Виталий Лозович. Однажды на берегу Карского моря


В последнем, одиннадцатом классе Димка Воронцов влюбился в свою одноклассницу Светку Ступину. Светка проучилась с ним в одном классе все одиннадцать лет, причём была лучшей подругой его сестры Машки Воронцовой. Димка был старше свой сестру на год, но учился вместе, в одном классе, потому как в детстве болел и в школу пошёл несколько позже. Последние три года подруги Светка и Машка не отходили друг от друга ни дома, ни в школе. Димка видел Свету регулярно, но заметил лишь этой весной, точнее, в самых первых числах мая месяца.

Как-то в школе, на уроке, он засмотрелся в спину Ступиной так долго, что его худосочный друг по парте Колька сказал тихо, смотря в тетрадь:

— Как думаешь, она чувствует твой взгляд?

Смеяться над Димкой никто не смеялся, потому как Димка был в классе самый большой и самый сильный. Димка от природы обладал прекрасной конституцией организма, гвоздь в сто миллиметров закручивал вокруг пальца, допотопные жестяные крышки со стеклянных банок из-под тушёнки срывал одним движением кисти и мог подтянуться на турнике на одной руке. Дома у него стояли полутора пудовые гантели и Димка регулярно ими занимался. В плане защиты и силы Димка был в классе и школе настоящим лидером.

Светка Ступина конечно знала, что нравится Воронцову до боли зубной, но вида особого не подавала. Даже, когда его сестра и её подруга Машка как-то приметив взгляд брата на подругу более внимательный, мило молвила той:

— Ой, Светик, кажется у нас любо-овь… в смысле, у вас любовь.

На это Светик лишь мордашку скорчила премиленькую, но ничего не сказала. Светка тоже была девчонка спортивная, ходила уже много лет на борьбу айкидо, изредка показывая плоды занятий на парнях, что пытались немножко поухаживать — там по попке хлопнуть, или в уголке на школьном «вечере» подзажать покрепче.

На дворе был май. Весна. Повсюду лужи. Чёрный талый снег. Белые ночи перед полным полярным днём. Весна всегда приходит на север внезапно. Ещё вчера светило морозное солнце, снег искрился, дороги были крепкие, наст прочный, тонкие деревца, застывшие в зимнем сне… И вдруг, на следующий день вы просыпаетесь, а на улице всё изменилось — снег потемнел, осел и уже вовсю осыпается на срезах, дороги блестят лужами, деревья обмякли, стволы стали влажными, солнце, замлевшее какое-то и воздух… воздух весенний: густой, тяжёлый, словно пропитанный пришедшим теплом. И воробьи чирикают иначе и голуби городские расхаживают по-другому.

Опыта ухаживания за девчонками у Дмитрия не было никакого. Интуитивно он понимал, что Свету надо после уроков проводить домой и по дороге поговорить… Поговорить, конечно, можно было и у себя дома, когда Света была у его сестры в гостях, но… но дома, это вроде как привели… Потому, по окончанию последнего урока, он нацепил на себя куртку и вылетел во двор школы первым. Зачем вылетел первым, себе объяснить не мог, можно было просто догнать сестру и Свету по дороге, как это было всегда, можно было остановить их и пойти вместе, можно было… Но Димка решил быть серьёзным. А раз серьёзным, то и поступать надо было уже иначе — по-взрослому.

Света вышла вместе с его сестрой через несколько минут. Увидела Димку, стоявшего колом посередине тротуара, и сказала ему очень просто:

— О! Воронцов! Ты меня встречаешь? Маша, пока, — повернулась она к той, — до завтра!

Сестра прошла мимо брата, хлопнула ласково его по плечу и одобрительно прошептала:

— Мужчина.

Мимо шли одноклассники, поглядывали, шептались, оборачивались, улыбались. Некоторые улыбались гадливо, но что-то вслух высказать побаивались. Света подошла вплотную, заглянула Димке в глаза и спросила:

— Ты ухаживать умеешь?

— Не-ет, — протянул он, — я научусь… я быстро.

— Держи, — отдала она пакет с учебниками.

День был пасмурный. Небо затянули весенние молочные тучи от горизонта до горизонта. Город был чёрен от талого снега, лежащего вдоль тротуаров и дорог. С солнечной стороны он подтаивал небольшими ледяными козырьками, которые иногда рушились с характерным шумом падающей ледяной крошки. Лужи повсюду, лужи везде. Всё чёрное, грязное, везде слякоть, хлябь. Снег тает, вода испаряется, пыль от угольных шахт, ТЭЦ, заводов оседает и остаётся. Её смоет только первый весенний дождь. Он придёт, когда снега почти не будет, когда скопившаяся за зиму грязь свернётся кусками и её начнут убирать дворники «жэков». Но смоет всё только первый весенний дождь. А до него было ещё очень далеко.

— Странно бывает, — сказала Света, — живёшь, живёшь, ничего не ожидаешь, а оно бах! И всё переменилось.

Димка хотел сказать — ага, но промолчал.

— А что ты молчишь? — спросила тут же она.

— А что мне говорить? — как удивился он, — Я тебя слушаю.

— А ты не только слушай, ты и отвечай, и спрашивай что-нибудь.

— А я отвечаю, — как удивился он, — вечером что делаешь?  — Вечером? — как задумалась она, — Вечером у меня тренировка.

— Не надоело тебе?

— Нет, — просто ответила она, — мне интересна и восточная борьба, и восточная философия.

— Ты и мужиков швыряешь? Или они тебя?

— По-разному, — улыбнулась она.

— Сколько ты занимаешься?

— Десять лет.

— Я бы уже три раза бросил.

— Поэтому ты и не занимаешься.

— Почему? — даже возмутился он, — мы с пацанами занимаемся штангой, три раза в неделю… иногда. У меня дома две гантели по «двадцать четыре»… видела?

— Видела, я думала, вы капусту квашенную прижимаете в кадках, — хихикнула Светка.

Димка поймал себя на мысли, что кому другому он, после таких слов, дал бы лёгкий подзатыльник. Света шла рядом, заложив руки в карманы куртки, и смотрела себе под ноги. Воды кругом было великое множество, снежные края у луж очень скользкие, если невнимательно идти, можно запросто поскользнуться и скатиться в воду на «пятой» точке.

— Ты теперь всегда будешь меня домой провожать? — спросила она.

— Наверное. А что?

— Так, — то ли сомневалась, то ли соглашалась она.

— А если прогулять тренировку — выгонят? — спросил Димка как между прочим.

— Как прогулять? — едва не остановилась Света.

— Просто. Не явиться.

Света опустила голову и, смотря себе под ноги, держа воротник куртки зажатым у подбородка, шагала задумчиво, как обдумывая, что ответить Димке. Наконец она отпустила воротник, спрятала руки в карманы и всё также вниз ответила:

— Дело в том, Дим, что эти тренировки… они для меня, а не для тренера. Это, знаешь, как ужин прогулять или как сон свой прогулять… понял?

— Понял, — быстро ответил он, — тренировка — стиль жизни.

— Ко мне поэтому и не ходит никто, — как пожаловалась она, — у нас же, если к кому приходят, так потом идут все вместе куда-нибудь шататься… А ко мне приди — я или уроки делаю, или на тренировку собираюсь. Им неинтересно. Только вот Маша твоя.

— А я? — спросил он сразу. Света быстро взглянула на него и

Димка заметил на её губах улыбку. Очень быстро они дошли до её дома. У подъезда Димка отдал ей пакет с учебниками и спросил неуверенно:

— До завтра, что ли?

Света отвернулась в сторону, держа пакет перед собой внизу обеими руками, пожала плечами и, как раздумывая, куда-то в улицу сказала:

— Здесь вечером всякие мужики страшные шатаются.

Димка тут же обернулся, словно мужиков выискивая и предложил:

— Я могу встретить тебя после тренировки. Никто не пристанет.

Она тут же вскинула на него счастливые глаза и, положив руку Димке на плечо, быстро проговорила:

— Вот и правильно. Приходи в спортзал к восьми… А то я иногда иду и вся боюсь… я ведь трусиха стра-ашная!

И убежала домой, хлопнув дверьми подъезда. Димка постоял немного и пошёл к своему дому. Жили они совсем рядом, в соседних пятиэтажках. Возвращаясь домой, Димка подумал, что надо бы несколько вечеров погулять здесь попозже… если и в самом деле всякая пьянь ходит, можно и шугануть как следует, чтоб девчонку не пугали.

К восьми часам вечера Димка подошёл к спортзалу, неуверенно открыл дверь, столь же неуверенно вошёл. Дежурная подняла на него требовательный взгляд:

— Ку-уда?

— А меня пригласили, я к тренеру по айкидо, — тут же солгал он, — меня ждут.

И кивнул на распахнутые в зал двери.

— Пр-роходи! — разрешила вахтёрша.

Димка прошёл. Прошёл осторожно, как опоздавший на занятия ученик, чтоб его не заметили. Спортзал был большой, тёплый с высоким сводом. Зал был старый, ещё далёкой «советско-хрущёвской» поры, сегодня в нём занимались исключительно всеми видами борьбы. По бокам от громадного борцовского ковра, стояли скамейки, судейские столы, в дальнем углу гимнастические снаряды, гири, штанга… На ковре находилось пара десятков юношей и девушек в белых и чёрных кимоно с поясами разных цветов. В центре ходил тренер и регулярно кому-то помогал, кого-то поправлял, голос его не умолкал ни на секунду. Один раз обернувшись, он быстро приметил его крупную фигуру, тут же подошёл и вежливо, но в то же время требовательно спросил:

— Слушаю Вас?

Димка растерялся, пожал плечами, не сообразив сразу что ответить. Но тут от общей массы отделилась Светка, подбежала к ним и чересчур радостным голосом сказала:

— А это ко мне… это за мной

Тренер глянул на неё, ничего не сказал, только головой кивнул, повернулся и ушёл к ученикам. Светка подмигнула заманчиво Димке и пошла рядом с тренером, живо ему объясняя. Тренер вернулся на своё место, что-то быстро сказал на чужом языке и все ученики остроились в ряд. Тренер хлопнул в ладоши, и ученики вновь рассыпались на ковре, но уже в другом порядке. Вместо изящного, можно сказать интеллигентного айкидо, все ученики вдруг превратились в скоростных борцов-акробатов, причём лупили они друга друга не сколь не задумываясь больно оппоненту или нет? Светка занималась этим же, и было заметно, что поблажек ей никто из парней не делал. Били они ногами выше своих голов, орали так, что уши закладывало. Когда они закончили, то все поклонились своему тренеру и рассыпались по залу. Светка также поклонилась тренеру и залу, после чего подбежала к Димке и радостно сообщила:

— Я в душ и уходим!

Димка встал со скамейки и пошёл в прихожую спортзала. В дверях тоже обернулся и нелепо кивнул головой чуть ниже положенного. Пока ждал Светку, стоял окаменело и раздумывал. Дежурная пару раз отвлеклась от своего кроссворда, посмотрела на него и спросила иронично, как женщина всё на этом свете перевидавшая:

— Что, плохо тебе, молодец? — сделала она ударение на первом слоге, — Ничего, привыкнешь. Сегодня они ещё тихие! А бывает… ревут здесь та-ак!.. Штукатурка сыпется!

По дороге домой, Светка трещала как сорока. Повесив свою спортивную сумку Димке на плечо, она обхватила его локоть двумя руками и что-то рассказывала, рассказывала. А он шёл, молчал и молчал, только иногда соглашался, кивал головой и бубнил — да-да, конечно.

— Ну, что ты всё молчишь и молчишь? — прорезался из вне голос Светы.

Димка остановился, посмотрел на неё пустыми глазами и спросил тихо:

— Слушай, а ты и в самом деле думаешь, что тебя кто-то обидеть может? Ну-у… во дворе там, пьяные…

Она ему улыбнулась очаровательно, моргнула глазами беззащитно и сказала:

— Конечно. А разве не так?

Димка совсем сбился в своих размышлениях, пожал плечами, проговорил:

— Так, наверное, а последнее это разве айкидо?

Она хмыкнула и посмотрела вперёд себя.

— Нет. Это не айкидо, это тэйквандо. Тэйквандо отличается от других восточных единоборств высокими прыжками. У нашего мастера третий дан по тэйквандо. Он его преподаёт тем, кто хочет. Хотят все. Да забудь ты! Давай про нас? Слышишь меня?

— Куда он вас готовит? — спросил Димка, — В спецназ что ли?

— Зачем в спецназ? Мы сами просим показать… интересно. Ну, что ты как пришибленный?

— Сейчас пройдёт, — сказал он.

Над городом висела серая мгла. Весной город Северск часто тонет в молочных туманах. Утром их сдувает в тундру свежий ветер, облака на небе рвутся от весенних порывов и в их прорехах сверкает регулярно солнце. Вечером солнце тянется к горизонту, но далеко за него не уходит — в тундре уже вовсю властвует белая ночь. Когда раньше, когда позже по льду рек начинает бежать тёмная, талая вода. На таких полурастаявших речках плавают прилетевшие первые утки и гуси. По ночам негаснущей зари птица кричит, радуясь прилёту и встрече с родными краями, нисколько не заботясь, что на этот крик очень скоро сбегутся все окрестные охотники заполярья. Весна.

Когда они подошли к дому, где жила Света, Димка хотел уже было отдать ей сумку, но она, ни слова не говоря, вошла в подъезд, как бы увлекая его за собой. Пьяных и страшных мужиков возле дома Димка не заметил. Шёл девятый час вечера. В подъезде было пусто. Они остановились на площадке между этажами. Света спрятала свои руки в карманах куртки и, похоже, совсем не торопилась ни сумку свою забирать, ни домой идти. Она смотрела на него внимательно и несколько непонятно для Димки требовательно, головы не поднимала, и взгляд получался чуть исподлобья, томно как-то… несколько

неожиданно она взяла рукой торчавшую из куртки Димки нитку и резко дёрнула её вниз — раздался треск, кусочек нитки остался у неё в руках. Света разорвала её на несколько кусочков, довольно нервно и бросила на пол. Димка осторожно завёл свою руку ей за спину и аккуратно, обняв за талию, притянул к себе. От Светки донеслось – ай. Он неловко обхватил её другой рукой за спину, где-то между лопаток… почувствовал, что слегка кружится голова и очень мешают эти маленькие кулачки, что Света сложила на груди… тут кулачки куда-то пропали и в последний момент Димка понял, что его очень сильно и очень нежно обнимают за шею и целуют в губы. Потом Светка весело глянула на Димку и восторженно произнесла полушёпотом:

— А здорово! Давай ещё?..

— Ага, — прошептал он, — давай ещё…

В одиннадцатом часу вечера Света пришла домой с лестничной площадки. Мать вышла в прихожую.

— Что так поздно сегодня?

— Занима-ались, — не поднимая глаз, произнесла она, снимая сапоги. Бросила сумку и быстро ушла к себе в комнату. Света была единственным ребёнком в семье. Мать почувствовала что-то необычное, а может и неладное и прошла за дочерью. У себя в комнате, Света села на диван, раскинув руки по сторонам его спинки, и заводила глазами по потолку, стенам, по всему прочему, кроме лица матери. Та быстро присела на стульчик напротив.

— Света, что случилось?

— А что случилось? — растерянно спросила она.

— Ты как пьяная. Где ты была?

— На тренировке.

— А потом.

— Нигде, — Света сделала вид, что старается вспомнить, — домой шла, а путь не-е близкий!

— Прекрати паясничать! — не удержалась мать.

— Да я совсем даже и нет, — прошептала она пытаясь на матери задержаться честными глазами, что получалось совсем плохо, — не ругайся. У меня всё замечательно — не пила, не курила, не кололась… чистоту отношений сохранила!.. Мама, знаешь сколько мне лет?

Мать ушла в родительскую спальную. Отец уже был в постели и читал перед сном детектив. Она присела рядом и произнесла, словно обвинила:

— Поздравляю тебя! У твоей дочери завёлся кавалер!

— Наконец — то! — устало выдохнул он, — А то я думал, нет ли у неё отклонений. Тебя-то что так повело?

— Что меня повело? — чуть не взвилась мать, — Смотри, чтоб тебя не повело через… несколько месяцев!

— Ну, ты уж скажешь! Она взрослая. Это не нормально, школа — спорт, школа — спорт. Сколько ж можно?

— Очень у тебя всё легко! — иронично воскликнула мать, — Ты хоть знаешь — кто это? Может наркоман или маньяк!..

— Плохого она не выберет, — поднял книжку отец и уставился в страницы. Мать вновь положила книгу ему на грудь и потребовала:

— Вот иди, — ткнула она пальцем в дверь комнаты, — и узнай хотя бы как его зовут! А то получим какого-нибудь «алика» или геноцвали»!

— Это глупо.

— Это глупо, — согласилась она, — иди и узнай всё! Сделай это для меня. Хоть что-то в этой жизни сделай для своей жены?

Отец вздохнул шумно, поднялся с кровати и, отложив книгу, отправился к дочери в комнату. Света лежала на своём диване и недвижимо смотрела в потолок. Она ничего не видела, ничего не слышала, помнила только Димку, его сильные руки, его лицо… Перед ней внезапно вырос отец, Света вздрогнула, но не поднялась. Загадочная, блуждающая улыбка осталась.

