Cергей Евсеев. За тридевять земель

32126609_Uinslou_Homer_Malchiki_igrayuschie_orablikami_1873_ss

Как мучительно долго тянутся школьные уроки, особенно весной, в преддверии каникул, и совсем почти уже летом – перед самым окончанием учебного года, когда солнце рвется во все окна и всевозможные звуки с улицы не дают покоя, волнуют и зовут, зовут – сорваться с места, портфель под мышку и бежать сломя голову куда глаза глядят, на простор весенних дворов и улиц, пока не перехватит дыхание от быстрого, заполошного этого бега, от чувства весны, юности, свободы, первой любви…

Ах, какое же волшебное было времечко, какие золотые деньки. И юность, и весна, и мечты, и чувство свободы, единения со всем миром, и первая любовь… Острая, как лезвие отцовской опасной бритвы в твоих неумелых еще, чуть дрожащих от волнения руках…

И вот тридцать лет уж пронеслось, как и не бывало. Да, ни много ни мало тридцать лет!.. С того памятного дня, когда в последний раз выстроились мы с одноклассниками на школьном дворе перед парадным входом – нарядные, возбужденные счастливые. Торжественный миг – на пороге взрослой жизни, когда сердце замирает от волнения и восторга: что же там, за этой заветной чертой, на границе между детством и взрослостью? Невозможно выразить простыми словами весь эмоциональный накал этого трогательного момента. Вот же – повсюду вокруг твои друзья-товарищи и ты готов по первому же их призывному возгласу сорваться с места и понестись вокруг школьного двора с веселым, задорным криком, как это было еще вчера! Но нет же – ты прекрасно понимаешь, что сегодня ты уже не можешь совершить этот сумасбродный мальчишеский поступок, потому что детство и школа остались позади. А впереди тебя ждет  вожделенная взрослая жизнь. И этот последний школьный звонок, трепещущий в руках девочки-первоклассницы, гордо восседающей на плечах завтрашнего десятиклассника, звучит для тебя прощальным своим звоном в последний раз. И от осознания этого к глазам твоим подступают нежданные, предательские слезы, а к горлу подкатывает назойливый ком. А потом, как при ускоренных съемках на старой заезженной ленте кинохроники: один за другим промелькивают выпускные экзамены, школьный бал, прощальный вальс, гуляния до утра с одноклассниками по родному твоему, притихшему, словно оглушенному чем-то городу…

А на третий день после памятного выпускного вечера я по военкомовскому «требованию» сел на отнюдь не скорый, а самый что ни на есть пассажирский поезд – сейчас такие уже, кажется, и не ходят – и вперед, на Киев! Три ночи и почти что четыре дня в дороге от столицы Сибири и до столицы Советской Украины (а для меня тогда уже, прежде всего, столицы древней Руси, «откуда есть и пошла земля русская» и все тому подобное – начитанный, в общем, был мальчик, подкованный). И вот на четвертый день пути просыпаюсь и чувствую, что совсем уже  в других, незнакомых, нахожусь  краях: южное ласковое солнце рвется во все окна, птичий гомон во время коротких остановок на белых, аккуратных таких полустанках где-то посреди степи и белые, ухоженные все, как на подбор, хатки вокруг,  окруженные зеленью «садочков» и палисадников, на заборах и ставнях – сплошь какие-то диковинные узоры. Красота! И дивная южная речь отовсюду – подобная птичьему этому многоголосому хору, поющему гимн жизни, молодости, весне!.. Однако, какая уж тут весна – начало июля, лето в самом разгаре, по полустанкам бабушки спешат к распахнутым дверям поезда, предлагают скороговоркой заспанным пассажирам и черешню, и клубнику садовую (по-нашему значит, викторию) и, – о чудо! – огурчики молодые с помидорчиками! По моим-то сибирским представлениям, все это должно бы поспеть никак не раньше августа – ну, самое раннее – в конце июля. А тут, батюшки-светы, мама моя родная! В общем, красота, да и только… Весну-то в тот судьбоносный  год я за выпускными школьными экзаменами, считай, проморгал. Зато сколько всего свершилось за столь короткий период: и  первая любовь, и выпуск, и вот – дальняя дорога, а впереди – новые горизонты, открытия, свершения. Но, главное, что в душе моей царила ее Величество Весна!..

…За окошком все чаще стали  мелькать утопающие в зелени садов белые аккуратные деревеньки, сердце все учащенней бьется внутри – в такт радостному перестуку колес несшегося на всех парах нашего поезда Хабаровск – Киев, собравшего, как оказалось, еще с десятка два, а то и больше, таких же как я «гавриков» со всей, как говорится, Руси Великой.

– Собираем постели, граждане пассажиры, подъезжаем! – задорно выкрикивает бывалый проводник-украинец в кипельно-белой рубашке, бодро проходя по вагону и заглядывая в каждое купе.

Ставя передо мной стакан с чаем в алюминиевом ажурном подстаканнике, он хитро улыбается, чуть прищурившись, и говорит мне намеренно четко, чуть ли не по слогам проговаривая каждое слово, одновременно подмигивая моим попутчикам:

– Доброго ранку, пане москалю! Через дви годыны прибуваемо до Киева! Ласкаво просимо до нэньки-Украины!

Все это адресовалось персонально мне, хотя со мной вместе, из моего родного Энска, ехал в Киев  еще один паренек – Николай – тоже поступать в военное училище, только другое, и уже со второй попытки

И тут меня, наконец, осенило: это ведь меня куда занесло – в другую совсем, значит, республику. Вот тебе и славный Киев – столица древней Руси! Я осторожно поинтересовался у нашего соседа по купе – молодого симпатичного мужчины, ехавшего вместе с нами, считай, от самой Сибири:

– Это что же получается, – говорю, – в Киеве, наверное, и вывески все на украинском языке?

На что сосед наш только с улыбкой отмахнулся:

– Ничего, – говорит, – разберетесь быстро, это же не иностранный какой-нибудь язык!

– Ну да, – согласился я. – А что означает это «москалю»?

– Москаль – это значит, «солдат» –  вы ведь в военные училища поступать едете? – по-доброму растолковал он мне суть этого  показавшегося мне каким-то странным слова. Тем более, что  девичья фамилия моей мамы была – Москалева.

Но особо задумываться над смыслом не совсем понятных украинских слов в ту торжественную минуту, на подступах, так сказать, к стольному Киеву было мне недосуг. За окнами промелькнули последние полустанки предместий и после достаточно длинного «зеленого» лесного коридора поезд наш вынырнул наконец на простор переплетающихся и расходящихся в разные стороны путей сортировочной станции Дарница. Вот и высотные белые дома появились в окнах с обеих сторон –  они словно бы «вырастали» прямо из парков – настолько много вокруг  было буйствующей зелени. Как будто  и современный белый город был просто продолжением лесного массива, из которого мы только что  вырвались. По левую руку промелькнул уютный дарницкий вокзальчик – желтый, ажурный, весь какой-то воздушный, праздничный, летний… Перед вокзалом – пестрая россыпь людей, словно у чернявой украинской девушки (такой, как на иллюстрации в хрестоматии по внеклассному чтению к стихам  Тараса Шевченко) неожиданно порвалась на шее нитка с бусами  и десятки разноцветных костяных бусинок вмиг раскатились в разные стороны по залитым южным солнцем платформам.

А  через каких-то две-три минуты поезд наш стремительно въехал на железнодорожный мост: перед глазами замелькали белые стальные его пролеты. И сквозь них мгновенными вспышками, – как будто кто-то быстро, как бывает на репортажной съемке во время спортивных состязаний, защелкал затвором зеркального фотоаппарата – замелькала синь широченной реки, зелень островков, зеленые и голубые маковки соборов вдали, на том берегу. Кто-то дернул меня за руку и потянул от окна в коридоре назад, в наше купе – это мой спутник Коля молча затащил меня на свое место и многозначительно указал кивком на окно. Я глянул туда  и враз обомлел от представшей перед моим взором красоты: на дальнем берегу Днепра, за автомобильным мостом, средь зелени холмов, как иллюстрация ко всем летописям, былинам, сказкам, в общем, ко всему тому, что я читал и слышал до сего дня о Киеве, открывалась несказанной красоты панорама: белоснежные крепостные стены, возвышающиеся над густой зеленью окрестных садов, и венчающие их, устремившиеся к небу, переливающиеся, играющие в лучах солнца золотые купола величавых киевских соборов… Я улыбался, совсем как маленький мальчик, которому впервые показали только что наряженную новогоднюю елку. И мои попутчики, я заметил, тоже улыбались, только глядя при этом на меня, а не в окно.

