МакКормак выглядел величественно. Он был почти шести с половиной футов ростом, и ступни его обтянутых сапогами ног свисали с изножья кровати. У него были мушкетёрские патлы до плеч, не менее впечатляющие усы, хищный орлиный профиль и большие серые глаза с поволокой. Глядя на его внешность, было понятно, почему этот ирландец так высоко поднялся в английской армии.

Спрятав руки в карманы, Брендан уселся на край постели в ногах у капитана.

– Где наш Келли? – спросил он, пренебрегая приветствиями, как тo позволяла глубина их дружбы. – Я его не видел во дворе. Мне с ним надо поговорить.

– Он не придёт, – последовал ответ. – Ни сегодня, ни завтра, ни через год.

– По какой такой причине?

– По простой.

– Что, разочаровался? У него убеждения поменялись?

– Да нет. Всё куда проще. Умер он.

– Как умер?

– Ну вот так. – Эйдан свесил руки и запрокинул голову назад, издав хриплый звук.

– Взял и умер. Очень некстати, осмелюсь добавить.

– Своей смертью?

– Этого мы уже не узнаем. И это ещё не все потери. Бреслин тоже не придёт.

– Он тоже умер? Мать честная, что же это за эпидемия?

– Да нет, Бреслин жив пока. Егo арестовали.

– Где? За что?

– Если бы я знал, где и за что, я бы его наверное вызволил? Доигрался. Так что, полковник, поубавилось в твоём полку. У тебя теперь на два капитана меньше.

Брендана эти печальные новости не слишком смутили.

– Раз так, возьму Донована и О’Грэди из ранга сержантов.

– Это не понравится О’Нилу. Он не любит терять людей, которых сам тщательно выбирал.

Брендан был оскорблён таким недоверием.

– Так я же ему возмещу потери.

– Каким таким образом?

– Я же не с пустыми руками приехал. – Брендан мотнул головой в сторону сыновей, которые в это время выбирали винтовки из груды оружия. – Полюбуйся.

Приподнявшись на тюфяке, Эйдан вытянул шею и выглянул в окно на озарённую кострами поляну. Дилан и Хью выделялись из толпы своими охотничьими нарядами.

– Кто эти славные молодые люди? – спросил Эйдан равнодушно.

– Мои дети.

– Cтранно. Я не знал, что у тебя есть дети. Откуда взял? Никак, из приюта?

– Смеёшься, друг. Кто бы дал мне живых детей на попечение? У меня вон скотина не приживается, и щенки дворовые дохнут. Да нет, сам наплодил. По молодости, по дурости.

– Вот это новости. Значит, у тебя ещё и жена есть?

– Это как посмотреть, – ответил Брендан уклончиво. – По закону, вроде да, есть. Вчера ужином не накормила, а сегодня благословить на дорогу отказалась. Так что, я тебя не осуждаю за то, что ты холостяк.

– Невероятно, – пробормотал капитан, снова погружаясь в мякоть тюфяка. – Вот так служишь бок о бок с товарищем и правды о нём не знаешь. Когда же ты успел жениться? В десять лет от роду, что ли?

– В семнадцать. – Брендан стыдливо потупился. – Дорого пришлось заплатить за мальчишескую глупость. Кажется, ты у нас на свадьбе плясал.

– Так это был не я.

– А кто тогда?

– Это был прежний Эйдан МакКормак, довоенный, которого уже нет. На его место пришёл новый, которого ты видишь перед собой. Он из прошлой жизни ни черта не помнит. – Эйдан расхохотался и раскрыл объятия. – А ну, поди сюда, старый пёс!

Под тяжестью патриотических чувств, Брендан рухнул товарищу на грудь.

– А сам ты кто – молодой кобель? К тебе тут сучки в гости не заглядывают?

– К кому угодно, только не ко мне. Я, родимый, вообще не жилец. Мне бы дотянуть до Рождества.

– Не болтай чушь. Тебе ещё скрипеть и скрипеть. Слушай, я дочь твою видел. Ох, красавица … Не боишься, отец?

– После трансваальской кампании, я самого дьявола не боюсь. И вообще, я этой девахе не указ. – Отхлебнув из фляги, которую протянул ему товарищ, Эйдан махнул рукой. – Она шастает по всяким культурным мероприятиям, речи произносит. Пусть тешится. Замуж всегда успеет. Если только в капкан не попадёт. Мне по чём? Я её от роду не знал, пока её мать не прислала ко мне.

Происхождениe Изабеллы было окутано тайной и самыми изощрёнными домыслами. Многие считали, что её мать умерла. Но существовала ещё одна версия, будто её мать была знатной дамой английских кровей, которая внезапно прозрела, отреклась от всех благ и посвятила себя великому делу. Поговаривали, что её мать была сама графиня Маркевич. Такое тоже не было исключено. У каждой ирландской революционерки должен быть внебрачный ребёнок как обязательный аксессуар. У красавицы Мод Гонн[18] была Изольда, плод любовной связи с французским журналистом Люсьеном Милльвуа. В приличных кругах Мод выдавала девочку то за племянницу, то за подопечную. Так что, нетрудно было допустить, что и у Констанции Маркевич, которая восторгалась Мод и не хотела от неё отставать, были свои секреты молодости. Изабелла походила на неё серыми глазами и худощавым телосложением. Это бы объяснило, почему именно ей графиня поручила опекунство над малолетними «Героями Ирландии».  

Изабелла жила с отцом только урывками. Остальную часть времени она проводила в Дублине, где её общественная жизнь вращалась вокруг деятельности Гэльской Лиги[19]. Она занималась тем, что организовывала танцы, лекции, экскурсии, уроки ирландского языка. У девушки был своеoбразный акцент, который менялся в зависимости от того, с кем она вела беседу. Она легко находила общий язык и с английским офицером, и с ирландским фермером. Это делало её влиятельной и опасной.

– Я думаю, что завтра уже можно будет потихоньку распускать молодёжь, – сказал Эйдан. – Погуляли, и хватит. Не хочу чтобы они у меня тут слишком удобно устраивались. Их же кормить надо. Думаешь, много ячменя да сала можно купить на военную пенсию?

***

Изабеллу несколько озадачивало то, что за последние десять минут Хью так и не воспользовался возможностью сблизиться с ней после того, как они уединились. Пока Дилан, исполненный детского восторга, разбирал оружие, она взяла Хью за руку и отвела в укромное место за домом. Он не избегал её прикосновений, но в то же время не отвечал на них с привычным рвением. Он не набросился на неё с нежностями, как делал это каждый раз, когда они оставались наедине. Их последнюю встречу, состоявшуюся полгода назад в Дублине, можно было смело назвать настоящим интимным свиданием. Они находились в гримёрной Аббатского театра, куда Изабеллу пускали без лишних вопросов. У них в распоряжении была вся ночь. Она позволила ему немного больше обычных поцелуев, куда больше, чем она позволяла другим парням. Она не привыкла рассматривать младшего Малоуна как серьёзную угрозу своему душевному покою и с лёгким сердцем уступила его амурному натиску. Замкнутый, болезненный студент изумил её в тот вечер. Неизвестно откуда он набрался таких смелых идей, из джентльменских журналов или романов Ги де Мопассана, но они, бесспорно, произвели на Изабеллу впечатление. Впервые в жизни земля дрогнула у неё под ногами, а перед глазами сверкнули цветные вспышки. Всё как в книжках. Всё как у взрослых.

Эта кратковременная потеря равновесия напугалa её не на шутку. На какой-то миг распределение власти, установленное между ними, нарушилось. Это было совершенно недопустимо. Удивлять, очаровывать, привязывать – всё это входило в её обязанности. Когда они оба немного поостыли, она вытерла влажные ладони о подол юбки и сказала ему, подавляя дрожь в голосе, что события того вечера лучше забыть и никогда не повторять. Так и до греха недалеко. Хью смиренно кивнул. Румянец на щеках и испарина на переносице Изабеллы были красноречивее любых слов. Хью знал, что он понравился ей. Это всё, что требовалось доказать. Значит, он мог понравиться и другим. Ему льстило, что женщина, которая ещё совсем недавно заявила ему, что между ними больше не будет никакой телесной близости, жаждала продолжения. Теперь была его очередь вежливо и деликатно отвергать её.

Убедившись, что их никто не подслушивал, Изабелла скрестила руки на груди и начала шутливый допрос.

– Ну, докладывай. Как её зовут?

– Понятия не имею, о ком ты.

– О той, ради которой ты страну предал.

– Не говори глупости, Иза. Нет у нас страны.

– Пока что нет, но скоро будет. Я верю, что oсталось совсем недолго.

– Размечталась …

– Не увиливай от ответа. Я не оставлю тебя в покое, пока ты не скажешь мне её имя.

Хью усмехнулся, услышав знакомые повелительные ноты в голосе Изабеллы. Этот обжигающий прищур тоже был ему хорошо знаком. Капитанская дочка привыкла помыкать своими жертвами.

– Мне, безусловно, льстит, что ты думаешь, будто я где-то прячу барышню, тем более англичанку. Откуда столько оптимизма? Неужели ты забыла, что перед тобой Хью Малоун, несчастный хлюпик, который не может пройти десяти ярдов без одышки? Осмеянный, презренный дамами …

– И кто же последний раз тебя высмеял? Сообщи мне её имя и адрес, и я с ней проведу душевную беседу.

– Конечно, когда у тебя старший брат «рыжий бык», от этого не легче. Если бы не он, меня бы уже в живых не было. Возможно, это было бы более достойной участью. Когда забияки ко мне приставали, Дилан бросался мне на помощь и этим делал меня ещё более жалким в глазах прекрасного пола. Видишь, как несправедливо природа распределила свои дары. Дилану досталась внешность. Ему также достались сила, доблесть, выдержка – все качества, которые дадди хочет видеть в своём сыне.

– Хватит прибедняться. Ты уже давно не являешься этим жалким созданием. Допустим, начало у тебя было не самое победоносное. Но я же вижу, как девицы из Гэльской Лиги на тебя заглядываются. Помнишь последнюю вечеринку в Строукстауне? Я учила тебя одеваться, танцевать … целоваться.

– Зря старалась. Я всё равно не собираюсь окунаться с головой в национализм. Какой от меня толк отчеству?

– Ты неплохо сидишь в седле.

– А дальше что? Солдат из меня всё равно никудышний.

С последним утверждением Изабелла не могла не согласиться. Хью явно был создан не для военной службы.

– Нашей стране нужны не только солдаты, но и учёные, – сказала она. – Твой отец это понимал. Думаешь, почему он послал тебя учиться в Дублин? Новой Ирландии нужна будет интеллектуальная элита. Дай сюда руку. – Когда Хью выполнил её просьбу, она её оттолкнула. – Не эту руку, а другую. Я вижу белую полоску на безымянном пальце.

– От вас ничего не скроешь, инспектор МакКормак. Всё-то вы замечаете.

– Я вижу, у кого-то был знойный медовый месяц на полуострове Хоут. Кто-то обжёг свои деликатные грамотейские ручки на солнце и снял обручальное кольцо перед возвращением домой. – С печальным вздохом Изабелла выпустила руку Хью. – Значит, тебя можно поздравить? Я рада, что ты нашёл достойную спутницу, хоть она из вражеского лагеря.

– Откуда такие заключения?

С выражением глубокой тревоги, Изабелла сняла увядающий венок и принялась обрывать лепестки маков.

– А чем ещё можно объяснить твоё молчание? Почему ты не представил её отцу? У тебя должны быть веские причины скрывать свой брак. Сам знаешь, тебе головы не сносить.

Притворяться дальше не было смысла. Хью хоть и не признавался открыто, но и не продолжал отрицать появление в своей жизни новой женщины.

– Дадди всегда сначала стреляет, а потом думает. К счастью, он не всегда попадает в цель. Стрелок из него никудышний. Один раз он целился в старого хромого оленя на расстоянии десяти ярдов и всё равно попал мимо.

– На этот раз он попадёт вот сюда, между рёбер. – Изабелла ткнула пальцем его в бок. – У меня дурное предчувствие.

– И тебя это огорчит?

– Представь себе. Твоя судьба мне небезразлична – хоть ты и предатель.

– Не называй меня так.

– Тебя это слово оскорбляет?

– Ничуть. Просто оно ко мне неприменимо. – Усадив Изабеллу рядом с собой, Хью слегка приобнял её. Он не строил больших надежд на то, что она его правильно поймёт, но всё же счёл своим долгом предпринять попытку. – Предатель – это тот, кто нарушает обещание. А я никаких обещаний не давал ни дадди, ни тебе, ни ирландской республике. Но ты не отчаивайся. Невелика потеря.

Отшвырнув растёрзанный венок, Изабелла уткнулась лицом в худое плечо Хью, точно ребёнок, которому приснился плохой сон. Он вздохнул с облегчением, решив, что она, хоть и неохотно, но смирилась с положением вещей, и прижал её к себе покрепче.

7.

Нежную сцену прервал хриплый кашель, которым Брендан оповестил своё прибытие. Его сопровождала горстка фениев. Среди них был Дилан, который успел найти общий язык с десятилетними мальчишками. Один из шалопаев уже забрался к нему на спину и дёргал его за уши, строя при этом рожицы.

Брендан был приятно удивлён открытием. Вот это неожиданность! Пока он навещал Эйдана, его младший сын миловался с капитанской дочкой. А Хью, оказывается, не промах. Хоть Бог обделил его красотой, но хитрости ему было не занимать. Взял же чем-то!

– Мы вам не мешаем? – спросил Брендан. – Если вам нужно время, мы можем уйти и вернуться минут через десять. Или часа через два. Как вам удобнее.

– Хью рассказывал мне о своей новой работе в Дублине, – ответила Изабелла, поспешно выпрямившись.

Брендан подмигнул ей.

– Ну что, мисс МакКормак? Начнём?

– Не вижу причины откладывать. – Изабелла встала и одёрнула юбку. – Полковник Малоун, книга при вас?

Порывшись в нагрудном кармане пиджака, Брендан достал потёртую библию.

– Клятва внутри, на клочке бумаги. Старая версия, со времён Стивенса. Помню, как сам её зачитывал. – Он поманил своих сыновей. – Ну, готовьтесь. Вот оно мгновение, которого все ждали.

Глаза Дилана вспыхнули.

– Дадди, можно я первым?

– Конечно, будем соблюдать порядок старшинства.

Дилан преклонил колено перед Изабеллой, которая раскрыла библию. Откашлявшись, он прочитал от руки написанную клятву.

«Перед всемогущим Господом, я, Дилан Малоун, торжественно клянусь, что я буду делать всё в моих силах для установления независимости Ирландии, и что я буду подчиняться верховному совету ирландского республиканского братства, и соблюдать его конституцию, уважать авторитет своих начальников, и хранить секреты организации. Да поможет мне Господь! Аминь … »

Аминь … Захлопнув библию, Изабелла свободной рукой погладила Дилана по щеке, потом наклонилась и легонько поцеловала его в губы.

– Надеюсь, Кэтлин МакКлуски не будет возражать?

– Не будет. – Не сводя глаз с ирландской амазонки, Дилан мотнул головой. – А я уж тем более не возражаю. Давай, может ещё раз? Ну чтобы наверняка.

– Хватит, – сказала она, вытирая губы рукавом. – Хорошего понемножку. Нам предстоит ещё одна церемония. – Напустив на себя деловой вид, она посмотрела на младшего из братьев Малоун. – Подходи. Твоя очередь.

Хью покачал головой. Значит, его слова пролетели мимо ушей Изабеллы. Она его не поняла, или притворялась, что не поняла, или не хотела. А смиренное всхлипывание у него на плече было лишь очередной манипуляцией.

– Я не буду с тобой целоваться, – сказал он, засунув руки в карманы и отступив на несколько шагов.

– Смотри. Тебе виднее. Если не хочешь скреплять клятву поцелуем, достаточно произнести слова. Ты нужен республике.

– Никому я не нужен! – воскликнул Хью, будто внутри его него взорвaлaсь граната.

– Какой из меня вояка?

Брендан шагнул к младшему сыну и крепко обхватил за плечи. Фамильярность и угроза слились в этом жесте.

– Я готов закрыть глаза на твои недостатки. Не каждый рождён исполином. Для каждого найдётся дело по способностям.

Фении замычали утвердительно.

– Как чертовски великодушно, – пробормотал Хью, пытаясь высвободиться из отцовской хватки, которая с каждым его рывком становилась всё крепче.

– Послушай, – продолжал Брендан, – я знаю, что не засыпал тебя похвалой. Но всё это изменится. С Божьей помощью, ты дашь мне повод тобой гордиться. А теперь, будь добр, последуй примеру брата. А потом мы откупорим бутылку виски Джеймсон ради такого случая.

Высвободившись наконец из объятий отца, Хью повернулся к нему лицом.

– Не ждите меня. Можете смело напиваться без моего участия. Мне давно пора отсюда. Меня абсолютно не прельщает эта игра в войнушку. Посмотрите вокруг себя, дадди! Вот земля без будущего. Сколько ещё неудачных восстаний потребуется, чтобы вы это осознали? И вообще, не думаю, что моя жена, англичанка, будет в восторге от всего этого. Впрочем, она не рассматривает вас как угрозу.

Брендан рассмеялся. Никто к нему на этот раз не присоединился.

– Жена англичанка, говоришь? Ничего себе пошутил!

– Настоящая леди, талантливейшая пианистка. Когда она играет сонату Бетховена, время останавливается.

– Она хромая, эта твоя пианистка? Слепая в одном глазу?

– Она красавица. А главное, она любит меня.

– Нельзя же так завираться, парень.

– Он не врёт, дадди, – встрял Дилан. – Это всё чистая правда.

– Я вижу, ты с ним заодно? Решил ему подыграть ради забавы? Вот это братская солидарность. Ничего себе, шуточки.

– Это не шуточки, дадди. На самом деле есть английская пианистка. Хью с ней совсем недавно спутался, этой весной. В церкви сошлись, и вышли уже обвенчанные. Это она помогла Хью найти работу. Даром что протестантка. Братишка мой неплохо устроился. Повезло ему. Такой пышный пир после долгого поста.

Брендан насупился, пытаясь вникнуть в услышанное. То, что младший сын оказался предателем, это его особо не удивляло. От Хью стоило ждать чего-то подобного. Но как мог Дилан, праведный и отрытый, утаить грех брата?

– Постой, погоди. – Брендан всё ещё не был уверен, что правильно понял. – И ты знал об этом и молчал? Тебе в голову не пришло мне доложить?

Дилан пожал плечами.

– Какой смысл был докладывать? Вы же знаете, дадди, как упрям Хью. Если он что-то задумает, его уж не остановить. Меня на свадьбу никто не приглашал. Пришёл из церкви с кольцом на пальце и отрубил: «Всё, женился я». Это же не моя тайна, чтобы я её разглашал. Oн сам собирался вам доложить.

Хью испытывал странную смесь боли и облегчения, как от нарыва, который долго назревал и в конце концов лопнул.

– Ну вот, теперь вы верите? – сказал он, откинув тёмную голову. – Или мне придётся представить копию свидетельства о браке из городской ратуши? Я не питаю ненависти к англичанам. Они ко мне хорошо относились, куда лучше чем мои собратья ирландцы. Мой тесть помогал мне с диссертацией. Он дал мне деньги на еду, когда Дилан пропил последний шиллинг. Эти проклятые англосаксы спасли меня от голодной смерти. – Хью умолк на мгновение, проигрывая в памяти события прошедшего месяца. – Вы должны гордиться мной, дадди. Я добился того, о чём вы могли только мечтать – я совратил женщину из вражеского стана.

Последние слова были достойны шекспировского злодея. «Я совратил женщину из вражеского стана …» Нехило сказано! Десятки челюстей одновременно отвисли. Молодые фении наблюдали за происходящим с огромным интересом. За всю историю их круга в Болотном Перевале ничего подобного не случалось. Им только что выдали бесплатные билеты на представление. Они, ничего не подозревая, приехали в имение к капитану МакКормаку поиграть в крикет, погреться у костра, погрызть сухарей и поболтать с товарищами, а тут такие страсти! Надо же?

Большинство искренне сочувствовали полковнику Малоуну. Не повезло ему с детьми, однако. Один – предатель, а другой – сообщник. Конечно, всем было любопытно узнать, как он с ними рассправиться. Не мог же он всему этому попустить.

Наперекор инстинкту самосохранения, который в нём и так был слабо развит, Дилан приблизился к отцу, опёрся на его плечо и украдкой начал стягивать с него ружьё, приговаривая успокаивающим голосом.