— Что случилось? — весело спросила она.

— Так я за этим и пришёл, — сказал он довольно беззаботно, — ты не слышала? Я стучал в дверь.

— Нет, ничего я не слышала, — мечтательно сказала она в потолок.

— Кто он? Или секрет?

— Секрет. Пока.

— Он старше тебя?

— На два месяца. И успокойтесь уже… это не предприниматель, не учитель и не «чёрный» дядя с нашего рынка!

— Тихо, тихо, — попросил он, — мать у нас с ума сходит, не успокоишь ничем. Ты мне пообещай что-нибудь и я пойду.

— Папа, — сказала Света спокойно, — мы с ним учимся в одном классе. Всё в порядке.

— А звать как? — поинтересовался папа.

— Не ле-езь в ду-ушу! — уткнулась она в подушку, перевернувшись на живот.

Папа постоял ещё немного, пожевал губами, чувствуя неловкость и ушёл к себе. В дверях что-то раздалось такое:

— Выросла.

А Димка, придя к себе домой, тоже несколько удивил своих родителей. Он, что называется, навернул тарелку борща, за ней тарелку картошки с мясом, после съел какой-то салат, потом начал грызть печенье и всё запивать чаем из пол-литровой алюминиевой кружки, что купил себе по случаю, для походов с друзьями в тундру. Такого аппетита за ним никто не помнил. Мать, привлечённая в кухню слишком длительным стуком ложки, спросила:

— Ты что — вагон угля разгрузил?

Димка пробурчал — спасибо и ушёл к себе в зал. Ни слова не говоря, включил телевизор и уткнулся в него целиком и полностью. Мать ушла в спальную комнату, где отец был занят телевизионным просмотром футбольного матча, и спросила нервно:

— Ты не знаешь, что с нашим ребёнком? Чуть недельный запас продуктов не слопал!

Отец убавил громкости у телевизора и поразмышлял вслух:

— Так я думаю, что хороший аппетит — это признак…

— Ненормальный! — громко, яростно зашептала она, — Какойпризнак? Ребёнок съел лохань борща и ведро картошки! Ты когда-нибудь видел, чтоб твой старший сын ел печенье?

— Нет, не видел. Но что в этом плохого? Не кокаин же? И потом с возрастом вкусы меняются.

— Идиот! — возмутилась супруга, — Ребёнок вдруг грызёт печенье, а он ничего в этом плохого не видит!

— Не шуми, — приподнялся отец и вроде как задумался, — Лёшку ещё разбудишь. А что касается Димки… человек может много есть при эмоциональном стрессе, к примеру… Может он себе девчонку нашёл? А что? Время прихода домой…

— Девчо-онку? — даже поднялась с кровати мать, — Ты сказала — девчонку?

— Он скоро, по возрасту, может вполне жениться.

— Как жениться? — прорезался баритон у матери, — Ты что? Ему в армию… учиться. Может у него в школе что-нибудь?

— Тогда иди и спроси, — посоветовал отец, — если в школе, то он наверняка расскажет, а если не расскажет, то-о…

— Не расскажет? — ужаснулась мать.

— Тогда личное. В нашей семье обычно никто об этом никогда не говорил.

— В вашей семье! — вновь взвилась мать, — Вот именно — в вашей семье! В нашей семье всё всегда говорили по-человечески!

И тут же ушла в зал, где находился Димка. Однако от него она так ничего и не услышала. Самой хитрой оказалась Машка. Машка сняла тихонько телефонную трубку, и пока мать пыталась что-то добиться от сына, негромко спросила:

— Ты то как? Живая? А этот, кажется, чуть-чуть чокнулся. Да ты что?! Вот так живёшь и родного брата не знаешь. Ладно, пока.

Машка положила трубку, подождала пока мать выйдет из комнаты и восхищённо, одобрительно проговорила, очевидно, словами Светки:

— … у тебя не брат, а тайфун какой-то!

И ушла к себе в комнату.

Димка уснул под утро, в одежде, на диване. Прямо перед окончанием учебного года, в конце мая, Любовь Степановна устроила всем выпускникам сочинение за год. Светка и Димка, заранее договорившись написать какую-нибудь гадость, не долго думая, написали по сочинению на вольную тему. Сочинение Светки называлось «Глубокоморская любовь» с ударением на предпоследнем слоге, что было специально помечено вертикальным штришком, а в скобках пояснение — полусказка для дур и дураков.

«Жил у моря глубоком, синем и солёном молодой пацан с хвостом рыбьим, глазами рачьими да чешуёй по корпусу. Звали его — Русал. Хвостом лупит по воде и тем плавает, да не просто плавает, а глыбоко плавает, как батискаф «Мир-2». Глыбоководный Русал. Морда синяя, сам зелёный, на пальцах перепонки склизские — красивый необычайно! А я типа там приезжаю на курорт, залажу в море конкретно и гребу себе, гребу… А оно тута как высунется! Глаза горят, руки ходють. Чё ты, говорит, вылупилась? Гребём отсюда?.. Так и погребли бы куды подальше от жизни этой скотской. Он бы мне жемчугов с моря таскал, золота всякого с кораблей, что, слава тебе Чугунок Горячий, когда-то потонули. Таскал бы и таскал круглосуточно, с перерывом на шторм, а я бы в шубы рядилась да перед зеркалом крутилась весь день! Меня бы с этого вот да, тогда всю плющило и колбасило! А ночью!.. Ух, бы я его любила! Так любила, так любила!.. Лишь бы нам его хвост не мешал да эта… чешуя с него не лезла!»

Сочинение Димы было более будничное и прозаичное с российским пролетарским пафосом и носило название – «Долетались мужики!» В скобках пояснение — ненаучная фантастика от винта.

«Летела на север вертолётка с мужиками внутри. Винтом крутит, крылами машет. Сверху над винтом мачта вбита с парусом, значит для скорости, или когда бензин закончится. Надует ветер парус — прёт вертолётка словно скипидаром сзади обмоченная. Сидят мужики, дело делают — водку жрут, огурцом хрустят. Холодно, однако, на север тащимся. А тут — ети-мети!.. Шторм! Ёшкин кот! Рвётся парус над винтом, гнётся мачта, падает вертолётка на землю.«Руби мачту!» — кричит один из мужиков. «Винт гаси!» — кричит второй. «Кран закрывай!» — орёт третий. И тут четвёртый вдруг совсем не так как все: «Ах, плохо падаем, ах, некрасиво! Вот бы бензином нас всех облить да поджечь успеть, чтоб с огоньком!..» А тут первый пилот вылазит из кабины и совет даёт: «А вы промеж лопастей-то лезьте на верх, на винт и рубите там свою мачту?» Подумали тут мужики — а резонно ведь? Да?.. Полезли меж крутящихся лопастей винта и… пролезли наверх. Сидят себе там сверху, вертятся, топорами тюкают, мачту рубят, чтоб выжить. Упала мачта, упала подлюка, парус запутался, вертолётка вверх пошла, да замахала, дура, от радости крыльями и упала от этого на льдину… Попадали с неё мужики на лёд арктический, озираются вокруг — что делать? Место дикое, пустое, даже срубить чего-нибудь и того нету! А здесь медведи белые на льдину вылазят — о!.. Глянь — бифштекс с неба упал задарма! По-ожрё-ём! Увидели это мужики, тут же поотрывали лопасти у верталётки и айда, гребстить ими-то по океану! Даже не заметили, как с испугу-то до земли добрались. Только на берег вышли, тут же на берегу и малое предприятие с автобусом-экспрессом до города нашего. Сели они в этот комфортабельный «скотовоз» да поехали на свою Большую Землю вертолётку менять. На север же им надо, не долетели. А долг перед Родиной — так это ж первое дело!»

На следующий день их родители были вызваны в школу. Любовь Степановна положила сочинения перед матерями и сказала:

— Вот, Тамара Ивановна, сочинение вашей дочери Светланы – «Глубокоморская любовь», а? Не рановато ли в жемчуга рядиться? Не рановато ли колбаситься от золота и бриллиантов? А вот, Зинаида Фёдоровна, сочинение вашего сына Дмитрия. Не рановато ли в политику? Может вам обеим обратиться к психиатру? Пока не поздно. Читайте, я выйду на минутку.

Прочитав сочинение своего сыночка, Зинаида Фёдоровна протянула его Тамаре Ивановне и предложила:

— Хочешь прочитать?

Обе матери произвели обмен сочинениями и углубились в чтение дальше. Работали они обе в одном управлении городского «водоканала» и знакомы были друг с другом хорошо. Сочинение не своего ребёнка обеим понравились гораздо больше, они заулыбались и пару раз в классе раздались даже смешки. Потом Тамара Ивановна отложила листок на парте, подождала когда Зинаида Фёдоровна дочитает и сказала вопросительно куда-то в сторону:

— А тебе не кажется, Зин, странным, что только наши с тобой дети написали эту ересь?

— Кажется, — донеслось от той.

— И ходят они последнее время ненормальные оба, так?

— Так. По меньшей мере, мой балбес.

— Вот, вот, вот… любовь!

— Ага, — сказала Зина, — она собака!

— Надо эти фантазии на вольную тему показать их папашам, пусть полюбуются своим воспитанием!

Любовь Степановна одобрила их порыв и заверения, что больше такого не повторится, обещала обеим мамашкам, что «хода» этим сочинениям в школе не даст.

Сами же дети в это время сидели в небольшом молодёжном кафе и с превеликим удовольствием уплетали мороженное да вспоминали строчки из своих письменных, литературных работ. Вперемешку, оба думали о том, что им делать дальше? Димка упомянул, что хочет пойти в армию, на что Света спросила — не боится ли он, что она в это время замуж выйдет? Димка на это стал серьёзен и погрозил ей кулаком, Светка лишь пренебрежительно фыркнула и сказала разумно:

— Мы можем поступить оба в институт и не надо тогда никакой армии.

Димка понял, но согласием не ответил. После кафе оба пошли по весеннему городу просто так без цели и без направления. По пути Димка совсем закавалерился и купил в киоске алую розу. Света сказала — спасибо и пошла мягче, резкость в движениях исчезла. Но такое шатание всё равно очень быстро надоело обоим. Светка попробовала покапризничать, но Димка очень быстро, внезапно предложил:

— А хочешь город сверху посмотреть?

— На самолёте, что ли? — совсем не понравилось ей.

— Да нет же, с «бастилии».

— А там что?

— Там крыша плоская.

— А там чисто? — засомневалась она.

— Я не помню, мы там год назад были.

— Ну, пошли, — как согласилась она.

«Бастилией» в городе называли девятиэтажный дом в новом микрорайоне, стоящий на возвышенности у городского оврага. Рядом с ним не было высоких домов, и вид с него открывался на город панорамный. Кроме города с «бастилии» были видны очень хорошо силуэты всех угольных шахт компании «Северскуголь» по горизонту.

Дома у обоих «писателей» нетрадиционных школьных сочинений оба отца прореагировали как-то странно на такие литературные вольности. Тамара Ивановна сунула отцу Светы под нос её сочинение и проговорила зло:

— На! Полюбуйся! Плод твоего демократического воспитания! Ребёнка нельзя воспитывать, — передразнила она, — с ребёнком надо дружить! Додружились! Ребёнок в семнадцать лет захотел жемчугов, сёмги, икры, злата и серебра!.. В семнадцать лет она хочет в полюбовники пацана с рыбьей чешуёй! Ру-сал! Убила бы!

В кухне тут же что-то застучало по разделочной доске. Однако это плохо успокоило, и голос её вновь прорезался металлическими нотками:

— Нет, ты посмотри! Сёмги ей захотелось! С чешуёй!

— Тут нет сёмги, — появился в дверях кухни отец, держа в руках сочинение Светы, — тут жемчуг и золото погибших кораблей.

— Один хрен! — отрезала мать, — Где жемчуга, там и сёмга! Ночью она бы его любила! Ну, приди домой, я тебе полюблю!

— Хороший слог, — похвалил отец не отрываясь от листка бумаги, — Света ведь хотела поступать после школы на экономический? Так может ей в литературный надо? А что? Вдруг у нас родился писатель?

Тамара Ивановна глянула на мужа уничтожающе, сказала ему осмысленно твёрдо — идиот! И застучала ножом по доске дальше. Овощ быстро закончился, и она взяла другой. Отец на это сказал:

— Ты бы вначале морковку-то… почистила, потом резала…

В семье Дмитрия развернулось примерно такое же сражение. Зинаида Фёдоровна, ни слова не сказав, выхватила из рук супруга вечную вечернюю газету, сунула ему вместо неё листок с сочинением и также скрылась в кухне, где очень быстро стали стучать кастрюли и сковородки, показывая насколь ей надоела такая жизнь, где отец не занимается совсем сыном.

— Что это? — донеслось от него из комнаты.

— Я бы тоже хотела знать! — ответила громко она, сунув в руки маленькому Лёшке, что появился в кухне, яблоко, — В школе сказали -сочинение твоего сына! Преподаватель советовал сходить с Димкой к психиатру! У тебя нет знакомого психиатра?

Отец появился в дверях, держа листок в руках, как дочитывая, улыбнулся и сказал одобрительно:

— Увлекательно пишет, даже лучше, чем детектив, что я сейчас читаю… Слушай, а разве у нас есть дорога от океана к городу? Они вот тут, в сочинении у него… на автобусе доехали, на «скотовозе»? Там же тундра одна дикая?

Зинаида Фёдоровна окаменело оглядела супруга и полезла в кухонный стол что-то искать. Как и Тамара Ивановна она поняла -сейчас лучше промолчать.

Солнце садилось. Горизонт от низких лучей желтел. Воздух был тяжёл и плотен, светило поблекло, утомилось. Далёкие шахты с очертаниями высоких копров чернели строгими линиями на фоне бесконечного белого снега. Город угомонился, спешивших людей на его улицах убавилось. Появившиеся лужи на растаявших дорогах были полны грязной водой, машины рассекали лужи, брызги летели в стороны, пешеходы матерились вслед автомобилям. Автомобили торжественно удалялись. Весна.

На крыше «бастилии» было довольно чисто. Мусор практически отсутствовал, если не считать нескольких пустых пивных бутылок да пары деревянных ящиков из-под какой-то стеклотары. Ящики, похоже, здесь когда-то служили стульями. Димка быстро сбросил с себя куртку, положил её на один ящик и предложил любимой присесть. Света улыбнулась, сказала:

— Ты первый.

Димка сел и Света тут же устроилась у него на коленях. Ящик скрипнул, но выдержал.

Солнце не торопясь уходило за тундровую даль. Оно блекло на глазах, покрывалось густой пеленой, перед самой землёй стало краснеть и уже не слепило глаза. Снег на целине за городом из оранжевого окрашивался в бледно-розовый цвет и даже, струящийся белый дым из высоченных труб городских ТЭЦ немного подёрнуло алым. Ночи в мае стоят белые, по северным меркам тёплые.

— Меня родители хотят на лето к бабке отправить, — пожаловалась Света, погладив любимого цветком на носу. Димка задумался, спросил:

— А ты не хочешь?

— Конечно, нет.

— Зачем едешь?

— Ругаться не хочу.

— А объяснить?

Светка пожала плечами.

— Не поймут они. А ты что делать собираешься?

— Работать пойду.

— А в институт?

— После армии.

— Дурак, что ли?

— Да нет, нормальный. После армии поступить легче.

— После армии мозги будут легче!

— Да нормальные мозги… не шуми.

— И куда пойдёшь работать? — вернулась Света.

— Не знаю, может клумбы сажать, или территорию убирать…

— Радикулит не заполучи, — иронично сказала она, — а то скрутит до армии.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Маша твоя мне вчера по секрету сказала, что твой лучший друг Колька очень скоро может стать отцом, — задумчиво произнесла Светка.

— Ну, это нормально, — пробубнил Димка, — значит Лариска его — здоровая баба…

— Ну что за слова? — крутанулась Света и дала Димке лёгкий подзатыльник, — Какая ещё баба?

— Так если рожать собралась?

— Не важно, — Света отвернулась в сторону, — говори тогда — женщина.

— Вот разница.

— А у тебя что спрашивают?

— О чём? — как не понял он.

— О нас с тобой.

— А, — чуть не махнул он рукой, — да как всегда… спим мы с тобой уже или не спим ещё.

— Это кто такое спрашивает? — даже голос повысила Света.

— Колька.

— А что это я должна спать с тобой? — ещё выше интонацией спросила возмущённо Света.

— А так положено, — посмотрел он на неё дураковато.

Света хлопнула его легко ладошкой по затылку. Посмотрела в даль светлую, спросила негромко.

— А про кавалера Маши что знаешь?

— А у неё кавалер есть? — спросил Димка недоумённо.

— Понятно. Всё. Забыли. И в каких войсках ты собрался служить?

— В десанте, конечно, — браво ответил он, — в горах где-нибудь… арабов бить!..

— Ты что сдурел? — Света отодвинулась от него так, что едва не летела с колен, — Каких ещё арабов?!

— На Кавказе. А что? — удивился он простецкой рожицей.

— Ничего, — отрезала Света, — никаких арабов, никаких десантов! Никаких.

— Да успокойся, — улыбнулся Димка такому напору, — меня уже берут в погранвойска. Первые полгода здесь, потом на север, в Арктику, может на острова.