– Это наша Киево-Печерская лавра, – сказал наш сосед по имени Володя (мы с Колей называли его «дядя Володя»), возвращающийся домой после долгой отлучки. Глаза его светились добротой и предчувствием скорой встречи с близкими. И был он, конечно, никакой не «дядя», а молодой совсем парень лет двадцати шести от силы. Но тогда для меня он казался очень взрослым и солидным человеком.

– А это кто? – указал я рукой на памятник со вскинутыми к небесам руками, возвышающийся и над лаврскими куполами, и над зеленью окрестных киевских холмов – он словно бы поддерживал поднятыми своими руками сам небосвод. – Это святой Владимир, да?

Попутчик наш Володя разулыбался, на этот раз совсем уж широко, на все, как говорится, тридцать два зуба.

А земляк мой Коля, едущий покорять Киев уже во второй раз, даже хохотнул в голос.

Володя только отрицательно мотнул головой и хотел было что-то сказать, но шустрый мой спутник опередил его:

– Это бабка его – княгиня Ольга!

И оба дружно прыснули смехом, хитро поглядывая на меня: мол, какая же теперь последует реакция. Но тут в проеме купе появился проводник в  образцово белой своей форменной рубашке, весело подмигнул  им, тоже улыбаясь из-под своих казацких усов (ну точно — один из казаков с картины про письмо турецкому султану!) и бодро пробасил:

– Сдаем постели, хлопцы, собираем вещички – через десять минут прибываем в город-герой Киев!

И мы с Колей, как по команде, сорвались со своих мест, засуетились, начали дружно стаскивать простыни с матрасов, наволочки с подушек. Проводник с Володей при этом весело переглянулись.

– Га, бачишь, друже, як хлопцы гарно выконують команды старшины! – пробасил железнодорожник и двинулся дальше по коридору, звонко выкрикивая при этом:

– Сдаем постели, собираем вещички! Через десять хвылын прибываем. Кому потрибни квиточки, звертайтеся до мэнэ, будь ласка!

За окном вагона, как в кино при ускоренном прокручивании ленты, промелькнули утопающие в зелени холмы с добротными частными  домиками, «вырастающими» из этой зелени, словно грибы. Потом перед моими глазами пронеслись белые уютные платформы,  с аккуратными станционными строениями – все это какое-то ладное, домашнее, чистое, сплошь высвеченное ласковым июльским солнцем, опять же – в окружении зелени садов, палисадников. Когда же Киев? – мысленно удивился я, все еще не веря ни проводнику, ни своим попутчикам – что мы уже приехали в древний и прекрасный этот город. Хотя,  казалось бы – вот же, только что, пару минут  назад – уже развернулся он перед моим взором во всей своей красе и великолепии – зеленый, древний, белокаменный, с золотыми шлемами-куполами церквей повсюду.  И вот, гляди ж ты,  опять такое чувство, что поезд наш все еще мчит по уютным зеленым предместьям с аккуратными  белыми полустанками, залитыми солнцем, на каждом из которых так хотелось сойти…

Но вот, наконец, появились белые современные многоэтажки, гаражи, заборы, трубы и корпуса заводов, потоки машин, хлынувшие, казалось, прямо под поезд, когда он с размаху выскочил на какой-то мосток. С каждым мгновением лес многоэтажных домов становился все гуще, между ними то и дело промелькивали старинные дома с приветливыми, словно бы улыбающимися фасадами. Средь чащи домов я заметил два диковинных шпиля какого-то готического замка – никогда до этого не видел ничего подобного. Вместе с тем  в душе моей росло чувство, что все это мое, родное, что я был уже в этом прекрасном городе когда-то, даже, возможно, жил в нем. И вот теперь возвращаюсь ДОМОЙ (да, да, именно так – домой) после длительной отлучки. Что тут скажешь – чудеса, да и только! Но раздумывать над этой смутной мыслью, промелькнувшей в голове подобно взмаху крыла большой белой птицы, было некогда – потому что поезд наш, преодолев еще один мост с густым потоком машин под ним, стал постепенно притормаживать. Вдалеке показался широкий бок огромного светло-серого здания вокзала. А повсюду на тротуарах кипела пестрая толпа людей – с чемоданами и без, спешащих куда-то и, напротив, спокойно взирающих на прибывающий поезд. Среди толпы этой мелькнули привычные фигуры носильщиков в форменных фартуках и с тележками, таксистов, зазывающих пассажиров, множество женщин с маленькими детьми – и все это шевелилось, колыхалось, словно бы дышало, и двигалось в разные стороны. А в коридоре нашего вагона уже выстроилась очередь из пассажиров на выход. Неужели Киев?!

– Киев! – тихо выдохнул Володя за моей спиной. И сказал он это так, словно бы вбил последний колышек на садовом своем участке или же поставил точку в длинном повествовании. В общем, от этой короткой его фразы сразу стало понятно, что поезд дальше не идет, поскольку  «дальше» как бы и не существует – потому как именно Киев и есть конечная и главная точка всех путешествий – город, куда ведут все дороги. Именно так это и было сказано. По крайней мере, именно так восприняло слова попутчика мое восторженно-возбужденное сердце, так долго готовившееся к этой встрече.

Конечно же, замечтавшись, я порядком замешкался в вагоне со своими вещами, которых к концу пути оказалось довольно много, отчего-то куда больше, чем в начале. Потому, когда я оказался наконец на платформе, уже давно «простыли» следы и Коли, и Володи, как, впрочем, и большинства других пассажиров нашего длиннющего поезда.

– Ну, удачи тебе, хлопче! – бросил мне на прощанье наш веселый проводник и по-приятельски подсказал мне, как быстрее выйти на привокзальную площадь, не заходя при этом в здание вокзала.

На шумной, заполненной пестрой толпой людей Привокзальной площади, на подходе уже к троллейбусной остановке, меня,  растерянно озирающегося по сторонам, быстро взял в оборот бойкий таксист средних лет: «Куда ехать, командир?» Я машинально назвал ему… не адрес, нет, а военное училище, в которое собрался поступать.

– Ну, так располагайся давай на переднем сидении, командир,  – бойко выкрикнул таксист, забирая у меня из рук чемодан. Я покорно передал в руки водителя свой багаж, набитый почти до отказа учебниками и школьными конспектами, уже внутренне смирившись с мыслью, что лучше переплатить один раз за такси, чем плутать по огромному и совсем незнакомому  городу в поисках своего училища.

– Еще пару минут, дорогой, и едем, – бросил мне через плечо водитель, когда я водрузился уже на переднее сиденье, – и почти бегом направился к вокзалу. Через несколько минут он вернулся к машине с двумя симпатичными, ярко накрашенными, в цветастых свободных платьях – молодыми женщинами. (Так я тогда подумал: «женщины», хотя девушки эти были года на два-три всего старше меня).

Через минуту, когда таксист, разместив поклажу в багажник, галантно распахнул перед ними задние двери, в машине стало сразу как-то очень тесно: от самого присутствия двух молодых, загорелых, хорошо одетых женщин, от острого запаха их духов и вообще… от их особого, женского запаха, от их горячего, южного, я бы сказал, дыхания… От всего этого у меня даже слегка закружилась голова и я инстинктивно вжался в кресло, постаравшись при этом сосредоточиться: все-таки я приехал сюда, за четыре с лишним тысячи километров не для того, чтобы разевать рот на девушек, а для серьезного дела – поступать в высшее военное училище. В ближайшие дни должна была решиться моя судьба: мама успела внушить мне за последние два года, что если я не поступлю – это будет равнозначно краху всей моей дальнейшей судьбы, потому что на «гражданке» таким как я просто нечего делать. Вот я и старался теперь изо всех сил сосредоточиться на главном, то есть, собственно, на поступлении, и не обращать внимания на всевозможные отвлекающие факторы – тем более, на незнакомых женщин. Наверное, со стороны это выглядело довольно забавно – ведь в задумчивом состоянии я, говорят, смешно хмурил брови. Так что таксист, глядя на меня слегка сощурившись от насилу сдерживаемой улыбки, решил меня немного подбодрить, пообещав доставить «к месту назначения» всего за десять минут. И тут же обратился к моим шумным попутчицам:

– Ну, как там Москва, девчата?

И «девчата» заговорили разом, перебивая друг дружку. И от их возбужденного женского говора у меня отчего-то перехватило дыхание и приятно защекотало в груди.

– В Москве хорошо, – отвечали девушки, –  только очень шумно и суетно. Все люди какие-то серьезные, сосредоточенные, все куда-то по обыкновению спешат и бегут. Только и успевай за толпой, особенно в метро.

– В общем, в гостях хорошо, а дома лучше! – весело заключил водитель.

– Ну, конечно же, дома лучше. Наш Киев ни с каким другим городом не сравнится. Потому что он самый лучший: уютный, зеленый, домашний. Здесь даже таксисты вежливее и обходительнее. Что сразу бросается в глаза.