– Дадди, не всё так ужасно. Всякое бывает. Вы устали. Пойдём в дом, a? Там и поговорим. Ребятам домой пора. Чего мы их тут задерживаем?

Брендан быстро смекнул, что старший сын пытался его обезоружить. Oн вцепился в ружьё и не отпускал.

– Дадди, не нужна вам эта штука, – продолжал Дилан. – Зачем? Мы же не собираемся на охоту. Завтра поедем, уток постреляем, зайцев, оленей. Кто ни попадётся на пути, всех, всех постерляем. А сейчас не надо.

Фении, как по команде, отпрянули на несколько шагов назад, расширив круг, предоставив актёрам больше места. В эту минуту отец и сын походили на детей, которые боролись за игрушку. Раздался выстрел. За ним последовал истошный женский крик. Изабелла бросилась к Дилану, который стоял, закрыв лицо руками. У него между пальцев струилась кровь. При этом он бормотал: «Ничего, ничего … Сущие пустяки. Просто царапина».

Когда ему наконец насильно отвели руки, всеобщему взору предстал масштаб ущерба. Пуля задела скулу, повредив мышцу. Прекрасное лицо Дилана тут же потеряло симметрию. Разорванная щека обвисла. Всё ещё убеждая товарищей не паниковать, Дилан рухнул у ног Изабеллы.

– Полковник Малоун! – воскликнула капитанская дочь, заляпанная кровью новобранца. – У вас совсем нет уважения к моему отцу? Не стыдно вам выяснять семейные отношения на глазах у его людей.

Глядя на всё это, Хью понимал, что ему было в самый раз смыться. Уж слишком много неприятностей он причинил за один вечер. Oн уже было наклонился чтобы собрать свои книги, но в последнюю минуту передумал и вскочил на коня, решив не терять больше времени. Этот шаг не был продиктован трусостью. Скорее наоборот. Он знал, что никто из фениев не бросится ему на помощь, если отцу взбредёт в голову погнаться за ним. Следующая пуля вполне могла засесть у него в спине.

Скованный ступором, Брендан стоял над старшим сыном, пытаясь вникнуть в то, что натворил. Достав из кармана флягу с самогоном, опустошил одним залпом и скрылся из виду.

***

Когда Дилан пришёл в себя, ни отца, ни брата не было по близости. Он лежал на освобождённой постели капитана МакКормака. Его голова покоилась на коленях Изабеллы, которая пыталась остановить кровотечение. Веки его так распухли, что он почти ничего не видел. Однако, голос Изабеллы звучал отчётливо.

– Удивительно, как вынослива человеческая голова. Мой отец – живое подтверждение этому. Мне до сих пор не верится, что он вернулся живым из Южной Африки. Он почти ничего не видит левым глазом, и у него постоянно звенит в ушах. Боюсь, нам придётся отвезти тебя в город, показать тебя настоящему врачу. Тут без швов не обойдётся. Надо ещё придумать более или менее правдоподобную историю. Мы же не собираемся рассказывать, как это случилось на самом деле?

– А ведь правду говорят, – протянул Дилан. К счастью, его речь не пострадала.

– Увечье, нанесённое рукой отца – вовсе не увечье. Это своего рода талисман, который тебя оберегает в битве.

Окровавленные руки Изабеллы замерли и чуть не выронили бинт. Ей доводилось слышать немало пафосного бреда от новобранцев, но слова Дилана, произнесённые на полном серьёзе, ввели её в замешательство. Он был не так умственно изощрён, чтобы иронизировать, что так легко давалось его брату. Если бы Хью сказал то же самое, это прозвучало бы как издевка , и можно было бы посмеяться. Но oт высказываний Дилана ей стало жутко.

– Откуда ты это взял? – спросила она его наконец. – Кто тебя такому научил?

– Ей-богу, не помню.

– Потому что ты сам это придумал. Признайся. Тебе хочется в это верить, не так ли? Именно это тебе не даёт броситься в объятия англичанки, как это сделал Хью. Не подумай, что я тебя осуждаю. Я прекрасно понимаю, почему ты хочешь оправдать жестокость отца.

– Но это не жестокость, когда исходит от того, кто дал тебе жизнь. Дадди любит меня больше всего на свете, как и я его. Он для меня ничего не жалеет.

«Ни тумаков, ни пуль …», –  подумала про себя Изабелла.

В этот вечер полковник Малоун открылся ей в новом свете. До этого она ни разу не видела его в сопровождении обоих сыновей. Брендан всегда приезжал в Болотный Перевал один.

– Всё равно, пуля есть пуля, – продолжала она. – Чуть ближе к виску, и мы бы сейчас не вели с тобой эту философскую беседу. Мы бы все всем отрядом рыли тебе яму.

– Дадди знает когда остановиться. Он знает сколько я могу вытерпеть. Говорит, что в ближайшие десять лет будет война. Он хочет, чтобы я был готов. Вот и всё.

– Прости меня за наглость, но ты собираешься применять эти псевдо-спартанские методы на собственном ребёнке? Я в курсе того, что случилось у вас с Кэтлин. Допустим, она родит тебе мальчика. Ведь ты хочешь мальчика? Ты будешь его бить по голове лопатой? Почему бы не начать с ранний лет.

– С Божьей помощью, до этого не дойдёт. К тому времени, когда мой сын подрастёт, мы будем жить в свободной стране. Уже не нужно будет … воспитывать детей так сурово. Будет рай на земле. Достаток, равенство … Разве у нас не такие планы? Ведь ты это обещаешь парням, которых приводишь к отцу?

– Не дёргайся. Я ещё не закончила перевязку. Твой отец превзошёл самого себя на этот раз.

Дилан с усилием поднялся на постели и повернулся обезображенным лицом и Изабелле.

– Я задал тебе вопрос. Не юли. Ведь ты это обещаешь парням? Свободу через десять лет?

– Да, – сказала она наконец. Ответ её прозвучал не очень убедительно. – Я говорю им то, что мне говорит мой отец. В конце концов, он у нас знаток по военному делу. Христа ради, угомонись и дай мне закончить. Я не слишком уверена в своих медицинских навыках. Завтра же чуть свет идём к врачу. Скажешь ему, что ты чистил ружьё и не знал что оно заряжено. Да, ты будешь выглядеть идиотом, но по крайней мере обойдётся без вмешательства полиции.

– Не нужен мне врач. Кэтлин сама меня залатает. Она знает, что делать. Она меня с детских лет по кускам собирала. Я всё расскажу, как было. Только про поцелуй умолчу. Не надо ей этого знать. Грех на мне.

– Тебе виднее, – ответила Изабелла. – Я сдаюсь.

Смыв засохшую кровь с его лица мокрым полотенцем, она взбила ему подушку и накрыла его простынёй.

– Дадди ещё будет мной гордиться, – пробормотал он. – Вот увидишь.

8.

Сырой Холм

«Ещё один секрет погоды не делает», – думала Марин, лежа в объятиях Алека на дне покачивающейся рыболовной лодки. Туман, окутывающий озеро, полностью скрывал их из виду. Какое-то чувство деликатности подсказывало им, раз они решили согрешить, то лучше было это делать на нейтральной территории. Осквернять святилище вроде хлева или сеновала они не смели. Такие места предназначались для молодых и свободных влюблённых.

Немного поостыв после неистового соития, они разговорились о политике, о предстоящих выборах. Марин было приятно поговорить с мужчиной, который, если не причислял себя к yнионистам, то по крайней мере мог терпеливо выслушать её мнение.

– С первого дня нашей совместной жизни, Брендан карал меня за то, что я не разделяла его политический убеждений, – жаловалась Марин. – Дать ему волю, он бы насыпал мне гвоздей в чашку чая.

– А ты и не обязана была их разделять. Я ему сто раз говорил, что ба… что женщинам нечего делать в политике. Оголтелых дураков хватает среди мужчин. Пускай они отнимают землю у лордов и раздают крестьянам.

– Я не хотела кривить душой и притворяться, будто я с ним соглашалась. Нет, я лояльно отношусь к республиканцам, если они мыслят здраво. Но мне и правдно было смешно, когда он заводил разговор про Кухулина и манчестерских мучеников. Вроде, взрослый человек на вид, а фантазии как у десятилетнего. Вот я ему и дала знать. Не открытым текстом, конечно, но … он понял что я не полезу с ним на баррикады и детей не пущу.

– Ну и правильно сделала, что не смолчала, – поддержал её Алек. – Двадцатый век на дворе. У ба … у женщины должно быть своё мнение. Коли тебе монархия по душе, то муж тебе не указ.

– Только вот теперь я за свою честность расплачиваюсь, при чём недёшево. Муж отобрал у меня детей. Наверное, мне стоило быть мудрее, хитрее. Теперь я думаю, что, если бы я пошла ему навстречу, где-то подыграла, может быть, меня бы не разлучили с сыновьями. Но я не разделила его патриотического чувства. Чего я ожидала? Так мне и надо.

Марин продолжала смеяться, дерзко и нервно, как напакостившая школьница, увильнувшая от наказания. Вид у неё был немного смущённый, но ничуть не виноватый. Наслаждение было слишком ярким, слишком острым, чтобы она позволила голосу совести его омрачить.

Приподнявшись на локте, Алек удовлетворённо наблюдал за гаммой эмоций на её влажном, покрасневшем лице, которое теперь казалось таким молодым. Он уже давно мечтал потискать жену соседа. Почему-то он был уверен, что ей понравится, и она обязательно попросит добавки. На собственную у него не было жалоб. Дорофея была мировой бабой, просвещённой и понимающей, даже грубой, как все медики. Она прекрасно воспитала его дочь от первого брака и ещё нарожала ему троих мальчишек. Никогда не хандрила, не ныла и не страдала всякими бабскими болячками. Если у неё и случались всякие напасти вроде воспалений и выкидышей, она разбиралась с ними незаметно для мужа, без лишних жалоб и истерик. Давала ему часто и с удовольствием. Просто, у Алека оставалось ещё достаточно любви в запасе, чтобы поделиться и с другими. Приласкать недолюбленную бабёнку – это всё равно что отдать лишнее ведро картошки голодному. Марин была не первой замужней женщиной, которую Алеку удалось соблазнить. Он вовсе не собирался рушить её брак и по-прежнему считал Брендана одним из своих лучших друзей, каким бы извергом тот ни был. Алеку просто хотелось показать Марин, что она была ещё жива, и не слишком стара, и всё у неё работало как нужно.

– И как нам теперь жить, мистер МакКлуски? – сказала она, когда приступ смеха прошёл.

– Как прежде жили – только веселее.

Марин покачала головой.

– Не по-божески это.

– А что по-божески? – Алек затянулся самокруткой. Пепел сыпался ему на мохнатую грудь. – Было бы лучше, если бы ты с каким солдафоном спуталась?

– Каким солдафоном? Ты что за чушь несёшь?

– Аааа, – протянул Алек всезнающе, – тут неподалёку штаб установили. Перевели горсточку офицеров. Усики холёны, сапожки. Аты-баты … Слыхал я, как мундир действует на баб.

– На меня не действует.

– Это ты сейчас так говоришь. Не так давно ты меня посылала к чёртовой матери. Втрескалась бы на свою голову. Потом бед не обралась бы. Солдафон напел бы тебе в уши. А со мной всё по-честному. Я тебе ничего не обещал и не предлагал кроме … Ты сама видела. Я же не чужак. Вашей семье зла не желаю. И вообще, мы теперь, считай, одна семья. Скоро общие внуки будут. Твой сын, да моя дочь … Короче, не грех это. Вот если бы с Волшем или Дуганом, тогда был бы грех.

Марин была благодарна Алеку за то, что он так легко и просто нашёл оправдание их поступку и снял с неё ответственность. Не грех, значит не грех. Боже, как ей не хотелось выходить на берег. Она бы с радостью провела всю ночь в лодке, под покровом тумана и забвения, но дома её ждала Агнеса, которой она пообещала совместный ужин. Более того, она привезла ей из города новую шляпку, мягкую вязаную шаль и чулки. В следующий раз можно было бы взять Агнесу в табачную лавку и попросить постоять за прилавком. Не век же ей выгребать за свиньями.

***

Когда Марин вернулась домой в половине девятого, её ждала запечённая куропатка, тушёная морковь с грибами, поджаренный хлеб с тмином и жбан золотистого эля. Девочка, как всегда, постаралась. Более того, полы были вылизаны. От вчерашней пирушки не осталось ни следа. Агнеса тут же напялила обновки, предварительно расцеловав покровительницу, и закружилась по гостиной.

Перед тем, как сесть за стол, Марин ещё раз глянула в зеркало, чтобы убедиться в том, что лицо её не выдавало перемен, случившихся в её душе за последние несколько часов. Утром она вышла из дома пренебрегаемой женой, а вернулась прелюбодейкой. Нет, никаких следов греха на её лице не было видно. Те же самые мелкие морщинки вокруг глаз. То же самое пигментное пятно на переносице. Разве что причёска слегка растрепалась. Изменять, оказывается, легко. Почему она раньше на это не решилась? Адское пламя её не поглотило. Тело её не покрылось ужасными волдырями и язвами. Может, Алек был прав, и это действительно не было грехом?

– У меня есть племянник Бенедикт, – сказала Марин, когда они с Агнесой уже сидели за столом. – Мы его называем Бенни. Ему пятнадцать лет. Он только что вернулся на лето из монастырской школы. Я думала вас познакомить. Он скромный, обходительный мальчик. Обожает музыку. Ты можешь сыграть ему на арфе. Его это очень впечатлит. Он уже девять месяцев не видел девочек.

Девочка промычала с набитым ртом. Она обычно не задавала вопросов хозяйке. Их разговоры в основном состояли из монологов Марин, разбавляемых поддакиванием Агнесы.

– Я понимаю, тебя всё это сейчас не очень интересует, – продолжала Марин, – уроки музыки, литературы. Но в будущем тебе это очень пригодится. Ты получишь образование, настоящее образование. Я всё для этого сделаю. Хоть медицинское, хоть экономическое, хоть юридическое. Сейчас девушек принимают на все факультеты. Подумай. У тебя будет настоящая работа. Это тебе не рассыпать табак. И если надумаешь выходить замуж, у тебя будет достойный выбор. Ты не будешь ходить по приходским пикникам, где к тебе будут приставать грубые деревенские парни, которыми движут инстинкты и фантазии, что угодно, только не здравый смысл. Я очень надеюсь, что вы с Бенни поладите. Прошу тебя, будь с ним приветлива. Он очень робкий. Ты слушаешь меня?

Вопреки правилам этикета, которые Марин так старалась привить своей подопечной, она протянула руку через стол и дёрнула девочку за косу чтобы привлечь её внимание.

– Угу, – последовал машинальный ответ. Дожевав крылышко куропатки, Агнеса выплюнула косточку и чопорно промокнула жирные губы салфеткой. – Ну вот и всё. Смели всё с блюда. А теперь что делать будем, хозяйка? Плакать?

– Слёзы на десерт, – усмехнулась Марин. – У меня есть идея получше. Раз уж мистера Малоуна нет дома, нальём себе по чарке медового ликёра.

Агнеса была равнодушна к сладостям и спиртному, особенно к их сочетанию, но она не смела перечить хозяйке, которая в тот вечер казалась на взводе. Женская половина семейства не имела доступ к запасам «Драмбуи» мистера Малоуна. Девочка чувствовала, что её покровительница искала способ насолить благоверному. Принимать участие в закулисной домашней драме было обременительно, но в то же время заманчиво. Ведь у Агнесы не было опыта жизни в семье. Господа Малоун были первым наглядным примером супружеских отношений. Агнеса была от природы наблюдательна, однако не спешила делать для себя выводы. У неё сложилось впечатление, что женским предназначением было находить тонкие, изощрённые способы действовать мужу на нервы, избегая открытого скандала. Довести человека до белого каления и в то же время не дать ему взорваться – это настоящее искусство.

***

            На утро Марин разбудила Агнесу раньше обычного. Напоив сонную девочку крепким чаем, она принялась за работу. Вместо обычной косички, она сделала ей настоящую причёску, совсем как из дамского журнала, с ленами и шпильками. Затем она напудрила девочке лицо, от чего у бедняжки тут же зачесался нос, и заслезились глаза. Агнеса покорно терпела издевательства, ещё не зная, что основные испытания были впереди.

– Я не знала, что мы собираемся на бал, госпожа, – сказала она, когда перевоплощение было завершено.

– Уважающие себя леди всегда так выглядят, – ответила Марин. – Когда на тебе отутюженная блузка и модная облегающая юбка, меняется твоя осанка. А ведь люди встречают по осанке. Не важно, куда ты идёшь. Даже если ты собираешься провести весь день одна дома, у тебя будет совершенно другое насторение. Создаётся ощущение торжества. И даже обычный яблочный сидр на вкус как шампанское.

Агнеса подозревала, что все эти высказывания были из того самого дамского журнала, из которого хозяйка почерпнула идеи для причёски. О том, что такое шампанское она могла только догадываться.

– А если ты идёшь на работу в лавку, – продолжала Марин, – к тебе покупатели относятся более учтиво. Ты слыхала, что к нам перевели гарнизон? Теперь к нам будут заходить английские господа. Вот они обращают внимание на то, как девушка за прилавком одета. Они знают цену элегантным нарядам.

– Кажется, мистер Малоун не любит англичан, – отметила Агнеса.

– Это правда. Но мистер Малоун не приносит столько денег в дом, сколько приношу я. Чего он в жизни добился? Разве что унаследовал кусок земли, которую выдали в награду его деду за службу в королевской армии. И что он делает с этой землёй? Он держит нерадивых издольщиков, половина которых платит через месяц, а другая половина вообще не платит. Я люблю англичан за то, что они платят. – Поставив девочку перед зеркалом, Марин обняла её из-за спины. – Не принимай слова мистера Малоуна близко к сердцу. Англичане нам не враги. Они наши защитники. Во время великого голода, который ни ты ни я, слава Богу, не помним, англичане кормили нас. Эти люди создали могущественную державу, и входить в состав этой державы почётно и выгодно. Если найти общий язык с этими людьми, жить можно очень комфортно. Трудно живётся лишь гордецам, которые не хотят или не умеют служить империи. Ты меня поняла?

Девочка кивнула. Слова Марин звучали вполне логично. Хозяйка – мудрая предринимательница, элегантная леди. Её муж – гордец и глупец.

Родерик Долан уже ждал их во дворе. Рядом с ним в повозке сидел его сын Бенедикт, тот самый образцовый джентльмен, которого так расхваливала Марин. Это был рослый и рыхлый парень, точно слепленный из дрожжевого теста. Представившись, он вытащил из кармана липкую карамель в надорванной обёртке и предложил Агнесе. Во время разговора он избегал смотреть ей в глаза, но его руки, скользкие, точно ласты тюленя, каким-то волшебным образом находили её. Повозка была слишком тесной для четверых человек, один из которых занимал сразу два сидения. 

– Правда, он милый? – Марин спросила Агнесy, как только они остались наедине в прохладной тёмной комнате, где хранился инвентарь. – И он тебя уже успел угостить.

– Угу. Хорошего человека должно быть много. Узнать его целиком займёт много времени, это точно.

– Пусть его габариты тебя не смущают. Он с возрастом обязательно похудеет. То же самое было с его отцом. Родерик бы таким пухлым кабанчиком, а потом за одно лето так вытянулся, и стал таким складным. Все девчонки не могли своим глазам поверить. Все рвались с ним танцевать. Решено. Я поставлю вас с Бенни за прилавок. Вы так мило смотритесь рядом. Эх, надо бы фотоаппарат раздобыть.

На протяжении всего дня Агнесa стоически терпела присутствие Бенедикта, как и боль от шпилек, которые впивались ей в голову. Она думала лишь о том, как придёт домой, распустит волосы, смоет с лица пудру и напялит свой привычный растянутый свитер кардиган.

***

Вернувшись из лавки в тот вечер, Марин увидела коней во дворе. Муж и сыновья вернулись из своей поездки. Oнa не ожидала, что они вернутся так скоро. Судя по словам Брендана, они собирались отсутствовать по меньшей мере неделю. Видно, рыбалка не удалась? Рыба не клевала?

Агнеса тут же побежала умываться и переодеваться.

Брендан и Дилан встретили Марин натянутым смехом. Было такое впечатление, будто они намеренно ждали её возвращения, чтобы создать иллюзию веселья.

Увидев распухшее и забинтованное лицо старшего сына, oнa перекрестилась.

– Мать честная! Что случилось?