— На острова, в Арктику — пожалуйста, — немного утихла Света, — а арабов бить…

— Тебе что — арабов жалко?

— Мне тебя жалко, они же все… террористы?

— Трактористы они все.

Здесь очень не кстати и очень внезапно сзади них скрипнула дверь и в ту же секунду насмешливый мужской голос спросил:

— Ну что? Накурлыкались, голуби?

Света лишь голову повернула, глянула на гостя. Димка сидел спиной, и поворачиваться было неудобно.

— Кто там? — спросил он ровно.

— Ме-ент, — сказала она, улыбаясь, — нахальный такой, уверенный. Моло-оденький.

— Жильцы вызвали, — сожалел Димка, — дверью громко хлопнули.

— Ага, — согласилась Света.

Представитель власти долго не выдержал. Он вроде как уже спросил, а ему ничего не ответили. Мужик, сидевший спиной был довольно крупный, потому милиционер не стал напирать, а на всякий

случай глянул на кобуру и поиграл в руках своей дубинкой. Лет ему было не намного больше, чем Димке и Светке, но он уже сам зарабатывал деньги и зарабатывал их, осознавая свою власть в этом небольшом городском мире. К сожалению, как известно, власть не всегда находится в приличных руках.

— Курлыкают журавли, товарищ сержант! — крикнула ему Светка беззаботно и весело.

— Ой, какие мы умные! — даже удивился сержант, — Товарища себе нашла? Слезай с мужика, сучка чердачная!

— Подожди минутку, — хотел приподняться Димка, — я сейчас ему шею подломаю, будет кривым ходить.

— Не торопись, — как-то зло улыбнулась своему любимому Светка, — зачем откровенно калечить? Это вредно.

Она поднялась с колен Димки и, ни слова не говоря, пошла к сержанту. Руки держала в карманах куртки и слегка ссутулила плечи. Улыбка осталась. Улыбка была злая и уверенная. На какую-то секунду сержант потерял свою браваду, слишком странное поведение было у этой шлюхи, может обкуренная? А может… вооружена? Нет. Глупо. Не похоже. Просто шлюхается с местными отморозками, вот и привыкла… или достать «Макаров»? Рука его потянулась к кобуре, Светка это заметила и ухмыльнулась. Рука сержанта замерла. Да ладно, много он перевидал таких чердачных тварей, наглых до первого удара дубинкой, потом маму вспоминают, его дядей зовут… Светка подошла почти вплотную, сзади большой массой подходил не спеша её мужик… достать «макаров»?

— Голуби, — назидательно сказала девчонка, — воркуют.

— Иди, давай! — на последнем грамме уверенности произнёс сержант и чтоб себя хоть как-то взбодрить, добавил, — Шалава!

Здесь он допустил последний и самый большой промах, для достоверности своего исключительного положения в обществе и серьёзности намерений, он замахнулся на неё дубинкой… Молниеносно левая нога Светки взметнулась вверх по кругу изнутри и ребро её стопы, обутой в белый кроссовок, врезалось сержанту в руку пониже локтя… дубинка вылетела в сторону, сержант не успел ничего понять, в голову ударила густая кровь… тут же он увидел как девчонка отвела правую руку назад, (так делал у них на тренировке в милиции мастер по самообороне) после чего резко ударила открытой ладонью его в грудь… просто в грудь… просто ладонью, но в глазах тут же потемнело, дыхание остановилось… Девчонка на миг куда-то пропала и тут же кто-то очень мощно двинул его внизу по ногам, где-то у щиколоток, как подцепил… Сержант подлетел ботинками вверх и приземлился на поясницу… Дыхание перекрылось полностью, он стал ловить воздух ртом, лицо покраснело, речь отнялась.

— Пойдём, — сказала Светка глухо.

— Он выживет? — спросил Димка без лишних сантиментов.

— Отдохнёт пять минут и выживет, — ответила она, — меньше дубиной своей махать будет. Пошли.

В лифте Димка сказал, как вспомнил что-то:

— Там у подъезда наверняка его напарник в машине сидит, надо пройти тихо, словно мы живём здесь. Розу держи снаружи.

Рядом с домом, в жёлтом «уазике» и в самом деле сидел напарник и бесцельно смотрел перед собой на заставленный двор дома легковыми машинами. Дом построили, а территорию обустроить возле него не удосужились, машины стояли здесь одна на другой. Дверь в подъезде хлопнула и оттуда вышли парень с девчонкой, девчонка держала в руках розу и о чём-то мило щебетала. Малолетки. Милуются. Такие вот и бывают самые опасные.

Когда часы пробили двадцать три ноль-ноль, Тамара Ивановна заволновалась. Так поздно Света никогда не задерживалась, даже когда запаздывала с тренировок. Поносившись немного по квартире со своими материнскими вопросами, она подошла к мужу и потребовала:

— Найди сейчас же свою дочь.

Муж тут же вышел в коридор и на лестничной площадке, пролётом ниже, увидел и свою дочь, и её кавалера Димку. Они при его появлении как-то болезненно вздрогнули, словно ошпарились оба друг об друга. Света была несколько в недоумении при виде отца, а Димка просто опустил глаза вниз. Дяде Саше вполне этого хватило и он строгим, отцовским тоном спросил:

— Света, у тебя есть своя комната?

Света заелозила ногой, как семиклассница, шмыгнула носиком и в полной растерянности засунула руки в карманы штанов, отчего стала похожа на уличную шпану.

— Комната есть своя? — переспросил отец.

— Есть, — недовольно донеслось от неё.

— Здрасьте, — наконец вымолвил Дима.

— Тогда бери своего кавалера и веди домой, а не торчите здесь как хулиганьё бездомное. Здравствуй, Дима!

Светка здесь решительно взяла Димку за руку и почти потащила за собой наверх. Тот пробубнил по пути:

— Так я, наверное, домой…

— Конечно, — обернулась она на ходу, — хочешь, чтоб меня одну съели?

На их появление Тамара Ивановна сказала самое разумное:

— В следующий раз, когда явитесь, вначале доложите, что вы здесь, а потом уже на лестницу!

— В следующий раз, — сказал на это отец, — никаких лестниц. Есть комната, запирайтесь там и целуйтесь хоть до посинения во все места! Только на людях не торчите.

— Что ты говоришь, Александр? — возмутилась супруга.

— Говорю, что есть, — ответил тот, — или, ты думаешь, они там таблицу умножения повторяют? Чаю сделай нам.

Светка стащила с остолбеневшего Димки куртку и ушла с ним к себе в комнату. Димка поплёлся за ней как молодой телок. В кухне же,

отец открыл холодильник, высматривая что-то в нём и задумчиво протянул:

— Кажется, она им командует… это плохо.

— Что это вдруг плохо? — тут же суетилась мать, — Очень хорошо. Пусть девочка и командует. Меньше глупостей наделают.

— В семье должен командовать мужчина, — ответил отец, доставая бутылку водки.

— Да ты сдурел, старый? В какой семье? В какой, я спрашиваю, семье? — она оглянулась в сторону комнаты дочери, — Каркаешь!

В один миг пролетели экзамены, что назывались просто — ЕГЭ. Светка получила больше баллов, чем Димка. Потом выпускной вечер, выпускная ночь… Дети стали на путь самостоятельности.

В день прощального школьного бала после экзаменов произошёл в жизни Димки и Светы ещё один эксцесс в стиле «экшен».

Вдоволь находившись вместе с классом по улицам города, Димка, его сестра, Светка и друг Колька с подругой Лариской (так никого и не родившей), решили закатиться куда-нибудь в тихий бар, где не особенно проверяют наличие у посетителей совершеннолетие. Одеты они все были прилично, ни на одном из них белых бантов и белых передников не наблюдалось. Чтобы всё выглядело по-взрослому, они даже по мобильному телефону вытащили среди ночи кавалера Машки — студента Горного института — и уже все вшестером отправились искать ночной бар.

Ночной бар «Белые ночи», что работал ежедневно до четырёх часов утра, а если попросят посетители так и много дольше, устроил их компанию полностью. Именно здесь возраста не спрашивали, определяли на внешний вид. Внешний вид у Димки и кавалера Машки были вполне соответствующими, девчонки пошли как сверстницы, а узкоплечий друг Колька как «обиженный богом». В зале их встретил бодренький, молоденький официант, взял заказ на шесть коктейлей и, пожелав приятного отдыха, тихо уплыл белым пятном накрахмаленной сорочки в сторону барной стойки и упрятанной за ней невидимой кухни. В баре негромко звучала спокойная музыка, позвякивала где-то едва слышно посуда, кряхтели изредка стулья под посетителями, а в утренних лучах, пробивавшегося сюда солнца, на фоне красивой витрины, словно призрак на рассвете, покачивался тёмный, сытый силуэт бармена, что неторопливо протирал бокалы. Обстановка в баре была очень проста и удобна — столы на шесть-восемь мест и по бокам две широкие, деревянные лавки. Парни расположились с одной стороны столика, девчонки с другой. Пока они, стараясь не шуметь, спорили за что «Любка по литературе» всё же такая вот стерва, официант подходил к ним уже дважды и молодёжь с лёгкого коктейля успела перейти на коктейль крепкий. Одна лишь Светка не позволила себе ничего спиртного, а после стакана апельсинового сока попросила принести ей кофе с мороженным. Машка с Лариской не стали себя ни в чём ограничивать, достали длинные, белые сигареты «Вог» и, нахально закинув нога на ногу, дымили, смущая добрую половину зала своими откровенными мини-платьями. Трезвая Светка на это толкнула Машку в бок и шепнула на ухо:

— Ты, подруга, до белья уже не заголяйся?

— А, — махнула та пальчиками, не отрывая руки от стола, — пусть смотрят, кому нравится! Для чего носим?

Димка услышал, свесился с края стола, глянул и показал сестре кулак, та быстро поправила юбку и пьяновато улыбнулась брату:

— Блюститель нравственности. За своей следи.

И кивнула ему на Светку.

— А что, братухи, дядька с вами посидит?

Голос этот мгновенно привёл девчонок в чувство трезвости и все шесть пар глаз тут же повернулись к «дядьке». Дядьке было лет тридцать, дядька был худощав, жилист, с сильно покоцанной угрями физиономией. Секундное замешательство юных особ, дядька оценил как полное согласие, придвинул ногой пустую соседнюю лавку и присел со стороны торца их столика. Здесь он быстро положил свои руки на плечи Машки и Димки, которые находились с его стороны в конце стола, и продолжил в том же духе:

— Дядька только что «откинулся» на свободу, братухи, первая ночь свободы и любви.

Димка скосил глаза на незнакомца и сказал спокойно:

— Руку убери для начала.

— Остерегаешься? – не очень хорошо ухмыльнулся тот и руку с плеча Димки снял.

— А теперь вторую, — попросил железным голосом Димка, — с девушки.

— Вторую? — дядька посмотрел весьма сально на Машку, которая сидела уже с бледным лицом, оценил её достоинства и сказал с пониманием, — Дорогая баба. Твоя?

Здесь Маша внезапно не выдержала, и громко выпалила:

— Ко-озёл!

И когда тот повернулся к ней, быстро схватила со стола небольшую салатницу, где уже оставалась одна сметана и с размаха заехала ей в физиономию дядьки. Удар, больше похожий на толчок, пришёлся в нос, остатки сметаны потекли по лицу дядьки. Он, явно ничего подобного не ожидал, потому не удержал равновесия и грохнулся вместе со стулом на пол. Бармен за стойкой замер, в середине зала остановился официант, редкие посетители замолчали и обернулись. Дядька поднялся, вытер ладонью с носа сметану и неторопливо приблизился к Машке. Та вся сжалась как пружина, чуть назад, спиной к Светке, что сидела за ней. Димка резко поднялся со своей стороны, но дядька быстро выкинул в его сторону руку и в горло Димки очень убедительно упёрлось лезвие ножа с тоненькой конавкой посередине.

— Тихо, малыш! — очень уверенно проговорил он, — А то наткнёшься случаем, потом с тобой хлопот дядьке… пол перепачкаешь здесь, халдеям убирать.

С этими словами он тут же размахнулся свободной правой рукой и хотел залепить Машке оплеуху, что называется с плеча, но Светка уловила движение быстрее, чем оно достигло цели, тут же ухватила подругу за шею и притянула к себе — ладонь дядьки пронеслась в миллиметре от Машкиного носа… Светка на этом не остановилась, а моментально поймала руку, что уже потеряла силу движения, дёрнула её на себя и плечо у дядьки хрустнуло. Тут же другой рукой ухватила нападавшего за локоть и вывернула его руку за спину — дядька упёрся лицом в стол, рука с ножом ушла от Димки, и нож полетел на пол… Ни слова не говоря, Светка взлетела на лавку, прямо через Машкину голову, перемахнула ногой в своём мини-платье и изящный дамский босоножек тут же прижал лицо дядьки к столу ещё сильнее, смяв щёку до белизны… Светка после это чуть остановилась, наклонилась к нему и спросила негромко:

— Не будешь больше хулиганить?

Он промычал что-то явно непотребное в приличном обществе и в плече у него вновь что-то хрустнуло. Светка сняла ногу с лица, оставила её на стол, отпустила вывернутую руку, спрыгнула на пол. Дядька отшатнулся сразу назад, затравленно оглянулся по сторонам, ища своё оружие, сразу не увидел, потому наверное вновь рванулся к Светке и промычал:

— Ах, ты-ы, с-сука…

Светка мотнула головой, корпус развернулся так, что платье мини поднялось чуть выше положенного и модный, длинный каблучок впился ему ровно чуть пониже грудного сращения. Дядька отлетел назад, ударился поясницей о соседний, пустующий стол, сдвинув его с места, тут же закатил от боли глаза и рухнул ничком на пол, ровно под стол разгулявшихся школьников.

Бармен внимательно посмотрел на лежащего, потом спросил ровным голосом:

— Копыта не откинет?

— Минут через пять поднимется, — ответила Света.

— Сколько мы должны? — спросил Димка.

— За счёт заведения, — выставил тот вперёд руки с достоинством, потом добавил восхищённо, — первый раз такое вижу… не будем поднимать шум.

Когда они покинули зал, бармен подозвал официанта и спросил:

— А где наша штатная «вышибала»?

— В подсобке спит, — ответил тот.

— Ну, так зови его! — кивнул бармен на лежащего дядьку, — Вот это же надо убрать?

Впереди был июль, в высшие учебные заведения экзамены сдавали в августе. Родители Светки решили отправить её последний раз, в качестве ребёнка, к бабушке на юг, на месяц. Купили билет, дали в руки сумку, после посадили на поезд, помахали вслед руками и с большим трудом оторвали Димку от вокзального перрона. Димка так и не понял — зачем его любимая уезжала к бабке, когда на глазах у неё стояли слёзы? Тем более отец её, как уже мог заметить Димка, вполне мог встать на сторону дочери. Света вначале тоже была вполне спокойной, потом вдруг спросила себе под ноги:

— Зачем я согласилась? Дура.

Но в вагон села и Димке рукой из вагона помахала. Когда состав ушёл на юг, Димка ещё долго стоял на месте и бесцельно смотрел вдаль рельсового пути.

— Ничего-о, — потом уже тащила его будущая тёща к машине, — ничего-о! Так она любовь и проверяется. Посидите немного друг без друга, поскучаете. А там ведь у тебя армия! Надо привыкать уже к расставаниям.

Димка, конечно, не слышал весь этот материнский бред. Он вообще ничего не слышал и не видел. Зачем им эти расставания? Что им проверять? Что ещё надо доказывать друг другу? К чему привыкать? Придёт время, и проверят всё. А лишний экзамен… кому он нужен? Тоска одна.

Светка в это время стояла в проходе купейного вагона, держась руками за оконный поручень, и бестолково смотрела в проносившуюся мимо тундру. Светка тоже вдруг задалась вопросом — зачем согласилась поехать? И кому это нужно — её отдых у бабушки? Ей? Бабушке? Родителям? Слеза защекотала ей нижнее веко и скатилась по щеке. Проводник поезда — худой, щуплый, вёрткий, лет двадцати пяти, когда проверял её билеты, то девчонку отметил сразу и решил просто вечером попозже пригласить её к себе в купе водки попить и все дела, что к водке прилагались обычно. А что? Многие соглашались. Сколько ей? Похоже так, восемнадцать есть, а если и нет?.. Он на то и поезд — были да забыли.

Однако, едва поезд замедлил ход на ближайшей станции и заскрипел тормозами, Светка быстро открыла дверь своего купе, схватила свою спортивную сумку и пошла в рабочий тамбур. Поезд к этому времени уже остановился, стоянка была — одна минута. На станции было два домика для железнодорожников и более ничего. Дверь в тамбуре была закрыта. Света быстро вернулась, прошла к купе проводника, увидела там это нахальное, молодое лицо, уверенное в действиях, попросила открыть ей дверь. Проводник усмехнулся и сказал иронично:

— А до Москвы ещё далеко, подруга! Я разбужу тебя, когда приедем!