После последней фразы девушки дружно засмеялись, переглянувшись. А таксист важно заметил: «Ну, об этом еще Булгаков писал!» Потом одна из них, яркая брюнетка в цветастом сарафане, что сидела за мной, начала обстоятельно объяснять шоферу, куда и как им ехать. Я чувствовал ее горячее дыхание на своем затылке, отчего сам почти перестал дышать – до того это было неожиданно приятно и как-то… даже жутковато. Помню, тогда у меня проскочила еще «крамольная» мысль, что, оказывается, кроме той «единственной» девочки, которой я грезил все последние два года в школе – на свете есть еще и другие симпатичные женщины и девушки, которые тоже способны вызывать во мне бурю непередаваемых чувств и эмоций. И это стало для меня настоящим открытием. Под воздействием всех этих противоречивых мыслей и чувств я и не заметил совершенно, как мы подкатили к строгому кирпичному зданию с броской красной табличкой над стеклянными его дверями. Дорога и впрямь не заняла больше десяти минут, что было для меня тоже довольно удивительным. Ведь в моем родном городе расстояния от дома, например, к вокзалу, как и к другим важным местам, были весьма внушительными и путь к ним, даже и на такси, занимал никак не меньше получаса, а то и сорока минут. Разве ж я мог в ту минуту предположить, что основную часть пути к месту назначения мне еще только предстоит проделать, причем не на такси, а на разных видах общественного транспорта: на троллейбусе, автобусе и, наконец, на метро!..

«Не такой уж и большой, оказывается, этот Киев!» – подумал я самодовольно, когда рассчитался с водителем, приятно удивившись, что «прокатал» всего-ничего – меньше двух рублей. Таксист выставил мой несуразный чемодан на тротуар и, неопределенно махнув в сторону стеклянных дверей с табличкой, поспешил к машине. Я деловито кивнул ему на прощанье – мол, ничего, разберусь сам как-нибудь, что к чему, взял чемодан и направился к КПП, вольно, по-туристски перекинув пиджак через левую руку – все-таки июль месяц на дворе.

Дежуривший на КПП курсант, явно важничая, внимательно глянул в мои бумажки, а потом, посмотрев прямо на меня сверху вниз насмешливо-снисходительным взглядом уже повидавшего кое-чего на своем веку закоренелого служаки, спросил:

– Так в какое училище поступать приехал, дружок?

– Там же написано, – отвечаю, – в высшее военно-инженерное дважды краснознаменное училище связи имени Калинина.

– Правильно! – по-прежнему важничая, вымолвил «часовой», так я тогда мысленно назвал дежурившего по училищной проходной курсанта. – То бишь, сокращенно КВВИДКУС, так?

– Точно так, – говорю.

– А это КВВИРТУ, дружище! То есть радиотехническое высшее военное и тоже инженерное, хоть и не краснознаменное пока ни дважды и даже ни единожды… И он пустился в долгие пояснения, как мне лучше и быстрее проехать к нужному мне учебному заведению, которое, по его словам, находилось «на Печерске». «Дивное какое название района!» – подумал я про себя, хотя это слово отозвалось в душе каким-то глубинным и как будто бы давным-давно знакомым смыслом. Как будто бы я уже слышал его когда-то в далеком-предалеком детстве, от бабушки, наверное: Печора,  Печера!.. Я растерялся от того, что вместо нужного мне места, оказался на другом конце города – «часовой» продолжал втолковывать мне, как нужно ехать, но его слова отскакивали от меня, как от стенки горох, как сказала бы мама. Вся моя былая уверенность куда-то улетучилась, как и не бывало, на лбу выступила испарина, а ноги стали какими-то ватными. Из всего сказанного я уловил только, что вначале нужно ехать на троллейбусе до конечной остановки, потом на метро (на метро! – на котором я еще в жизни ни разу не ездил), а потом еще на автобусе или трамвае.

– Эй, дружище, да ты слушаешь меня или нет? – тряхнул меня за плечо «часовой», заглядывая прямо в глаза.

Я растерянно огляделся вокруг, почувствовав наконец, что очутился в огромном, совсем незнакомом городе, в котором от одного училища до другого нужно ехать несколькими, причем, разными видами транспорта никак не меньше, по моим прикидкам, часа, и спросил:

– А где же тут ходит троллейбус?

– Остановка в трех шагах отсюда, – махнул рукой  в правую сторону курсант. – Давай, иди, а то пропустишь троллейбус, тебе нужен 16-ый, понял? Доедешь до конца, а там, если что, спросишь, как доехать до «Арсенальной».

«Ничего, – мысленно подбодрил я сам себя, – язык до Киева довел, ну а здесь, на месте, уж как-нибудь разберемся, не пропадем – люди же вокруг, в конце концов – если что, подскажут. И тут из-за угла училищного здания, выходящего на улицу, прямо к проезжей части, показалась группа, человек десять не меньше, таких же, как я, ребят – с чемоданами и дорожными сумками в руках. Они дружно направились в нашу сторону, увидев входные двери с красной табличкой на фасаде.

Я же, поблагодарив «часового», взял чемодан и двинулся им навстречу, в направлении к троллейбусной остановке. Поравнявшись с толпой, я с удивлением отметил про себя, что многих из этих ребят уже видел раньше и знаю в лицо – похоже, большинство из них, а  может, и все – приехали тем же самым поездом, что и я. От сердца сразу отлегло, стало как-то веселее на душе, и я, завернув за угол, бодро зашагал к остановке, которая и в самом деле была буквально в «трех шагах» от училищного корпуса. А через каких-то пять минут, а то и меньше, к той же самой остановке, где я ожидал свой 16 троллейбус, подвалила та самая группа ребят в полном составе, с которой я только что столкнулся у КПП. Вот так сюрприз! Получается, что и их кто-то «добрый» направил не туда, куда надо. Только они приехали сюда на троллейбусе, а я, как пижон, прикатил на такси. «Надо бы спросить, не в училище ли связи и они приехали поступать», – промелькнуло в голове.   Но к остановке в этот самый момент с легким шумом подкатил красный двойной троллейбус (в моем городе троллейбусы были сплошь синего или даже белого цвета) и приветливо распахнул перед нами двери, издав при этом такой звук, словно бы отдуваясь после очередной пробежки между остановками.

Надо было мне, конечно, уже в троллейбусе присоединится  к дружной толпе моих попутчиков да и ехать себе спокойно с ними дальше – как-никак, а коллективом все веселее, не так страшно потеряться в чужом городе, да и путь к цели можно отыскать куда быстрее: один спросит подсказку у одного прохожего, другой у второго, так общими силами и проложили бы себе дорогу. Но на меня  прямо-таки снизошло какое-то непонятное чувство, накрыв собой с головой, как огромная, но ласковая морская волна. И я, поддавшись этому незнакомому еще чувству, как муха в вязкой сметане, двинулся в конец троллейбуса, так сказать, на галерку, решив, что еще успею присоединиться к «дружной толпе». Я был в это время  как завороженный, как будто под воздействием гипноза – и ничего толком не слышал и не видел, кроме удивительных, непохожих друг на друга домов, что проплывали мимо меня за окном троллейбуса, как в кино. Дома за окном и в самом деле большей частью напоминали декорации к какому-то старому фильму о революции или гражданской войне. Я вообще думал, что такие старые и красивые, еще дореволюционные, по всей видимости, дома – уже нигде не сохранились. Ну, Ленинград не в счет (я был там на экскурсии с классом позапрошлой зимой) – не зря же его называют городом-музеем – музей и есть, только под открытым небом. Кроме того, «колыбель революции» как-никак и «Петра творенье» – сам Бог велел сохранить его в первозданном виде. А тут! Множество из старинных домов, к тому же, были украшены всякой разной замысловатой мозаикой и лепниной – кувшинами, колоннами и виноградными гроздьями. А когда я в одном из домов, под самой крышей, заметил белые фигурки каких-то древнегреческих муз или богинь (кто их там разберет!), так вообще просто обалдел, ведь я думал раньше, что скульптуры, да еще и богинь, могут быть в наше время только в музеях и нигде больше. Некоторые, особенно изящные старые дома, на мой взгляд, и сами были как музейные экспонаты – до того они были пышными и прекрасными, как дорогая фарфоровая посуда тонкой ручной работы из старого сервиза (видел когда-то такую в гостях у бабушкиных двоюродных  сестер). Но самым удивительным было то, что в этих домах еще, по всей видимости, и жили люди. Обычные советские люди. Сказать по правде, хоть я мысленно и назвал людей, которых видел за окном, – «простыми советскими», но и они были здесь какими-то другими, не похожими на тех, действительно, обычных наших, советских людей, которых я привык видеть на улицах, в транспорте и магазинах своего родного города: всегда спешащих куда-то, по большей части, сумрачных, озабоченных чем-то, а то и просто злых. Здесь же люди были улыбчивыми, приветливыми, причем все они в большинстве своем были ярко, по-праздничному одеты и, главное, двигались по улицам плавно, никуда не торопясь, как будто плыли. Словно бы им и в самом деле никуда совсем не нужно было спешить, хотя был обычный будний день – вторник или среда. Но несмотря на средину рабочей недели, людей на улицах было непривычно много, как в каком-нибудь курортном приморском городе в самый разгар сезона. Это, собственно, и есть самое первое мое впечатление о Киеве, еще с вокзала, когда я оказался в одном такси с двумя веселыми и говорливыми молодыми женщинами – будто я попал в южный курортный город, наполненный счастливыми беззаботными людьми. А начало зарождаться это чувство еще раньше, как только я увидел поутру на залитых солнцем белых чистеньких платформах небольших станций опрятных старушек в светлых платочках с корзинами и ведерками, наполненными всякими разными ягодами и даже – о чудо! – абрикосами и алычой. Все правильно – и веселая разноголосая пестрая толпа, и буйство зелени, и особый праздничный дух, витающий повсюду в воздухе, и теплые, обволакивающие, как на море, лучи солнца – все напоминало о юге, море, празднике. А ведь здешние люди постоянно живут среди всей этой красоты и праздника – вот почему они все такие счастливые и добрые, – подумал я. Неужели же и я скоро буду в числе этих счастливых людей, одним из жителей этого удивительного города?!