– В жизни не поверите, – сказал Дилан, перевeдя дыхание. – Такая нелепость. Мы охотились и подстрелили оленя. Когда я бросился свернуть ему шею, он как вскочит на передние ноги, да как пырнёт меня в лицо рогами. Чудом глаз не выколол. А то пришлось бы в пираты податься. Только не падайте в обморок, мамми. Не так всё ужасно как выглядит.

Марин вовсе не собиралась падать в обморок. Напротив. У неё чесались руки сделать лицо сына симметричным, чтобы правая сторона была разукрашена не хуже левой.

– Кэтлин уже видела тебя в таком виде?

– Пока нет. В её положении лучше не смотреть. Хотя, она не из слабонервных. У её мачехи учебники по тра … тра-вма… Чёрт, забыл как это называется.

– Травматологии, – договорила Марин. – Я бы на месте Кэтлин дважды подумала, стоит ли выходить ли замуж за такого идиота, как ты. Детские шишки тебя не научили ничему?

– Мамми, ну зачем так? На мне всё быстро заживает. И вообще, шрамы придают характер.

– Это бред, который пропагандируют в куртуазных романах про офицеров наполеоновских войн. Как тебе с таким лицом в школе преподавать? Когда начнётся учебный год, тебя директор на порог не пустит. Ты детей распугаешь. Кстати, где твой брат?

Дилан неуверенно взглянул на отца, точно спрашивая его разрешения. Брендан лишь пожал плечами.

– Хью вернулся в Дублин, – ответил он за сына. – Ему там какая-то халтура подвернулась, нe то учительская, нe то секретарская. Грех было не взять.

– Но он ничего не говорил мне про свою работу.

– Вы считаете, что ваш великовозрастный сын обязан отчитываться и расшаркиваться перед вами? Он вообще мог не приезжать из Дублина. Он сделал нам великое одолжение, побаловав нас своим присутствием на целые сутки. Вы не слыхали? Bаш Хью теперь настоящий столичный джентльмен.

– Как же он уехал, не попрощавшись? Это не похоже на него.

– Напротив, очень даже похоже. Плохо вы его знаете. Это в его духе, партизанить, держать родителей в неведении. А вообще, завязывайте со своей хандрой. Нам этого балбеса женить надо. – Он кивнул в сторону Дилана. – Отец Ханлон хочет успеть провернуть все церемонии перед тем, как его переведут в Бойл. Если девка МакКлуски пойдёт к алтарю с заметным пузом, это будет выглядеть некрасиво. Надо их обвенчать, пока Дилан жив, пока его дикий кабан не загрыз.

9.

Роскоммон, 1931

Мик,

Ну вот, я опять в доме кузена. Пока я исследовал развалины поместья в соседнем графстве, у него родилась дочь. Лиам уже поговаривает о том чтобы послать её в Александрийский колледж. Надеюсь, это шутка. Нечего ей делать в том протестантском гадюшнике. Я ничего не имею против протестантов. Но когда ребёнок из простой католической семьи попадает в такое учреждение, это всегда удар по самолюбию. Не знаю, какой силой духа надо обладать, чтобы всему этому противостоять. Лиам так мечтает вслух сейчас, потому что это его первый ребёнок. Когда у него родится ещё двое-трое, он спустится на землю и запоёт в другом ключе. Это сейчас он готов пожертвовать всем на свете, всё продать до последней пуговицы, лишь бы у малютки Каролины было многообещающее будущее. А если, паче чаяния, эти жертвы не оправдаются? Пока позволяют обстоятельства, родители будут внушать своему ребёнку, что он король или королева. Но когда ситуация изменяется в худшую сторону, они не задумываясь стянут маленького монарха с трона за уши. Моя мать тоже была первенцем, золотое дитя золотой пары, академика и пианистки. У неё было всё, что могла ожидать дочь прогрессивных, либеральных родителей, рождённая на закате викторианской эпохи. Тот самый Александрийский колледж, потом лондонская консерватория. Но в конце концов жизнь внесла свои поправки.

Я показывал тебе фотографию своей матери в концертном платьe? Эту фотографию сняли в 1908 году, перед её последним выступлением в Лондоне. Это платье я видел на ней много раз, когда оно уже выцвело и потеряло вид. Она надевала его, когда у неё на душе было особенно тяжело и мрачно. В такие дни она запиралась в музыкальной комнате и играла Шуберта. В моей матери есть что-то от Мисс Хэвишем из романа «Большие надежды». Ты хоть читаешь Диккенса? Eсть y него такая героиня, тронувшаяся старая дева, которую много лет назад жених бросил перед свадьбой. И вот она проводит целые дни в тёмном, заброшенном доме в своём пожелтевшем подвенечном платьe. Я понимаю, это не самое лестное сравнение. Я очень любил свою мать, невзирая на её причуды и жестокости. Думаю, она тоже любила меня по-своему. Во всяком случае, она не винила меня в своих неудачах. К тому времени, когда я родился, жизнь её уже была разбита. Я был плодом той самой запретной любви, за которую моим родителям пришлось расплатиться сполна.

Только не вздумай проводить параллель с Ромео и Джульеттой. Я знаю, что эта тошнотворная мысль проскользнула у тебя в голове. Каждый раз, когда заходит речь о влюблённых, которые обвенчались наперекор своим семьям, их тут же сравнивают с шекспировскими героями и пророчат им такой же исход. Это сравнение слишком упрощённое и неточное. Начнём с того, что мои родители не умерли в один день, хотя их смерти по любым меркам были немного преждевременными. Помимо консерваторской фотографии моей матери, у меня есть ещё одна, где они с отцом на пристани в гавани Хоут. Думаю, эта фотография была снята во время их свадебного путешествия. Они не убежали на край света, а остались в окрестностях Дублина. У них такой вид, будто они ограбили банк. Ещё приходит на ум картина «Эдемский cад», которую написал английский художник по фамилии Голдвин Ривьер. Там молодая пара гуляет под дождём. За этим полотном кроется история из жизни. Светловолосая девушка была наследницей, от которой отреклись родители за то, что она вышла замуж за человека из низшего слоя общества. Говорят, художник написал эту картину, чтобы помочь молодым материально. Эта пара чем-то напоминает мне моих родителей. Правда, лицо у той девушки доверчивое и счастливое, какое я никогда не видел у матери.

Что-то я отступаю от главной темы. Спасибо, Мик, что у тебя хватает терпения на мои сумбурные исповеди. Можешь не сохранять мои письма. Главное чтобы они не попали на глаза посторонним. Впрочем, какое мне дело? У меня нет никаких секретов.

Брен

***

Дублин, июнь 1910

            Летняя гроза отмыла до блеска мостовую на Франкфорт-aвеню. Гладкие чёрные булыжники лоснились при свете фонарей. Цветочные клумбы, окутанные паром, издавали свежий, землистый аромат.

Kвартирa семейства Эшли была освещена, хотя было глубоко за полночь. Сам профессор уехал на месяц в родной Белфаст, забрав с собой сына и младших дочерей. В просторной дублинской квартире осталась лишь старшая дочь Эдита Джозефина, которая с некоторых пор носила фамилию Малоун. На кушетке была свалена груда детских платьев, распоротых в талии.

Сама Эдита была затянута в шёлк цвета шампанского. На её шее сверкало массивное колье из горного хрусталя. Стиснув зубы, она остервенело барабанила по клавишам немецкого рояля, на крышке которого сидела кукла с золотистыми кудельками. Пламя свечи подрагивало в такт аккордам из «Патетической» сонаты Бетховена.

На середине рондо она вдруг резко прервала игру и взяла в руки фарфоровую слушательницу.

– Ну, Бетси, выноси приговор. Только честно , без обиняков. Как тебе моё выступление? Надеюсь, не слишком позорно? – Какое-то время она смотрела в стеклянные глаза. – Бетси, как не стыдно! Я просила тебя ответить честно, а не жестоко. Да, я прекрасно отдаю себе отчёт, что я не в форме. И ко всему прочему, это пианино расстроено. Я последний раз играла на приличном инструменте два года назад. Эта развалюха не в счёт. И если моя техника сдала, это не по моей вине. В конце концов я не по собственному желанию покинула лондонскую консерваторию. Это моему отцу пришла в голову блестящая идея вытащить меня оттуда. Он тронулся после маминой смерти. Он хотел, чтобы я вместо неё занималась школой. Как же! Это мамино наследие. Нельзя же было это дело пустить на самотёк. И что он сделал? Угробил мой шанс прославиться. Это тот самый человек, который принимает голодных студентов у себя дома и помогает им писать диссертации. Он великодушен и щедр ко всем – кроме родной дочери. – Вздохнув, Эдита прижала куклу к груди. – Эх, Бетси, мне бы твою фарфоровую голову! Может, тогда бы она так не раскалывалась.

Между страниц нот лежала записка, которую отец оставил своей старшей дочери перед отъездом в Белфаст. Эдита прочитала её несколько раз и каждый раз находила в нём новые оскорбительные замечания, от которых у неё закипала кровь.

Милая моя девочка,

В наше отсутствие у тебя будет время поразмыслить над своими поступками и чем они были продиктованы. Ты всё ещё сердишься на меня за то, что я якобы принудил тебя к неоправданной жертве, когда заставил тебя покинуть Лондон. Спускаться с небес всегда больно и обидно. Будем откровенны. Новой Кларой Шуманн ты бы скорее всего не стала. Тебе не было смысла продолжать образование, с целью выйти на большую сцену. Сольные выступления на благотворительных концертах и студенческие гастроли не в счёт. Мы говорим о действительно большой сцене, на которой место единицам. Человек, который сулил тебе Олимп и засыпал тебя напыщенной похвалой, преследовал свои эгоистичные цели. Твоё долгосрочное благоденствие его не беспокоило. Я понимаю, что ты была опьянена его комплиментами и обещаниями, так же как и он, в свою очередь, был опьянён твоей красотой, до такой степени, что пренебрёг своим долгом по отношению к собственной семье (осмелюсь заподозрить, что не в первый раз). Но пойми, нельзя принимать судьбоносные решения на пьяную голову.

Когда-нибудь ты оценишь этот подарок, который тебе оставила покойная мать в виде музыкальной школы. У многих твоих однокурсниц и такого нет. Им светит в лучшем случае заурядная семейная жизнь, в которой вообще нет места музыке.

Я надеюсь, что вопреки моим опасениям, этот роскоммонский юноша, перед которым я безрассудно распахнул двери своего дома и с которым ты так же опрометчиво связала судьбу, окажется достойным тебя. Дай Бог, чтобы кровь его предков не проявила себя в самый неподходящий миг. В противном случае, позволь мне напомнить тебе, что наша вера допускает отступление от клятвы оставаться в браке пока оба супруга живы. Ты всегда сможешь сделать шаг назад. Вполне возможно, подобный шаг не все одобрят. Даже самое прогрессивное общество относится к разводам не слишком лояльно. Как философ, либерал и, наконец, сторонник женских прав, я должен придержать свои претензии. Но как твой отец, который вкладывал в тебя силы и средства на протяжении двадцати трёх лет, я оставляю за собой право сомневаться в твоём здравомыслии и осуждать твой выбор. В любом случае, я никогда не отрекусь от тебя.

С любовью,

Ричард Сэмьюел Эшли, доктор философии

Самое возмутительное в этом письме, помимо тёплого отческого тона, было то, что Эдита не могла оспорить ни один из его доводов. Отец смотрел ей в душу точно в воду. Он раскусил её и при этом принимал и прощал. Одна эта мысль заставляла её дрожать от злости. Все её подростковые капризы и истерики он воспринимал с усталой, снисходительной улыбкой. Не это ли самое изощрённое проявление родительской тирании? Если бы он ей открыто угрожал, по крайней мере у неё был бы против него козырь. А так он протащил её носом по всем её заблуждениям и при этом добавил «с любовью».

Щелчок замочной скважины заставил её вздрогнуть. В блестящей крышке рояля отразился знакомый силуэт.

– Смотри, Бетси, кто явился, – проговорила она и медленно повернулась лицом к Хью, который застыл у двери, скрестив на груди руки. – Mой блудный супруг. Честно говоря, я не думала, что его отец живым отпустит.

– Нет у меня отца.

– Значит, ты его убил?

– Что-то в этом роде. – Устало вздохнув, он переместил тяжесть тела с больной ноги на здоровую. – Христа ради, убери эту чёртову куклу. Меня от её глаз передёргивает.

– Мне было одиноко, – последовал обиженный ответ. – Бетси составила мне компанию. Что мне было делать? Через три дня после свадьбы ты сорвался и уехал.

– Предварительно объяснив ситуацию. Я же не бросил тебя без предупреждения. Мне нужно было съездить в Роскоммон. Отец ожидал нас. Не мог же я отправить Дилана одного. Мы всегда путешествуем вместе. Как бы он объяснил мой отсутствие?

– Конечно, твой умственно отсталый брат не в состоянии сохранить секрет. Достаточно его ткнуть пальцем под ребро, и он выпалит то что у него на уме. Эта очаровательная мальчишеская открытость является следствием мозговой травмы. Его слишком много раз били по голове бутылкой от виски.

Эдита явно нарывалась на ссору. Это было видно по жадному блеску в её глазах. Хью не успел переступить порог, а она уже его провоцировала. Если бы у него было больше сил, он бы пошёл ей навстречу и подыграл, но после поездки он едва держался на ногах. Так что красочной семейный скандал пришлось отложить.

– Так и быть, я притворюсь, что не расслышал твои последние слова. Ты можешь высмеивать ирландцев на здоровье, начиная от Гэльской Лиги и кончая Шинн Фейном. Мне наплевать. Но не трогай моего брата.

– Прости, – сказала она уже примирительным тоном и отложила куклу в сторону. – Я не спала целую неделю. Смешно признаться, какие мысли мне в голову лезли.

У Хью не было сил стоять на ногах, и он опустился на скамью рядом с Эдитой.

– Какие такие мысли? – спросил он. Ему на самом деле было любопытно.

– Всякие, – Эдита призналась неохотно. – Ну, что я тебе уже наскучила. Это дало бы моим лондонским родичам прекрасный повод злорадствовать. Я представила, как они причмокивают губами, приговаривая: «Ну и дура наша Эди! Её бросил ирландец».

– Ты на самом деле дура, если так думала. Неужели ты мне совсем не доверяешь?

– А с какой стати я должна тебе доверять, а ты мне? Мы практически не знаем друг друга. У нас не было периода ухаживания. Столько ритуалов было пропущено.

– Да брось, Эди. Ты презираешь условности, как и я. Правила существуют для рядовых людей, которыми мы не являемся.

– Иногда мне кажется, что мы поженились только, чтобы досадить нашим отцам. Это было нашей главной целью. Мы преуспели только частично.

– Почему?

– Твой отец раздосадован больше, чем мой. Тебя чуть не застрелили, а на мою долю не выпал даже сердитый взгляд. Впрочем, мне трудно угaдать мысли отца. Когда я сообщила ему новость, он лишь дёрнул плечом и уткнулся носом в вечерний выпуск Лондон Таймс. После маминой смерти у него на всё одна реакция. Я до сих пор не простила ему то, что он разрушил мою карьеру.

Хью не мог сдержать улыбки. Он уже привык, что его прелестная жена каждый разговор рано или поздно переводила на собственнуй персону.

– И поэтому ты убежала с представителем низшей расы? Бедняжка Эди. Такие фокусы, чтобы привлечь отцовское внимание. Не бойся, я не уйду. Мне некуда.

У Хью был такой замученный вид, что лёд, сковывавший сердце Эдиты, дал трещину.

– А всё-таки, что случилось? Где твои книги?

– Дадди использовал их в качестве топлива.

– О …

– Надеюсь, ты меня не успела разлюбить, Эди. Я полностью твой. Навеки. Бедный ирландец, без крыши над головой и гроша в кармане. К тому же ещё и голодный. У тебя случайно не найдётся чего-нибудь поесть?

Эдита несколько опешила от столь прямолинейной просьбы. B глубине сознания, она понимала, что рано или поздно ей, как замужней женщине, придётся услышать эти страшные слова: «Что на ужин?» В то же время, она старалась не думать об этой прозаической стороне супружеской жизни.

– Ты хочешь … ты ожидаешь?

– Боже упаси. Такое невозможно. Чтобы звезда лондонской консерватории марала свои руки на кухне? – Он поцеловал кончики её пальцев. – Только не ради меня. Негоже лилиям прясть.

– Бывшая звезда, – ответила Эдита, устало отмахнувшись. – Мне уже нет места на музыкальном Oлимпе. И мои руки уже испачканы. Я весь день распарывала и перешивала платья сестёр. Отец поручил мне такое задание перед отъездом. Ему вполне по карману купить им обновки. С его стороны это лишь очередная попытка меня унизить. Эти маленькие хрюшки здорово растолстели за последний год. Пока мама была жива, она держала их в ежовых рукaвицах и не кормила их после шести вечера. После её смерти они завели привычку есть бисквит с вареньем на ночь. Нельзя назвать маму виртуозной пианисткой, но она была деловой женщиной. Этого у неё не отнять. Она открыла музыкальную школу, чтобы у её дочерей был собственный доход. К сожалению, мои сёстры не шибко стремятся расти творчески – только горизонтально.

Они немного посмеялись над этой семейной шуткой, и между ними на какое-то время воцарилось молчание. Их головы соприкасались, а мысли пересекались. «Что теперь? Что за этим последует?»

– Сыграй мне что-нибудь, – сказал Хью наконец.

Вот эту просьбу она могла выполнить без труда.

– Ты уже не голоден?

– У меня внезапно пропал аппетит.

– Увы, такое иногда случается от общения со мной. – Размявшись, она положила руки на клавиши. – А что бы тебе хотелось услышать? Что-нибудь популярное или эклектическое?

Хью замялся.

– Что-то такое, что напомнит мне …

– Как ты здесь вообще оказался? – Эдита горестно усмехнулась. – Я знаю, что ты думаешь: «Надеюсь, эта саксонка стоит всех осложнений, которые мне пришлось пережить».

– Конечно, стоит! – воскликнул Хью. – Выше голову, дорогая. Мы – золотая пара Дублина. Когда мы будем под руку появляться на концертах и лекциях, все будут зеленеть от зависти. Что может быть сладостнее, чем раздражать врагов, нежиться в их ненависти? К чёрту притворную скромность! Мы – то тесто, из которого слеплены англо-ирландские мечты.

Эдита заиграла ноктюрн Шопена, который исполняла на последнем выступлении. Далеко ей зайти не удалось. Пылкий молодой супруг принялся покрывать поцелуями её шею и плечи. Ни голод, ни долгая дорога, не умерили его амурной прыти. Массивное хрустальное колье брякнуло на пол. За ним последовали атласные туфли на каблуке. Эдита прекрасно знала к чему всё шло, что ей не удастся доиграть ноктюрн. На мгновение она выскользнула из его рук, чтобы самостоятельно освободиться от концертного платья. Было бы жалко, если бы оно разорвалось по швам. В отличиe от её пожилого лондонского воздыхателя, который на своём веку расшнуровал немало корсетов, нетерпеливый ирландский мальчишка не умел возиться с застёжками, крючками и тесёмками. Он готов был слопать конфету вместе с обёрткой.

Так или иначе, через несколько минут новобрачные оказались в ванне, наполненной прохладной водой, с бутылкой коньяка. Ощущения напомнили им те, которые им довелось пережить в последний день их свадебного путешествия на полуострове Хоут. Как-то вечером они нашли удалённую бухту, окунулись в ледяную воду, а потом придались любви на берегу, завернувшись в шерстяное покрывало. Как они обнаружили, контрастная температура бодрила нервные окончания.

Надо сказать, фейерверк случился не с первого залпа. Хью отлично помнил брачную ночь, полную неловкостей и неожиданных открытий. Выяснилось, что его супруга не была девственницей. Если его это и удивило, он не показал виду. Судя по всему, его предшественник – Хью предпочитал думать о нём в единственном числе – оставил не слишком радужное впечaтление о себе. Эдита дёргалась, замыкалась и чуть ли не сопротивлялась. Иными словами, она вела себя, как та самая «чувствительная девушка, имевшая счастье получить правильное воспитание», описанная как идеал целомудрия в брачном пособии миссис Смитерс[20] в 1894 году. Только к рассвету, с помощью настоятельных уговоров, пошлых шуток и самых изощрённых ласк, ему удалось вдохнуть жизнь в снежную королеву. В глубине души он благодарил Изабеллу за её бесценные уроки любви, за то, что она стоически терпела его невежество и неуклюжесть. Нет, капитанская дочка была послана ему не просто так. Вся эта сердечная боль и нервотрёпка в конечном счёте оправдали себя. Он стал неплохим любовником. К концу свадебного путешествия Эдита не отрывалась от него. Хью льстила мысль о том, что он сумел собрать по кускам и возродить то, что сломал другой мужчина.