Светка прошла в вагон, рванула вниз одно окно в проходе — закрыто, второе — закрыто, третье… Третье мягко опустилось, чуть ли не наполовину. Света тут же, не раздумывая, выбросила вниз, наружу, вою сумку. Тепловоз засвистел отправлением. Проводник вначале оторопел, потом понял, что ночная забава ускользает даже не попрощавшись, тут же подскочил к девчонке, крикнул — куда? Нельзя! Назад! И здесь дёрнул её за плечо. Светка повернулась к нему, глянула на тщедушного проводника и поняла — сильно ударишь, можно и убить, здоровья там, в этом тельце… действовать надо легко… Проводник расценил её секундное замешательство в свою пользу и вновь ухватил прочно за плечо, но сказать уже ничего не успел — Светка молниеносно, тремя вытянутыми пальцами, сложенными в одно «копьё», ударила его ровно в центр под грудную клетку, в место называемое часто «солнечным сплетением». Проводник тут же сник, в следующую секунду отпустил плечо и тихо, без звука повалился на пол. Светка сгруппировалась и легко перевернулась головой вперёд через оконную раму наружу. Спрыгнув там на землю, между составами, она подняла свою сумку и, не смотря ни на кого, пошла вдоль поезда обратно в сторону города.

Над тундрой стоял полный штиль. Дорога была на север, солнце тоже шло на север. Комар ещё проснулся не полностью, идти было можно. Под ногами замелькали неровно уложенные пропитанные креозотом шпалы. Светка весело глянула на часы — через три часа, к десяти вечера она будет в городе. Главное, у самого города выйти не к вокзалу, а на оленьсовхоз, этот придурок мог вполне передать на станцию… А в сущности, что он мог передать? Что его избили? Его избили, а пассажир сбежал? Глупо конечно, но всё же.

Вечером в семье Дмитрия царила тишина. Машка с маленьким Лёшкой уже отправились на юг к родным, сами же родители ходили по квартире неслышно, стараясь не мешать своему сыну мучатся «любовью» да душевными переживаниями. Димка смотрел телевизор. Телевизор рассказывал ему сегодняшние «новости», но новостей он не видел. Пробовал было глянуть что-либо развлекательное, но душа «не лежала» на развлекательное. Ужинать он тоже не хотел. Почему он не уехал со Светкой? Так ведь просто. Денег, правда, нет… Не успел заработать, как хотел. Почему он тогда отпустил её?

Родители, в отличии от своего сына, были более спокойны и рассудительны. Они, как и родители Светы, тоже думали, что таких «Свет» у сына может быть много, потому особенно огорчаться — причин нет. Говорила разумные слова больше мать, отец ел и молчал, иногда кивал головой, поддерживая разговор.

— Подумать только, — рассказывала ему Зинаида Фёдоровна, — на уроках в любовь играть? Это в семнадцать лет? А дальше тогда что?

— Ну да, ну да, — поддерживал разговор отец, уплетая борщ.

— Он не хочет ехать в спортлагерь, — возмущалась мать дальше, — ему зарабатывать надо за лето! Это зачем спрашивается ребёнку деньги?

— Чтоб, наверное, деньги были свои, а не отцовские, — вновь очнулся отец, — я зарабатывал в его годы.

— Ты другое дело! — тут же отмахнулась мать, — А ему деньги на свадьбу нужны! Понял, чем пахнет? А тут… мы же не знаем, она уехала и всё! Появится у неё там кавалер на югах или нет? Приедет и — до свидания, Митя! Ты бы пошёл сейчас поговорил с ним, есть у тебя авторитет отцовский или нет?

— Да какой авторитет? — удивился тот, — На нём лица нету. Такое не успокоишь.

В дверь позвонили. Мать осеклась на полуслове, отец посмотрел на часы — одиннадцатый час вечера. На улице светило ночное солнце. Июнь. Димка, из своей комнаты, в два прыжка подскочил к дверям в прихожую.

— Спроси — кто? — крикнула мать.

Димка крутанул замок, дверь отворилась… за порогом стояла улыбающаяся, счастливая и слегка подуставшая Светка.

— Ты та-ак далеко живёшь! — сказала она громко, — Ели добралась! Пятнадцать километров от «Проточной» станции прошагала!

И тут ни с того, ни с сего завизжала по-девчачьи и бросилась ему на шею. От неожиданности Димка даже отшатнулся. Потом обхватил Светку руками, оторвал от пола… Димка стоял к родителям спиной, и это было славно. Видеть глупые лица своих родителей — вредно для детей.

— Здрасьте! — сказала им Света, не выпуская из объятий Димку, — А у нас паровоз сдох! Пришлось вернуться. Тёть Зин, а у Вас стакан перевернулся, чай льётся… А-ай! — завизжала она ещё громче в руках Димки.

Он развернулся и понёс её прямо так к себе в комнату.

— Ай! — донеслось уже из-за двери, — Димка! Не тискай так! Поломаешь всю!

Когда весь чай уже переселился из стакана на пол, родители пришли в себя и мать спросила:

Что он действительно девчонку так тискает? Нарастил силищу! Иди, скажи! — и посмотрела на отца. Тот глянул на неё и пошёл к холодильнику.

Что произошло потом у Светы дома никто так и не узнал. Просто через несколько дней и она, и Димка работали в коммунальном хозяйстве города по благоустройству города. Поначалу собирали мусор во дворах и на тротуарах, потом, когда потеплело по-настоящему, их отправили облагораживать городские улицы и скверы цветочными клумбами. Когда рабочий день заканчивался, Димка и Светка бежали домой, быстро переодевались, Света брала с собой спортивный инвентарь и до самой тренировки они бродили по городу. Иногда Дмитрий ходил на тренировки вместе с ней, иногда шёл домой, а потом встречал любимую и провожал её домой.

В августе Света успешно поступила в Северское отделение госуниверситета области. Димка даже поступать не стал, так и остался при своём — вначале надо пройти армию.

Белые ночи закончились в конце первой декады августа, и на город стала опускаться короткая, но настоящая ночь. День стал укорачиваться быстро, ночь удлинялась. Тёмные вечера наступали всё раньше. Как обычно к осени погода стала портиться. Листья на деревьях желтели на глазах, тундра уже к сентябрю стала не зелёной, а красно-бурой. Появился холодный, пронзительный ветер. Тучи всё чаще и чаще закрывали собой небо, всё чаще и чаще из них лил холодный, затяжной мелкий дождь. По утрам стал появляться иней, а иногда маленькие лужи даже затягивало лёгким ледком. Прошёл городской праздник — День Шахтёра.

Однажды, Димка, как обычно, шёл встречать Свету из спортзала. Было уже темно, во дворах грел тусклый свет фонарей. Его окликнули возле гаражей тяжёлой техники. Он обернулся и увидел прямо возле ворот гаража большой гусеничный тягач и возле него какого-то мужика лет сорока с переносной лампой. Мужик попросил подойти на секундочку. Потом попросил подержать лампу «вот здесь немножко»… «потом вот здесь, здесь…» Димка помог. Время у него было. Мужик лупил кувалдой по гусеницам, Димка стоял, смотрел, совершенно ничего не понимая. Наконец мужик всё сделал, выпрямился и сказал:

— Вот видишь, вдвоём как оно сразу пошло! Как звать?

Димка разговорился. Мужик оказался инспектор природоохраны, звали его Анатолий Петрович, а вездеход совсем не вездеход, а военный тягач, бронированный, лёгкий, «МТЛБ» называется, интересно?

Димке оказалось интересно, что такой огромный тягач назывался «лёгкий» и он остался ещё на полчаса с Анатолием Петровичем подержать ломик, потом лампу света, потом какой-то длинный ключ гаечный… Потом Анатолий Петрович предложил запросто:

— По «пятьдесят»?

Димка отказался, случайно по-мальчишески проговорившись, что он только вот школу закончил. Анатолий Петрович состроил мину на лице и сказал на это:

— Да. А на вид так ты уже мужчина в полном расцвете лет. Тогда извини, нельзя.

Закрывая гараж, Анатолий Петрович сказал как невзначай:

— Завтра «гэт» на ноги буду ставить. Хочешь, подходи вечерком, поможешь.

— А что такое «гэт»? — спросил Димка.

— Вездеход большой. ГТТ по научному. Приходи, глядишь, как-нибудь и покатаемся с нами в тундру? Любишь?

Димка плечами пожал. Он не знал — любит он кататься в тундру или нет? Но на следующий вечер Димка пришёл. Ставили они «гэт» на ноги три дня. Димка уже так освоился, что при ремонте заранее знал, что подать в руки механику Анатолию Петровичу.

В гараже он теперь появлялся регулярно и перезнакомился со всем небольшим штатом сотрудников городского Отдела охраны природы. Очень быстро Анатолий Петрович стал ему показывать как управлять огромным гусеничным тягачом, а потом и доверять его самому вести его в открытой тундре. Пару раз он пришёл в гараж вместе с любимой, после чего их обоих пригласили съездить в тундру на пару дней.

Поздно вечером, в спальной комнате, сидя на кровати, Тамара Ивановна с мужем разглядывали аттестат дочери. Разглядывать особенно было нечего, потому оба считали сколько пятёрок в аттестате Светы, а так как кроме пятёрок других оценок не было, то оба регулярно сбивались со счёта и начинали считать заново.

— Не понимаю, — возмущалась тут же супруга, — почему Свете не дали золотую медаль?

— Много хочешь, — проворчал супруг в ответ, подсчитывая пятёрки дочери.

— Между прочим, — недовольно сказала ему Тамара Ивановна, — мог бы этому и поспособствовать, покрутить своей задницей в объединении!

— Я никому никогда не способствую, — с достоинством ответил тот, — в жизни человек должен всего добиваться сам, а не взывать о помощи!

— Что разорался-то? — удивилась жена, повернувшись к нему, —

Дочери помочь, это не взывать, а родительский долг… пентюх!

— Дочь вполне может всего сама…

— Точно пентюх! — прервала его мысли супруга, — С такой должностью в компании? В главном предприятии города! Золотую медаль для дочери-отличницы? Тьфу! Тюфяк!

— Зато сплю спокойно и никому не обязан ничем, — парировал тот.

Здесь супруга схватила подушку, что была под рукой и треснула ей по голове мужа. Он отлетел чуть от неё на широкой кровати, очумело воззрился на супругу и, не найдя что сказать, просто покрутил ей пальцем у виска. Тамара Ивановна тут же ухватила подушку покрепче и замолотила ей по голове мужа, да по всему до чего успела дотянуться и попасть. Тот, наконец, опомнился, вылетел с кровати, бросив жене:

— Дура, полоумная! Совсем рехнулась? Сейчас Светка вернётся…

— Светка вернётся? — взвилась Тамара Ивановна, — Да это ты рехнулся, старый пенёк! Светка наша после танцулек в школе к Димке пойдёт гулянку продолжать! Ещё ничего не понял?

— Димка — парень надёжный! — сказал на это супруг.

— Ага! — как обрадовалась жена, — Скоро у тебя будет парень, — она как покачала невидимого ребёнка на руках, — надёжный. Безотцовщину воспитывать будем!

— Это ещё с чего?

— С того, что зятёк в армию собрался! Ему любой институт по плечу, а он долги Родине собрался отдавать… чокнутый!

— Нельзя так, — начал супруг.

— Можно! — крикнула Тамара Ивановна, — Я ему скоро тёща, мне всё можно!

— А Света что говорит на это?

— Что она говорит, — безнадёжно вздохнула та, — ждать собирается.

— Ты бы поговорила с ней, чтобы она поговорила с Димкой.

— Почему это я должна говорить с ней?

— Потому что вы с ней эти… однополые.

— Придурок!

Муж на это ничего отвечать не стал, а просто вышел из спальной. Тамара Ивановна крикнула в след:

— Куда?!

— Да никуда, — ответил тот, — на кухню, водку пить!

Чета Воронцовых в это же время пребывала практически в таком же состоянии родительской неудовлетворённости. Сравнивая два аттестата, они были удовлетворены оценками своих детей, но как выяснилось, у Маши было на одну «пятёрку» больше, нежели у Димки. Пятёрки у последнего не было по литературе. Любовь Степановна всё же поставила Димке «четыре», так как за последний год тот не проявил себя должным образом.

— Вот это да! — чуть ли не басом заговорила мать, — Вот это да! Ты видел? Что это? Это что они там?

Отец взял в руки оба аттестата, сравнил и спросил:

— А что — они там?

— Что, что?! У мальчика по литературе четвёрка! Ослеп совсем?

— Четвёрка — совсем не плохо, если учесть, что мальчик не очень склонен к гуманитарным наукам.

— Не склонен? — опешила мать от такого глупого отцовского рассуждения, — Да он мне наизусть Пушкина читал!

— Интересно что?

— Пушкина! Это вот… «Полуподлец, полуневежа… но есть надежда, что будет полным, наконец».

— Адресно, — сказал Воронцов-старший, — очень адресно.

— Он мне Толстого наизусть читал! — не заметила мать, — С этим… князем Болконским! Ага, как тот на поле лежал, в небо глядел! Синее, синее небо! Огромное как это… Как его? Нет способностей! Это у тебя только никаких способностей! Чучело постельное!!

Отец поднялся с кровати и пошёл в кухню. Там открыл холодильник, достал бутылку водки, налил себе полстакана и, едва поднял его, увидел в дверях жену с аттестатами в руках.

— Ты это тут что? — совсем не удивилась она, — Пьёшь?

— Праздную, — ответил тот, доставая на стол ещё и банку с огурцами.

— Вот молодец! — похвалила со злостью в голосе жена, — Все в горе, а он празднует! У ребёнка, аттестат — хоть выброси — две четвёрки, а он празднует!

— Д-дура!

Лето пролетело. На город начала опускаться темнота. Тундра проглядывалась багровыми пятнами, кусты тальника вдоль ручьев желтели на глазах. Приближалась осень и как предвестники её, очень часто стали лить дожди — холодные, долгие, моросящие.

Осенью, уже по первому хорошему снегу, в первых числах ноября, Димка со стриженной головой, уехал на тысячу километров южнее, в распределительный пункт призывников. Оттуда он вернулся очень быстро, вновь в Северск, в погранчасть, в так называемую «учебку». Светка поревела немного, походила на занятия в университет с красными глазами, да и успокоилась, переключив теперь всё своё внимание и свободное время на прогулки возле этой самой учебной части пограничников. Зимой возле каменного забора части наметало огромный сугроб и, если на него взобраться, то весь плац, где тренировались юные солдаты, открывался во всей своей красе.

Через полгода, весной Димку отправили служить на побережье Ледовитого океана. Света писала ему туда каждый день, но почта каждый день не ходила, потому как просто даже не каждый день на погранзаставу летали вертолёты. Потому иногда Димка получал письма целыми пачками. Ему завидовали все, даже самый главный его «начальник» лейтенант Клюев. Застава находилась на самом побережье, со смотровой вышки вид на океан открывался безграничный. Весной он был весь в торосах, или просто сплошной снег, но когда пришло лето, то заблестел под солнцем своей лазурной гладью. Так как Дмитрий, благодаря знакомству с Анатолием Петровичем, мог теперь собрать и разобрать любой гусеничный вездеход, его и определили сразу в гараж погранзаставы. После этого дни потекли довольно однообразно и буднично. Обычная служба.

У Светы в городе всё осталось по-прежнему. С одной стороны это было легче, когда вокруг всё родное и знакомое, с другой стороны всё напоминало Димку и часто от этого состояние делалось просто невыносимым. Всё также они дружили с Машей. Маша поступила в то же Северское отделение госуниверситета, правда на другой факультет, но на занятия ходили вместе.

Здесь, ближе к зиме за Светкой начал ухаживать парень, она пару раз отмахнулась от него, но юноша ничего не понял, а только усилил своё не очень джентльменское внимание. Закончилось это тем, что однажды, проходя мимо Ступиной, юноша обернулся и легко, весело шлёпнул её ладошкой по аккуратной попке, сказав голосом полным удивления и восхищения:

— Ишь, ты! Ходят тут!

Произошло это возле гардероба, перед занятиями, студентов было много, все свежие, бодрые, выспавшиеся, с хорошей памятью и усиленным вниманием. Светка тут же развернулась и, пока он ещё не успел и шага сделать, пока не успел мордашку свою восхищённо-глупую отвернуть, просто залепила ему оплеуху наотмашь. Прямо так ручка её и накрыла самодовольную ряшку от уха, до подбородка. Пощёчина была как пощёчина, но юноша тут же улетел на пол, ударился затылком о гранитные плиты, выложенные северным узором и… потерял сознание. Потом была «скорая помощь», много нашатыря, вздохов однокурсниц, злобных взглядов, кабинет декана … когда разобрались, то Светку простили, а мальчику сделали выговор.

К концу лета, проведённого на заставе, на берегу океана, Димка стал считать дни, оставшиеся до демобилизации. Шёл август. Самое начало. Вся техника в гараже за время его службы ни разу не дала сбоев. Тягачи, совершенно непривычно за последние годы для ветеранов заставы, уже второй год заводились с «пол оборота». А самый тяжёлый тягач, тот самый «гэт», два года простоявший до Димки кучей ржавого железа, вдруг завёлся и стал ездить на уровне своей «паспортной» скорости. Однако с лейтенантом Клюевым отношения по-прежнему оставались напряжёнными, и все неувязки заканчивались «двумя нарядами вне очереди». Командир заставы боролся с этими эксцессами, вызывая Димку к себе в кабинет, «строя» его по всем правилам и в очередной раз произнося заключительную речь в виде одних и тех же слов:

— Для Вас, сержант Воронцов, не существует никаких слов в общении с офицером Клюевым, кроме — есть, так точно, ни как нет и разрешите идти! За всеми разъяснениями можете обращаться лично ко мне! Кру-у-угом!