В это самое время наш троллейбус, вырвавшись из узкого коридора улицы, выехал на простор огромной (так мне казалось!) сплошь залитой солнцем площади, окруженной какими-то старинными белокаменными домами (именно «белокаменными», как соборы московского Кремля  – так мне показалось тогда). Я  просто-таки до отказа был напичкан школьными книжными сумбурными знаниями, отчего все теперь спуталось в моей бедной голове. И удивляться тут нечему, поскольку перед глазами моими стали проплывать, одна за другой, «живые» иллюстрации из учебника истории.

Троллейбус тем временем плавно причалил к остановке – именно «причалил» – как катерок к пристани – ведь у меня просто все плыло перед глазами от избытка чувств и впечатлений.  Перед моим взором открылся вид на памятник какому-то всаднику – на большом каменном постаменте. Всадник как будто осаживал пытающуюся вырваться из-под него взмыленную лошадь и от усилия  откинул даже назад руку, в которой была какая-то дубинка. «Князь!» – мысленно воскликнул я. – Но кто же конкретно: Олег, Игорь или, может быть, Владимир? Но Владимир, это я помнил, должен быть во весь рост и с крестом!

– Богдан Хмельницкий! – услышал я громкий восторженный возглас из передней части троллейбуса. Это наверняка вскрикнул кто-то из моих попутчиков, у кого поострее зрение, чем у меня и кто сразу смог прочитать надпись внизу на табличке под памятником. Ну, да, как же я сразу-то не догадался – это же мятежный гетман, освободитель Украины, славный Богдан Хмельницкий.

Троллейбус тронулся, и я, забыв про гетмана и вообще, казалось, обо всем на свете, приник к своему окну. Прямо пред моими глазами медленно, опять же – как в кино, проплыла  захватывающая дух картина: огромная колокольня, украшенная зелеными и синими ажурными лентами из камня, устремилась к облакам, замкнув собой крепостной белый забор, из-за которого выглядывала сбоку гроздь – золотых! – маковок над зелеными куполами удивительного по своей красоте (по крайней мере, ничего подобного я еще в своей жизни не видел) собора. Чудесная эта картинка  сменилась другой, потом следующей и следующей… А я так и остался сидеть, прилепившись к окну, как будто меня ударили сверху по голове в момент какого-то очень важного умозаключения, может быть, даже открытия. Впрочем, я довольно-таки быстро вышел из оцепенения, поскольку троллейбус наш бойко устремился вниз, под горку, и за окном его снова замелькали приветливые, как будто бы улыбающиеся, желтые и голубые фасады старинных домов. Тут у меня  возникло уверенное чувство, что вот сейчас промелькнет улица, другая, и троллейбус наш выедет прямо к морской набережной. И это чувство было столь сильным, что я поначалу даже расстроился, когда мы остановились у обычного современного дома и водитель будничным голосом пробасил в микрофон: «Конечная остановка, прошу освободить салон!»

Группа ребят с чемоданами и сумками, чем-то напоминающая кадры из кинохроники военных лет: молодежь уходит на фронт прямо со школьной скамьи! – гуськом потянулась через огромную площадь с фонтанами посредине, окруженную, словно бы суровыми часовыми – высокими монументальными зданиями. И я тоже поспешил вслед за ними, еле волоча свой огромный и ставший вдруг отчего-то несказанно тяжелым – «мобилизационный»  чемодан, набитый до отказа всевозможными учебниками и тетрадками – основной багаж, оставшийся после школы: знания в концентрированном, так сказать, виде. Я, как мог, старался не отстать от ребят – все же компанией, да еще и такой большой, с которой отмахал на поезде добрых три тысячи километров, если не больше – сподручнее и веселее. Еще неизвестно – что там нас всех ждет в этом самом училище, которое становилось  все ближе и ближе,  и я начинал уже чувствовать это всем своим достаточно «тонким и звонким», как говаривала мама, существом (Мама! – какое теплое и родное слово, особенно на таком огромном от дома расстоянии, куда меня занесла судьба). В общем, меня потихоньку начинало пронимать сладкое и необъяснимое чувство, когда, как говорят, душа по-заячьи уходит в пятки, а сердце ни с того ни с сего замирает в груди, оборвав на мгновенье свой стремительный бег. Спутники же мои тем временем дружно испарились, достигнув самой средины огромной этой площади – исчезли, словно по мановению волшебной палочки, будто их  и не было вовсе. Проковыляв по их следу еще пару десятков метров, я понял, в чем дело: они спустились в темную широкую пасть подземного перехода. Из подземелья повеяло холодком – оттуда доносился равномерный унылый гул: «У-уу!» Но люди при этом выходили из подземелья все как один веселые, улыбающиеся, словно бы спешили на какой-то праздник, типа первомайской демонстрации. Я приставил свой чемодан к бортику, а сам оглянулся вокруг, переведя дух: вид праздно прогуливающихся приветливых людей вокруг действовал успокаивающе, как глоток раствора валерьянки. Прямо предо мной за широкой проезжей частью возвышалась огромная и величественная скульптурная композиция из красного гранита: Ленин в центре, а вокруг него традиционная группа поддержки – рабочий, крестьянин и красноармеец. За памятником на горе высилось монументальное многоэтажное здание, напоминающее знаменитые московские «высотки» со звездами на шпилях. По  правую руку от меня был широкий проспект, устремившийся куда-то в бесконечную даль. По огромной его проезжей части неторопливо, как жуки-носороги, двигались в обе стороны машины. По широким мостовым, густо усаженным пышными деревьями (кажется, это и есть те самые знаменитые каштаны, – проскочила в голове мысль) так же неспешно, как при замедленных сьемках в кино, двигались пешеходы. Теплый воздух, напоенный разнообразными ароматами: от запаха бензина до пряного аромата сдобы – плыл и колыхался над всем этим подобно киселю и как будто искрился в солнечных лучах, словно бы прошитый золотыми нитками.

– Красота! – мысленно воскликнул я, мало-помалу успокаиваясь. Я уже понял, что широкое жерло перехода ведет ко входу в метро, о котором упомянул «часовой» у ворот радиотехнического училища.

«Спросишь там, как проехать до Арсенальной!» – вспомнил я его напутственные слова. Я еще раз оглянулся по сторонам, вдохнул полную грудь воздуха: всю эту невообразимую смесь автомобильных выхлопов (доля которых здесь, по моим представлениям, была все же ничтожно мала по сравнению с моим  родным городом), тонкого аромата цветов, травы и свежей земли (повсюду вокруг были разбиты клумбы), запаха кофе, сдобных булочек, духов и бог весть еще чего – незнакомого, манящего, запретного. Это воздух свободы! – мысленно определил я тогда сам для себя характер всей этой какофонии запахов. И мне до чертиков расхотелось ехать к месту назначения, указанному в предписании военкома моего города: этот важный документ, аккуратно свернутый в два раза, лежал у меня в паспорте  во внутреннем кармане пиджака.