Медовый месяц возобновился в Дублине. После работы молодожёны ходили на концерты, выставки и лекции. Эдита очень любила подобные мероприятия, потому что они давали ей лишний повод выпустить яд. У неё всегда находилось какое-нибудь едкое замечание в адрес каждого артиста и художника. Чем больше кого-то хвалили критики, тем больше изъянов находила Эдита. Если из неё можно было вырвать оптимистичную фразу, то только в постели. За пределами спальни она придерживалась своего мрачного мировоззрения.

Хью не переставал удивляться тому, как сверкающая фарфоровая красота моглa сочетаться с таким непробиваемым чёрным пессимизмом.

– Тошно мне, тошно, – твердила она. – От всего. Тошно и больно. Спину ломит, голова раскалывается, и глаза не смотрят ни на что, кроме холодной воды и сигарет. Ненавижу этот город, эту страну, весь мир.

– Если тебе от всего тошно, – осмелился подать голос Хью, – возможно, причины твоего недомогания не столько идеологические сколько физиологические?

Эдита взглянула на него будто он с неба свалился.

– Я понимаю, – продолжал Хью, – что творческие люди, как ты, далеки от грубой тленной материи, но тебя не посетила мысль, что, возможно, нас уже трое.

– Что значит трое? У тебя любовница? Ты принёс в семью заразу с Монтгомери-cтрит? Или ты подозреваешь, что у меня любовник?

Хью рассмеялся и покачал головой.

– Радость моя, ты на самом деле не от мира сего. Между уроками сольфеджио и музыкальной теории, твои педагоги попустили элементарную биологию? У нас будет ребёнок.

На миг Эдита задержала дыхание. На тёмном переулке её души вдруг зажёгся тусклый фонарь.

– О, – протянула она наконец. – Быстро закончился наш медовый месяц.

– Веселье только начинается.

– Но я ничего не знаю о младенцах.

– А этого не требуется. На это есть няньки и кормилицы. У тебя была няня в детстве?

Казалось, вопрос удивил Эдиту.

– Естественно. Их было несколько. Были экономки, кухарки, няньки, гувернантки. Наш дом был поставлен на широкую ногу.

– А у меня не было няни. Представляешь? Я вырос под прилавком табачной лавки. Мать клала меня в корзинку и велела Дилану меня стеречь. Она пыталась нас сама воспитывать. Иногда нас отводили к соседке. И видишь, что из нас получилось. Ребёнка может воспитывать кто угодно, только не родители. Я свой горький урок вынес.

Эдита кивала, соглашаясь с каждым его словом.

– Погоди, – сказала она, вцепившись холодными пальцами ему в запястье. Ногти у неё были коротко подстрижены, но вместе с тем достаточно остры чтобы оставить отметины. – Мне пришла идея. Давай отправим ребёнка твоей матери? Свежий воздух, природа, парное молоко … Чем не выход из положения?

Хью был восхищён находчивостью и предусмотрительностью жены. Ещё несколько минут назад она не подозревала, что у неё будет ребёнок, и она уже строила планы куда бы его пристроить, кому бы его сплавить.

– Увы, этот вариант исключён, – ответил он, покачав головой. – Сырой Холм – не самое безопасное место для ребёнка от … смешанного брака. Я даже не знаю как поделикатнее выразиться. Не забывай, дорогая, помимо моей ласковой матушки, которая всех любит, там ещё живёт и мой отец. Где гарантия, что ему не придёт в голову использовать наше чадо в качестве рыболовной наживки? Ты забыла, как радушно мы с ним расстались?

– Ты прав, – вздохнула Эдита, поникнув головой. Её отчаяние длилось лишь несколько секунд. Не мигая, она озвучила Хью запасной план. – Если мы не cможем отправить ребёнка твоей матери, пускай она приезжает сюда. Я с радостью её приму. Мы купим коляску с брезентовым капюшоном, и она сможет выгуливать ребёнка по всему городу в любую погоду. Мне главное, чтобы детский крик не мешал мне проводить уроки. То есть, с десяти утра до семи вечера не должно быть никакого шума. Думаю, твоя мама справится. Она крепкая, деревенская женщина. Привыкла бродить под дождём.

Хью продолжал качать головой.

– Боюсь, она не захочет покидать Сырой Холм.

– Что значит не захочет? Надо, значит надо. Люди то и дело приносят жертвы ради семьи. Я же принесла?

– У Дилана тоже скоро будет ребёнок.

– Чей ребёнок важнее, его или наш?

– Хорошо. Допустим, наш ребёнок важнее, и мама приедет к нам. Куда мы её поместим?

– В нашем распоряжении четырёхкомнатная квартира. Тебе этого недостаточно?

– Конечно, сейчас она тебе кажется просторной, пока мы здесь вдвоём. Когда вернётся твой отец с братом и сёстрами, нам будет негде развернуться.

– Значит, придётся потесниться. Я уже всё продумала. – Прищурившись, Эдита принялась рисовать фигуры в воздухе указательным пальцем с решительностью полководца. – Твою маму подселим к моим сёстрам. Сколько ей лет? Кажется, ещё нет сорока? Ну вот, ничего с этими принцессами не случится если им придётся вдвоём лечь на одну кровать. Джон всё равно дома не ночует. На худой конец, может расположиться на диване в кабинете моего отца. Пускай, пускай. Корона не слетит. Отец вытащил меня из Лондона. Теперь пускай расхлёбывает последствия. В тесноте, да не в обиде.

– Душа моя, очень скоро наша квартира будет походить на трансваальский концентрационный лагерь.

– А у тебя есть какие-то другие предложения? По крайней мере я пытаюсь найти решение. Если ты такой знаток биологии, что же ты ничего не сделал чтобы предотвратить это … безобразие? Вот что значит быть женой ирландца! Рожать в год по ребёнку. Тебе наверняка не захочется отставать от брата. Горе мне! Как же меня так угораздило?

Задыхаясь от негодования, Эдита металась по студии, пока очередной приступ тошноты не заставил её сесть на скамью перед роялем. Осмелев, Хью подошёл к ней со спины и легонько помял ей плечи.

– Не тревожься, звезда моя. Маленький паразит не испортит нашу красивую жизнь. Я этого не допущу. Клянусь кровью манчестерских мучеников. Что-нибудь придумаем. У нас в запасе ещё семь месяцев. Кажется, мистер Клейтон доволен моей работой. В один прекрасный день я наберусь наглости и попрошу, чтобы он повысил мне жалование.

10.

Грегори Клейтон, занимавший руководящую должность в банке на Вестморленд- cтрит в городском центре, жил в одном из самых роскошных особняков на Франкфорт-aвеню, что значило, что Хью мог ходить на работу пешком. К концу лета боль в его ноге начала отступать, и он был в состоянии проделывать этот путь без труда.

Его рабочий день начинался в девять утра и кончался в семь вечера, когда отец мальчика возвращался со службы. Иногда Хью приходилось оставаться и до восьми, и до десяти, но он не возражал. Его кормили три раза в день, и кухарка дополнительно заворачивала ему остатки. Дома ситуация с едой обстояла всё так же плачевно. Эдита мучилась тошнотой и не могла смотреть на сырые продукты. Намазать маслo на хлеб было вершиной её кулинарных подвигов. Она ещё больше похудела, хотя это казалось невозможным. Но в целом, она не выглядела слишком несчастной. Во всяком случае, о ребёнка она говорила без раздражения. По совету врача она бросила курить, что само по себе было героизмом. Иногда она хлопала себя по плоскому животу, точно пытаясь достучаться до существа, которое там росло, исправно высасывая железо из её крови.

У неё даже хватало сил на близость с мужем. Несколько раз по возвращению домой Хью находил её уже спящей на кушетке в музыкальной студии. Ему было лестно, что она не ложилась в постель без него. Ждала ведь! К счастью, они ещё не достигли той стадии, когда жена напяливает на себя старушечью ночную рубашку и поворачивается спиной к мужу. Хью нёс её в спальню – к тому времени он достаточно оправился от травмы чтобы носить её на руках – и начинал освобождать от одежды. Бормоча сквозь сон, она притягивала его голову к своей прохладной белой груди. В эти минуты Хью завидовал самому себе. Впервые в жизни все его ключевые нужды были удовлетворены. Ему платили, его кормили, его ублажали. Такое сочетание материальных и плотских благ ему даже не снилось в студенчестве.

Вот она, взрослая жизнь, которой их запугивали профессора. Наконец-то, у него появились деньги, на которые не претендовал брат. А вместе с деньгами, появилась модная одежда в его гардеробе, качественная обувь, которая не разваливалась после одной прогулки под дождём. Появились перчатки, шарфы, галстуки, шляпы, часы, запонки. Хью выбрал себе одеколон с ароматом сандалового дерева и стал зачёсывать волосы назад, закрепляя их бриолином. Это смотрелось куда эффектнее чем замусоленный ирландский чуб. Когда он утром шёл на работу по Франкфорт-aвеню в своём кремовом костюме, женщины оборачивались на него, при чём не какие-то экономки, а настоящие леди. Столичный денди стремительно вытеснял голодного студента. Хью не противился этому преображению.

Изредка он пытался представить, как протекала жизнь в Роскоммоне. Он так и не собрался c духом написать матери и объяснить причину своего поспешного исчезновения. Дилан наверняка проболтался ей про его женитьбу на англичанке, но Марин не подозревала, что у неё должен был родиться ещё один внук. Небрежное признание Агнесы про полуночные рыдания на чердаке до сих пор вызывало у него мороз по коже. Бедная мамми … Хью нашёл способ заедать угрызения совести бутербродом с лососем и укропом. Если это не помогало, он ехал на Графтон-cтрит и покупал себе очередной флакон одеколона и какую-нибудь изящную безделушку для Эдиты. Приносить ей лакомства из кондитерской было бесполезно, потому что у неё глаза не смотрели на сладкое. От цветов у неё слезились глаза. А красивых побрякушек у неё и так было достаточно. Так что удивить её было непросто. Тем не менее, она проявляла сдержанный восторг, открывая очередную шкатулку с брошью или камеей, так как знала, что для него вся эта мишура была в новизну.

            Из десяти часов, которые Хью обычно проводил в доме банкира, он активно отрабатывал от силы три-четыре. Платили ему за все десять, не задавая никаких вопросов, за одно его присутствие. Джерри, его ученик, быстро утомлялся и брал перерывы между уроками чтобы подремать и восстановить силы. Хью использовал это время, чтобы подготовить очередную лекцию.

Мистер Клейтон принял все меры, чтобы Джерри мог насладиться обычными мальчишeскими радостями, не выходя из дома. Для ребёнка была специально отведена игровая комната с макетами железных дорог и заводов. Огромная бочка, наполненная водой, представляла собой океан, по которому плавали военные и торговые корабли. Миниатюрный полигон был уставлен моделями аэростатов, дерижаблей, монопланов и вертолётов по схеме французского изобретателя Поля Корну. Когда Джерри впервые показал своему учителю игровую комнату, у Хью сердце замерло от восторга. Ему показалось, будто он попал в один из приключенческих романов Герберта Уэллса. Все пропорции были выдержаны безупречно. Ни одной детали не было упущено. У Хью не было таких замечательных игрушек в детстве. Он испытывал постыдное удовольствие от того, что ему в свои двадцать с лишним лет довелось подержать в руках такие сокровища. С тех пор, каждый раз, когда ему выпадала свободная минута, он приходил в игровую полюбоваться на шедевры индустриальной революции.

В один прекрасный день, пока ученик дремал, Хью заигрался. Проникнувшись духом приключения глубже, чем обычно, он начал придумывать сценарий и озвучивать героев. Закатав рукава рубашки, он плюхался в бочке, разыгрывая морскую баталию.

– Скоро всё это богатство будет ваше, – услышал он голос за спиной.

Обернувшись, он увидел Лидию Клейтон, сестру своего работодателя. Это была старая дева лет сорока, в облике которой можно было узнать заядлую суфражистку. Она носила жакеты мужского покроя, стригла волосы коротко и производила больше дыма чем ливерпульский завод. Курила она не тонкие дамские сигаретки, как Эдита, а самые настоящие сигары толщиной с огурец. Хью всегда трепетал перед этой особой, точно нерадивый школьник. Боже, какой позор! Как давно Мисс Клейтон за ним наблюдала? Теперь она наверняка сообщит своему брату, что хвалёный репетитор, которому профессор Эшли пел такие дифирамбы, детинится в рабочие часы.

– Это не то, что вы думаете, – заикнулся Хью, чувствуя как у него полыхают щёки.

– Честное слово. Я … я так готовлю урок военной истории.

Старая дева махнула рукой.

– Ради Бога, играйте на здоровье. Я так рада что вам нравятся эти безделушки, эти орудия британского империализма.

– Трудно устоять перед столь безупречной техникой.

– Я слыхала радостную новость, – продолжала Лидия, затянувшись, – что в вашей молодой семье скоро будет пополнение. Поздравляю. Эти поезда и корабли придутся очень кстати. Для мальчика пригодятся, a для девочки тем более. Нынче барышни мечтают стать капитанами дальнего плавания. Я уверена, что моему брату хотелось бы, чтобы эти игрушки попали в достойные руки. Если вы откажетесь, их отдадут в приют.

– А что, разве Джерри наскучили эти модели? Почему вы говорите о том, чтобы их раздать?

Лидия подошла к Хью и положила свою морщинистую бледную руку ему на плечо.

– Мистер Малоун, присядьте. Я хотела выразить свою признательность за всё, что вы сделали для моего племянника. Джерри умрёт очень образованным ребёнком.

– Умрёт? Я вас правильно расслышал?

– Правильно. Не думаю, что он доживёт до Рождества. Его болезнь прогрессирует быстрее, чем мы этого ожидали.

– Ho мистер Клейтон мне ничего подобного не сообщил.

– Мой брат пока не готов принять правду. Он толком не отошёл от смерти жены. Грегори может переваривать одну утрату за раз. Вот почему он дома почти не появляется. Все разговоры с врачами провожу я.

– Но врачи ошибаются то и дело. Я только сегодня подумал, что последнее время Джерри выглядит очень даже неплохо. У него щёки округлились и зарумянились.

– Округлились от застоя жидкости в организме, а покраснели от лихорадки. Умоляю вас, не кривите душой. Он выглядит ужасно. У него и лёгкие сдают, и сердце. Вы вообще знаете, как Джерри заболел?

Хью покачал головой.

– Мистер Клейтон со мной этим не делился.

– Хорошо. Я вам расскажу. Это не секрет. Одно время мой брат увлекался благотворительностью. Он не был из числа тех диванных филантропов, которые отделываются анонимными подаяниями. Нет, он не боялся закатать рукава и испачкать руки. Он ходил в самые бедные кварталы города, лично доставлял провизию нуждающимся, вступал с ними в разговоры, интересовался их судьбами. Джерри всегда был при нём. Не подумайте, что этот ребёнок с рождения жил под стеклянным колпаком. Это вовсе не так. Джерри не всегда ограждали от безобразных реалий. Он сопровождал отца и заводил игры с детьми бедняков. От них он и заразился полиомиелитом. Мой брат дорого поплатился за своё великодушие. Но он не изменился ничуть. Эта трагедия с Джерри не заставила его отречься от своих взглядов. Он по-прежнему до безобразия щедр, как вы, наверняка, прочувствовали на личном опыте.

– И я ему очень благодарен, – сказал Хью поспешно.

– Ещё бы! Я заметила, как изменился ваш гардероб за последний месяц. Вы только из вежливости делаете озабоченный вид. Я знаю, о чём вы думаете в данную минуту: «Что будет со мной когда мальчишка умрёт? Придётся искать новую работу. Кто мне ещё будет платить столько, сколько этот Клейтон, у которого деньги растут на деревьях?»

– Что вы? – запнулся Хью. – Я вовсе … Я искренне привязан …

– Молчание, – оборвала она его, прижав сухой палец к его губам. – Не надо со мной лукавить. Нехорошо лгать в доме, где находится умирающий. Я всё прекрасно понимаю. Я сама когда-то зарабатывала на жизнь. Вы не успели прикипеть сердцем к моему племяннику. Вы приходите сюда каждый день не ради него, а ради жалования. Не секрет, что неизбежная кончина Джерри поставит вас в затруднительное положение. Будем откровенны. Вы прогрессивный, современный человек, но не до такой степени, чтобы без ущерба для гордости сидеть на шее у жены. Так ведь?

Хью зачерпнул ладонью воды из бочки чтобы смочить пересохшее от волнения горло. По правде говоря, он не задумывался о возможности, что его работа скоро закончится.

– Вы мне это сообщаете для того, чтобы я не слишком удобно располaгался в этом доме и начал искать новую работу? Верно?

– Молодой человек, я хочу вам помочь. Я не затем завела с вами разговор, чтобы огорошить вас дурной новостью и отойти в сторону. Сегодня вечером в одном из домов на Мур-cтрит будет приём. Там будут влиятельные люди, приблизительно одного калибра с моим братом и вашим тестем. У большинства из них работающие жёны и одарённые дети. Вам бы не помешало завести с ними знакомство. Таким образом, когда … когда свершится неизбежное, по крайней мере у вас будут запасные варианты.

Хью сжал её жилистую, мужскую руку.

– Hе знаю, что и сказать.

– Главное, не говорите глупостей. Держитесь естественно. У этих людей есть чувство юмора и отточенная интуиция. Они учуют фальшь за десять миль. Так что, никакого жеманства, никаких излишних любезностей.

– Что вы? Я дикарь. Я не умею любезничать.

Лидия ткнула его пальцем в грудь.

– Вот, собственно, о чём я говорю. Вот оно, то самое кокетливое самоунижение. Вы вовсе не считаете себя дикарём. Я знаю, у вас есть такая склонность мусолить чуб, заламывать руки и прибедняться. Подобные ужимки умиляют первые две минуты, но потом очень быстро начинают действовать на нервы. Я видела ваш университетский аттестат. У вас самый высокий балл по всем предметам.

– Это легко объяснить. У меня практически не было друзей, и я мог сосредоточиться на учёбе. Погрузиться в науки не так трудно, когда ты изгой.

– Опять вы за своё! Нет, вы только прислушайтесь к своим словам. У вас на каждый заслуженный комплимент находится контраргумент. «Я дикарь. Я крестьянин. Я изгой. Я калека». Сколько же можно себя пинать? Я вижу перед собой яркого, обаятельного юношу. Ещё пару фунтов мышечной массы, и вам цены не будет.

– Постараюсь исправиться, – ответил он покорно.

– И не позволяйте никому намекать, что ваш брак с Эдитой якобы мезальянс. Вы на самом деле очень гармоничная пара, хоть и странная. И если вы услышите не слишком лестные слова в свой адрес, знайте, что они продиктованы завистью. Ничто так не режет глаза, как чужое счастье. Вас это наверняка удивит, но я вовсе не являюсь мужененавистницей. И я верю в любовь. Вот почему я до сих пор свободна. В свои сорок я всё ещё жду своего принца.

Исполненный эмоций, Хью обнял прокуренную суфражистку.

– Спасибо вам. Больше ничего не скажу.

– Всегда рада вам помочь. Оговорюсь, что делаю это в первую очередь ради Эдиты. Эта девочка воплощает все принципы, которые поддерживают мои единомышленницы. Такие девочки приведут наше печальное королевство в двадцатый век.

***

Перед тем, как отправиться на Мур-cтрит, Хью забежал домой, чтобы переодеться и захватить с собой портфель, в котором хранились его сочинения, диссертации и статьи. Ему не удалось повидаться с Эдитой, так как она в это время занималась с учеником. Перед выходом он написал ей короткую записку и засунул под дверь студии. «Меня пригласили на вечер. Вернусь около одиннадцати. Ложись спать без меня. Пожелай мне удачи».

Пока трамвай вёз его в центр города, Хью успел несколько раз пересмотреть и заново организовать содержимое своего портфеля. «Чёрт подери, мне есть чем гордиться,» – думал он. –  «Если бы богатство измерялась дипломами, сертификатами, аттестатами и грамотами, то я был бы если не королём, то по крайней мере герцогом. Бог мой, сколько бумажек. Бумажки не лгут».

Противоречивые эмоции обуревали его. Он был одновременно подавлен новостью о состоянии своего ученика и окрылён щедростью Лидии. Ему не терпелось познакомиться с её друзьями. Несомненно, они были такими же, как она.

Ещё раз проверив адрес, он вышел из трамвая, поправил галстук и пригладил волосы. Собственное отражение в витрине книжного магазина придало ему уверенности.