Димка делал «кругом», уходил, а майор качал головой и тут же договаривал, когда самому себе, когда капитану по воспитательной работе:

— И что делать будем, когда парень демобилизуется? Опять техника встанет.

Между тем сам лейтенант Клюев в беседах с Воронцовым, без заключительных слов — плачет по тебе дисбат, Воронцов, уже и никакую мысль свою оформить иначе не мог. После «ковра» начальства, Димка первое время очень точно выполнял приказ майора и отвечал лейтенанту Клюеву односложно — есть, ни как нет, так точно, но это приводило лишь к новым столкновениям. Задаст лейтенант вопрос – «Это здесь зачем, Воронцов?» И ткнёт рукой в какую-нибудь деталь вездехода, а Димка ему в ответ – «Никак нет, товарищ лейтенант!» Тот глянет искоса и переспросит – «Так не нужна, что ли?» Димка и орёт себе:

– «Так точно, товарищ лейтенант!» Лейтенант прикажет снять деталь… Снимут. Вездеход потом стоит полдня, завести не могут. Такие вот метаморфозы техники пограничников. Кто виноват?

К середине августа в погранотряд приехала окружная комиссия и, обозначив для себя несколько застав, вылетела на побережье, проверить — на хорошем ли «замке» граница Родины? На заставе никаких отклонений, нарушений не нашли и уже на следующий день комиссия вылетела с заставы дальше — на острова. Когда же суматоха улеглась, то выяснилось, что один из проверяющих, сотрудник округа, генерал Яковенко на острова не улетел, а остался на заставе. В своё время генерал Яковенко отдал службе в Арктике почти сорок лет, в том числе и на этой заставе, и теперь готовился к выходу на пенсию. Мотив его был весьма прост — Яковенко был заядлый рыбак и, пока комиссия будет мотаться по островам, он собирался посидеть где-нибудь на побережье с  удочкой, на каком-нибудь затерянном ручье, недалеко от заставы. Для генерала Яковенко такая рыбалка была чем-то вроде последней путёвки от «родного завода» в дом отдыха перед пенсией.

После команды «отбой» Димку вызвал к себе старший лейтенант Клюев, посмотрел в уже тёмное, сумеречное окно и чеканным голосом туда же и приказал:

— В три часа утра, сержант Воронцов, твой «гэ-тэ-тэ» должен стоять у заставы с работающим двигателем. С собой сухой паёк и всё! Повезёшь члена комиссии по «точкам». Места поездок, товарищ генерал определит сам. Всё ясно?

— Так точно, — бодро ответил Димка в спину Клюева.

— Это приказ, — зачем-то добавил лейтенант, — за неисполнение пойдёшь под трибунал. Всё ясно?

— Так точно!

— Оружие не брать. В три часа стоять рядом с вездеходом как штык! Всё ясно?

— Так точно!

— Идите!

— Так точно!

Клюев пробормотал что-то невнятное, Димка развернулся и вышел. В коридоре заставы он столкнулся с командиром заставы и генералом Яковенко.

— Вот, товарищ генерал, — как представил его командир, Димка тут же вытянулся во весь свой рост, — механик, сержант Воронцов. Он Вас повезёт завтра.

Генерал глянул на Димку коротко и кивнул головой.

— Поедите в сторону Хары, — сказал Димке командир, — там товарищ генерал уже покажет. Сейчас идти отдыхать.

— Так точно, — ответил Димка.

В три часа утра тяжёлый вездеход «ГТТ» подкатил к заставе, сбавил обороты и затих. Димка не стал выходить из кабины. Начальство всегда запаздывает, что, спрашивается, торчать рядом с машиной, как свечка? Минут через двадцать появился вначале лейтенант Клюев, за ним вышел генерал. В руках они несли уложенные снасти и сумку с провизией. Больше никто не вышел, никто им не помогал. Это было несколько странно. Обычно в таких мероприятиях всегда присутствует пара бойцов на всякий случай, поднести что-нибудь, дотащить куда-нибудь.

— Рядовой Воронцов! — чуть не захлебнулся от злости Клюев, увидев того в кабине, — Вы почему сидите в присутствии…

— Будет Вам, лейтенант, — сказал Яковенко покладисто, — не на марше. Лишь бы без приключений доехали, да вернулись. Куда садиться?

— Рядом с водителем, — засуетился Клюев, — там удобнее… вот здесь, вот здесь, товарищ генерал.

Клюев быстро забрал все вещи у генерала, залез первым в кабину вездехода и там скрылся, оставив Яковенко место рядом с Димкой. В кабине Клюев устроился сразу за водителем, деловито пояснив своё положение опять-таки чисто для Яковенко:

— А я здесь… за водителем… если что — перехватить управление… за ними глаз да глаз.

Генерал усмехнулся, искоса глянув на юного лейтенанта, что он там собрался перехватывать и спросил:

— Вы водите вездеход, лейтенант?

— Так точно, — отрапортовал тот, — имею навык. Я здесь вообще всё делаю. Такая служба.

— Тогда у нас всё в порядке, — согласился Яковенко, повернулся к Димке и сказал, — что, сержант Воронцов? Зажигай? Для нас сегодня даже погода наладилась, солнце будет.

«Гэт» рявкнул и рванул с места. Больше недели, перед приездом комиссии, моросил нудный, мелкий дождик, иногда срывавшийся в кратковременный ливень с пронзительными порывами ветра. Сегодня погода наладилась — с раннего утра выглянуло солнце, ветер утих, стянув последние, рваные облака далеко к северу, из глубины тундры тут же запищала птица, а на озёрах стали собираться в стаи гусиные семьи с новым пополнением. Океан перестал волноваться, как угомонившись, и вытянулся синей гладью до самого горизонта. В конце августа, уже через пару недель, здесь пойдёт снег и завалит сразу всё побережье.

Вездеход шёл берегом. «Гэт» ревел, давил гусеницами выброшенный на берег плавник, забирался на морском урезе в языки морской пены, рассекая их по сторонам. За вездеходом от этого кипело облако океанских брызг, сверкавших на солнце мириадами капель.

Генерал Яковенко всю дорогу смотрел в окно, смотрел безотрывно, как прощался с Арктикой. Сейчас она ему уже не казалась такой загадочной, как когда-то десятки лет назад, когда они только — только прибыли сюда на строительство заставы. Тогда он был таким же, как сейчас лейтенант Клюев. Каждое лето они встречали как приход новой жизни в тундру, радуясь первым пробившимся крошечным цветочкам, первой траве, перелётным птицам… Каждую зиму, когда всё замирало, засыпало, оставался один снег, ночь, пурга, вьюга, морозы и тридцать человек на заставе.

Дорога берегом через час закончилась. Прибой в этих местах бил в отвесную скалу, протянувшуюся на многие сотни метров вдаль на восток. Иногда скала обрывалась, вместо неё шёл крутой обрыв земли, поросший мхом, потом вновь появлялись камни, которые опять сменялись отвесной скалой. В этих местах «гэт» пошёл верхом. Океан отсюда открывался ещё шире и безбрежнее.

Димка выглянул окно, посмотрел на гусеницу, которая проходила в каком-то метре от обрыва. Лейтенант Клюев, восседая за его спиной, очень зорко следил за каждым его движением через затылок и мешал вести машину своими замечаниями и предложениями. Место было высокое, твёрдое, ездили здесь они часто. Океан плескался под ними внизу, метрах в двадцати. Склон здесь был скальный и, не приведи Бог, соскользнёт гусеница… Иногда у лейтенанта сжимались пальцы. Ему казалось, что Воронцов специально выпендривается перед генералом, так рискованно следуя вдоль края этого утёса. Ничего, если отступится где-нибудь, Клюев успеет перехватить рычаги управления. Хорошо бы вся поездка прошла удачно, а товарищу генералу всё бы понравилось.

Пенсионер — это так… для дурачков. Умные люди давно знают, что Василий Григорьевич уходит из округа не на пенсию, а на службу к полномочному представителю президента в Федеральном округе. А если он его, Клюева, заметит, кто знает, может через несколько лет, сам Клюев приедет на эту заставу в составе комиссии? Жаль этот Воронцов тогда уже не будет служить, а то бы он тогда заставил его себя уважать.

Этим воскресным утром Светка проснулась от солнца, что уже поднялось, залило её комнату ярким светом и нахально било в лицо. Она дважды спряталась под одеялом, но долго там не выдержала, и пришлось всё же просыпаться. Ещё вчера моросил дождь, ещё вчера было холодно и мокро, а сегодня солнце, небо синее, ни тучки на небе. Осталось два месяца, два месяца и двадцать дней. Нет, пятнадцать. А может и меньше? Когда у них там демобилизация? Димка писал, что его не задержат, отпустят в числе первых, лишь бы перед «дембелем» всю технику успел «перебрать». Два месяца — это совсем немного, когда прошло уже почти полтора года.

Часа через три дорога вышла к небольшой речке. Генерал только глянул вперёд и сказал тихо — вот она… Никто за рёвом двигателя его не услышал. Димка остановил вездеход. Мотор заурчал на малых оборотах. Клюев спросил ехидно:

— О чём задумался, сержант Воронцов?

Димка ответил ему негромко, но слышно:

— Так точно, товарищ лейтенант!

Генерал удивлённо глянул на обоих. Речка здесь выходила из небольшого каньона, слева по дороге, прямо у самого обрыва, в метре, торчал огромный валун. Объезжать его со стороны океана было опасно, могло стянуть вниз по склону, а там те же двадцать метров обрыва, хоть и не отвесного, но скального. Слева, поверху, далеко-далеко в тундровую даль тянулся торфяник, со стоячей, тёмной водой. После долгих дождей, торфяник как даже прибавил в ширине. Со стороны берега он подходил практически к самому валуну. Димка вылез наружу, посмотреть повнимательней дорогу. Генерал подождал немного и крикнул ему:

— Не пройдём?

Димка помотал головой, смотря то на длинное болото, то с обрыва на море под ними. Пока он там ходил, Клюев успел пересесть на место водителя и, оглядев из кабины местность, сказал генералу:

— Только время потеряем, товарищ генерал. Сержант молод, боится всего… можно прямо вот тут у обрыва пройти. А поплетёмся в обход, сами понимаете — время потеряем, да ещё и неизвестно, что там дальше будет? Дожди шли месяц.

— Гарантия? — спросил генерал и посмотрел в глаза лейтенанту. Тот выдержал этот взгляд и понял — вот она его гарантия уехать работать в округ, вот она его синяя птица!

— Сто процентов! — отрапортовал Клюев, — Разрешите самому?

— Уверенность — вторая удача, — вроде как согласился Яковенко.

— Разрешите мне? — ещё раз попросил Клюев, — Воронцов здесь не проведёт машину. А я смогу.

— Не завалимся? — всё ещё не поверил ему генерал, опасливо посмотрев через лейтенанта вниз на море.

— Никак нет! — рапортнул Клюев, — Не в первый раз, товарищ генерал!

Вернулся Димка. Заглянул в кабину, сказал генералу:

— Мокро очень. Глина вся в воде на склоне, разъезжается. Может стащить вниз, товарищ генерал. Надо объезжать будет. Через километр-другой каменистый пригорок, там никогда воды нет, и торфяник заканчивается. Надо сушей идти.

— Сколько на объезд? — спросил Яковенко.

— Может полчаса… — начал Воронцов.

— Садитесь, сержант, назад, — приказал генерал, — лейтенант поведёт

Димка сказал — так точно, и через кузов залез на место, где раньше сидел Клюев. Вездеход рыкнул мотором и так резко дёрнулся вперёд, что Яковенко бросило на спинку сиденья. Машина прошла к валуну, тут же резко, не очень профессионально крутанулась на месте влево, обходя препятствие, тягач пошёл как боком… Левая гусеница стала провисать над склоном, правая шла впритирку к огромному камню… генерал даже руку вытянул из окошка, словно валун этот хотел погладить. Тягач дёрнулся неловко, пытаясь валун обойти как можно ближе, траки левой гусеницы внезапно предательски заскользили по мелким камням склона, кузов вездехода немного наклонился к океану. Машина затарахтела, удерживаясь на верху, на крутящейся гусенице, небольшие булыжники из-под неё полетели брызгами, правый бок со скрипом теранулся о камень. Лейтенант, окрылённый успехом, почувствовал, что всё получилось, как он и предполагал. Осталось пройти всего-то метров пять.

— Вот как надо ездить, Воронцов! — крикнул он себе за спину.

И «гэт» сделал ещё один разворот на той же правой гусенице, пытаясь уйти от обрыва за камень. Здесь его кузов как-то неожиданно резко просел назад и тягач немного покосился. Все в кабине замерли. Снаружи что-то застучало глухо. «Камни покатились, — мелькнуло у Димки — камни покатились с обрыва». Клюев дёрнул на себя рычаг, пробуя сделать ещё больший разворот и уйти от опасного места, но вместо этого вездеход накренился так сильно, что через окно водителя в кабину к ним заглянул океан, что бился волной о берег. Генерал навис над лейтенантом, схватился за поручень, пытаясь удержаться на месте.

— Мотор глуши! — последнее, что успел крикнуть Димка, — Мотор!

— Голову берегите, голову! — рявкнул генерал.

Вездеход потащило неотвратимо быстро вниз. Земля стала переворачиваться.

Светка вышла из дома ближе к девяти утра. В выходной день тренировки начинались рано. Чтобы сократить путь к спортзалу, она пошла через городской парк. Солнце уже поднялось, асфальт высох и посветлел. Озеро, расположенное в центре парка, скорее напоминало собой большой, ухоженный пруд с прозрачной, остановившейся водой. Вокруг озера располагались различные аттракционы, лодочная станция. Посетителей в этот утренний час было очень мало, лишь несколько мамаш с колясками гуляли здесь, вдоль берега. После недельного холодного дождя, уровень воды в озере поднялся и у парадной лестницы, что торжественным маршем спускалась к воде, затопило две нижние ступеньки.

Света вышла к озеру и пошла вдоль берега в сторону лодочной станции, за которой находился ещё один выход из парка. Впереди, в полусотне метров, прямо на самом краю берега, стояло две юные мамы. Одна держала своего годовалого ребёнка на руках, постоянно уворачиваясь от его цепких пальчиков, которыми он пытался всё время снять с мамки очки. Вторая девушка катала такого же годовалого малыша вперёд-назад в открытой, летней коляске, в то же самое время что-то очень живо рассказывая подружке и отчаянно жестикулируя свободной рукой. Когда Светка была от них уже в десяти шагах, вторая мама, увлёкшись своим рассказом, отпустила коляску, и, рисуя подруге в воздухе какие-то узоры, отвернулась от ребёнка. Коляска тут же съехала с берега в воду, причём крутизна берега там явно усилилась, и малыш за секунду скрылся под водой, словно в омут провалился. Вода сомкнулась над ним и на поверхность вышло лишь несколько пузырьков… Мамаши вначале оцепенели, зажали рты руками и вместо того, чтоб броситься спасать дитё, обе огласили парк диким криком и визгом. Света, плохо соображая, что необходимо делать, интуитивно с разбега отбросила в сторону свою сумку и бухнулась в воду вся, целиком. Тело её погрузилось сразу по самое горло, руки зашарили под водой и сразу же нащупали ручку коляски, Светка чуть нагнулась, что лицо оказалось под водой, схватила малыша за шиворот и резко выдернула наружу… подняла его над головой и так вышла на берег. Здесь ребёнок заорал, заплевался водой, мамаши бросились к нему, выхватив из её рук, стали малыша раздевать, зачем-то тереть ему щёки, тут же откуда-то вынырнул мужик и заохал вместе с мамашами… Светка выбралась на берег. Зуб на зуб не попадал. Рядом орал ребёнок, визжали мамаши, мужик что-то лопотал…

Светка подошла к ним вплотную также громко зло крикнула мужику:

— Что ты носишься как баран? Вези его в больницу!

Мужчина сразу очнулся, мамы очнулись за ним, и все втроём с детьми бросились в сторону, к лодочной станции, где стояла чья-то «Волга». Мужик тут же открыл дверцы, сел за руль, мамаши погрузились с детьми на заднем сиденье, и машина мигом улетела за пределы парка. Светка подобрала свою сумку и пошла обратно домой. Спортзал на сегодня отменялся. За ней на асфальте потянулся мокрый след, стекающей с одежды, воды.