Вспомнив о документах, я судорожно схватился рукой за свою грудь, с левой стороны,  и, нащупав жесткие, новенькие совсем, корочки паспорта, успокоился: все на месте! Там же, между новеньких страниц паспорта, у меня лежала  хрустящая троячка. Еще одну я уже разменял, расплатившись с таксистом. В кармане брюк болталась сдача – мелочь, что-то около рубля. Остальные деньги, выданные мне мамой в дорогу – 25 рублей одной бумажкой, были аккуратно зашиты в трусы – чтоб у меня их не стянули на первом же полустанке, как только я «разину рот, засмотревшись на ворон». Конечно, мама была права – еще как права. Я и на самом деле любил «ловить ворон», как только оказывался в каких-нибудь интересных незнакомых местах. Хотя деньги у меня, кажется, никогда в жизни еще не крали. Даже в длительных поездках, как, например, в Ленинград, куда  на зимние каникулы в 9-м классе в качестве поощрения отправили двадцать или, может быть, тридцать, уже точно не помню, лучших учеников со всех школ нашего района. Давая мне тогда какие-то деньги в поездку, мама была на «все сто» уверена, что меня обязательно «обчистят» по дороге и я, как всегда, останусь с носом. Но меня не обчистили, потому что я всегда помнил о деньгах, даже ночью. Более того, я привез тогда из Ленинграда маме с бабушкой кучу подарков, да еще целую сетку апельсинов в придачу. Мама была растрогана. Однажды вечером, вскоре после этой поездки, она подсела к моему письменному столу и, мечтательно глядя на меня, неожиданно призналась: «А я ведь  загадала тогда – если тебя «обчистят», значит, никуда ты после школы не поступишь и вообще – ничего путного из тебя в жизни не выйдет».

– Ну, что ты, мам, зачем же ты так! – только и смог вымолвить я в ответ. Мама  неопределенно мотнула своей головой с красивыми темно-каштановыми вьющимися волосами и глаза ее неожиданно увлажнились.

И вот теперь, за три с лишним тысячи километров от родного дома, от мамы, бабушки, школы, своего двора, в общем – всего того, что связывало меня с детством, я почему-то вспомнил именно этот незначительный эпизод и неожиданно почувствовал в себе небывалую ответственность и за маму с бабушкой, и за своего маленького пятилетнего, совсем еще сопливого брата, а главное – за себя. В круговороте смешанных чувств, мыслей и эмоций, неожиданно охвативших меня в этот миг, постепенно выкристаллизовалось и самое главное: дорога назад, в родительский дом, мне теперь навсегда заказана! Эта мысль неожиданно поразила меня, подобно молнии, когда я стоял посреди центральной площади Киева в распахнутом пиджаке и диковато, как я теперь  понимаю, озирался вокруг себя. Я был просто ошеломлен красотой и величием города, в котором  оказался волею судьбы и по своему, между прочим, выбору.

– Почему Киев? – спрашивал меня седой статный полковник в военкомате, когда я писал заявление на поступление в училище. – Ведь есть же такие же точно училища куда ближе: в Кемерове или, например, в Томске?

– Нечто подобное говорили мне и дома. Правда, мама, кроме Кемерова, называла еще и Ленинград, ссылаясь на то, что оттуда, дескать, идут мои корни по отцовской линии. Перед моим мысленным взором вставали широкие величественные проспекты Северной столицы, ее празднично-величавые дворцы и особняки, шпиль Петропавловской крепости за широкой белой гладью покрытой льдом Невы. Все это я созерцал чуть более года назад, и впечатления той поездки еще не выветрились из моей памяти. Сердце сжималось в моей груди от торжественности и важности момента: я выбираю свой путь! Но Ленинград для меня после того памятного вояжа был уже как бы прочитанной книгой, которую я теперь твердо решил отложить в сторону. Моему сердцу грезился Киев – древний, величественный, манящий, как самозабвенная детская мечта. Мечта моя и была детской (теперь-то я понимаю это!), взращённой из детских книжек, читанных мне когда-то бабушкой: из всех этих дивных сказок и былин – с теремами, царевнами, русскими богатырями и, конечно, с князем Владимиром. И всюду, во всех этих удивительных сказках и былинах, из всех этих диковинных образов и слов – обязательно вырастал красавец Киев на высоких днепровских кручах – мать городов русских, начало начал, стало быть – прародина всего русского рода, всего славянского племени…

– Ты не поступишь в киевское, – говорил мне строгий полковник, – там сумасшедший конкурс, больше десяти человек на место.

– Поступлю! – отрезал я довольно жестко и уверенно.

У меня уже были амбиции: если не в университет на исторический, с моим-то, почти сплошь «красным» аттестатом, значит – в самое лучшее военное училище связи (мамина «голубая» мечта – чтоб я стал офицером-связистом, пошел по ее, так сказать, стопам. Мама с 16 лет работала на военном узле связи радисткой, а потом преподавала в ПТУ морзянку). Это был мой первый по-настоящему самостоятельный в жизни выбор, и я твердо стоял  на своем на всех уровнях, решив идти до конца, чего бы мне это ни стоило.

Но лишь оказавшись в самом центре города своей мечты, я в полной мере ощутил, какую ответственность я взял на себя этим своим выбором, какой огромный груз лег теперь на мои не окрепшие еще как следует мальчишеские плечи. В затылок мне теперь смотрели все мои учителя, любимые и не очень, все мои одноклассники, которые списывали у меня домашние задания и злорадно хихикали мне в спину, когда у меня что-то не клеилось у доски, мои родные: бабушка и мама, а еще – та единственная девочка, моя одноклассница, о которой были все мои мысли последние два школьных года, и которая никак не откликнулась на мои чувства и неуклюжие попытки ухаживания. Все это тяжелым грузом легло теперь мне на плечи, вылившись в одну емкую и непреклонную мысль: «Назад дороги нет!»

Плавная и отдаленно знакомая мелодия пролилась на площадь слепым дождем откуда-то сверху и вывела меня из состояния задумчивости. Я вздрогнул от неожиданности и инстинктивно глянул вверх, откуда только что лилась эта «автоматическая» музыка: солидное здание с колоннами и большим гербом посредине фронтона  по левую руку от меня  было увенчано с угла прямоугольной башней с электронными часами – они показывали ровно двенадцать часов дня. «Неплохо было бы где-нибудь здесь перекусить», – подумал я. Электронные табло в этот момент переключилось на цифры: 3. 07. 1983, как бы напоминая, что сегодня по предписанию энского военкома я должен явиться в Киевское училище связи  и сдать свои документы.

– Скажите, пожалуйста, как проехать до Арсенальной? – обратился я к пожилой грузной женщине в ярком цветастом платье, выходящей из подземного перехода.

– Так вот же метро, – махнула она рукой назад, указав на гудящую пасть подземного перехода, и очень по-доброму улыбнулась мне. – Спускайтесь вниз. Там перейдете на параллельную станцию и проедете одну остановку до Арсенальной. Если что – спрашивайте людей.

– Спасибо, – поблагодарил я женщину и неожиданно, как будто меня кто-то подтолкнул, спросил неуверенно:

– А по земле, ну, в смысле, автобусом или трамваем доехать можно?

Женщина внимательно посмотрела на меня, слегка прищурившись от солнца, которое как раз в этот момент выглянуло откуда-то из-за крыш, а может, из-за облачка, и озарило нежным ласковым светом всю площадь, сделав все вокруг еще ярче, красивее и удивительнее. У нее  вокруг глаз тотчас образовались тонкая паутинка из морщинок, как у бабушки, когда она, бывало, добро и ласково глядела, как я корплю над учебниками. Потом моя собеседница перевела взгляд на мой несуразный чемодан и еще больше разулыбалась:

– Трамваем нужно было от вокзала ехать, молодой человек, на 27-м номере – прямехонько  к Арсенальной и доставил бы вас за полчаса всего, а то и меньше. А здесь трамваи не ходят. Ходили когда-то, но это было очень давно, а теперь нет. Так что переходите на ту сторону площади, – она показала рукой назад, по диагонали, на противоположную сторону улицы, – там останавливается двадцатый троллейбус, вот на нем и доедете до Арсенальной. Не ошибетесь – там перед выходом из метро пушка стоит на гранитном постаменте.