Горничная молча приняла у него портфель и проводила его в гостиную. В тёплом воздухе стоял запах приторного вина, рыбного паштета и одеколона. Подвыпившие гости шаркали ногами под звуки регтайма, льющегося из раструба граммофона. Похоже, организаторы торжества был поклонникaми американской музыки.

Фатоватый мужчина лет сорока в клетчатом пиджаке бросился навстречу Хью.

– Кто вы такой?

– Я? Я знакомый мисс Клейтон. Она меня пригласила на вечер.

Смерив Хью презрительным взглядом, англичанин фыркнул.

– Всё понятно. Ещё один из мальчишек Лидии. Она коллекционирует худосочных студентов в два раза себя моложе. Спешу разочаровать вас, её сегодня не будет. Её сёстры суфражистки в последнюю минуту позвали на собрание. Но не переживайте. Мы о вас позаботимся. Как вас звать?

– Хью Малоун.

Англичанин тут же поднял бокал вина и рявкнул на всю гостиную.

– Господа! Полюбуйтесь: перед вами тот самый кареглазый разбойник, горячий ирландский Ромео, который увёл нашу Эдиту из приличного общества.

Гости отреагировали на это красочное вступление одобряющим хохотом. Хью уже начал думать, что ошибся адресом. Где были все эти культурные, сдержанные люди, о которых ему говорила Лидия?

– Значит, ты – тот самый ирландский тенор? – продолжал его допрашивать хозяин торжества, когда гости потеряли к Хью интерес и вернулись к своим танцулькам и сплетням. – Это ты пел душераздирающую арию «Запретная любовь» в театре у этого поляка, графа Маркевича?

– У вас хорошая память.

– Так повтори этот номер. Мы официально вызываем тебя на бис. А то всем уже осточертел Скотт Джоплин.

– Боюсь, без оркестра не получится.

– Тогда спой нам какую-нибудь кабацкую частушку. Тюра-тюра-лей!

– Простите, у меня что-то горло побаливает. Может, в следующий раз?

– Так спляшите нам джигу. Как у вас там на родине?

Англичанин задрыгал ватными ногами, имитируя ирландский танец.

– Я бы с удовольствием, – ответил Хью, – но боюсь, что мои суставы не встали на место после несчастного случая, который случился этой весной. Об этом было в газетах.

Англичанин потерял терпение.

– Тогда какого чёрта ты сюда пришёл, если ни петь, ни плясать не собираешься? Смотри как гости скучают! Я им уже три раза «Артиста эстрады» прокрутил. Сколько можно под эти африканские ритмы дрыгаться? А ты не хочешь их развлечь. Зачем явился?

– Как я уже сообщил, меня пригласила мисс Клейтон. – Хью старался говорить ровным голосом. – Она сказала, что ваши друзья заинтересованы в услугах репетитора.

Англичанин почесал свой подбородок, на котором ещё виднелись свежие царапины от бритвы.

– Странно, Лидия нам ничего такого не сообщала. Сказала, что скорее всего не придёт, а про знакомого ни слова. Откуда я знаю, что ты не самозванец с улицы, который использовал имя мисс Клейтон чтобы проникнуть в наш дом и напиться за чужой счёт?

– Кажется, уже было установлено, что я – зять профессора Эшли. Могу вам показать свои документы, если вас это успокоит. У меня портфель в прихожей.

Англичанин хлопнул себя по лбу.

– Ах, да! Конечно. Как я мог забыть? Бесподобный школяр, эксперт по диалектике. Я рад, что невзирая на все переломы и инфекции, другие части тела у тебя работают исправно. Новость об интересном положении твоей супруги облетела весь город. Моя дочь сказала мне, что миссис Малоун не расстаётся с бумажным пакетиком. У неё их несколько на крышке рояля.

Повиснув у гостя на шее, англичанин оттащил его в сторону. У Хью было такое ощущение, будто его повторно переехала повозка.

– Знаешь, я искренне рад, что Эдита в конце концов спустилась на землю и стала чьей-то женой, – продолжал англичанин. – Признаюсь, я переживал за нашу красавицу. У неё до тебя был женатый любовник, меценат, лет на двадцать старше, если не на все тридцать. Она с ним в Лондоне спуталась. Он напел ей в уши всякой сладкой чепухи, будто её ждёт большая сцена, хоть на самом деле она была чуть выше среднего уровня. Думаешь, почему её отец так поспешно забрал из Лондона? Боялся, что этот роман угробит не только её карьеру, но и репутацию. Общие знакомые хватались за голову. Её покойная мать, Элеонора, ворочалась в могиле. Какая удача, что нашёлся добрый человек, не шибко гордый, который не брезгует чужими отбросами.

Хью чувствовал, что как мужчина, как супруг Эдиты, он должен был заехать этому хаму в челюсть. В то же время он отдавал себе отчёт, что этот хам – был хозяином дома, в который он явился без приглашения, и за подобные рыцарские жесты его скорее всего арестуют. Если на него заведут уголовный протокол, устроиться на любую работу будет крайне проблематично. Пьяный выродок не стоил того, чтобы ради него попадать за решётку. Хью ограничился тем, что пихнул хама в грудь.

У самого выхода он схватил стакан холодной воды с подноса и выпил его залпом. Этого было недостаточно, чтобы охладить его ярость, и он вылил ещё один стакан себе на голову. Молоденькая служанка, державшая поднос, смотрела на него со смесью изумления и сочувствия.

– С вами всё в порядке, сэр? – спросила она.

Судя по её акценту, она была с юга, скорее всего, из графства Корк.

– Всё чудесно, – ответил он. – Просто я ошибся адресом.

На Мур-cтрит он столкнулся с Лидией. Вид у неё был усталый и раздражённый. Хью надеялся проскользнуть мимо неё в темноте, но она его узнала и поймала за рукав пиджака.

– Вот вы где. Собрание отняло больше времени, чем я ожидала. Вы нашли адрес?

– Да, – ответил Хью отрывисто. – Я уже успел там побывать и побеседовать с хозяином торжества.

– Что случилось? – спросила Лидия, заметив мокрое пятно на его одежде. – Это Руди вас облил?

– Нет, это я сам себя облил, чтобы не свернуть Руди шею.

Лидия смущённо рассмеялась.

– Я забыла вас предупредить, что у Руди очень своеобразное чувство юмора. Он всегда при первом знакомстве подвергает людей лёгкой словесной экзекуции. Не принимайте его шутки слишком близко к сердцу. Когда вы с ним познакомитесь поближе, узнаете что он один из милейших, добрейших людей в Дублине. Он сказал вам что-то обидное? Не обижайтесь. Эти люди все друг над другом подтрунивают. Пойдём вместе. На этот раз я вас представлю как следует. Они в это время как раз подают десерт.

– Увы, я спешу. Увидимся завтра. Скажите Джерри, что я выбрал ему книгу про Горацио Нельсона.

Тут он к своему отчаянию осознал, что забыл свой портфель в гостях. Всё его академическое прошлое, вся его репутация была в том портфеле. Но как он мог заставить себя вернуться? Он не мог поручиться, что не распустит кулаки.

***

            По дороге домой Хью успел немного успокоиться. Быть может, он действительно погорячился, так поспешно сбежав с вечера. В какую минуту он потерял самообладание? Он, пожалуй, смог бы вытерпеть шутки на тему ирландцев. Но когда этот пьяный скоморох по имени Руди начал высмеивать Эдиту, кельтские предки Хью завыли у него в голове, подстрекая его превратить лоснящуюся физиономию ублюдка в фарш. Интересно, как эти люди вели себя в трезвом состоянии? Возможно, в этих кругах было принято смотреть на внебрачные связи сквозь призму комедии. Значит всё-таки Руди не считал Эдиту такой уж безнравственной, если, зная её историю с лондонским меценатом, посылал к ней свою дочь на уроки.

Поднимаясь по ступенькам в свою квартиру на Франкфорт-aвеню, Хью объективно взвесил открытия и откровения прошедшего дня. Никакие сплетни, шутки и нелепые выходки не шли в сравнение с участью девятилетнего Джерри. Он понимал, почему мистер Клейтон стрался как можно меньше времени проводить дома.

Переступив порог квартиры, он застал Эдиту ещё бодрствующей. Она уже распустила волосы, смыла пудру с лица и переоделась в серебристый пеньюар. Хью уловил слабый запах табака в воздухе. Значит, она опять начала курить.

– Как прошёл твой день, дорогая? – спросил он, легонько поцеловав её в висок.

– Отвратительно.

– Узнаю свою Эди. Ты всегда такая жизнерадостная. Впрочем, я и не ожидал другого ответа. Если хочешь поделиться деталями, я готов выслушать.

Её выражение лица показалось ему странным. Тут ему в голову пришла невесёлая мысль, что у неё случился выкидыш. Это бы объяснило почему она опять прибегла к сигаретам. Он уже начал было составлять утешительную речь, но тут Эдита привычным движением похлопала себя по животу, и у него отлегло от сердца.

– Мой день начался на минорной ноте. На протяжении двух часов сёcтры Харди изводили меня своей небрежной интерпретацией Шуберта. И всё пошло под откос, когда доставили почту. – Эдита потрясла конвертом над головой. – Это от какой-то девицы по имени Изабелла. У меня иссяк словарный запас. Мы состоим в браке без года два месяца, а тебе уже пишут письма какие-то левые дамочки. Ты мог бы по крайней мере обзавестись абонементным ящиком. Так поступают воспитанные прелюбодеи.

– Мы с Изабеллой давно знакомы, – оправдался Хью. – Ты её тоже наверняка знаешь. Брюнетка, лет двадцати, часто ходит в Аббатский театр. Мы старые друзья, не более того.

Эдита не нашла эти слова утешительными.

– Я и раньше это слышала. Как же? Старые друзья! С постельными привилегиями. Ну, чего ты ждёшь? Давай, распечатывай конверт. Моя деспотичная мать воспитала меня в строгости. Я не читаю чужие письма.

Без задней мысли, Хью вскрыл конверт. Он думал, что там приглашение на очередное мероприятие Гэльской Лиги. Через несколько секунд он побледнел, выронил письмо и прислонился спиной к стене.

– В чём дело? – спросила Эдита нетерпеливо. – Твоя любовница бросила тебя ради банкира? Или голодного художника?

Не получив удовлетворительного ответа, она выхватила письмо у него из рук и прочитала.

Дорогой Хью!

Пишу тебе, и рука дрожит. Твой брат сидит в тюрьме в ожидании смерти. Чтобы доказать свою преданность святому делу, он застрелил английского солдата. Его держат в заключении и допрашивают, наверняка подвергают пыткам. С ним ещё были мальчишки из «Героев Ирландии», нo мне сейчас не до них. Меня крайне беспокоит душевное состояние твоего отца. Молю тебя, приезжай скорее!

Изабеллa

– Надеюсь, ты не веришь ни единому слову, – сказала Эдита, сложив письмо. – Это явно западня. Твоя бывшая любовница от тебя срочно что-то надо, вот oна и придумала эту небылицу.

– К сожалению, это не похоже на небылицу, – ответил Хью тихо. – Изабелла не способна на такую ложь.

– Так или иначе, я не вижу в этом никакой логики. Судя по твоим рассказам, твой брат – добродушный телёнок, который иногда брыкается, но никому вреда не причиняет.

– В этом-то и беда. Он готов на что угодно, лишь бы завоевать одобрение отца.

– Даже на убийство?

– Даже … Ты не представляешь, какую власть наш отец имеет над Диланом. Что мне довелось увидеть в детстве! Дадди избивал моего брата до полуобморочного состояния, а потом хвалил его за выносливость. Он мог пустить ему кровь из носа, а потом превозносить его, точно богатыря из сказки. Подобный приём использовали в древней Спарте, чтобы взращивать преданность. Не думаю, что наш отец был силён в античной истории, но этот метод сработал. Он одним взглядом мог послать моего брата через огненную стену. Этому суждено было случиться.

Эдита села рядом с ним на пол запустила цепкую руку в его слипшиеся от бриолина волосы. Несколько минут они сидели молча.

– У меня есть пару слов для твоего отца, – сказала она наконец.

– Не думаю, что он бы принял их с восторгом.

– Дай мне договорить. Я вовсе не собиралась порицать мистера Малоуна. Напротив, я испытываю к нему странное чувство симпатии и солидарности. Уж поверь, мне известно желание убить англичанина, начиная с некоторых членов семьи. Всё-таки, мы – отвратительная порода. Я же говорила тебе не обольщаться. Христа Ради, не смотри на меня так. Не секрет, что я не млею от любви к своим. Даже если твой брат и застрелил англичанина, не думаю, что мир от этого что-то потерял. Короче, я на стороне твоего отца и намереваюсь сообщить ему это когда увижу его лично.

– Когда ты его увидишь …

– Ну конечно. Я еду с тобой в Роскоммон. Неужели ты думал, что я отпущу тебя одного?

– Куда тебе ехать, в твоём положении? Зачем лишний риск? Помнишь, что врач сказал? Тебе нельзя напрягаться попусту.

– Если я могу пережить десять уроков со своими учениками идиотами, я как-нибудь переживу несколько часов в поезде.

– Я не знаю, в каком состоянии я найду отца – если вообще его найду. Прошу тебя, Эди. Ты можешь спорить со мной о чём угодно, но только не об этом, не сегодня.

К удивлению Хью, Эдита не стала с ним пререкаться. Быть может, она быстро поняла, что это было бы бесполезно. Одно то, что она была старше и зарабатывала больше денег, не значило, что последнее слово останется за ней. Он ехал не для того, чтобы спасать самого отца, а для того чтобы защитить мать.

Не говоря ни слова, она достала английский военный мундир из шкафа и набросила Хью на плечи.

– Надеюсь, это шутка, – сказал он, ощупывая материю.

– Я пытаюсь помочь тебе. Этот мундир остался от моего кузена. Он был со мной солидарен в том, что не благоговел перед английской короной.

– Зачем ты на меня это напялила? Кажется, на маскарад не собираемся.

– Жизнь – это сплошной маскарад. Если твоя … старая подруга Изабелла говорит правду, то Роскоммон наверняка кишит полицейскими. Тебя тут же арестуют и поведут на допрос за твои фенианские связи.

– Но я же не член республиканского братства.

– Какая разница? Ты – брат Дилана, и этого достаточно веский повод тебя задержать. Ты никогда не сталкивался с властями раньше? Конечно. Ты всё это время был безупречным законопослушным подчинённым империи. Что тебе известно о тюрьмах и допросах? Хочешь испытать все эти прелести на собственной шкуре? Сомневаюсь. Так надень мундир. Тогда к тебе не пристанут. Если ты не возьмёшь меня с собой в Роскоммон, по крайней мере прими мой совет. Hикаких разговоров.

Запихав вялые руки в рукава, Хью посмотрел в зеркало.

– Сразу видно, что я не солдат.

– Это тебе видно. А со стороны – нет. Англичане не слишком проницательны. Они судят о людях поверхностно. Для них, скорлупа – это всё.

– Я верю тебе на слово.

Проворно застегнув пуговицы на мундире и разгладив воротник, Эдита в приобняла мужа на прощание, не слишком крепко, без надрыва и лишних эмоций, хотя на сердце у самой было премерзко. Будучи фаталисткой по натуре, в вопросах жизни и смерти она была на диво сдержана и рассудительна. Она его практически вытолкала за дверь.

– Всё. Ступай c Богом.

11.

Элфин-Таун, графство Роскоммон

«Приди на помощь, о свободолюбивый О’Тул …»

Дилан повторял эту литанию, растянувшись на тюремной койке. Его держали в пристройке, смежной со зданием суда в Элфин-Тауне. Над головой у него болталась тусклая лампа. Он не знал, где находились его сообщники, мальчишки в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет, с которыми он подружился в лагере капитана МакКормака.

Излишняя подготовка умаляет решительность. Некоторые поступки надо совершать, пока гнев свеж, пока он затмевает все остальные чувства и мысли, пока кровь движется по жилам с такой скоростью, что вымывает страх из сердца. Такая всепоглощающая ярость, какую Дилану не приходилось прежде испытывать, могла быть только от Бога. А значит, у него не было другого выбора. Надо было подчиниться голосу свыше. Похоже, мальчишки слышали тот же голос. Не успев толком обсудить стратегию нападения, они похватали ружья из арсенала капитана.

Как им удалось убить офицера? Который из них попал в цель? Они стреляли не целясь. Всё было как во сне, как в сказке, как в песне. Грохот выстрелов, запах пороха. Потом одна пуля просвистелa у него мимо уха, а другая зацепила ему плечо. Падение на землю, казалось, заняло вечность. Дилан наблюдал в изумлении, как его рука выпустила ружьё, и кровь побежала по его ладони переплетающимися струйками. Луна у него над головой скрылась за облaка, точно не желая быть свидетельницей происходящего.

«Ну, как тебе всё это?» – продолжал он беседу со святым. – «Одобряешь ли? Не сочти за наглость, но я весьма доволен своей работой. Жаль, что дадди не было поблизости, когда всё это случилось. Власти не могли поверить, что нас было всего четверо. Меня допрашивали несколько часов чтобы выпытать кто ещё был с нами. У меня только одна претензия к дадди, за то что он оставил пробелы в моём воспитании. Все побои, все уроки выносливости не подготовили меня к этому.»

Он поднял к свету свою раздробленную руку. Если ему не изменяла память, эту травму он уже получил во время допроса. Те самые люди, которые поспешно перевязали ему рану в плече, раздробили ему костяшки.

«Думаешь, мне вернут мои пальцы в раю, чтобы я опять заиграл на скрипке? Надеюсь, Кэтлин не устроит сцену на кладбище. Надеюсь, обойдётся без рыданий и выдирания волос. Чёрт подери, это честь быть вдовой мученика!»

Он не помнил все детали судебного процесса. Он не помнил беседы с адвокатом и вообще не был уверен что у него был адвокат.

Дилану вдруг вспомнился патриот позапрошлого века, Теобальд Вольф Тон[21], которого тоже приговорили к смерти за участие в восстании 1798 года, и который, в ожидании казни, перерезал себе артерию перочинным ножом. Таким образом гордый повстанец сам определил дату и способ своей кончины. Дилан с радостью бы последовал его примеру, но у него отняли все острые предметы, включая нательный крест с заострённым концом. У него оставался вариант удариться головой об стенку, но на это потребовались бы силы, которых у него не было.

Под утро лязгнул замок и раздался голос стражника.

– Священник прибыл.

***

Отец Мурри был новичком в Роскоммоне. Его недавно перевели из Белфаста, где он прослужил больше десяти лет в католическом районе Фоллз-Роуд[22]. Об осуждённом он не знал практически ничего, кроме имени, возраста и семейного положения. Шанс иcповедовать настоящего убийцу вносил приятное разнообразие в рутину духовника.

Перед тем, как войти в камеру осуждённого, отец Мурри ещё раз перечитал записку с данными. Дилан Август Малоун … Возраст: двадцать два года. Женат. Оба родителя живы, есть младший брат … Oбразованиe: бакалавр свободных искусств. Род занятий: учитель начальных классов.

Последний ошмёток информации его позабавил – если понятие забавы было уместно при таких невесёлых обстоятельствах. Отец Мурри плохо представлял себе человека, которого он собирался посетить.

Облик узника его несколько удивил. В лице Дилана не было ничего злобного или порочного. Это было лицо безумца или блаженного. Чистый, гладкий лоб. Ясные, светло-зелёные глаза, глядевшие с любопытством и доверием. На левой скуле был узловатый, свежий шрам. Вокруг рта запеклась кровь.

– Спасибо, что пришли, – сказал Дилан и подвинулся на койке, чтобы священнику было куда присесть. – Я только подумал, что было бы неплохо исповедоваться. Так, на всякий случай.

Отец Мурри, просидевший в повозке всю дорогу, продолжал стоять.

– Что тебя толкнуло на это?

– Я уже всё рассказал следователям, без прикрас, всё, как было. Но моя история их мало интересовала. Не вижу смысл её повторять.

– Откройся мне, не как следователю, а как богослужителю. Не бойся, это не для протокола и не для прессы. Ты же хочешь, чтобы тебя услышали и поняли.

По правде говоря, Дилан сам себя полностью не понимал, но прохладный, монотонный голос священника его немного успокоил и настроил на откровенность.

– Хорошо, я расскажу вам. Кажется, меня собираются расстрелять как мятежника, а не повесить как обычного убийцу. Мне всё равно, как меня казнят. У меня нет предпочтений. Говорят, мой поступок – выпад против властей, против режима. Но это не так. Вернее, не совсем так. Я вовсе не пытался начать вооружённый бунт. Это не какая-то вселенская ненависть к англичанам, xотя ей тоже есть место. У меня были конкретные причины. – Сплюнув кровь, Дилан перевёл дыхание и затем выпалил. – Aнгличане обесчестили мою сестру.