С жутким лязгом вездеход валился с обрыва. В кузове громыхали запасные траки для гусениц, переворачиваясь вместе с тягачом, в баках плескалось топливо. Рама открытого окна со стороны водителя при первом же перевороте смялась в гармошку, как бумага, стекло лопнуло лёгким взрывом и в кабину влетели осколки. Клюев схватился за лицо одной рукой, другой пытался ухватиться за что-нибудь, чтобы хоть как-то закрепиться на месте. Димка упёрся во все стороны руками и ногами, едва успел заметить, что генерал вцепился в железный поручень перед собой, как машина внезапно резко рванулась на бок и тут же, как споткнувшись обо что-то, крутанулась через крышу. Прыжок этот был столь быстрый и мощный, что никто из них не успел ничего предпринять, всех швырнуло как беспомощных щенят по сторонам, люди заорали что-то непотребное и бессвязное. Димку ударило по голове, в плечо ткнули как бревном, в спину вонзили какой-то тупой штырь. Клюев, при перевороте, выскочил из своего сиденья и воткнулся головой в железный, ребристый потолок вездехода, потолок тут же промяло чем-то снаружи и лейтенанта сразу же бросило от этого обратно; генерал большим кулем мотался между стеклом и сиденьем. Тягач с жутким скрежетом вновь грохнулся на гусеницы, раскидывая по кабине своих пассажиров, тут же опять не удержался и повалился дальше на бок, потом на крышу. Опять грохот, лязг железа, удары по кабине… опять удар по голове… безвольно падающий на свою голову генерал… безжизненный, безвольный Клюев… В один миг вдруг всё стихло, остановилось и умерло. Едва слышно плескалось в баках топливо. Голова Димки был подвёрнута под руку, ноги были где-то наверху. Он вдруг понял, что остался жив. Моргнул глазами и попробовал пошевелиться… получилось. Тогда осторожно перевернулся на колени и осмотрелся вокруг себя. В кабине было темновато. «Гэт» лежал на крыше. Было очень тихо и очень страшно. Димка перевёл дух и стал рассматривать чьё-то тело возле себя, это оказалось тело генерала. Димка прислушался — шевельнётся, нет? Вместо этого услышал слабый шум прибоя снаружи. Океан плескался в каких-то метрах от них. Димка сказал сам себе — спокойно, надо просто осмотреться. Он пошевелился и понял, что его нигде ничем не зажало и все «руки-ноги» целы. Димка решил выбираться наружу, и почему-то вместе с собой сразу потащил кого-то за шиворот. Уже в салоне вездехода он понял, что схватил Клюева. Голова того была вся окровавленная и болталась так, как болтаются, наполовину оторванные, головы плюшевых мишек.

Димка вылез наружу и вытащил за собой Клюева. Тут же залез обратно в вездеход и потащил таким же образом генерала. Димка торопился. Зачем торопился, он не знал, почему-то в голове возникли киношные картинки взрыва машины после переворота, может, поэтому и торопился? На берегу он оттащил обоих подальше от берега и уложил там прямо под обрывом. Клюев лежал недвижимо, генерал же внезапно открыл глаза, огляделся вокруг и… рухнул обратно на камни. Димка успел его подхватить и мягко опустить на землю. После этого он пощупал пульс у обоих. Сердце генерала стучало громко и часто, сердце Клюева билось едва слышно, но ровно и медленно, с головы капала кровь сразу в трёх местах. Димка побежал к вездеходу, доставать «аптечку».

Голову лейтенанта Димка перемотал бинтами по самую шею, особенно не заботясь о красоте и эстетике. Потом осмотрел генерала, попробовал привести в чувство — не получилось. Димка сел рядом с ними на камень, посмотрел вверх на обрыв, откуда падал вездеход, потом на синюю гладь моря, на свою машину, беспомощно лежавшую на крыше, и первый раз в жизни пожалел, что не курит. Сейчас бы всё обдумать за сигареткой, как обычно это делал Анатолий Петрович. Других учителей у него не было. Все нестандартные ситуации в жизни, что приходилось испытывать Димке, были связанны у него с Отделом охраны природы. Что же делать? Вездеход своё отработал. Рации с собой нет. Значит надо идти пешком. Куда? Как? С кем? Одному? Ждать когда генерал опять очнётся сам? Оставить обоих офицеров здесь, а самому рвануть обратно на заставу? А если песцы и волки? Смотреть не будут, обгрызут лицо и руки до самых костей в минуты. Или ещё хуже того — просто загрызут. А если медведи? Белые медведи. Правда, их он не видел ни разу. А ещё эти бакланы тут летают, клюют всё что ни попадя. А если заштормит? Тогда просто смоет волной… Нет, надо тащить их наверх, на тот обрыв, откуда только что слетели. Димка глянул на генерала и лейтенанта — он их затащит.

Лейтенанта Димка вынес наверх обрыва прямо на себе, изредка падая на колени, когда мелкие булыжники вырывались из-под ноги. Генерала пришлось тащить за собой, упираясь и кряхтя, как большую тушу. Яковенко весил килограмм под сто, и Димка вытянул его за шиворот. Наверху он уложил обоих рядом и пошёл вниз к машине. Достал из кузова рюкзак с сухим пайком, рассовал по карманам тушёнку и сухари, вернулся обратно. Наверху обрыва вновь сел и глянул сверху на гладь океана. Теперь надо было срочно решать — что ему делать в таком положении. Если бы хоть один из офицеров сейчас был в сознании, решать было бы нечего, Димка бы просто выполнил их приказ — либо идти домой на заставу пешком и возвращаться обратно с помощью, либо помочь им самим добраться до заставы. А почему до заставы? Застава сейчас дальше, чем что-либо. И если он сейчас уйдёт своим, не сочтут ли все, что он просто бросил товарищей офицеров одних на съедение волкам и росомахам? Медведям и песцам? Скажут — бросил одних. Значит, уйти один он точно не может. Димка глянул на реку, что текла сюда из далёкой тундры. Это была обычная тундровая река по названию Талота. Стоп! Димку как пронзило. Выше по течению Талоты неделю назад оленеводы пригнали стадо оленей! Это он слышал на заставе. Люди! Вряд ли они могли уйти с пастбища так быстро? Значит… Значит, выйти к оленеводам — намного ближе, чем на заставу? А может попробовать дойти до оленеводов одному? Нет. Это значит — опять бросил, опять испугался, оставил товарищей… нельзя. Надо тащить обоих. Здесь с этой стороны реки вначале по Талоте идёт старая вездеходная дорога. Прямо между речкой и торфяником. Вначале по ней, потом в сторону. Река уйдёт на запад, а им надо будет к оленеводам на восток. Димка глянул на офицеров — кого брать первым? Первым генерала, он потяжелее, по-нему и определим — дотащим или нет? До вечера, интересно, дойду до стойбища? Димка поднялся с камня, подошёл к лежащему во мху Яковенко. Генерал смотрел обескровленным лицом в небо, глаза были закрыты, тело безжизненно. Яковенко был без погон, без фуражки, безо всяких регалий и был очень похож на мирно спящего пенсионера. Димка посмотрел на его лицо, и мысль пришла сама по себе: «Только бы не умер… вдруг не выдержит?» Он пощупал у того пульс, потом взял генерала за грудки и взвалил себе на спину… Уходя, зачем-то сказал в сторону неподвижного Клюева:

— Клюев, ты не умирай, я за тобой приду.

На первой же стометровке вездеходной дороги Димка понял, что до вечера он дойдёт лишь до очередного куста. Нести на себе большого Яковенко было крайне неудобно. Генерал перекатывался у него на спине как неуклюжий мешок. Ноги его волочились сзади, и это напомнило Димке фильмы про Вторую мировую войну, где таким же образом, советские солдаты, уходя от врага через болота, уносили с собой своих раненых. Хорошо хоть была эта колея от вездеходов, пусть и размытая долгими дождями, скользкая, но всё же какая-то дорога. Через некоторое время Димка положил генерала на мох и отправился обратно за лейтенантом.

После Яковенко, Клюев показался ему цыплёнком. Он закинул его себе за плечи так легко и быстро, словно это была дорожная сумка. Голова лейтенанта мотнулась и ударила его по уху… Димка усмехнулся и всё же сказал, как вырвалось само:

— Вот же ты, Клюев… и здесь не удержался.

За три таких похода Димка выбился из сил, уложил офицеров рядом друг с другом и сел возле них. Сколько они прошли? Километр? Больше? Меньше? Океан как-то был сразу и далеко и близко. Белые барашки на его поверхности и холодная гладь лазурной воды, этот вечный бриз, из окна заставы выглядит всё же более приветливо.

На втором заходе Димка стал считать шаги. Так было легче. Количество шагов как ставило перед ним некоторую цель. Димка отсчитывал пятьсот шагов, валился с ног, оставлял Яковенко на дороге и возвращался за лейтенантом. Так повторял трижды. Когда притаскивал Клюева, то отдыхал вместе с ними несколько минут, ожидая, когда восстановится дыхание и кровь перестанет стучать в голове.

Солнце поднималось всё выше, лучи его стали даже немного припекать, тундра подсыхала после недельных дождей, над рекой Талотой парили небольшие чайки. Синяя лента Талоты рассекала тундровый покров на два буро-жёлтых берега. Димкин берег был немного выше, и он с него регулярно посматривал в сторону востока, выискивая глазами что-нибудь не похожее на кусты. Арктика впервые раскинулась перед ним, какая была здесь всегда — без услуг цивилизации, и впервые Димка очень хорошо ощутил безысходность и бессилие своего положения, слабость и уязвимость человека в дикой природе. Но он не испугался. И не потому, что страха не знал. Просто за последний год на гражданке, он несколько раз бывал в открытой тундре, бывал и на океане, слушал, смотрел за старшими, спрашивал, интересовался, а потому сейчас он всё вспомнил, как заново перечитал, и старался применить свои навыки в новых условиях.

Димка подошёл к генералу, взял за шиворот одной рукой, другой за борт бушлата, резко приподнял, извернулся, и генерал был закинут в секунду на спину. Вдох-выдох. Теперь вперёд. Глина скользкая, рядом мох, но мох мягкий, глубокий, по нему ещё тяжелее идти, один… два… три… четыре… Пошли считать шаги… Голова Яковенко лежит прямо на плече, Димка слышит, как тот дышит… Солнце светит. Река внизу шумит… что это? Перекат? Горловина? Стремнина? Может на реке сделать привал? Рано, привал только на ночь… Птицы поют. Сколько иду? Сколько, интересно ещё впереди? А если нет оленеводов? — резануло по сознанию — Нет, такого не может быть… неделя — не срок. Димка поправил Яковенко, подбросив на спине. Интересно, пятьсот моих шагов — это сколько? Метров триста будет? Будет. Может даже четыреста. Тогда? Тогда мы прошли километра четыре? Уже неплохо. Стойбище было километров десять-двенадцать от океана. Главное — не уйти вместе с вездеходкой на восток. Эх, если бы товарищ генерал в себя пришёл! С одним лейтенантом ушли бы за это время за горизонт!

После очередного трёхкратного захода с командирами за спиной, Димка уснул. Принёс за генералом лейтенанта, положил рядом, глянул назад на океан — тот остался сзади сверкающей полосой, сказал — всё, выдохнул и опустился на колени. Перед ним текла рядом река, на другой стороне реки торчали остроконечные скалы-останцы, с его стороны берег был покатым, поросший мхом. Солнце уходило на запад. Значит, время идёт к вечеру? Димка глянул на часы — семнадцать часов «московского». Он и не заметил. Было тихо, даже ветерок пропал. Димка прилёг на траву и мох, вытянул руки и положил на них голову. Прямо перед ним по стебельку травинки полз наверх какой-то тёмный жучок, Димка сказал ему — ты здесь живёшь? Как?.. И уснул. Во сне он ничего не видел. И спал он одну секунду. Проснулся оттого, что услышал, как его кто-то позвал. Тут же глянул на часы — восемнадцать ровно. Кто же позвал? Он же слышал? Димка приподнялся на руке.

— Воронцов, — сказали сзади.

Димка в момент перевернулся на спину, за ним лежал лейтенант, а за лейтенантом генерал… живой генерал. Глаза его были открыты, и Димка сразу определил, что глаза его ясные. «В сознании», — мелькнуло тут же.

— Воронцов, — опять сказал Яковенко, — мы где?

— В тундре, товарищ генерал.

— Вижу. Ты сюда перенёс? — Яковенко приподнялся и оглянулся вокруг, но вставать не стал.

— Так точно.

— Далеко?

— Не могу знать.

Димка встал на ноги, принял стояку «смирно», но руки болтались и весь вид его говорил о полном «вольно».

— Да сядь ты, — сказал Яковенко. Димка тут же сел обратно.

— Вездеход? — кивнул ему генерал с маленькой надеждой на чудо.

— На берегу… перевёрнутый. На крыше лежит.

— Лейтенант что? — кивнул генерал на Клюева.

— Без сознания, товарищ генерал. В себя пока не приходил.

— Та-ак, — сказал тяжело тот, — помоги-ка встать.

Яковенко тяжело подвернул под себя ногу и при помощи Димки поднялся на ноги. Простоял он недолго. Едва Димка его отпустил и Яковенко попробовал сделать один шаг, как вдруг тут же повалился на мох… мешковато, грузно. Димка хотел его поймать, но поймать не удалось, и они вместе завалились на землю. Генерал тут же засопел, быстро перевернулся на живот, подобрал под себя колени и опять попробовал встать. Без помощи Димки не получилось даже и это.

— Как же это? — бестолково забубнил он, — Как же я?

Димка так же растерянно смотрел на командира.

— Подожди, — Яковенко вновь поднимался на руках, — так не может быть. Воронцов! Я споткнулся, правда?

Димка тут же подхватил его под руку и помог встать. Яковенко выпрямился, перевёл дыхание, лицо было красным. Он обвёл глазами тундру вокруг, как проверяя зрение, потом сказал – «Всё нормально», — и выдернув руку, сделал шаг… тело тут же завалилось вперёд и Яковенко вновь повалился лицом в кусты и траву. Димка, если и не понял, что творится с товарищем генералом, то очень точно понял, что тащить всё равно придётся обоих. Яковенко сидел на земле и ощупывал свои ноги, голос его был столь глух и смущён, что разобрать все слова было просто невозможно.

— Как же это? — подтягивал он колени к самому подбородку, — Всё слушается… работает же? Вот, чувствую же?

Растерянность его возрастала с каждой секундой. Димка смотрел, боясь не то чтобы вмешаться, но и просто что-то сказать или посоветовать. Удивление генерала очень быстро стало перерастать в страх. Он ещё раз перевернулся на колени, быстро оттолкнулся руками, встал резко на ноги и тут же, даже шага не сделав, грохнулся вниз, на бок… генерал встал ещё раз, умудрился остаться на ногах две секунды, явно с огромным трудом сохраняя равновесие… шаг… успев вытянуть вперёд руки, он повалился на мох. Теперь он даже и подниматься не стал. Пролежал так несколько секунд, пока Димка не перевернул его на спину и не помог сесть.

— Товарищ генерал, — сказал он тихо, — Вам надо отдохнуть… у Вас контузия…

— Ну да, — пробормотал тот глухо, — ну да.

Здесь он удивительно быстро и ловко, хорошо отработанным движением сунул руку себе под бушлат, тут же вытащил свой личный пистолет, передёрнул затвор… Пистолет тут же уткнулся генералу в висок, но громадная рука Воронцова дотянулась до него прямо с места, зажала кисть генерала в своей, и резко рванула на себя, пистолет вывалился на мох, Димка поднял оружие. Глаза Яковенко сверкнули яростью.

— Да как вы смеете? — рявкнул он, — А ну встать! Смирно!

Димка встал «смирно».

— Отдать оружие! Быстро отдать оружие! Пойдёшь под трибунал!

— Так точно, — сказал Димка немного уставшим голосом и спрятал пистолет в карман штанов, — под трибунал, товарищ генерал.

— Наглец! — бессильно проговорил Яковенко.

— Продырявить себе голову — никогда не поздно, товарищ генерал, — осмелился произнести Димка сверху.

— Молчать. Вольно, — разрешил тот, глаз не поднимая, — можете сесть.

Димка сел. Яковенко поводил носом, посмотрел вокруг себя и спросил требовательно и весьма разумно:

— Куда мы направляемся?

— Озеро Нерусовей. Там должно быть стойбище.

— Должно быть или есть? — перебил его тот.

— Должно быть, товарищ генерал. Вы же сами знаете.

— Отставить разговоры лишние!

— Есть!

— Не ори.

— Есть.

— Лейтенант в себя не приходил?

— Никак нет. Давайте подниматься, товарищ генерал, пока светло, надо идти… неизвестно, что с Клюевым… голова пробита.

— Дышит?

— Дышит.

— Как ты собираешься идти? — прозвучал вопрос уже несколько примирительно.

— Как раньше, товарищ генерал. Понесу.

Он помог генералу подняться на ноги, потом попросил:

— Только Вы не двигайтесь, пожалуйста, я уже немного приноровился.

Димка схватил командира за грудки и, развернувшись, забросил себе его на спину, генерал крякнул.

— А Вы меня за шею обнимайте, — попросил Димка, — нам так удобнее будет с Вами…

— Сержант, — приказал генерал из-за его головы, — выбирайте выражения!

— Так точно! — отрапортовал Димка.

С этими словами, Димка зашатался вперёд по дороге. Яковенко сомкнул свои руки на его груди чуть пониже горла и засопел носом. Идти, когда груз за спиной себя контролирует, оказалось немного легче, руки практически стали свободными. Вместо обычных пятисот, Димка прошёл тысячу шагов, аккуратно усадил генерала на землю и ушёл за лейтенантом. Димка даже повеселел, работы, конечно, не убавилось, но идти стало веселее. Всё же теперь их было двое. Через пару часов, когда солнце уже склонялось к горизонту, принеся в очередной раз Клюева, Димка упал навзничь, на спину и, тяжело дыша, глянул в северное белесое небо. Потом достал платок, что ему подарила Светка, вытер им лицо услышал голос генерала:

— Здоровый ты мужик, Воронцов. Как ты только на месте

механика в вездеходе помещаешься с таким ростом.