Я двинулся в указанном направлении и таким образом  еще часа на два, а то и все три, продлил  свое первое свидание с городом, который, как потом оказалось, стал главным городом моей жизни. Троллейбус, натужно урча, потянулся вверх, в гору, на Печерск. Но я тогда, конечно, еще не знал дивных этих для своего уха названий исторических киевских районов.  Я просто, как и в первой половине моего пути, прильнул лицом к окошку и с замиранием сердца созерцал проплывающие мимо старинные многоэтажные дома с приветливыми фасадами, помпезный серый особняк с колоннами, похожий на дворец. На портиках перед лестницей, ведущей к его парадному входу, вальяжно развалились два каменных льва. Я даже обернулся от неожиданности: в последний раз скульптуры львов я видел лишь в Ленинграде, два года назад. Дальше потянулись строгие серые здания советской застройки и я пересел на левую сторону – благо, что троллейбус был полупустой. С левой стороны вдоль дороги тянулся бесконечный парк с пышными старыми деревьями – парк, больше похожий на сказочный какой-то лес. Время от времени деревья редели, как бы  уступая место роскошным, залитым светом аллеям, ведущим куда-то вдаль, где край этих аллей, казалось, упирается прямо в прозрачную синеву неба. И снова у меня возникла наивная уверенность, что где-то там вдали, в конце этих аллей, должен открываться вид на море. Но чудесная эта картинка вновь быстро  сменилась густым парком-лесом, в глубине которого по заповедным, опять же, как в сказке, дорожкам неторопливо прогуливались жизнерадостные люди.

Я так увлекся созерцанием городских красот, которые неторопливо проплывали, словно бы на огромном экране, мимо моего изумленного юношеского взора, что проехал мимо нужной мне остановки под названием Арсенальная. Ведь женщина, которая указывала мне дорогу, сказала, что я мимо нее ни за что не проеду, поскольку она якобы очень заметна, а на площади перед входом в метро там должна стоять пушка на постаменте. Это все я хорошо запомнил, так мне казалось, поэтому не стал даже уточнять у людей в троллейбусе, на какой по счету остановке мне нужно  сойти. Тем более что остановки объявлял автоматический голос из динамиков. Но по дороге я так замечтался, созерцая окружающие красоты, что и не заметил даже, как  проехал  мимо белокаменной станции метро Арсенальная, приняв ее за очередной парковый павильон, и мимо гранитного постамента, который, как я понимаю теперь, был так близок к окнам троллейбуса и к моим, стало быть, восторженным, широко раскрытым мальчишеским глазам, что я его просто не успел разглядеть. Ну а пушка… А пушка вообще, как я понимаю, оказалась чуть выше уровня моих разбегающихся в разные стороны от тихого внутреннего восторга глаз. Так что для быстрейшего прибытия к месту моего назначения мне, конечно же, нужно было спуститься на центральной площади в подземелье метро, вслед за моими товарищами по несчастью. Тогда бы я уж наверняка не ошибся. Но ведь есть же в нашей жизни еще что-то такое – эфемерное и необъяснимое, что заставляет нас иногда сделать шаг в сторону с прямой дороги, ведущей к той или иной цели на нашем жизненном пути. Зачастую именно эти, не поддающиеся никакой логике шаги круто меняют в целом весь наш жизненный путь. Их принято называть роковыми. Или судьбоносными. Сдается мне, что и в тот памятный день я выбрал альтернативный, наземный путь – не случайно. Думаю, это судьба. Да, судьба. А что же еще? Ведь дальше со мной произошло то, что я и по сей день вспоминаю с легким  трепетом в сердце. То, что я и сейчас, с высоты прожитых лет, расцениваю не иначе как просветление или, если хотите, озарение. В общем, случилось со мной настоящее чудо, как я теперь понимаю. Так что вряд ли все это было простой банальной случайностью.

Мимо моих очарованных глаз промелькнул в мгновение ока высокий белый крепостной забор, как 25-ый кадр мелькнула старинная, расписанная темными древними ликами голубенькая приветливая церковка, затем светлым  солнечным пятном распахнулась просторная площадь с обширным зеленым островком-клумбой посредине. Площадь эта окружена была сплошь приветливыми желтенькими домиками в два-три этажа, не больше. Во дворах их моему пылкому воображению рисовались пышные южные палисадники. Троллейбус мягко остановился и, как бы вздохнув от проделанного пути, распахнул свои двери-гармошки.

– Конечная остановка, Музей истории Великой Отечественной войны, – услышал я живой голос водителя, продублировавшего автоматическое объявление из динамиков на мягком украинском языке, смысл которого до меня не сразу дошел. Я схватил свой нелепый чемодан и устремился с ним к передним дверям вслед за быстро утекающим ручейком пассажиров. Едва переведя дух от охватившего меня волнения – проспал-таки свою остановку, раззявил рот, как сказала бы мама, и проехал, и что теперь, возвращаться назад? – я выпалил водителю:

– А Арсенальная очень далеко отсюда?

Относительно молодой – лет двадцати пяти на вид, приветливый водитель с густой копной темных волос, чем-то напомнивший мне  соседа по купе Володю, широко и добродушно улыбнулся  и сказал:

– Три остановки уж как проехали Арсенальную! Надо меньше спать, друг!

– А можно я с вами назад?

– Почему нельзя – поедем. Только если подождешь минут 15-20, у меня сейчас перерыв. А тебе куда вообще надо?

Я вытащил из внутреннего кармана паспорт, достал оттуда аккуратно сложенную бумажку с предписанием, развернул ее и прочитал вслух:

– Улица Кутузова, дважды  краснознаменное училище связи…

– Все ясно, – оборвал меня водитель троллейбуса. – Не надо тебе, парень, никуда возвращаться, считай, почти до самой назначенной цели со мной доехал уже. Сейчас пройдешь чуть назад, свернешь в первый проулок, он тебя аккурат к забору твоего училища и выведет. Только с тыльной стороны. Так ты его по кругу обойдешь и окажешься прямо у парадного входа этого самого «дважды краснознаменного». А ты что, друг, никак поступать приехал? – водитель пытливо посмотрел на меня, все так же приветливо и даже радостно улыбаясь, как будто мы были старыми хорошими знакомыми.

– Ну, да, – отчего-то смутился я, – поступать!

– Военным, значит, хочешь стать – командиром? – подмигнул мне добродушный водитель.

– Офицером, – осторожно уточнил я.

–Ну, я и говорю – командиром! – улыбнулся парень. – Так давай, не робей, гляди веселей! Бери свой чемодан – и вперед! Командиром быть хорошо – куда лучше, чем простым солдатом, это уж точно. Мы это проходили.

Водитель снова широко и как будто ободряюще улыбнулся мне во все тридцать два своих удивительно белых зуба.

Я кое-как выволок из троллейбуса свой чемодан, который, чем больше я с ним таскался по городу, тем казался мне все тяжелее и тяжелее, как будто вместо смены белья и нескольких школьных учебников и тетрадей там были заложены настоящие кирпичи. Махнув на прощанье и в знак благодарности рукой приветливому водителю троллейбуса, я двинулся по указанному им направлению. На перекрестке, где мне, по идее, нужно было сворачивать в проулок, я остановился, чтоб перевести дух и хотя б оглядеться по сторонам. Я оказался на пересечении трех дорог, прямо как в сказке: «Налево пойдешь, счастье найдешь!» В поисках счастья мне и впрямь, как подсказал водитель троллейбуса, нужно было двигаться влево, в уютный проулок, вытянувшийся вдоль желтенького забора с одной стороны и массивного старинного здания из бурого кирпича с огромными окнами – с другой. С противоположной стороны улицы был ослепительно-белый крепостной забор, из-за которого выглядывали зеленые луковки старой церкви. Этот высокий забор, скрывающий от моих глаз какой-то другой, интересный и еще неведомый мне мир, отчего-то очень притягивал – манил меня к себе как бы дразня: «Ну, загляни же вовнутрь и перед тобою откроются великие тайны и несметные богатства предстанут перед твоими очами». И слова-то в голову приходили в этот момент какие-то непривычные, возвышенные.

– А что там, за забором? – спросил я первую же повстречавшуюся мне женщину, снова же – в ярком цветастом платье, хотя и несколько моложе той, что указывала мне путь к Арсенальной еще там, внизу, на центральной площади. (У меня было стойкое чувство, что нахожусь где-то на горе, ведь троллейбус, в котором я приехал сюда долгое время с натугой поднимался наверх).

Женщина внимательно и как-то тревожно – так мне показалось, – глянула на меня. Но уже через мгновение ее хмурое лицо озарилось широкой улыбкой, как будто в маленькой комнате одновременно зажгли с десяток ламп.

– Так это ж музей – Лавра, – сказала она, весело глядя на меня снизу вверх,  чуть щурясь при этом от солнца.

– Лавра? – выдохнул я. – Киево-Печорская лавра! (Слово Печорская я произнес с четким ударением на «о» во втором слоге)

– Угу! – подтвердила женщина, еще шире улыбаясь при этом. Казалось, она вот-вот рассмеется, глядя на меня. – Только не «печорская», а «печерская», от слова «пещеры», ясно?

Я утвердительно кивнул головой и вспомнил свою бабушку, которая, напутствуя меня перед дорогой, велела обязательно, как только представиться  возможность, сходить в Киеве в лавру, вот эту самую – «печерскую».