Отец Мурри не моргнул. Скрестив руки на груди, он продолжал стоять над койкой осуждённого.

– Но у тебя нет сестры.

– Кровной нет. Но y моих родителей хромая сирота на попечении. Она мне как сестра. Ей двенадцать лет. Как-то вечером мы с Кэтлин ужинали у моих родителей. Уже смеркалось, а девчонки всё не было. В тот вечер бы её черёд закрывать лавку. Мать уже начала волноваться. Когда Агнеса наконец пришла домой, она не стала ужинать с нами и сразу отправилась на чердак спать. Кэтлин заподозрила неладное и пошла наверх проведать девчонку. Девчонка крепко спала по старым пледом, или притворялась, что спала. Её трясли, а она не откликалась. Её скомканная одежда валялась на полу. Чулки были порваны и в крови.

– Она могла упасть в темноте по дороге домой. Ты же сам сказал, что она хромая.

– Хромая, да половчее меня будет. Я ещё ни разу не видел, чтобы она споткнулась.

– Я не знаю, насколько тебе знакома женская биология, но есть и другие причины, по которым у девочки в её возрасте могут появиться кровавые пятна на одежде, как и приступы плохого настроения.

– Говорю вам, над ней надругались. У неё все руки были в синяках, и шея, и спина. Она два дня пряталась на чердаке. Ничего не рассказывала.

– Так как же ты вычислил её обидчиков?

– Легко. В кармане её жакета я нашёл погон с английского мундира. Она, должно быть, сорвала его во время борьбы. Какая ещё улика нужна? Тут всё ясно. Как бы вы поступили на моём месте?

Отец Мурри вздёрнул седую бровь.

– Если бы я не был богослужителем? Ты это имеешь в виду? Шестая заповедь относится ко всем.

– Были времена, когда и монахи выходили за пределы монастыря с оружием в руках. Мы по истории это проходили.

– Возможно, так и было. Ho cейчас не те времена. Наша вера оправдывает вооружённую самозащиту, но не нападение в целях мести. И речь не обо мне, а о тебе. Дитя моё, ты нарушил шестую заповедь. Меня беспокоит спасение твоей души. Я не хочу, чтобы боль последовала за тобой в загробную жизнь. У тебя есть какие-то желания? Из категории исполнимых, разумеется. Низвержение монархии не могу тебе пообещать. Я далёк от политическиx перипетий. Ты хотел бы увидеть жену?

– Нет.

– А мать?

– Не думаю.

Священник не оспаривал решения приговорённого. Oн просто спускался по списку.

– А отца?

Дилан побледнел под коркой засохшей грязи и крови и покачал головой. Меньше всего ему хотелось видеть отца. Брендан наверняка бы выразил своё недовольство. Он сказал бы, что Дилан вёл себя слишком опрометчиво, был недостаточно расчётлив, не проявил лидерских качеств, и по его вине попали в тюрьму молодые ребята. Дилан отчётливо видел медную бровь отца, презрительно заломленную, слышал его слова: «Ты – никудышний командир. Тебе нельзя доверять руководство. Ты не заслужил право носить оружие». Нет уж, благодарим покорно. Дилану не нужны были упрёки и насмешки перед смертью. Он достаточно их наслушался при жизни.

– Я бы хотел увидеть своих товарищей, – сказал Дилан наконец. – Последний раз поговорить с ними. Каждому из них взглянуть в глаза.

– Но ты же знаешь, что это невозможно.

– Почему? Нас ожидает одна участь. – Дилан положил раздробленную, посиневшую руку на плечо священнику. – Должен же я подбодрить людей, которые пошли за мной.

Отцу Мурри ничего не было известно об участи остальных трёх мальчишек. Он понятия не имел, какой приговор им вынесли. Его не просили провести над ними таинство соборования, из чего он сделал вывод, что с ними власти обошлись более снисходительно в свете их впечатлительного возраста. Двумя годами ранее был издан новый закон, отменяющий смертную казнь подростков в возрасте до шестнадцати лет. В то же время, ему не хотелось давать Дилану ложную надежду, сказав, что мальчишек помиловали. В данном случае, невинная белая ложь казалась самым благоразумным выходом.

– Мне предстоит увидеться с каждым из них, – сказал отец Мурри успокаивающим голосом. – Я им обязательно передам твои слова.

Дилан покачал головой.

– Нет, это будет не то.

– Не обессудь. Я ничего не могу поделать.

– Тогда и вовсе не нужно говорить. Иногда молчание – самое то … что надо. И без слов всё ясно. Верю, что товарищи мои услышат меня и поймут. Hет y меня никого роднее их. Дадди был прав в одном. Пока ты с кем-то не прольёшь кровь врага, ты не узнаешь, что такое родство. Всё, что было прежде мило, всё это меркнет. Дом, мать, жена … Всё это было далеко, сто лет назад.

На пороге вечности у Диланa вдруг прояснилась голова, и он вполне чётко начал озвучивать свои предсмертные желания.

– Так вот, ежели мой отец придёт повидать меня, если он вдруг объявится, в чём я сомневаюсь … не пускайте его. Придумайте отговорку. Скажите, что нельзя, и всё тут. Господь простит вам белую ложь. Вот, пожалуй, единственная услуга, о которой я прошу. Нечего дадди тут делать. Я двадцать с лишним лет жил у него на глазах, даже когда в столице учился. Знал, что он наблюдал за мной. Я видел в толпе его лицо, слышал его голос. Мне от него было не скрыться, даже на дне пивной бочки. Он всегда меня находил. Я всегда жил ему в угоду. Так хоть умру как мне угодно. Можно на вас положиться?

Из всех предсмертных просьб, которые отцу Мурри доводилось выслушивать, это была самой невинной и легко выполнимой.

– Хорошо, будет как скажешь, – заключил он и полез в карман за библией и флаконом святой воды. Сам ритуал отпущениия грехов отнял не больше десяти секунд. У этого блаженного юнца их было не так много. – Да помилует тебя Бог. Да примет душу твою в своё царствие. Аминь.

– Аминь.

Слова поспешной молитвы сработали как заговор. Дилан впал в глубокий сон. Ему снилось, будто он превратился в беркута, и его простреленные, раздробленные руки превратились в пёстрые крылья.

Очнулся он уже во дворе, почувствовав на лице прохладный утренний ветер. Его с обeих сторон поддерживали стражники. Обращались они с ним беззлобно и бесцеремонно, будто он уже был мёртв. Чёрная повязка легла ему на глаза. Он слышал вокруг себя голоса. «Куда его?» «Вон туда, к стенке.» «Не на голые камни, а там где мешки с песком». «Смотри-ка, не дрыгается. Знает, что его ждёт».

Хоть глаза Диланa были завязаны, он всё равно зажмурился. До последней минуты он боялся, что увидит лицо отца. И когда последняя минута настала, он всё-таки его увидел. Брендан стоял на берегу Шаннона под дождём, весь промокший. В руках у него билась щука, и не простая щука, а всем щукам королева. Весила она не меньше тридцати пяти фунтов. Чешуя её была не просто серо-зелёной, а серебристо-изумрудной. Победоносно yлыбнувшись, Брендан швырнул рыбу сыну, со словами гэльской похвалы. Мaith thú!

***

Покинув здание суда, отец Мурри попросил извозчика не везти его прямиком в Сырой Холм. Ему хотелось посмотреть на развалины элфинской мельницы, представлявшие собой местную достопримечательность. Эта мельница была построена в начале восемнадцатого века для того чтобы перемалывать пшеницу и ячмень. Больше ста лет она прослужила местным фермерам верой и правдой, но после наполеоновских войн была заброшена. Отремонтировать её было лень, а сносить вроде как рука не подымалась. Эта мельница символизировала всё население провинции Коннахт, застрявшее в чистилище.

Как ни далёк был отец Мурри oт криминальной юстиции, он чувствовал, что с человеком, которого он только что проводил в последний путь, поступили не совсем законно. Справедливостью тут и не пахло. Всё это смахивало на английский произвол. Не внушало доверие то, что сам осуждённый не знал толком в чём его обвиняли, в политическом мятежничестве или в простом гражданском убийстве. Слишком много в этой истории было неувязок. Где был адвокат? У отцa Мурри было подозрение, что

вообще не было ни официального суда, ни приговора. Если бы его попросили озвучить свою теорию, так как он это видел со своей колокольни, он бы сказал, что власти продержали Дилана в плену в надежде выжать из него информацию, а потом обыграли это так, будто он умер от ран, полученных во время перестрелки.

Отец Мурри себя вовремя одёрнул. Грешно было придаваться домыслам и обвинять людей, не имея доказательств. Он в очередной раз напомнил себе, что он богослужитель, а не адвокат. Его делом было соборовать осуждённого, а не проверять, были ли соблюдены все правила беспристрастного судебного разбирательства. С другой стороны, разве не грешно было отводить глаза в лице беззаконья? Сказав «Я всего лишь священник», разве он не уподоблялся Понтию Пилату, умывшему руки? Может, он ошибся в своём призвании? Может, ему нужно было стать следователем?

Эти размышления были крайне утомительны. У отца Мурри ослабли ноги. Так или иначе, он чувствовал что его дело не сделано и что у этой тёмной истории было продолжение.

Его предположения оправдались, когда, по возвращению в Сырой Холм, он увидел в осенних сумерках фигурку девочки подростка. Она сидела на лавке перед часовней, обтянув юбкой плотно сжатые колени. Отец Мурри не спросил, как долго она его ждала. Девочка предстaвилась как Агнеса Райли, служанка господ Малоунов.

– Отправьте меня куда угодно, батюшка, – сказала она. – Hа любую работу. Хоть в поле, хоть на завод. Не могу я больше жить у Малоунов.

– Почему?

– Сил моих больше нет.

– Я допускаю, нелегко находиться в доме, где такое горе. Но Малоуны души в тебе не чают. Ты не должна покидать бедную хозяйку в беде. – Отец Мурри говорил наобум. Он не знал всех тонкостей домашней динамики, но со слов Дилана понял, что хозяева относились к девочке не просто как к служанке. По правде говоря, священник был слишком измождён чтобы вникать в её слова и придумывать оригинальные ответы, а потому решил прибегнуть к быстрому и эффективному методу, которым старался не злоупотреблять – надавить на чувство вины. – Это будет почти предательство с твоей стороны. Если ты сейчас уйдёшь, это её убьёт. Эта женщина столько добра тебе сделала.

– Так это же моя вина, у них горе. Дилана нет в живых из-за меня.

Отец Мурри понимал, что ему срочно нужно было сменить тактику. Он не мог продолжать давить на чувство вины. Бедная девчонка и так этой виной захлёбывалась.

– Дилана нет в живых из-за его собственного безрассудства. Девочка моя, не надо грызть себя без причины. Тебе и так досталось.

– Вы и половины не знаете.

– Я знаю лишь то, чем со мной делятся. Я служу Богу уже двадцать с лишним лет, и за всё это время он меня так и не наделил даром читать чужие мысли.

– Дилан погиб зря, – ответила она беспощадно. – Если бы я знала, что он пойдёт стрелять гарнизон, я бы его остановила. Я бы рассказала правду. Он бы остался жив. Но я промолчала. Я струсила. А он пошёл на смерть, глупую смерть. Ведь того, кто меня обидел в гарнизоне не было.

– А как-же погон?

– Я нашла его в лавке на полу. И оставила себе на память. Где ещё такую диковинку сыскать? К нам офицеры часто захаживали за табаком. Они ни с кем не заговаривали. Приходили, выбирали, что им нужно, платили и уходили. Не то что некоторые местные, которые ещё базар разведут, скажут, что табака им не досыпали. Нет, господа офицеры тут ни при чём. Настоящий виновник жив и на свободе. Он не англичанин, а такой же ирландец как и вы.

– Как его зовут?

– Бенедикт Долан. Племянник хозяйки.

Отец Мурри, у которого вопросы сыпались как механические части с конвейера, запнулся на секунду. Это была не самая ужасная история насилия, которую ему приходилось выслушивать. По крайней мере, в ней не было элемента кровосмесительства. А ведь бывало, что девчонки такого же возрастa что Агнеса, даже моложе, ябедничали на родных братьев.

– Племянник … хозяйки?

Агнеса кивнула. Выпалив признание, она моментально почувствовала облегчение. Её угловатые колени разомкнулись под юбкой.

– Мы вместе закрывали лавку. Последний покупатель уже давно вышел. Было темно. Вот там-то всё и случилось. Бенедикт опрокинул меня на пол за прилавком. Он не шибко проворный. Зато какой тяжеленный! Навалился на меня всей тушей. Я чуть не задохнулась. Чулки новые порвал.

Впервые за весь разговор Агнеса прослезилась. Похоже, о чулках она сожалела больше чем о потерянной девственности.

– Я, конечно, в долгу не осталась, – добавила она. – Разодрала ему лицо, прокусила палец до крови, клок волос вырвала. Только было поздно.

– Что же ты молчала? – спросил священник. – Что же ты не обратилась к хозяйке со своей бедой?

– Думаете, она бы поверила?

– Но она любит тебя.

– Как же? Она всех любит. Только меня она любит без малого два года, а племянника своего – всю жизнь. Ещё решила бы, что я наговариваю на него из вредности. A как уж она мне его расписала. Tак хотела, чтобы я с ним дружила. Cказала, что если я буду с ним водиться, она меня пошлёт учиться в Дублин, и я стану врачом, выйду замуж за адвоката, буду жить в доме на Графтон-cтрит, и наших детей будет воспитывать английская гувернантка. Похоже, Университетский колледж мне уже не светит? Как вы думаете, батюшка?

От этой вереницы обещаний, выплеснутых девчонке хозяйкой, у священника закружилась голова. Дожили. Эпидемия феминизма дошла и до Сырого Холма. Вот уже и дворовые девки подались в адвокатуру.

– У моей родственницы есть ферма недалеко от Ларна[23], – сказал он, переходя к делу. Он решил, что исповедей на один день было достаточно. – Ей всегда нужны работники. Ни юридическую, ни медицинскую карьеру обещать тебе не могу, но о куске хлеба можешь не печься. Они честные люди. Честные и строгие. Лаской баловать не будут, но платить будут исправно.

– Ларн … – Голос Агнесы дрогнул. – Но это же на севере?

– Так точно. Чем дальше ты удалишься от семьи Малоунов, тем лучше. Конечно, я не буду тебя принуждать. Тебе скоро тринадцать лет. В твоём возрасте тебя возьмут на бумажную фабрику. Я напишу тебе рекомендательное письмо.

– Я поеду на север, – согласилась Агнеса поспешно. – Только не говорите хозяйке, что я к вам приходила. Не нужно ей знать правду. Пусть и дальше думает, что её сын герой.

– Ты не хочешь с ней попрощаться?

Агнеса мотнула головой.

– Лучше не надо. А то ещё передумаю. Увижу её лицо и передумаю. Вы только скажите ей, что со мной всё в порядке. А то она будет волноваться. Молитесь за неё, прошу вас.

Взгляд священника упал на плотный узелок у ног Агнесы. Похоже, девчонка уже собрала все свои принадлежности из расчёта, что ей больше не придётся возвращаться домой. Её решительность вызвала у него некое восхищение. Ему верилось, что девчонка выживет. Ему не боязно было посылать её одну.

– Хорошо, – отрезал он. – Сегодня же вечером дам распоряжения тебя отвезти в Каслрей[24]. Оттуда сядешь на поезд в Дублин, там сделаешь пересадку и поедешь в Белфаст. А там рукой подать до Ларна. Я тебе адрес запишу.

Агнеса терпеливо ждала, пока отец Мурри писал рекомендацию своей родственнице. Запечатав письмо, он сунул ей денег на дорогу, перекрестил и благословил её. Через полчаса она уже была в пути. Засыпая под цоканье копыт, она испытывала неописуемое умиротворение. Наконец-то, она попала в свою привычную стихию. Всё встало на свои места. Она опять стала круглой сиротой. Всё, что произошло на протяжении последних полутора лет казалось странным сном, вырванной страницей из чужой жизни. Когда Марин и Брендан забрали её из приюта, она не ожидала, что обретёт семью. Она к этому особо и не стремилась. Всё было бы намного проще, если бы Малоуны относились к ней как к обычной наёмной работнице. А так ей постоянно приходилось носить маски, которые на неё напяливала исполненная благих намерений госпожа. По правде говоря, Агнесу вполне устраивало носить детские обноски и убирать за свиньями. Ей не нужны были уроки музыки, чулки, ленточки и шпильки. Она бы с удовольствием грызла хлеб с ветчиной на воздухе вместо этих чопорных ужинов при свечах с хозяйкой. Невзирая на все подарки и проявления щедрости со стороны Марин, Агнеса не чувствовала себя любимой дочерью. Она была питомцем, живой игрушкой в руках глубоко одинокой и несчастной женщины, которой тоже приходилось носить маску.

«Я скверная, неблагодарная девочка», – подумала она про себя, но эти мысли не сопровождались чувством вины, только облегчением.

***

Агнеса не одна испытывала облегчение. Нечто похожее происходило в душе у самой Марин. Пустынный дом ей вдруг показался необыкновенно грязным. Она горела желанием прибраться, избавиться от всего лишнего, что когда-то принадлежало людям, которые выпали из её жизни. Муж уже несколько дней не появлялся. Она решила, что он больше не вернётся. Значит, можно было выбросить его безобразные рыболовные сети и охотничью экипировку. Хью ни разу не написал ей с тех пор, как вернулся в Дублин. Его старые учебники тоже можно было выбросить. От Агнесы ничего не осталась. Девочка всё забрала с собой. И на том спасибо.

Марин металась по дому как угорелая, сбрасывая в камин всё что можно было сжечь. Вдруг ей на глаза попалась бритва, которой Дилан брился перед свадьбой. У него щетина росла медленно, и он мог неделями не бриться. На лезвии засохла мыльная пена и несколько рыжих волосков. Марин пришло в голову помыть бритву. Под умывальником стоял небольшой чугунный тазик.

Опустив бритву в холодную воду, она вдруг почувствовала, как по всему телу пробежала судорога. Скрипящие половицы заходили у неё под ногами. Гул, похожий на шум водопада наполнил её голову. Не зная за что ухватиться, чтобы удержать равновесие, Марин сжала не рукоятку бритвы, а само лезвие. Все движения и звуки тут же прекратились. Точно околдованная, она наблюдала как расплывается кровавое облако.

Вдруг oна услышала тихий, тихий смех. Казалось, он раздавался из другого измерения. Глядя в красную воду, она увидела отражение смеющегося детского личика. За ним появилось второе, третье, четвёртое. Девочки с косичками, мальчики подстриженные под горшок. «Мамми, мамми!» – звали они её. Тёплые ладошки похлопывали её по спине. Шустрые пальчики дёргали её за волосы.

Её осунувшееся лицо расплылось в блаженной улыбке, которая на этот раз была искренней, а не вымученной. Так она не улыбалась уже лет двадцать.

– Иду, иду, – ответила она, сжимая лезвие.

***

После ужина у Алека МакКлуски вдруг прихватило сердце.

– Дора, я умираю, – прохрипел он, вцепившись горячей рукой в ляжку жены.

– Брось, – ответила Дорофея, выдернув подол юбки из его судорожно скрюченных пальцев. – Это не инфаркт, а обычное несварение желудка. Кому я говорила не есть третий кусок копчёнок колбасы?

Но Алек не собирался её отпускать. Соскользнув с табурета на пол, он обхватил её колени, бормоча.

– Прости меня, родная. Виноват я. Бес меня попутал.

– Ай-яй-яй … Как я погляжу, в этой деревне бес многих путает. Отцу Мурри придётся провести массовый экзорцизм. Бедный батюшка только приехал к нам, а тут такие страсти.

– Это я на всех беду накликал. Всё по напасти моей… Держи меня, Дора. Страшно мне. Бог мой, как страшно …

Дорофея немало повидала на своём веку и могла многое созерцать, не дёрнув бровью, но сцена необузданной мужской истерики выходила за пределы её терпения. Это был не просто пьяный бред. Нет. Алек был относительно трезв. Это была самая настоящая истерика. Её благоверный корчился на полу, точно еретик перед невидимым инквизитором.

– Александр, возьми себя в руки, – сказала онa сквозь зубы, запустив руку в его растрёпанную шевелюру. – Распускать нюни ты можешь со своими дружками в корчме. А дома изволь держаться. У тебя сыновья. Что если они тебя увидят?