— Корячусь, товарищ генерал, — ответил Димка не совсем по уставу.

— Думаешь что?..

— За сегодня, наверное, не управимся, товарищ генерал, придётся где-то ночевать.

Яковенко взял руку Клюева, поднял её и пощупал пульс. Димка тоже глянул на лейтенанта и спросил:

— А долго человек может так… без сознания?

— Долго, — ответил генерал, — но врача надо быстрее. Ты бинтовал?

Димка глянул на генерала.

— Я.

Понемногу солнце шло к закату. Поверхность реки потемнела, посерела, стала отдавать пепельным цветом, бурлящий шум на отдельных перекатах стал более различим. Пение птиц затихало, лишь отдельные переклички раздавались по берегам реки да тревожные свисты вспугнутых пичуг оглашали окрестности дороги. Димка уже кроме самой вездеходной дороги ничего не видел, кроме сопения Яковенко ничего не слышал. Димка шёл и качался, рядом с ним шла его длинная вечерняя тень и тоже качалась вместе с ним. Несколько раз Димка сбивался со счёта, потом вообще перестал считать, сил считать не было. Силы заканчивались совсем, кратковременный отдых пользы не приносил. Когда он нёс генерала, то просто сжимал зубы, когда нёс бесчувственного лейтенанта, то просто матерился сквозь зубы.

У него уже темнело в глазах, потом наоборот вспыхивало, тундра на миг становилась не зелёной, а грязно-белой, пот капал с лица на землю, на сапоги, попадал в глаза, и щемило их так, что глаза сами смыкались. Димка тёр их рукой, в глаза попадала грязь и они болели ещё больше, в ушах начинало что-то щёлкать, кровь приливала к лицу, лицо горело, горело всё тело, ныла спина, болели натёртые ноги. Возвращаясь за лейтенантом, Димка успевал забежать к реке, смочить там платок и промыть хоть немного глаза.

— Надо вытащить, — шептал он сам себе, — а чтобы вытащить, надо самому умудриться не сдохнуть.

Дотащив в очередной раз лейтенанта до генерала, Димка повалился на землю, склонившись над небольшим тундровым отстойником с дождевой водой, напился вдоволь, потом огляделся, сидя на земле и перевёл дыхание.

— Устал? — отеческим голосом, очень мирно спросил Яковенко. Димка кивнул, а про себя отметил – «больно ласков, опять что-то придумал». — Слушай приказ, — тут же твёрдо произнёс генерал. Димка попытался встать, Яковенко остановил его, — лежи, силы пригодятся, слушай приказ лёжа. Сейчас ты, Воронцов, оставляешь меня здесь, если есть силы, берёшь лейтенанта и тащишь его до ближайшего селения, если сил нет — идёшь один. Потом вездеходом сюда. Приказ ясен?

Димка посмотрел устало на генерала, глаза его безмолвно сказали — вы же сорок лет служили в Арктике, товарищ генерал?

— У ненцев нет вездеходов, — сказал он вслух.

— Если встретишь оленеводов, возвращаешься на упряжке.

— А если нет оленеводов, как возвращаться?

— Тогда идёшь до тех пор с лейтенантом, пока людей не встретишь! — чуть не сорвался голосом генерал.

Димка пробурчал — есть, откинулся на спину, пробормотав — полежу немного, товарищ генерал. Он сорвал какой-то стебелёк вслепую, нашарив его рукой возле себя и, покусывая его, рассматривал над собой небо. От горизонта до горизонта на небе не было ни облачка… одна синь… светлая синь… даже чересчур светлая. Димке показалось, что он где-то уже видел такую картину, только там были облака?.. Правильно, там были облака… медленно ползущие по небу облака. Где же он мог это видеть? Димка не помнил. Наверное, в другой жизни. А в этой жизни неимоверно ныла спина, тянуло руки и плечи, словно оборвали в них жилы, всё тело зудело от пота, хотелось разуться… Но если хоть на секунду дать себе волю, всё пойдёт вверх дном, ни он сам не дойдёт, ни их тем более не дотащит. Уйти одному? Попробовать добраться до людей? Как приказывал генерал? Прекрасная мысль. Добрая.

— Рядовой Воронцов, — услышал он голос Яковенко, — почему молчите?

— Я не молчу, товарищ генерал, — ответил через силу Димка, — я думаю.

— Приказы не думают, — тут же отрубил тот, — приказы выполняют.

— Так точно, — ответил Димка, не поворачиваясь.

— Рядовой Воронцов! Приказ — идти за помощью! Выполнять!

— Так точно, — поднялся Димка, выбросил стебелёк, взял генерала за расстёгнутый бушлат, поставил на ноги. Яковенко с перекошенным лицом хотел сбросить с себя руки Воронцова, но не смог. Димка очень внимательно посмотрел ему в глаза, удерживая в тоже время, чтоб генерал не завалился и произнёс открыто:

— Я, товарищ генерал, совсем не хочу потом испытывать то же самое чувство… как вы там… тогда… с пистолетом у виска.

— Какое чувство? — ошарашенно переспросил тот.

— Не знаю, — пожал плечами Димка, — стыда может?

Тут же крутанулся, и генерал как залетел ему на спину.

Солнце садилось. «Попробуй угадай, — думал Димка, вышагивая по неровностям колеи вездеходки, — может генерал и прав, а может и нет. Брошу их, а сам заблужусь? Что тогда? Где искать? А потом сам выйду, а они где? Я же не тундровый человек. Так хоть вместе все».

Солнце садилось. Багровый шар опустился ярким мячиком к самому горизонту. Лучи от него шли слабые, скользкие. Тундра посерела, вода в реке вообще стала тёмной, свинцовой. Очень неторопливо, торжественно, день уходил. Восток темнел, запад разливался апельсиновым закатом вечерней зари.

Часам к десяти вечера, Димка притащил генерала к одинокому валуну, торчавшему у дороги, усадил и ушёл за лейтенантом. После последней стычки, они не проронили ни слова. Притащив Клюева, Димка также усадил его бесчувственного тут же, облокотив спиной о камень. Генерал посмотрел на этот спектакль и спросил:

— Его-то зачем? Лежал бы себе.

Димка откинулся рядом на камень, подышал немного и ответил:

— Так что ж… мы будем сидеть, а он… валяться здесь рядом… как собака?

Сбросил свой бушлат, достал тушёнку, сухари и ушёл в тундру за хворостом. Очень быстро он принёс с реки большую охапку всякого сухого плавника из горбыля, толстых веток кустов. Очень скоро от солнца остался лишь осколок, выглядывавший из-за тундрового горизонта. Небо там уже краснело. Они развели костёр, Димка поставил банку с тушёнкой возле огня.

Ночь приходила медленно. Ночь была ещё короткая, как вспышка темноты. Луны на небе не было, горели звёзды повсюду. В стороне тихо шумела река. Особенно холодно не было, ветер совсем утих, стоял штиль. Даже камень, о который они все втроём облокотились и тот тепла на себя не забирал. Огонь был небольшой, ровный. Языки пламени поднимались вверх и стояли почти недвижимо, лишь изредка содрогаясь, когда хворост начинал трещать. Генерал сложил руки на груди, под мышками и смотрел безотрывно на огонь. Димка подкладывал в костёр ветки. Лейтенант без памяти находился сбоку от них. В тундре стояла тишина. генерал глянул на чёрное небо и проговорил задумчиво:

— Когда-то я вот так сидел на Таймыре. Один в один — река, камень, костёр, лейтенант — замполит и вездеходчик наш… сержант. Правда ещё была рыба, табак, водка, огурцы солёные и вездеход исправный рядом… Ты не куришь, Воронцов?

Димка молча отрицательно помотал головой, не отрываясь от костра.

— Бросил?

— Нет, не начинал. Пробовал, не понравилось.

— Правильно. Я тридцать лет курил, потом тоже не понравилось.

Здесь генерал помолчал и как ради справедливости заметил:

— Если бы тебя послушал… сейчас был бы с рыбой, домой бы уже

вернулись, или бы заночевали как люди в кузове машины… Рыбу любишь, Воронцов?

— Можно.

— Шкерить умеешь?

— Умею.

— А солить?

— И солить. Всё умею. Последнее время на гражданке с природоохранным отделом дружил, часто ездил.

Генерал подтянул свои ноги, обхватил их и спросил ещё:

— А водку пьёшь?

— Не знаю, — ответил он, — наверное.

— Мужик должен уметь пить водку, — нравоучительно сказал ему Яковенко, — и запомни — не пить, а уметь пить! А не умеешь, так и не берись!

— Так точно, товарищ генерал, — согласился Димка и оттащил банку с тушёнкой от огня.

— Тебя как звать, Воронцов?

— Дмитрий.

— Меня звать Василий Григорьевич. Ты пока своё «так точно» оставь в покое, хорошо?

— Есть оставить в покое.

— И «есть» оставь в покое.

Димка подумал и ответил:

— Ага, Василий Григорьевич.

Он открыл тушёнку ножом, вынул из своего бушлата ложку, что лежала всегда в кармане, отдал генералу.

— Ешьте, Василий Григорьевич.

— Давай вместе, — сказал тот.

— Хорошо, — согласился Димка, — тогда по старшинству, меня так мужики в тундре научили.

Василий Григорьевич взял банку с ложкой, сухарь обмакнул в подогретый бульон. После трёх-четырёх таких подходов отдал банку Димке. Сам откинулся на камень и глянул в чёрное, ночное небо с россыпью звёзд.

— Ночь будет хорошая, — протянул он, — в городе такую ночь не увидишь, фонари мешают… и зимой не увидишь, снег белый в глаза лезет. Только вот в августе, только сейчас. Любишь на ночное небо смотреть, Дмитрий?

— Я в небо особенно не смотрю, Василий Григорьевич.

— Плохо. В твои годы только и смотреть, только и мечтать, желания загадывать.

— Вернусь на «гражданку» помечтаю.

— Мечтать надо не на «гражданке», мечтать надо в душе.

— Я в душе и мечтаю, — ответил Дмитрий тут же, — о «гражданке».

— Ну да, — согласился по-доброму тот, — слышал я о твоей гражданке, в отряде говорили, как один сержант здесь письма с оказией сразу пачками получает. Умеет, наверное, девчонка письма писать?

— Умеет.

— У меня вот один солдатик… по молодости получал письма, получал… вернулся, а она замужем, подлюка, давно… год уже, представляешь? Гадюка. Год замужем была, а письма продолжала писать! Боялась, что солдатик застрелится.

— И что вы с ней сделали, Василий Григорьевич?

— А что я с ней мог сделать? — возмутился он, тут же продырявил Димку глазами, — Ишь, ты, догадался!

Посопел немного на костёр и с достоинством проговорил:

— Ничего я с ней делать не стал. Вернулся в армию, окончил училище. Самый мужской поступок, не жалею. Пять лет в Москве, остальное в Арктике. От Мурманска, — сделал он ударение на втором слоге, — до Черского прошёл, столько здесь перестроил… по грудь в воде ходили, когда первые заставы ставили. Шпионов даже ловил.

— Шпионов? — удивился Димка, — Здесь?

— А где же? Здесь и ловили.

— Откуда здесь шпионы?

— Оттуда, — кивнул генерал на запад, — в восьмидесятых годах один хитрый немец на своей яхте севморпутём шёл. Хитро так. Только мы его «отпустим», он тут же р-раз и заходит в наши воды. Мы за ним, он сразу вжик и ушёл в нейтральные. Так до самого Диксона (опять сделал ударение на втором слоге) и гонялись, потом он всё же ошибся, мы его взяли. На яхту поднялись, так не поверишь — ступить некуда, всё в электронике! Живого места нет. А как-то даже стрелять пришлось в бухте на Таймыре. С вышки смотровой солдат докладывает — взломан лёд в заливе! В заливе, не в нейтральных! Мы туда, а там прожектор, торчит из воды, по берегу шарит… ага… ка-ак жахнули по нему с РПГ… так от прожектора только красные осколки пошли.

— И всё?

— Всё. Как только улеглось, так вода чистая сразу, никого. Но лёд взломан. В шестидесятых было так вообще… границы не было по северу. У оленевода возле Хайпудыры, видели винчестер американский. Спрашиваем — откуда? Говорит — хороший человек дал, за мяса кусок. Туда ушёл и показывает вглубь материка на юг. Смотрим, а выпуск винтовки тысяча девятьсот шестьдесят третий год! Свеженький. Вот так. Кэгэбэшники тогда всю тундру прошерстили.

— Нашли?

— Этого не знаю, не следил за ходом… а вот на Гыданском помню, умер один охотник местный в конце семидесятых годов. Обычный охотник, всю жизнь в тундре, всю жизнь шкурки сдавал государству, всю жизнь, что называется, честно трудился, а помер так и родственников не оказалось. Приехали мы вещи описывать да сдавать их. Сундук открыли, а там пятьдесят тысяч американских долларов лежит. Хорошенькие такие, свеженькие, ещё станком пахнут. Кто дал? Откуда? Вот тебе и Арктика, север, ети его… ходят всякие…

Здесь Яковенко потянулся сладко, зевнул и проговорил назидательно:

— Оно ведь как было раньше, Дима… есть застава, есть дозор… пятьдесят километров на запад, пятьдесят на восток… следующая застава через триста километров, там также… Вот и получается, что двести километров стоят бесхозные. Проходи дорогой заокеанский друг, смотри наши секреты, будь гостем.

— Как же так? — удивился Димка.

— А вот так, — генерал тяжело вздохнул, — тебе бы, Дима, поспать надо как следует. Завтра опять упираться будешь? Один не пойдёшь?

— Нет, — тут же отказался он, — вместе пойдём.

— Странный ты, — похитрил генерал, — я в тундре как дома. Найдёшь помощь…

— Нет, — повторил Дмитрий, — если Вы в тундре как дома, значит, точно дойдём. И Клюева дотащим.

Димка глянул на лейтенанта, глянул протяжно, длинно, словно думал о нём. Потом усмехнулся… тут же спохватился, посмотрел украдкой, неловко на генерала, Василий Григорьевич тоже усмехнулся и сказал:

— Слышал я о ваших трениях… командир заставы рассказывал… наверное, ты не думал, что придется вот так?.. На себе… вредного офицера тащить?

Димка рассмеялся коротко, тихо и поправил:

— Да нет. Просто я сейчас понял, почему Клюев всё время ко мне приставал… ну-у, точнее был не объективен.

— И почему? — поинтересовался генерал.

— Так понятно… он же военное училище закончил, учился военному искусству долго… офицером стал… подготовленный… а здесь приходят такие, как Воронцов… а уважения ноль! Вот ему и обидно. Хочет уважение через наказание получить, а не выходит… вот и злится. А как злится, так и командует.

— Уважение, Дима, не получают, — прогудел задумчиво генерал, совсем, похоже, даже и не думая спорить с ним, — уважение заслужить надо.

— И у солдат? — как-то не совсем поверил ему Димка.

— А это без разницы. И у солдат. Я знавал по молодости заставы, где солдаты травили офицеров… втихаря… не до смерти, но с реанимацией, так те даже не думали на них куда-то жаловаться, прокурору там военному, или ещё кому, боялись, что показатели испортят… Так и служили. А большей частью, здесь, в Арктике всегда честно всё было… здесь даже «дедовщины» нет, заметил? Правильно, коллектив маленький, каждый на вес золота… ты не поможешь, тебе не помогут — сдохнут все.

Генерал перевернулся боком к камню, договорил:

— Ну, это я так… в общем смысле. Давай вздремнём, силы восстановим.

Ближе к ночи температура у Светки поднялась до отметки «сорок». Светка горела, тяжело кашляла и ежеминутно впадала в бредовое состояние. Ей вызвали «скорую». Молодой фельдшер осмотрел её очень тщательно, послушал внимательно, потеребил себя за нос и сказал, непонятно кому — себе, родителям, или своей медсестре:

— Так, это пневмония. Двусторонняя. Конечно, я как врач…. надо госпитализировать.

Глянул на перепуганную Тамару Ивановну:

— Одевайте.

Тамара Ивановна тут же выставила заслон в виде мужа, а сама тут же побежала на лестничную площадку к соседке. Через минуту она явилась в сопровождении женщины в домашнем халате. Увидев её, фельдшер даже испугался немного, спросив удивлённо:

— Катерина Николаевна?

На медсестру появление Катерины Николаевны вообще произвело эффект, так называемого «синдрома удава». Она тут же села к Светке на кровать, пощупала той лоб и выпрямилась, как нерадивая ученица после нарекания. Катерина Николаевна тоже потрогала у Светки лоб, проверила пульс за две секунды, сказала что-то фельдшеру на своём врачебном языке и медсестра тут же стала готовить шприцы. Через двадцать минут медсестра и «я как врач» уехали, а Тамара Ивановна с трагизмом в голосе спросила у соседки:

— Увозить не будут?

— Не будут, — устало ответила та.