– А как туда войти? – спросил я женщину, уже направившуюся было по своим делам.

– Центральный вход там, – махнула она рукой в ту сторону, откуда я только что прикатил на  троллейбусе. – Но можно зайти и с этой стороны, – она показала на противоположную сторону улицы, в ту как раз сторону, где на кольце остановился на свой 15-минутный «перекур» мой троллейбус.

– Спасибо, – бросил я уже в спину своей собеседнице и решительно двинулся на другую сторону через обозначенный белыми широкими полосами на асфальте пешеходный переход.

– Ничего, – мысленно рассуждал я, – каких-то полчасика погоды не сделают, зато в первый же день посмотрю древнерусскую святыню, о которой мне столько рассказывала моя добрая милая бабушка.

– Куда ж ты, парень, с таким-то чемоданом, собрался по лавре разгуливать! – сказала громко, обращаясь явно ко мне, пожилая женщина, на этот раз сплошь в сером одеянии и в серо-голубом косынке на голове, когда я уже едва не вошел в  ворота, устроенные меж белым крепостным забором и старинным угрюмым зданием с огромным окнами, очень похожим на больницу.

Я остановился в нерешительности и вопросительно посмотрел на старуху. В отличие от двух предыдущих, симпатичных и приветливых, хотя уже тоже далеко не молодых женщин, эта была-таки настоящей старухой. Из-под косынки у нее выбивалась густая прядь седых волос, глаза смотрели строго и испытующе, хотя лицо ее было еще достаточно гладким, даже моложавым. Она в первый момент очень напомнила мне нашу школьную уборщицу – никогда не улыбающуюся, относящуюся к школярам, как к каким-то вредителям, которые только и делают, что затаптывают грязью школьные коридоры, сводя таким образом на нет весь ее нелегкий труд.

– Куда же мне его деть? – кивнул я недоуменно на чемодан.

Взгляд старухи при этом отчего-то сразу потеплел, на лице как будто даже появилась сдержанная, едва заметная улыбка.

– Что ж, значит, прямо с вокзала и в лавру – хочешь поглядеть на святые места? – вымолвила она.

Я утвердительно кивнул головой, чувствуя, как замирает сердце в груди, и все больше проникаясь торжеством и святостью предстоящего события. Такое же чувство, помню, было у меня на душе перед вступлением в комсомол – а было это всего два с половиной года назад, потому и осталось еще в моей памяти. Старуха тем временем решительно забрала у меня из рук чемодан и двинулась с ним куда-то в сторону. Я обомлел от неожиданности и тотчас же вспомнил мамины наставления перед дорогой:

– Рот свой там, в Киеве, сильно-то не разевай, гляди, чтобы чемодан по дороге к училищу не увели.

– Позвольте, – воскликнул я в спину старухе, – давайте я сам! – и решительно выхватил у нее из рук свой чемодан.

– Ну, давай сам! – неожиданно согласилась женщина. – Что он у тебя такой тяжеленный, не иначе кирпичами набитый?

– Учебники и конспекты, – говорю, чувствуя, как тревожная волна отхлынула от моего сердца.

Ну, в самом-то деле, не может же эта благообразного вида старушенция, чем-то отдаленно похожая на мою собственную бабушку – быть воровкой.

Старуха же после моих слов теперь уже совсем тепло и даже ласково посмотрела на меня, глаза ее лучились каким-то нежным, необъяснимым светом:

– Поступать, значит, приехал в Киев?

Я утвердительно кивнул и тоже улыбнулся в ответ этой странной старухе, и фигурой и всем своим обликом напомнившей мне теперь графиню из фильма «Бронзовая птица», хотя черты лица ее были правильными, а нос прямой, без всякой горбинки.

– Так чего ж тебя, касатик, сюда занесло? В этой стороне как будто бы никаких институтов нет.

– Так я по ошибке, – говорю, – проехал несколько  остановок мимо Арсенальной, в окошко засмотрелся. Да и училище мое – связи – тут, говорят, недалеко совсем – несколько сот метров всего по проулку.

Женщина тем временем отворила ключом старую деревянную дверь, находящуюся, как мне показалось, прямо в стене, и жестом пригласила меня за собой. Комнатка, где мы оказались, была совершенно крохотной, зато, на удивление, очень светлой. Свет лился сверху из двух полуовальных старинных окошек, расположенных на двух смежных стенах – почему-то гораздо выше человеческого роста. В одном из окошек было видно призрачно-голубое небо, а в другом покачивались ветви какого-то старого дерева с густой листвой. Сама комнатка – от силы десять квадратов – была оформлена проще, как говорится, простого: до половины от пола выкрашена ядовито-зеленой  краской, а выше – побелена. В торце ее, под окошком, стоял старый стол с двумя тумбами, с лампой и телефоном на нем, рядом шкаф – и еще три стула в ряд, с другого боку. Над стульями висела доска с какими-то  инструкциями и наставлениями. В углу стоял красный баллон огнетушителя. В общем, банальная «дежурка», как, скажем, на заводской проходной или в участковом пункте милиции.

Старуха жестом указала мне на угол за стульями, где можно было поставить чемодан.

– Ну, – говорит, – теперь можешь гулять налегке по лавре сколько хочешь, хоть два часа, хоть все три. Я буду здесь, никуда не денусь. А если вдруг заблудишься, тогда спросишь у любого из работников музейных, как Семеновну найти, тебе и подскажут сразу – меня здесь все знают. За чемодан не переживай – все будет в целости и сохранности. Сейчас пойдешь, значит, по дорожке вниз, когда пройдешь еще одни ворота, увидишь: одна дорога пойдет вниз и направо к пещерам. Другая – налево и вверх – к Соборной площади, где находится большая колокольня, ну и музеи там всякие-разные. В общем, ступай, там сам разберешься, что к чему.

Я спустился по старой булыжной мостовой вниз, миновав ряд приземистых белых домишек по правую руку, прошел еще через одни ворота и, оказавшись на раздорожье, так и застыл на месте, не в силах двинуться дальше от захватившей дух величественной и завораживающе прекрасной картины, открывшейся перед моим изумленным взором. По правую руку вниз уступами расстилались зеленые лужайки, сады с пышной южной растительностью. Вдали, за садами, виднелись белые монастырские постройки, далее, над белыми этими строениями то тут, то там, аж до самого горизонта, поднимались золотые шапки куполов лаврских церквей, возвышающихся над всем этим белым-зеленым-голубым пространством, подобно древним былинным воинам, вставшим на защиту родной земли от коварного степняка. А еще дальше,  у самого горизонта, виднелась широкая голубая полоса величественного и седого Днепра и белая полоска новостроек на другом берегу, куда опускалась, как будто склонившись в поклоне, прозрачно-голубая гладь небосвода, насквозь пронизанная ласковыми солнечными лучиками с беспечно плывущими по нему мохнатыми барашками облаков. Едва переведя дух, я, не иначе оглашенный, направился вниз – к белым монастырским домишкам, к куполам… Мощеная дорожка вывела меня к площадке с несколькими храмами и с какой-то старой беседкой, за которой был уже край, обрыв, бесконечная сине-зеленая даль. И если бы не каменный забор, что обрамлял по кругу эту площадку – казалось, так и взлетел бы над всей этой захватывающей дух красотой, сразу заполонившей собой все мое существо и озарившей светом и радостью мою юношескую восприимчивую душу.

Не знаю, сколько я пробродил как завороженный меж этих трогательных лаврских домишек, старинных белокаменных храмов и монашеских древних келий – время свернулось в клубочек и откатилось куда-то в сторону, за чудесные эти храмы, леса и горы, за даль летописной реки, будто бы и вовсе перестав существовать для меня. Я забыл обо всем на свете: кто я и что, и зачем приехал сюда, в этот чудный сказочный город, и как оказался в этих заповедных местах. Я просто ходил с широко раскрытыми глазами и любовался открывшейся передо мной красотой, стараясь как можно больше вобрать в себя этой красоты… И чистоты, и святости, которую я ощутил, почувствовал всей своей душой и плотью, бродя по лаврским уютным площадям и дворикам.

Очнулся я на лавочке посреди главной  лаврской площади, когда откуда-то сверху, будто с самих небес, на землю пролился серебром волшебный благовест: это куранты на большой колокольне возвещали о начале нового часа. А для меня – словно бы о начале новой жизни – яркой, насыщенной событиями, удачливой и счастливой. Так я чувствовал в тот момент, сидя на лавочке между лаврской колокольней и Трапезной церковью, глядя на золотистый  купол над уцелевшим правым приделом  древнего  Успенского собора. А еще у меня было такое чувство, что вот  я прожил почти 17 лет своей жизни и был при этом до сих пор как будто бы слепым, а теперь в одночасье как бы прозрел и увидел мир совсем-совсем в другом свете. Но самое главное, что я открыл тогда в себе, так это внутреннее ощущение того, что я  вернулся наконец на свою исконную родину, откуда вышли и разошлись по всей Руси Великой все мои давние, неведомые предки. Все это было похоже на чудесное озарение, полностью охватившее все мое существо.