– A Марин? – спросил Алек, взглянув снизу вверх на жену. – У неё никого нет. Мы не должны её бросать. Она совсем одна. Над Малоунами какое-то проклятье.

Дорофея обмотала чуб мужа вокруг пальца и дёрнула так, что у него покраснели белки глаз.

– Я думаю, будет мудро держаться подальше от этих Малоунов. Мы с ними уж больно тесно дружим. Они были нам родня пока был жив Дилан. А сейчас самое время от них немного отдалиться, чтобы дышать было легче. Я не говорю, что мы должны вовсе от них отвернуться. Это будет не по-божески. Но когда люди едят из одной лоханки, спят под одним одеялом и мочатся в одно ведро, это просто негигиенично. Вот так начинаются эпидемии. Это мы на курсах медсестёр проходили. Я понимаю, тебе жалко сватов. Но у нас своих хлопот будет предостаточно. Дай Бог, скоро внук родится. На кого, по-твоему, ляжет ответственность? Думаешь старуха Марин в состоянии о ком-то заботиться?

– Ты права, родная, – бормотал Алек, всё ещё обнимая ноги жены. – Я туда не пойду. Не нужен я им. Сейчас им никто не поможет, кроме Господа Бога.

Частично удовлетворённая ответом мужа, Дорофея выпустила его волосы. Алек грузно рухнул на пол, всё ещё потирая левый бок. Дорофея не боялась за его жизнь. Её куда больше беспокоило состояние падчерицы. Кэтлин уже второй день ничего не ела и не пила. Тем временем, ребёнок продолжал брать своё, пожирая материнские запасы. Маленькому дармоеду было наплевать на её душевное состояние. На фоне обезвоживания у неё вполне могли отказать почки. Ещё такой напасти не хватало.

Шторы в комнате были задёрнуты. Кэтлин лежала в классической позе молодой вдовы – носом к стенке, сомкнув руки под подбордком. Дорофея поставила тарелку с остывшей телятиной на тумбочку у кровати, а сама села в ногах у падчерицы. В лице такого горя деликатничать было бессмысленно, и Дорофея решила говорить напрямую.

– Вот что, – сказала она, поглаживая отёкшие голени Кэтлин. – Ты девка толковая, и нечего тебе делать в этой живописной дыре. Сама видишь, что здесь творится. Как родишь, оставишь ребёнка мне, а сама поедешь в город учиться. Я тебе запишу имена хороших преподавателей. Покормишь месяц, другой, а дальше … о себе думать надо. Я тебя подняла, и своих мальчишек, и карапуза твоего подниму. Этот мальчишка Малоун тебя не был достоин. Слышишь меня? У него вместо головы – бочка с порохом. Помню, как он к тебе свои сорванные ногти носил. Я не шибко рада была, когда у вас всё закрутилось. Я знала, что долго вы с ним вместе не проживёте. Как в воду смотрела. У тебя ещё всё будет, дочка. Это не конец. Ты ещё не одного мужа похоронишь. Так этим сволочам и надо. Ещё не хватало, чтобы они тебя пережили. Ты мало чего видела в жизни. Вот почему тебе Дилан казался принцем. Никакой он не принц. Он имбецил. Это не оскорбление. Это медицинский термин.

– Я знаю, – последовал чуть слышный ответ.

Положив руку на живот, Кэтлин перевернулась на спину и посмотрела на мачеху. Сначала Дорофея не поверила своим ушам. Ей пришла в голову страшная мысль, что падчерица тронулась с горя. Но глаза Кэтлин, хоть и покрасневшие от слёз, были на диво ясны.

– Я знаю, что Дилан не ценил меня, – продолжала она. Судя по тону голоса, Кэтлин успела многое обдумать. Сев на постели, oнa поковыряла вилкой остывшую телятину. – Иначе зачем бы он бросился стрелять англичан? Он знал, что его ждёт. Неужели он считал, что ему это сойдёт с рук? Он не думал ни обо мне, ни о ребёнке. Я его четыре года ждала. На танцах ни с кем не лобызалась, хоть иногда страсть как хотелось. Вы правы, мамми. Ничего меня здесь не держит. Поеду в Дублин, значит. Куда скажете, туда и поеду. Пропадай оно всё пропадом.

Дорофея перекрестилась, прижала немытую голову падчерицы к груди и звонко поцеловала в макушку.

– Слава тебе, Господи. Умничка моя! Хоть у кого-то мозги на месте. А служанка Малоунов, та ещё оторва. Сама виновата, что шлялась по гарнизонам в темноте. Как она спит по ночам, зная что по её вине ребёнок потерял отца?

***

Разобравшись с падчерицей, Дорофея вернулась на кухню, где её сыновья уплетали шарлотку с мёдом. Горе старшей сестры никак не влияло на их аппетит. Дорофея заметила, что Алека рядом не было.

– Где ваш отец? – спросила она.

– К сватам пошёл, – ответил старший, Донни. – Хозяйку проведать.

Вопреки своему правилу не использовать нецензурные слова при детях, Дорофея душевно выругалась и потёрла висок, тщетно пытаясь прогнать головную боль.

– Болван! Я же ему говорила не соваться туда.

– Да он шибко тревожится о хозяйке. Говорит, сердце у него тянет.

Подражая отцу, Донни схватился за бок и запрокинул голову.

– Как же, тянет, – усмехнулась Дорофея. – Только не сердце, а другую часть тела. А то я не знала, что он старуху Малоун на лодочке катал всё лето. Сукин сын. Дети, не будьте как отец. Я вас только об этом прошу.

Накинув платок, она расцеловала сыновей, чтобы они не думали, что она сердилась на них, сняла фонарь с крючка и побежала вслед за мужем на ночь глядя. По дороге к сватам ей пришлось несколько раз остановиться, чтобы перевести дыхание. Сорокасемилетний возраст давал о себе знать. Через четверть часа она была перед домом Малоунов. Ей не понравилось, что двери хлева были открыты настежь, и внутри было пусто. Куда девались все животные? Либо они разбрелись, либо хозяйка их раздала, либо имение кто-то ограбил. Непривычная тишина, нависшая над двором, сдавливала ей горло. Ни хрюканья свиней, ни мычания коров, ни даже кудахтанья кур. Дорофея тревожилась за мужа и злилась на себя.

– Александр! – гаркнула она. – Ты что задумал, негодяй? Эх, погоди. Доберусь до тебя – не сносить тебе головы.

Продолжая выкрикивать слова угрозы, чтобы заглушить голос непривычного ей страха, Дорофея приблизилась к дому и поплотнее обмотала платок вокруг шеи, хотя в этом не было никакой необходимости. Незапертая входная дверь распахнулась со скрипом, и знакомый солёный запах крови ударил ей в ноздри. Из прихожей раздавались судорожные рыдания. Сделав несколько шагов, Дорофея поскользнулась в скользкой луже и чуть не выронила фонарь. Она увидела мужа со спины. Он стоял над телом Марин, завёрнутым с содранную с окна занавеску.

– Мать честная, – пролепетала Дорофея и перекрестилась. – Что теперь делать? Кого звать? Отца Мурри?

– Говорю тебе, это земля, – бубнил Алек, не глядя на неё. – Она проклята. Это не первое самоубийство, которое случилось в этом поместье. Полвека назад тут повесился капитан Магвайер, дед Брендана. Поверь мне на слово. Иной раз кажется, что вот-вот, проклятие отступило, нечистая сила угомонилась, и потом беды опять наваливаются. Земля требует крови.

Дорофея от всего сердца залепила ему пощёчину, чуть ли не в первый раз за двадцать четыре года семейной жизни. Как женщина образованная, просвещённая, она была знакома с такими понятиями, как истерика, чёрная меланхолия и белая горячка. Быть может, старуха Малоун с горя хлебнула лишнего на пустой желудок. А этот деревенский дурень лез со своими мракобесными байками.

– Я тебе сейчас сама кровь пущу, грязный кобель! Продажный гад!

Одной голой пощёчины казалось недостаточно. Дорофея уже занесла кулак над головой мужа, чтобы вбить его в заляпанные кровью половицы, но что-то остановило её в последнюю минуту. Возможно, это был его взгляд, исполненный скорби и суеверного страха. В эту минуту Алек выглядел как нашкодивший ребёнок, которого запугали бабаем. Перед этим взглядом Дорофея была бессильна.

– Виноват, Дора. Говорил же, что виноват.

– Я с тобой ещё разберусь, Александр, – успокоила мужа Дорофея. – Ты ещё получишь по заслугам. Это никуда не убежит. Прежде всего нам нужно решить что с ней делать. Не будет же она тут всю ночь лежать. – Качая головой, Дорофея обошла тело, не зная, с какого конца его будет удобнее приподнять. – По-хорошему, этим должен заниматься её муж. Кстати где он? Как всегда, нам придётся убирать за Малоунами. Эх, Марин, Марин … Сколько раз я тебя выхаживала, с того света вытягивала? И после родов, и после выкидышей. А в конечном счёте всё даром. Господи, что за люди? Что за семья?

12.

Болотный Перевал

«Полковник, проснитесь! Откройте глаза».

Брендан вздрогнул и вскочил на ноги, прерывисто дыша. Он находился на берегу Шаннона. За спиной у него шелестели заросли дикого ореха. Его конь пасся в двух шагах от него. На протяжении трёх дней этот лес являлся его убежищем и одновременно склепом. Он спал в обнимку с заряженным ружьём. Не имея под рукой никакой пищи, кроме орехов и грибов, он стремительно слабел. С каждым днём периоды бодрствования становились всё короче, в то время как сны становились всё глубже и ярче. В глазах у него темнело, и он уже с трудом отличал день от сумерек, явь от грёз.

Зов повторился: «Про-сни-тесь!»

На фоне ночной реки, освещённой лунным светом, он увидел очертание стройной фигуры, закутанной в плащ. В нескольких шагах от него стояла женщина. Широкие рукава скрывали кисти её рук. Вглядевшись в её черты, он понял что ей было уже за сорок, хотя в жестах её проскальзывала какая-то детская развязность.

– Я вас долго искала, полковник Малоун. Изабелла сказала мне, что я вас найду здесь.

Серые глаза, каштановые кудри, узкий, костистый нос. Брендан уже где-то видел эти черты. Тут он вспомнил, что над постелью капитана МакКормака висела фотография девушки в бальном платье. Вот она, фенианская королева, женщина, которую когда-то любил Эйдан, и которой поэт Йейтс посвящал стихи. Kрасавица дебютантка, отказавшаяся от привилегий своего сословия англо-ирландских дворян, покровительница дублинских бедняков. Графиня Мар-ке-вич … Брендан никак не мог произнести её новую фамилию. Угораздило же её выйти замуж за иностранца. А имя её было Констанция. Констанция Георгина. Городские рабочие благоговейно называли её Госпожа, хотя она вовсем не претендовала на их поклонение.

Как ни велико было искушение выдать какую-нибудь помпезную глупость про то, как «её внутреннее пламя растопило прутья золотой клетки». Это было не совсем так. Констанцию никто в клетке не держал. Ещё с детства её крыльям хватало размаха. Её отец, полярный исследователь и путешественник сэр Генри Гор-Бут, снабжал бесплатной провизией своих арендаторов во время неурожая 1879 года, показав своим примером заботу o малоимущих. Когда в подростковом возрасте Констанция начала наряжаться, как обычная ирландская крестьянка, её родители не выразили ни восторга, ни тревоги, списав её странности на живое воображение и творческую натуру. Никто не предвидел тогда, что она станет революционеркой. Один раз в возрасте восемнадцати лет, её свозили в Виндзор и представили королеве Виктории. Девушке выпала возможность продемонстрировать реверанс, схореографированный её французской гувернанткой, но на этом всё закончилось.

Можно только догадываться, как родители отреагировали на её роман с молодым ирландским офицером и какие меры им пришлось принять чтобы замести следы. Известно лишь одно, что когда Констанция выразила желание заняться живописью, её без разговоров отправили в Лондон. Она позже переехала в Париж, поступила в частную Академию Жюлиана, где и познакомилась со своим будущим мужем. Двухметровый польский аристократ был талантлив и обаятелен, и в то же время относился к своим преимуществам с неким шутливым пренебрежением. Он безжалостно сажал пятна на свои дорогие костюмы и не задумываясь оплачивал картёжные долги друзей. Этот богемный лев быстро покорил сердце Констанции. Влюблённым препятствовала лишь одна маленькая загвоздка: граф был женат. Его супруга по имени Ядвига, мать его двоих сыновей, из которых выжил лишь один, медленно умирала от туберкулёза на родине. Поговаривали, что граф не был инициатором разрыва и что Ядвига сама ушла от него к другому мужчине, его приятелю. Между расставшимися супругами давно не было никаких обид, но Констанции всё равно пришлось дождаться смерти предшественницы, чтобы узаконить отношения с графом. Когда Ядвига наконец умерла и освободила местo для преемницы, влюблённые обвенчались в Лондоне.

Благочестивые супруги Гор-Бут приняли зятя католика на диво лояльно. Вальяжный великан мог уболтать кого угодно. За праздничным столом сидела темноволосая, сероглазая девочка лет десяти, которую Гор-Буты представили как свою подопечную. Граф весь вечер не отводил от неё глаз. Своей неземной красотой она напоминала девственную богиню из сборника ирландских сказок. Когда он предложил написать её портрет, слуги поспешно увели её. В тот же вечер, Констанция как бы между прочим сказала мужу: «Милый, помнишь, я тебе рассказывала про одного знакомого солдата? Ну вот … Это его девочка. Он не в состоянии заботиться о ней. Ничего если она будет у нас иногда гостить? Она не будет нам докучать».

Граф, человек мирской, всё правильно понял и не задавал вопросов, но это откровение его дьявольски заинтриговало. Мысль о том, что у его жены гдe-то в параллельном измерении блуждала внебрачная дочь, плод страсти с неуловимым ирландским повесой, будоражила воображение. Море материала для куртуазной повести!

Увы, графу не удалось написать ни повесть, ни картину. Вскоре появилась на свет и законная дочь Мейв, названная в честь божественной королевы Коннахта из Уладского цикла[25]. Малышку быстро отправили жить с Гор-Бутами в имение Лиссаделл, и она не мешала заниматься отцу театром и живописью, а матери – революцией. В дублинском доме на Франкфорт-aвеню остался Станислав, сын графа от первого брака, которого Констанция почему-то не пыталась вовлечь в националистическое движение, хотя он прекрасно разбирался в оружии, интересовался военной тактикой и в целом казался идеальным кандидатом. Изабелла мелькала на горизонте крайне редко, хотя и поддерживала все те же принципы что и её мать. Они посещали те же самые выставки, премьеры, танцы и политические собрания, но не попадались друг другу на глаза, или притворялись что не знали друг друга. Мать действовала при свете дня, а дочь – в сумерках. Констанция несколько раз появлялась на сцене Аббатского театра в главных ролях, в то время как Изабелла скрывалась за кулисами. Девушка была изворотливым, ночным существом, способным принимать любой облик. Она предпочитала мягкую манипуляцию игре на публику.

Фении, которых обучал капитан МакКормак, хорошо знали Изабеллу, но её мать рисовалась им какой-то мифической фигурой. И теперь эта республиканская полубогиня стояла перед Бренданом.

– Вы искали меня? – спросил oн наконец. – Какую услугу я могу вам оказать?

– Вы уже её oказали. Причём, не только мне, а всей нации.

Констанции так и не удалось до конца выжить из себя англо-ирландскую дебютантку. В её голосе и мимике всё ещё проскальзывало томное кокетство, присущее женщинам из правящего класса. Эта сытая, породистая кошка любила прогуливаться по тёмным переулкам бедных кварталов, но в конце дня возвращалась домой к фарфоровому блюдцу, наполненному сливками.

– Что же я такого сделал?

– Вы воспитали сына, который показал пример моим мальчишкам. Я прислала их из Дублина в надежде, что Эйдан научит их стрелять. Урок, который они вынесли, оказался куда более насыщенным, чем я ожидала. Всё благодаря Дилану. Они не побоялись взять в руки оружие, чтобы отстоять честь землячки. Мало какой мужчина способен на такое в наши дни. И это всё, что я хотела сказать. Гордитесь. Не скорбите. Вы же знаете, что без крови не обойдётся. Кровь, пролитая Диланом, – это лишь первый взнос.

У Брендана было к ней столько вопросов. Он не знал, с чего начать. Во-первых, ему хотелось узнать, почему Констанция не осталась с Эйданом, a вышла замуж за болтливого поляка, который рассматривал революцию как шутку, как сюжет для очередного театрального фарса. Почему она не признала Изабеллу? А главное, когда по её мнению должно было случиться то самое великое восстание, которого все ожидали? Что про это говорили в Дублине? Неужели Англия действительно собиралась пойти пойти войной на Германию? Что всё это значило для ирландской молодёжи? Тогда бы ирландских парней стали принуждать к военной службе в императорской армии. А что если бы ирландские революционеры сплотились с немцами против общего врага? Не такая уж это была заоблачная мысль. В Германии было оружие. А что если бы немцы вооружили ирландских повстанцев? Констанция должна была знать такие вещи.

Голова Брендана пошла кругом. Он прислонился к стволу дерева и зажмурился на несколько секунд. Когда он открыл глаза, рядом никого не было. Он опять был один.

– Графиня, – позвал он. – Госпожа?

Ответa не последовалo. Одно журчание реки и шелест ветра.

Невзирая на слабость, Брендан чувствовал, что больше ему не удастся заснуть в ту ночь. Оставив коня на привязи у берега, он направился вглубь леса, где находилось тайное святилище. Глиняная статуя Лаврентия О’Тулa манила его. На расстоянии двадцати ярдов от грота он вдруг застыл и затаил дыхание. Он был не один. Возле алтаря стоял английский солдат. Засунув руки в карманы мундира, солдат посмеивался и разговаривал с воображаемым собеседником. Брендан не видел его лица и не мог различить его слов, но надменная осанка и тон голоса наводили на мысль, что англичанин собирался осквернить фенианское святилище. Не издавая ни шороха, Брендан снял с плеча ружьё и прицелился.

***

«Приди на помощь, о свободолюбивый О’Тул,» – говорил Хью, стоя перед бесформенной статуей. – «Ещё помнишь меня? Я проходил через эти места этим летом. Конечно, помнишь. Я вижу осуждение в твоих глазах. Небось, не думал что я так скоро вернусь? Дочь капитана позвaла меня сюда. Хотя я не знаю толком зачем».

По дороге в Роскоммон, Хью потерял счёт времени. Как долго он дожидался поезда на дублинской станции? Как долго он ехал, прислонившись виском к прохладному стеклу, слушая монотонный стук колёс? В вагоне было ещё несколько пассажиров в военной формe. Они разглядывали Хью пристально и вопросительно. Их несколько удивило то, что он не поприветствовал их и даже не кивнул в их сторону. У солдат и полицейских было заведено здороваться с сослуживцами, даже если они не были настроены на разговор. Почему этот тощий тип в очках не почтил обычай?

Хью не обращал внимания на своё окружение. Он вышел на станции в Каслрее и заплатил извозчику, чтобы тот довёз его до Элфин-Тауна. Он решил не заезжать в Сырой Холм. Соседи засыпали бы его лишними вопросами, на которые он не был настроен отвечать. Не говоря о том, что ему пришлось бы объяснить свой необычный наряд.

Зная характер отца, Хью полагал, что у него больше шансов найти Брендана на границе с графством Литрим. В конце концов, его ждала Изабелла, выразившая желание помочь. Предстоящая встреча с ней его тоже волновала, не меньше чем встреча с отцом. Он не был уверен, что им удастся отмести в сторону их былую любовь и вражду и объединить силы, чтобы как-то закупорить дыру, из которой хлестала кровь.

Перед тем, как заявиться в дом капитана МакКормака, он остановился у алтаря.

«Ты видел моего отца, полковника Малоуна?» продолжал он беседу со статуей. «Ну, вот он я, в этом дурацком наряде. Наверное, для этого всего есть какая-то причина. Подай мне знак. Что мне теперь делать?»

Горько рассмеявшись, он протянул руку и погладил святого по приплюснутой голове. Через секунду пуля засела у него между лопаток. Хью даже толком не расслышал выстрела. Чувства мгновенно покинули его. Казалось, смерть поджидала его в том месте уже долго. И когда он упал у подножья алтаря, она поспешно схватила его душу, как гончая хватает добычу застреленную хозяином.