— Они Вас узнали.

— Узнали. Студенты мои бывшие. Из страны невыученных уроков.

Она вытащила термометр у Светки, глянула, произнесла удовлетворительно:

— Температура пошла вниз. Пойдём ко мне, принесём стойку, сделаем девчонке капельницу.

Всю ночь Светка бредила на тарабарском языке. Катерина Николаева находилась рядом, А Тамара Ивановна только успевала заваривать кофе да обсуждать с соседкой проблемы городской больницы, медицинского училища и болезни с жутким именем — пневмония, которой у Светки, слава богу, не было. К утру жар у Светки спал полностью. Бред прекратился, и Катерина Николаевна сонным голосом сказала — хороший организм, будет жить. Тамара Ивановна приложила со страху руки к груди, а Светка вдруг открыла глаза, увидела перед собой Катерину Николаевну и сказала ей:

— Тётя Катя, а Димка в тундре сидит.

— В тундре, в тундре, — согласилась та, — служит он у тебя в тундре.

— Нет, — слабо засопротивлялась она, — он в тундре один сидит. И траву ест.

И вновь уснула. Мать подошла вплотную и спросила, смотря на дочь:

— Что это она?

— Ничего, — просто ответила соседка, — в бреду увидела своего суженного. Димку.

— Почему Димку?

— А кого она должна была увидеть? — удивилась Катерина Николаевна. — Нас с тобой? Поправляться начала, раз жених приснился.

Ночь прошла быстро. Небо лишь померкло на пару часов, да вновь на северо-востоке заалела полоса утренней зари. Звёзды гасли, тундра просыпалась голосами птиц и ровным, повеселевшим шумом реки. Димка спустился к воде, умылся и, поднимаясь по берегу, заметил несколько зелёных стеблей с продолговатыми листьями и желтоватыми цветками. Он достал свой нож, вскрыл моховой настил, копнул песок с галькой и вырвал длинный, узловатый корень. Тут же промыл его в реке, разрезал вдоль один отросток, внутри корень был жёлтый. Это была родиола розовая, так называемый в народе «золотой корень». Родиола розовая, кроме всех своих полезных свойств, имеет главную особенность — вскрывать резервные силы организма.

Вернувшись к месту, где они ночевали, Димка нашёл Яковенко, держащим запястье Клюева у себя в руке. Он подошёл, тихо спросил — ну как?

— Что как, — вздохнул генерал, — живой, слава богу… дышит, мотор стучит тихонько… пробовал его по щекам… спит, как убитый,.. тьфу ты, вырвалось!

— Поднимаемся, Василий Григорьевич, — сказал Димка, — пора.

Он помог генералу подняться на ноги, здесь уже хотел привычно забросить его на спину, но не успел, Яковенко предостерегающе поднял руку, сказал Димке — ну-ка отпусти меня? Димка отпустил, и генерал остался на ногах.

— Стою, — сказал он тихо себе, как не веря в происходящее, — стою, Дима! Я не падаю.

— Выздоравливаете, — держа руки наготове, улыбнулся Димка, — это хорошо. Шагните разок, если что, я поймаю.

— Нет, — сказал он горьким голосом, — сейчас нет… чувствую упаду. Слушай, Дима, а если нам денёк ещё пересидеть? Я бы встал завтра… правда.

— А Клюев? — вспомнил тот.

— Ах, да, — глянул генерал, — Клюев. Правильно.

Около четырёх часов утра над тундрой пробился первый луч солнца. Димка шёл на юг. Утром поднялся ветерок и обдувал лицо. Хоть какое, но облегчение. Вдоль дорожной, глиняной колеи росли маленькие полевые цветы. Вокруг уже поднималась во всю карликовая берёзка в колено высотой. Река проснулась и тоже зашумела, из пепельно-серой вновь стала синей. Защебетали вокруг птицы. Над рекой закачались на изогнутых крыльях чайки.

Сегодня Яковенко показался Димке несколько тяжелее. Спина у Воронцова, затёкшая во время короткого сна, заболела сразу же, на первых шагах. Когда Димка перетаскивал генерала, а потом возвращался за лейтенантом, то шёл со спиной выгнутой наоборот, держась руками за поясницу. На некоторое время это помогало. Потом всё возвращалось, едва он взваливал себе на спину генерала.

Две тропинки вездеходной дороги, две жёлтые глиняные ниточки тянулись всё так же вдоль берега реки на юг. Где-то уже рядом русло должно уйти на восток, река Талота текла с востока, русло уйдёт на восток, а они пойдут строго в другом направлении, на запад. Там, на западе, лежит озеро Нерусовей, возле которого неделю назад встали стойбищем оленеводы, об этом говорили на заставе, Димка слышал. Если они дотянут до них, то вполне возможно выживут все, даже Клюев. Хватит ли только сил у Димки до оленеводов? Хватит ли сил у Клюева до оленеводов?

Дорога ушла в овраг. По дну оврага протекал небольшой, бурный ручей. Тут же через несколько десятков метров он впадал в речку. Димка ругнулся — вниз с генералом, это ещё куда не шло, а вверх?

Однако оказалось, что и вниз с генералом идти было не очень легко. Димка старался идти молча, получалось не очень… Едва добрались до ручья, как Воронцов, не разбирая дороги, не выбирая пути, просто стремительно вошёл в воду и прямо по камням протащил ноги генерала на другой берег. Сделал он это не очень старательно и, когда они оказались на другом берегу, сказал прерывисто:

— Извините, Василий Григорьевич, нахрапом преграду взяли.

— Да о чём ты, сынок? — ответил тот, — Как ты ещё держишься только?

Димка сказал на это – «я сейчас», и пошёл обратно за лейтенантом. Клюева он дотащил в два раза быстрее. Когда пришёл к ручью, то генерала на месте не застал. Тот непостижимым образом уже сидел на верху берега. Димка, не останавливаясь, потащил лейтенанта наверх, к Яковенко. Когда добрался, спросил:

— А Вы как это? — и здесь заметил, что вся грудь и пузо генерала испачканы в глине и мелком мусоре дорожной колеи.

— А мы по-пластунски, — ответил Яковенко, — как учили когда-то в училище.

Подсохшая глина катилась из-под ног, колея дороги была узкая, ступать приходилось нога в ногу, как волчьей вереницей. Тяжело хрипел в ухо Яковенко. Глаза опять щипало солёным потом. Ноги всё чащи стали просто не попадать в колею дороги, сапоги запинались даже о простую траву росшую посередине дороги. Тряслись от усталости колени, руки слабели и постоянно разжимались, тогда Яковенко сжимал руками борта Димкиного бушлата.

— Всё, — хрипел Яковенко, — уже я не держусь, Воронцов… тормози.

— Дойдём до того вон куста, — через зубы говорил тот.

Потом они падали оба, валились по сторонам, Димка дышал несколько раз, вставал и уходил за лейтенантом. Когда приходил, находил генерала ползущим на пузе по дороге дальше. Он обгонял его, проходил сотню-другую метров дальше, оставлял лейтенанта, возвращался, подбирал генерала и тащил того теперь до лейтенанта.

Солнце поднималось. Пели птицы, шумела река, легко дул ветер, океан почти исчез из вида. Димка был уже насквозь промокший от собственного пота, бушлат свой он уже выбросил, золотой корень просто сжевал, в карманах осталась только одна банка тушёнки и в другом кармане пакет сухарей. Пистолет Яковенко он отдал ему сразу же, как только понял, что генерал согласился за себя бороться. На правах старшего по званию и возрасту, Василий Григорьевич всё время заставлял Диму отдыхать, но Дима начал твердить одно и тоже:

— Боюсь сдохнет наш лейтенант, боюсь сдохнет лейтенант, то-варищ генерал…

И шёл, шёл, и шёл. Так с упорством безумца, падая и поднимаясь, вновь падая и опять поднимаясь, он шёл по вездеходке, даже не сворачивая к реке напиться воды… пил из тех же отстойников во мху… Яковенко пил вместе с ним. В такие моменты тишины и отдыха, Димка постоянно приподнимался на руке и оглядывая бескрайние просторы тундры шептал:

— Поворот… уже должен быть поворот…

Наконец на очередном переносе генерала, Димка услышал, что в голове его играет музыка… Звуки, звуки… настоящая музыка. Яковенко сопит. Руки у него разжимаются, и он начинает сползать за спиной вниз, Димка подхватывает, подбрасывает спиной, хватает генерала за рукава бушлата. Дальше. Скоро должен быть поворот. Опять музыка. Дойдём до поворота, может, заночуем? А сколько времени? Время обеденное. А Клюев? Голова-то пробита. И зачем тебе мой трибунал, лейтенант?

— Дима! — заорал над ухом вдруг генерал, что Воронцов вздрогнул и сбросил Яковенко вниз.

— Вы что?! — упал он напротив генерала, — Вы, что так орёте-то?

— Встань, встань! — показывал ему рукой вперёд по направлению их движения, — Я видел поворот реки!

Димка, пошатываясь, поднялся, прикрыл глаза от солнца, глянул на юг — Талота в сотне метров от них уходила руслом на восток. Ровно через сотню метров им надо будет идти на запад. Сколько идти? Пять, десять километров? Дойдут?

Когда дошли до поворота, никто ночёвку делать не стал, даже останавливаться не стали. Дорога здесь тоже закончилась, дорога ушла вместе с рекой на восток. Пришлось идти по тундровой целине. Мох проваливался, мох скрывал собой всякие ямки и рытвины. Ноги подворачивались, срывались с кочек, мотались по сторонам. Пройти даже пятьсот шагов вместе с Яковенко стало совсем невозможным. Кусты здесь выросли и цеплялись за сапоги. Когда он потащил Клюева, то понял, что задача усложнилась ещё больше — ориентир исчез! На дороге не собьёшься, а здесь маленький Клюев да в камуфляжной форме, терялся так быстро и сливался с тундрой так прочно, что найти его — стало настоящей проблемой. В результате таких двух переходов по качающейся местности, Димка уже выдохся окончательно. Выдохся так, что не смог поднять генерала и взвалить себе его за спину… Димка понял — надо менять тактику. А как? Какую здесь можно было применить ещё тактику? Однако решение пришло само собой. Одно единственное. Пришло просто, потому что сил не осталось. Надо было идти дальше. Он подошёл в очередной раз к Яковенко, сказал тихо, обречённо:

— И-извините, Василий Григорьевич…

Взял генерала за воротник бушлата и поволок его на спине, как куль с песком за собой. Тяжёлый Яковенко ломал собой кусты, утюжил жёлтые ромашки и синие колокольчики и оставлял за собой такой след, словно здесь протащили тушу медведя. Димка упирался что есть сил, генерал сучил ногами, пытаясь хоть как-то помочь сержанту, даже Клюев старался… даже Клюев, безропотно сносил все трудности, мотая безжизненной головой по сторонам, даже Клюев этим старался… кто ж его знает, что чувствовал сейчас лейтенант?.. Может невыносимую боль?

А Димка тащил и падал… тащил и падал. Одного, другого, опять того, назад и опять другого… Он просто двигался, вошёл в ритм и просто двигался. А ещё следил за солнцем, если висит на небе, значит пока день, а пока день он должен их тащить к людям. Потом он падал и дышал. Дышал, дышал… Глаза больше не жгло, привыкли… лицо перестало гореть, он его не чувствовал… он ничего больше не чувствовал, может сам уже помер и не заметил? Нет ещё?.. Тогда вперёд!

Опять путь перегородила вода. Вода оказалась небольшим болотцем. За этой полосой воды с тиной тундра начинала подниматься вверх и уходить куда-то в небо… Подъём был невелик, может метров пятьдесят, а может сто. Но это опять был подъём, а сил… сил не было даже на асфальтовую дорогу. Димка механически нашёл тут же узкое место болотца, взял Яковенко за шиворот, потом вдруг схватил его за борта бушлата и умудрился забросить себе опять на спину… так и пошли… в самом центре болота, ноги его разъехались под водой, они пошатались секунду и рухнули оба лицами в воду. Яковенко тут же забарахтался, как плыть попробовал, а Димка вскочил на колени и тупо смотрел на генерала. Здесь пришёл в себя, схватил Яковенко опять за шиворот и вытащил на другой край. Там оставил, а сам пошёл за Клюевым. Яковенко проводил его глазами и также уже ничего не соображая пополз по-пластунски вверх по тундровому подъёму. Несколько раз Димка упал. Упал и лежал. Потом старался дышать. Дышал. Сколько лежал, он не помнил. Потом всё же дошёл до лейтенанта, взял его также за шиворот и потащил за собой волоком к болоту… через болото… Глянул вверх и увидел Яковенко на самом верху подъёма. Генерал стоял на ногах! Он стоял на самом верху подъёма, что-то орал и махал руками. Димка не мог разобрать слов, генерал орал как ребёнок. Сквозь эти вопли наконец-то пробилось самое важное и самое ценное слово, самое нужное и спасительное:

— Озеро! Озеро!!!

После этого он рухнул вниз и пропал из вида. Димка перехватил ворот Клюева и потащил его наверх быстрее возможного. Дыхание опять срывалось, сердце выскакивало наружу и билось как бешеное. Димка хрипел, плевался, его качало и бросало из стороны в сторону. На самом верху он генерала не нашёл, генерал уже полз внизу на брюхе метрах в сорока от него. Яковенко полз, хватаясь за кусты руками, то волоча ноги за собой, то дёргая ими на «партизанский» манер. Димка заревел бычьим рёвом, когда увидел, что на другой стороне озера Нерусовей, которое раскинулось прямо перед ними, стояли, как египетские пирамиды в пустыне, три остроконечных чума.

— Люди… — шептал он остервенело пробираясь по кустам вниз к озеру, — люди!.. Дошли… Эй-й!! — заорал он и замахал свободной рукой, — Э-эйй!!!

Ни Яковенко, ни Димка не увидели, как к одному оленеводу в стойбище подошёл другой, что-то сказал и показал рукой наверх тундрового подъёма. Тот достал бинокль и длинно посмотрел на подъём.

Две упряжки подкатили к ним в считанные минуты. Ненцы подбежали к Яковенко, схватили его под руки. Генерал поднялся с их помощью, стал махать рукой за себя, указывая на Димку. Вторая упряжь подъехала и к Димке. Он отдал им лейтенанта, сам же замахал руками и только проговорил едва слышно, хрипло, но твёрдо:

— Я сам… я сам могу… сам… не трогать… сам сяду.

Возле чумов обе нарты остановились. Их тут же облаяли местные невысокие, крепкие собаки, которых потом отогнал небольшой мальчуган. Отсидевшись несколько минут, Димка подошёл к Яковенко, виновато сказал, отчего-то растягивая слова:

— Товарищ генерал, я кажется, Ваш пистолет потерял.

Яковенко достал из бушлата пистолет, показал его Диме и ответил:

— Ты же отдал его мне, сынок? Не помнишь? В тундре ещё отдал.

— Отдал? — тупо спросил Димка, — Надо Клюева перевязать по новой… повязки сползли…

— Вон Клюев, Дима, — кивнул генерал в сторону.

Димка повернулся и увидел, как какая-то женщина в пёстрой одежде перебинтовывала голову лейтенанта, лежащего на нарте. Лейтенант всё был без сознания. Димка вернулся к генералу и уже с более ясными глазами спросил:

— Жив?

— Жив, Дима, жив, — ответил тот, — даже шевелиться начал.

Невдалеке собирались оленеводы. Что-то обсуждали, говорили, даже спорили, потом стали готовить нарты. Потом выгнали три упряжи. На одну уложили Клюева и привязали того ремнями. На две других уложили Димку и Яковенко. После чего седой и самый старый оленевод махнул рукой обратно на север и сказал только одно слово:

— Нгамдерма!

Димка упал на спину. Нарта дрогнула и зашелестела на мху. Где-то за головой чуть колыхалась серая малица оленевода, мимо мелькала, проносилась высокая трава. Хоркали олени, негромко погонял их оленевод, приглушённо стучали по земле копыта оленей, скрипела нарта… Остальное же было небо, одно синее, громадное небо. Прямо перед глазами, необъятное, бездонное, безграничное небо. Димке опять показалось, что он где-то уже видел это. Где? Когда? В прошлой жизни? Нет, нет, не прошлой. Он вспомнил. Память вдруг отчётливо вытащила из глубин его жизни, из далёкого прошлого… «Над ним не было ничего уже кроме неба — высокого неба, не ясного, но всё-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нём облаками. «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал», — подумал князь Андрей…» Конечно — Лев Толстой. Этот отрывок он учил наизусть года три назад на уроке литературы. Он уже и не помнил… Сейчас вспомнил. Князь Андрей, Австрия, местечко Аустерлиц, сражение… Аустерлиц князя Болконского. Здесь не ползли по небу облака, небо было совершенно чистым, но таким близким, таким большим и тоже… таким торжественным. Здесь небо было северным, холодным, суровым… Здесь небо было знакомым и родным. «Но я не бежал, — подумал Димка, — я шёл… просто шёл…» Мысли приходили и уходили, пропадали, проваливались и возникали опять. Потом опять уходили, и перед глазами оставалось лишь небо, одно неизмеримое гигантское небо… У Димки был свой… Аустерлиц.

2014 г.   Воркута — Салехард

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s