До самого вечера я просидел так на лавочке под колокольней, пребывая в каком-то подвешенном состоянии, словно в невесомости, меж небом и землей… Землей, просиявшей в веках, ставшей колыбелью славянской веры и государственности, прославившейся своими ратными и созидательными подвигами. Всем существом в тот миг я прочувствовал святость этого места и всей этой земли – «откуда есть и пошла земля русская».

Как пьяный, чуть пошатываясь, на неверных ногах пошел я часов в шесть вечера, после очередного серебряного благовеста, пролившегося на меня сверху, с лаврской колокольни, в обратную сторону, туда, откуда начал свой путь по этим святым местам. Ноги словно бы сами вынесли меня к нижнему выходу из лавры, где была каморка благодетельницы моей Семеновны, у которой я давеча оставил свой чемодан. Старуха, глянув на меня, только всплеснула руками: «Где ж тебя столько времени носило-то, сердешный?»

Я только неопределенно пожал плечами и попытался улыбнуться: мол, не знаю, так вышло. Семеновна поглядела на меня внимательно, а потом говорит:

– А ну-ка, пойдем, дружочек, я тебя чаем напою со сладким с печеньем, а то гляди-ка, ведь на тебе лица совсем нет!

Женщина усадила меня в углу возле стола, под высоким овальным окошком, из которого до сих пор косо падали на стол и на противоположную стену ликующие солнечные лучи.  И в их свете на зеленой стене мерно покачивались темные, едва уловимые тени – за окном шумели молодой листвой старые раскидистые деревья, коим я  не знал даже названия.

– Ну, угощайся вот, мил человек, чем Бог послал, – Семеновна пододвинула ко мне тарелки с печеньем и конфетами, и стакан чая в подстаканнике, как в поезде. Только подстаканник этот был какой-то особенный – из тяжелого литого металла, ажурный, с замысловатыми вензелечками и завитушками – сразу видно, что  старинный. И в этот  момент, как и в последующие несколько минут, которые я бы не прочь был растянуть до бесконечности – так хорошо мне стало отчего-то в этой убогой каморке под сводчатым потолком – я почувствовал себя почти как дома под пристальным добрым взглядом этой пожилой набожной (так мне показалось!) женщины, отчего-то очень напомнившей мне мою собственную бабушку. Глаза ее прямо-таки лучились какой-то неземной добротой и… любовью. К кому? Ко мне, что ли, первому встречному-поперечному? С чего бы это вдруг? И все же я чувствовал именно любовь, льющуюся из ее глаз. Удивительный случай: впоследствии в церквях я почему-то встречал лишь сердитых и ворчливых старух. А эта была сама доброта, хотя сперва, когда она окликнула меня в первый раз у ворот: куда, мол, идешь с таким чемоданищем? – она мне таковой вовсе  не показалась. Напротив, она представилась мне такой же, как и все остальные набожные старушенции, обычно толкущиеся у церквей: попробуй-ка чего спроси – отошлют куда подальше, да еще и обзовут в спину «анчихристом». А тут… такая теплота, и доброта, и любовь. Ну, точно – как  от родной бабушки. Только та любила меня конкретно, понятное дело, за то, что я ее единственный внук. И кроме меня ей на старости лет больше не на кого было вылить всю свою ласку и любовь. А эта Семеновна вела себя и глядела вокруг так, как будто любила в целом весь мир, весь божий свет. Так я расцениваю этот взгляд, да и вообще весь облик Семеновны с высоты прожитых лет, из сегодняшнего дня, когда и образ этой женщины, как и все события того времени, встают пред моим мысленным взором слегка расплывчато, вроде как подернутые пеленой легкого тумана, но неизменно – озаренные каким-то ласковым неземным светом. Наверное, теперь – это свет уже моей собственной души…

А тогда я сидел и просто нежился от света, льющегося из глаз этой фактически незнакомой мне старухи. И свет этот сливался воедино с неяркими лучами предвечернего солнца, пробивающимися сквозь окно через густую листву деревьев за стеной. А еще – с тем светом, который пролился на меня, пока я слонялся бестолково по лавре – бродил, как очарованный, от одного древнего храма к другому, чувствуя небывалый подъем в своей душе, подобный озарению. В целом чувство было такое, как будто я заново родился – таким чистым, новым, необычным предстал передо мной весь окружающий мир в тот памятный для меня день. И так радостно, чисто и торжественно было у меня на душе, когда я отхлебывал из стакана горячий сладкий чай, пахнущий какими-то душистыми травами.

– А ты ведь не случайно, дружочек, попал сюда, ой не случайно! – только и сказала Семеновна задумчиво, пока я пил ее замечательный «церковный» чай.

А потом деловито, по-будничному смахнула со стола крошки, забрала стакан и блюдце с остатками угощения и буквально вытолкнула меня, разомлевшего, как после бани, за порог:

– Ну, давай, сердешный, ступай уже в свою армию (так и сказала!), а мне некогда здесь с тобой сильно рассиживаться да чаек попивать, делов еще невпроворот. Ну, да если будет худо, думаю, дорогу сюда всегда найдешь. Ноги сами приведут, как и теперь. Не ты первый, не ты последний!..

Что означали эти прощальные слова Семеновны, я так и не понял тогда, да и некогда было особо раздумывать над ними. Дело шло к вечеру, солнце уже спряталось за домами и деревьями, дневной зной отступил и из проулка, куда я направился со своим несуразным чемоданом, дохнуло свежим ветерком. А через несколько десятков шагов, когда проулок этот завернул от фабричного забора вправо, ветерок этот уже подул мне в затылок, ероша мои непослушные вихры и как бы подталкивая меня в спину: «Ну, живее же, шибче, дружок! А то, неровен час, опоздаешь – до ночи-то тебя никто ждать не будет».

На училищном КПП, на которое я без труда вышел вдоль белого длинного забора, меня послали еще дальше, аж за город, в Бортничи, где и находились училищные летние лагеря и учебный центр. Там мне вместе с другими такими же «горемыками» и предстояло пройти испытания, предусмотренные при поступлении в военное училище.

Проезжая на трамвае через мост Патона, я, прижавшись лицом к стеклу, во все глаза смотрел на живописный Печерск, где над  зеленью холмов постепенно, как в сказке, разворачивалась захватывающая дух панорама Печерской лавры: белокаменная, золотокупольная, величественная, с высоко взметнувшейся к небесам башней главной колокольни. И мне показалось, что я слышу чудесный благовест, разливающийся от нее по всей округе. По всей огромной и прекрасной этой киевской земле. Этот, слышный лишь мне одному благовест наполнял до краев мою душу, заставлял ее петь и ликовать в тон святым этим лаврским колоколам. И я знал уже, верил, чувствовал переполненным радостью и покоем сердцем, что все у меня будет хорошо, что впереди меня неизменно ждет удача, и что приехал  я в этот город, в эти священные места не случайно, совсем не случайно.

Много воды утекло с той поры. Много разных стран, городов и людей перевидал я на своем веку. Много всяких событий, хороших и не очень, произошло за это время. Да что там: поменялся мир. И люди вокруг поменялись. И немало мне довелось уже испытать за прошедшие годы. Но если на сердце вдруг наваливается тяжесть и смута, если на душе тревога – я по-прежнему, как в далекой моей юности, откладываю все дела и иду в лавру. Сажусь, как когда-то, на лавочку под сенью главной колокольни и слушаю-слушаю чудесный этот серебряный благовест, льющийся с нее каждые 15 минут. Или брожу до изнеможения по ее дворикам и дорожкам, то и дело заглядывая в древние храмы с темными строгими ликами святых и таинственно мерцающими перед ними огонечками свечей. Потом подолгу стою на смотровой площадке за Трапезной церковью, на самом краю обрыва, откуда открывается завораживающий вид на дальние лаврские храмы, на живописные печерские холмы, на Днепр, на белый современный город левобережья… И в душе моей воцаряется мир и благостный покой. Жизнь прекрасна, что бы там ни было! – торжественным аккордом звучат внутренние струны моей души, попадая в такт радостному жизнеутверждающему перезвону лаврских колоколов, льющемуся со всех сторон и зовущему людей к вечерней службе.

4.11. 2013. Киев.

иллюстрация: Уинслоу Хомер. Мальчики, играющие корабликами 

 

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s