***

Изабелле не спалось уже третью ночь. Она стерегла отца, как мать стережёт дитя, у которого лихорадка. После нападения на гарнизон, она пыталась убедить Эйдана покинуть Болотный Перевал, пока власти не пожаловали к нему в дом с обыском. К её отчаянию, капитан отказывался сдвинуться с места. Никакие уговоры, никакие угрозы не давали результата. Эйдан заперся в своей крепости и пассивно ждал штурма.

Услышав стук в дверь посреди ночи, Изабелла схватила саблю, висевшую над постелью отца, хотя от неё было бы мало толку, если бы в дом действительно ворвались солдаты.

Выглянув в окно и увидав полковника Малоуна, она тихо выругалась, швырнула в сторону саблю, набросила на плечи платок и вышла на крыльцо.

– Надеюсь, у вас была уважительная причина вытащить меня из постели в такое время суток.

Брендан тут же вцепился ей в руку. Изабелла не успела отпрянуть. Она изумилась тому, какими холодными и слабыми были его пальцы. Он здорово похудел и осунулся с тех пор, как они виделись в последний раз. Взгляд у него был, как у помешанного.

– Мисс МакКормак, мне нужна ваша помощь.

– Бог с вами … Что вы натворили на этот раз?

– Я убил сволочь! – похвастался он, ударив себя в грудь.

– Кого?

– Английского солдафона. Увидел его перед алтарём. Ублюдок небось, пришёл его обесчестить. Я его одним выстрелом скосил. Сам Бог направил пулю. A теперь мне нужно, чтобы вы помогли мне закопать труп.

Изабелла высвободила руку и поправила шаль вокруг плеч.

– Вы бредите. У вас белая горячка.

– Да я капли в рот не брал. Я таким трезвым не был с девяти лет. Разве вы не слышали выстрел?

– Весь посёлок его слышал! Мой отец проснулся посреди ночи, думая что он всё ещё в Южной Африке. Сел на постели и заорал: «Вперёд!» Я еле запихала его обратно в постель.

– Тогда извинитесь перед ним от меня. Наверное, сейчас не самое подходящее время попросить у него лопату?

Изабелла понимала, что пререкаться с безумцем не только бесполезно, но и опасно. У неё уже был один безумец на руках – её родной отец. Она поспешно зашнуровала ботинки, заперла входную дверь и зажгла фонарь. Лишь бы отец не проснулся посреди ночи и не пошёл блуждать по лесу один. Графиня забыла привезти из города морфин, и сон капитана окончательно нарушился.

Изабелла была благодарна полковникy Малоуномy за то, что он не пытался поддерживать разговор. О чём можно было говорить по дороге на место убийства? Oна шла впереди, освещая дорогу. Брендан следовал за ней с лопатой на плече. Слава Богу, он не подпевал под нос: «В час когда взойдёт луна».

В глубине души Изабелла желала, чтобы дорога волшебным образом стала длиннее, чтобы они чудом заблудились в лесу и не добрались до цели. Ей совершенно не улыбалось возиться с трупом англичанина. Она плохо представляла, что надо было делать в таких случаях. А может, он не был убит, а просто ранен? А что если он успел уползти? А что если его товарищи находились поблизости? Ох, наломал же дров полковник Малоун.

Когда они наконец добрались до грота, тело по-прежнему лежало на месте. Очевидно, смерть была мгновенной. Не было видно никаких следов борьбы или агонии. Он выглядел так, будто заснул на боку, подложив руку под голову.

В двух дюймах от его носа поблёскивали очки с треснувшими стёклами. Изабелла выронила фонарь и зажала себе рот обеими руками, подавляя крик.

Судорога пробежала по скулам Брендана. Он ещё ни разу не видел капитанскую дочку в состоянии паники.

– Закройте ему лицо, – потребовал он хриплым, дрожащим голосом. – В чём дело, мисс МакКормак? Ну, что вы стоите? Tрупа не видели? Привыкайте, милая моя. Дай Бог, это не последний убитый англичанин на вашем пути.

Позабыв про покловника Малоуна, Изабелла бросилась на тело Хью.

– Возьмите себя в руки, – продолжал Брендан, воткнув лопату в землю. – Или этот англичанин – ваш друг?

– Он ваш сын! – крикнула Изабелла, оглянувшись через плечо. Её белая рубашка была пропитана кровью Хью. – Полковник … Посмотрите, что вы наделали!

– Только не впадайте в истерику. Тоже мне, выдумали … сын. Нет у меня никакого сына. Мало ли что померещится в темноте? Что вы воете как банши[26]? Сотни ирландских парней смотрят на вас снизу вверх, а вы тут голосите. Я ничего такого от вас не прошу. Закройте ему лицо, как вам велено.

Изабелла послушно сняла с плеч платок и обмотала им голову покойника. Её вполне устраивал вариант, что это был не Хью. Вполне возможно, ей на самом деле померещилось. Она находила эту мысль утешительной, тем более что полковник Малоун, стоявший у неё за спиной, подбадривал её.

– Ну вот, не так всё сложно, девочка моя. Осталось только яму выкопать. Уж эту заботу я беру на себя.

***

Дублин – октябрь, 1910

Колокола церкви Св. Бригиты давно отзвонили, и прихожане разошлись после полуденной службы. Дождь только что унялся, и в осеннем воздухе воцарилась сонливая тишина. Бледное, нерешительное солнце зависшее в зените походилo на путешественника на распутье. Мокрые осенние листья облепили деревянную скамью перед входом.

На паперти остались две женщины – блондинка лет двадцати четырёх и брюнетка на несколько лет моложе. В старшей из них по развороту плеч можно было безошибочно узнать англичанку. Под чёрным пальто на ней было шёлковое платье цвета шампанского, которое, казалось, было на последнем издыхании. Подол был посечен и заляпан водой из луж. Швы в талии начинали стонать под натиском беременности. Надменно запрокинутую голову украшала тиара с выпавшими кристаллами, дополняя последний штрих к портрету слегка помешанной. Её спутница была одета подчёркнуто просто, как фабричная работница, но здоровый цвет лица и белизна рук выдавали отнюдь не пролетарское происхождение. На грубой шерстяной фуфайке сверкала кельтская брошь, отлитая из серебра и инкрустированная янтарём.

Даже случайный прохожий понял бы, глядя на этих женщин, что они не являлись подругами. Между ними ощущалась свежая, живая антипатия, разбавленная общим горем.

– Клянусь, ноги моей больше не будет в этой церкви, – говорила англичанка.

– Голос пастора Херли по звуку напоминал раздавленную волынку. Католики наверняка платят ему тайком, чтобы он отпугивал прихожан. Очередной фенианский заговор, не иначе.

Видя, что её темноволосая спутница не нашла шутку забавной, она сама натянуто рассмеялась.

– Надеюсь, вы говорили со мной искренне, миссис Малоун, – сказала юная ирландка. – Мне очень важно знать правду.

– Я со всеми говорю искренне. С какой стати я для вас буду делать исключение? Кто вы такая, чтобы я ради вас меняла правила собственной игры? В этом моя беда. Я не умею выплёвывать любезности по заказу.

– Значит, вы не держите на меня зла?

– Я держу зло на весь мир. Опять же, вы не исключение.

У Эдиты ныли ступни в узких концертных туфлях, и она присела на мокрую, покрытую листьями скамейку.

– Мисс МакКормак, – продолжала она, видя что соперницу не удовлетворил её ответ, – я тронута вашим интересом к моей персоне. Это было весьма смело с вашей стороны предстать передо мной, после всего ущерба, который вы нанесли моему краткосрочному браку. Увы, у меня сейчас нет сил лечить вашу кровоточащую совесть.

Изабелла села рядом с вдовой и зажгла сигарету.

– Я сама виню себя в смерти Хью. Мне не стоило ему писать. Если бы я только могла вернуться в прошлое и порвать то письмо.

От запаха табака ноздри Эдиты жадно задёргались. Искушение было слишком сильно. Она нервно покосилась на Изабеллу.

– Признайтесь. Вы любили этого очкарика? Вам было досадно, что он женился. Не так ли? Вы будете тосковать без него. Значит, будем тосковать вместе.

У Изабеллы не хватало духу отрицать то, что говорила Эдитa.

– Наши политические взгляды были несовместимы. Я долго не хотела расставаться с надеждой, что он примкнёт к нам. Он так стремился изобрести себя заново в образе благочестивого англичанина, а я затащила его обратно в тот самый мир, из которого он хотел вырваться. Мне не стоило вмешиваться.

Выхватив сигарету из пальцев Изабеллы, Эдита затянулась. В конце концов, они целовали одного мужчину. Ничего не случится, если они поделятся сигаретой.

– Всё это ерунда. Рано или поздно он бы узнал о том, что Дилана арестовали. И вообще, английский мундир был моей затеей. Не волнуйтесь. Даже если вы и сыграли роль в этом фарсе, она была второстепенной. В конце концов, его отец нажал на курок.

Сигарета быстро рассыпалась в беспокойный пальцах Эдиты. Не зная, чем занять руки, она принялась теребить пуговицы на плаще.

– Что вы теперь будете делать? – спросила Изабелла осторожно, точно опасаясь ответа.

– Одному Богу известно. У меня руки чешутся сжечь школу и уехать куда-нибудь подальше, может на материк, а, может, даже в Австралию.

– Что, дела идут плохо?

– Я теряю учеников направо и налево. – Эдита не стеснялась говорить правду. –Многие исчезают, не заплатив. Никто не хочет брать уроки музыки у женщины, чей муж погиб от рук собственного отца. Теперь на семью Эшли смотрят, как на прокажённых. У меня здесь нет подруг, кроме куклы. Как мне надоели эти английские коровы с их бездарными отпрысками.

– Могу представить.

– Нет, милая моя, не можете, – пресекла её Эдита. Слушать слова сочувствие от белоручки, которая любила разводить полемику о правах рабочего класса, при этом не заработав ни одного шиллинга, выходило за пределы её терпения. – Это невозможно представить. Это надо испытать на своей шкуре, на своих барабанных перепонках.  

Эдита зажмурилась и помассировала левый висок, проигрывая мысленно последний урок с сёстрами Харди. Вдруг она повернулась лицом к сопернице. В глазах её сверкнули чёртики, точно у семилетней шалуньи, подстрекающей более робкую подругу на дерзкую выходку.

– Миссис Малоун, что вы задумали? – спросила Изабелла. – Откройтесь мне.

– Иногда так и хочется насыпать динамита вдоль Франкфoрт-aвеню и чиркнуть спичкой. Такие фантазии меня преследуют последнее время.

– Будем надеятся, до этого не дойдёт. Возможно, для вас найдётся ниша в Дублине.

– Право же, ваш оптимизм умиляет и немного бесит.

– Выслушайте меня. Вам известна организация «Дочери Ирландии»? Она существует уже около десяти лет. Её основала Мод Гонн.

– Та самая хулиганка с перьями на голове, которую боготворит Йейтс?

– Та самая! Если вам претят буржуазные английские условности, вы почувствуете себя дома среди нас. Вы окажетесь в кругу дерзких, храбрых девчонок, которые не боятся произвести фурор.

– Есть небольшая неувязка: я не ирландка по крови, хоть с некоторых пор и ношу фамилию Малоун. Это ваших сестёр не смутит?

– Не важно. Это вовсе не препятствие. Достаточно порицать монархию. Больше ничего не требуется.

– Не знаю, не знаю … Уж больно заманчиво всё это звучит. И подозрительно легко.

– Я вполне оправдываю ваше недоверие. Клянусь вам, нет никакого подвоха. Приходите на следующее собрание. Конечно, если у вас более интересные планы …         

Эдита бросила на неё усталый взгляд полный упрёка.

– Вы смеётесь? У меня один план: отнести все свои побрякушки в ломбард. Все мои перлы, цепочки, хрусталь. Пусть они принесут новой хозяйке столько несчастья, сколько принесли мне.

На свой страх и риск, Изабелла положила руку на округлившийся живот соперницы. Откинувшись на спинку скамьи, вдова Малоун снисходительно терпела непрошенное внимание. Какое-то время обе молчали, глядя в осеннее небо.

– Вот ваш шанс принять участие в революции, – проговорила наконец Изабелла, сняв руку. – Пришло время поднять паруса и приготовиться к шторму. Внутренний голос мне подсказывает, что следующие десять лет будут буйными.

Разгладив складки умирающего платья, Эдита начала чуть слышно напевать.

И вдоль всей журчащей речки шла черна толпа людей,
И блестело их оружье, наш зелёный флаг над ней,

Решив, что она одержала победу, и ей удалось переманить одичавшую от скорби англичанку на свою сторону, Изабелла присоединилась.


Смерть предателям с врагами! Всем наш марш пора свистать,
Ну, ребята, за свободу, в час, когда взошла луна!


Припев они уже пели слаженно, разбив мелодию на партии сопрано и альто.


В час, когда взошла луна, в час, когда взошла луна,
Ну, ребята, за свободу, в час, когда взошла луна!

Эпилог

1931

Мик,

Никто толком не знает, что стало с моим дедом. Никто не видел его с тех пор, как он покинул Сырой Холм. Дата его смерти не была зафиксирована. Скорее всего, он так и умер в лесу от голода, болезни и отчаяния. Одному Богу известно, как долго он скитался. Его кепку нашли под ореховым кустом, а искусанную трубку – на берегу реки. Возможно, он утонул. Какая ужасная кончина для человека, который мечтал погибнуть в бою! Теперь ещё один неприкаянный дух блуждает по берегам Шаннона. Это как раз то, что старушке Ирландии нужно – ещё один призрак. Существует и другая версия, более героическая, будто он покинул Роскоммон и продолжал революционную деятельность под другим именем. Якобы он дожил до двадцатых годов, прошёл всю гражданскую войну и оставил за собой горы пепла.

Участок земли, который считался заколдованным и проклятым, достался моему кузену Лиаму, сыну Дилана. Его мать Кэтлин уехала в Дублин, якобы на заработки, и так и не вернулась. Столичная жизнь пришлась ей по вкусу. Говорят, она получила образование медсестры и вышла замуж за одного из своих небедных пациентов. Всё сложилось именно так, как предсказывала её мачеха, на чьи плечи и легла обязанность воспитывать Лиама. Кэтлин иногда навещала сына и привозила ему подарки, пока у неё не появились дети с новым мужем. Она до сих пор жива и не бедствует. Лиам на неё ничуть не обижен. Ему не в тягость провинциальная рутина. Хотя дочь он по-прежнему собирается отправить в Александрийский колледж.

Кстати, знаешь кто погиб в бою? Моя родная мать. Только не смейся. И не сердись, что я так долго это от тебя скрывал. Я сам только недавно узнал всю правду от бывшей актрисы, Элины Молони, которая находилась рядом с ней до последней минуты. После смерти отца моя мать приняла приглашение Изабеллы МакКормак и вступила в организацию Дочери Ирландии. В шестнадцатом году она сражалась с Ирландской Гражданской Армией. Представь себе, она в конце концов выбросила своё потрёпанное концертное платье и надела бутылочно-зелёную форму. Повстанцы захватили городскую ратушу на сутки. Когда здание окружили английские солдаты, она пустила себе пулю в висок. Элина присутствовала при этом. Ты улавливаешь иронию? Мать отдала, а точнее выбросила жизнь за ту самую страну, которую презирал мой отец. Ей ещё тридцати не было. У неё было ещё несколько любовников из фенианского братства, но они не удержали её в этом мире. Не могу сказать, что я осиротел в тот день. У меня уже давно не было матери. Меня воспитывали её названные сёстры республиканки. Как видишь, я выжил.

Я боялся, что не наскребу материала для статьи, а тут достаточно для целого романа. Когда-нибудь, когда национальные страсти утрясутся, я соберусь и напишу семейную сагу. Сейчас не самое подходящее время публиковать подобные опусы. Раны народа слишком свежи. Как достойные граждане ирландской республики, мы должны праздновать новообретённую свободу и не подвергать сомнению тех, кто отдал за неё жизнь. Критики меня заклеймят предателем, если я опишу деда таким, каким он мне представляется. А лет через десять … У меня даже предположительное название есть – «Большой герой маленькой страны». Ведь у нас теперь есть страна.

А на прощание я оставляю тебе стих Йейтса, который не имеет никакого отношения к тому, чем я занимался последний месяц.

Кто с Фергусом помчит в поход,

Чтоб тень лесную изорвав,

На берегу пуститься в пляс?

Эй, парень, сбрось ярмо забот!

Девчонка, твой глазок лукав!

Надежды час настал для нас.

Легка дорога в этот день,

Ведь скачет Фергус впереди,

В телеге стоя во весь рост;

Ему лесов покорна тень,

Дыхание морской груди

И дерзкий блеск беспутных звезд.


[1] Пасхальное восстание — вооружённое восстание, организованное в Ирландии во время Пасхальной недели в 1916 году, самое значительное антибританское выступлением в Ирландии со времён восстания 1798 года.

[2] Ирландское республиканское «фенианское» братство — тайная организация, основанная Джеймсом Стивенсом с целью добиться создания независимой Ирландской республики.

[3] Университетский колледж Дублина — основан в 1854 году как Католический университет Ирландии, чтобы обеспечить качественным образованием ирландских католиков. В 1908 году он стал частью Национального университета Ирландии и был переименован.

[4] Университет Святой Троицы — Тринити-колледж, старейшее и престижнейшее высшие учебное заведение в Ирландии, основанное в конце 16-ого века, для того чтобы давать образование детям английской знати.

[5] Дадди — фамильярное обращение к отцу от гэльского Daidí — «батька».

[6] Мaith thú — в переводе с гэльского «молодец», «так держать»; произносится «ма-ху».

[7] Крымская война (1853-1856) — конфликт между Российской империей, с одной стороны, и коалицией в составе Британской, Французской, Османской империй и Сардинского королевства, с другой.

[8] Манчестерские мученики — Филипп Аллен, Майкл Ларкин и Майкл О’Брайен, казненные 23 ноября 1867 в Манчестере. Были приговорены к виселице английским судом по ложному обвинению в убийстве полицейского во время нападения группы фениев на тюремную карету и освобождения двух арестованных лидеров фениев 18 сент. 1867.

[9] Sláinte — ирландский тост «На Здоровье!» произносится «слонча».

[10] Мамми — обращение к матери.

[11] Казимир Дунин-Маркевич (1874-1932) — художник и драматург из богатой польской семьи, чьи владения находились на территории современной Украины. После смерти первой жены, он женился на Констанции Гор-Бут, дочери англо-ирландского баронета.

[12] Майкл Уильям Балф (1808-1870) — ирландский оперный певец, композитор, прославившийся оперой «Цыганочка».

[13] Элина Молони (1883 – 1967) — ирландская актриса, феминистка, националистка, участница Пасхального восстания.

[14] Джон Мичелл (1724 — 1793) — выдающийся английский естествоиспытатель и геолог, на чьи записи опирался Эйнштейн.

[15] Ян МакНейл — (1867 — 1945) — ирландский учёный, активист национального движения, политический деятель, названный «отцом современной науки об Ирландии раннего Средневековья», ключевая фигура гэльского возрождения.

[16] «Человеческие права» (Right of Man) и «Лесной король» (King of the Faeries) – ирландские народные мелодии.

[17] Булмер Хобсон — (1883–1969) — выдающийся националист из Белфаста, ключевая фигура фенианского движения в Ольстере и организации Ирландских Добровольцев.

[18] Мод Гонн — (1866—1953) — англо-ирландская революционерка, феминистка и актриса, муза поэта Уильяма Батлера Йейтса.

[19] Гэльская Лига — организация, созданная для сохранения ирландского языка, основаннaя в Дублине 31 июля 1893 года Дугласом Хайдом с участием интеллигентов-националистов. Изначально считалась неполитической организацией, хотя многие члены впоследствии втянулись в революционное движение.

[20] Руфь Смитерс — жена методистского пастора, пропагандировавшая воздержание от сексуальных изысков в браке.

[21] Теобальд Вольф Тон — (1763 — 1798) — ирландский политический деятель, организатор лиги Объединённые Ирландцы, участник восстания 1798 года.

[22] Фоллз-Роуд (Falls Road) — католический район в Белфасте, гр. Антрим, бывший центр республиканской деятельности.

[23] Ларн — город в на севере Ирландии в пронвиции Ольстер.

[24] Каслрей — посёлок в графстве Роскоммон, где была открыта железная дорога.

[25] Уладский цикл — собрание произведений средневековой ирландской литературы, связанных с ирландской провинцией Ольстер (в средневековье Улад).

[26] Банши — фигура ирландского фольклора, женщина, которая, согласно поверьям, является возле дома обречённого на смерть человека и своими характерными стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок.

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s