Юрий Никитин. Тот свет — и этот

(фантасмагория)

Наутро после юбилея Илью Ильича Семипядьева посетила грустная мысль: девяносто лет — это ж чертовски много. Это ж, хочешь не хочешь, а скоро — того…  Нет-нет, голова после умеренных ресторанных возлияний не болела, сердце не шалило, в общем, чувствовал он себя так, что ещё с десяток-то лет вполне мог  протянуть. До ста! — как ему желали на юбилее. Мог-то мог, но зачем? Вот библейский патриарх Мафусаил, вспомнил Илья Ильич, прожил 967 лет — и что? Всё равно ведь помер. Поэтому сколько ни живи, а если от смерти никуда не денешься, то это уж не жизнь, а сплошное разочарование. Но и отправляться на тот свет вслепую, не зная что там и как, тоже не очень приятно. Ну, отправишься туда — не знай куда, и никогда больше не  узнаешь, как жизнь будет протекать на этом свете завтра, послезавтра, через год, тем более через 967 Мафусаиловых лет. Старикам жить хочется  не столько из удовольствия, решил Илья Ильич, сколько из любопытства. Библейским патриархам и после столетних жизней не хотелось, небось, умирать, иначе они не придумали бы бессмертную жизнь на небе…

А что, если не придумали? А что, если она на самом деле есть?  Наблюдают сейчас предки за жизнью на земле и радуются всяким полезным изобретениям, которые понапридумывали потомки — автомобилям, например,  самолётам, айпадам-айфонам, удивляются даже таким пустякам, как холодильники и унитазы. Какой в их время был комфорт? Горе, а не комфорт… А какие невероятные открытия появятся после того, как он, Семипядьев, отправится в мир иной? Не знать этого ужасно обидно. Поэтому, если небесная жизнь есть, то это очень хорошо. Даже отлично. Отлично, если и Бог есть, и тот свет, а на том свете рай и бессмертие. Иначе короткую земную жизнь нет никакого смысла жить…

Такой вот греховный оборот приобрели мысли старика наутро после юбилея. Греховный потому, что как всякий материалист, коммунист, марксист, кандидат атеистических наук и прочая и прочая, Семипядьев никогда не верил в существование Бога и того света. Теперь, когда утренний юбилейный петух клюнул в старую задницу, понял: зря не верил. Зря потому, что, если рай есть, то   атеистов к нему на порог не пускают. Куда безбожников после смерти? Никуда, наверное, или в чёрную дыру посреди галактики, как в мусоропровод.

Да-с, на здоровье ему грех жаловаться. А что касается глазных хрусталиков, вставных челюстей и слухового аппарата, то он к ним настолько привык, будто с ними родился. Хуже другое, с чем волей-неволей приходится мириться: молодым, бывало, прежде чем издать неприличный звук, оглядывался по сторонам, а стариком начинал озираться уже после конфуза… Вот и живи до ста!..

Возвращение религиозных времён ударило Семипядьева так сильно, что кирпич с крыши на голову почувствовался бы дружеским поглаживанием. Не доживи он до нынешних лет, умер бы спокойно — по-материалистически, как все его товарищи-богоборцы, с кем бывало мыл кости новому времени и новой власти. А с оперившимися студентами, которым он лекции читал, каши уже не сваришь, теперь они не товарищи, а господа; при перемене политической погоды гуртом кинулись креститься, молиться, поститься и обрезаться. По правде-то, к особо ретивым богоборцам Илья Ильич никогда себя не причислял, подавал голос лишь в общем атеистическом хоре. Потому и чтением Библии никогда себя не утруждал. Зачем? До него давно решили-постановили, что религия — это опиум для народа, что его предки не Адам и Ева, а обыкновенные человекообразные обезьяны. С этими предками можно познакомиться в любом зверинце. Только ради очистки кандидатской совести он изредка всё-таки заглядывал в Ветхий Завет. Открывал наугад, прочитывал пол-страницы и закрывал. А чтоб всерьёз — нет. Незачем.

И вот в это вот нежданно-негаданное петушиное утро, когда Семипядьеву   на ум пришёл тот свет и Муфасаил, он снял с книжной полки солидную, с золотым тиснением Библию, сдул с неё пыль и по привычке открыл наугад. Открыл наугад и, надо же — прямо мистика какая-то, — попал туда, куда хотелось бы попасть после смерти — в рай. Пророк Исайя рисовал его таким: «Тогда волк будет жить вместе с ягнёнком, и барс будет лежать вместе с козлёнком; и телёнок и молодой лев и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детёныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому». Илья Ильич не смог представить, чем он мог бы заняться в таком раю? Не пастухом же с его пусть не ахти какой, но всё-таки учёной степенью. Но ведь именно из-за этой степени в рай-то и не пустят.  Разве что покаяться: ошибался, мол, с кем не бывает, простите Бога ради. Да, зря  раньше не верил. Вот на старости лет и кусай, как говорится, локти. А в раю что бы ни делать, даже просто ходить по лугам, слонов продавать, и то приятней, чем разложиться на мелкие Менделеевские элементы. За учёную степень, надо полагать, его в аду ждут не дождутся. Под громадный котёл, в котором варятся атеисты, черти, небось, уже дрова подбросили… Однако в том, что никакого ада нет, Илья Ильич верил даже тогда, когда был стопроцентно неверующим. Ад на небесах, дьявол, черти, бесы, говорил он с кафедры студентам, всё это скопировано с инквизиций, гулагов и прочего человеческого сволочизма.

Сказку про медведей и львов, жующих солому, решил Семипядьев, Исайя пусть рассказывает детям, а ему надо начать с первой страницы — с сотворения Богом мироздания. Сел за стол, начал читать. Начать-то начал, но сразу понял, что строительство Вселенной ему не по зубам, тут, решил, пусть астрофизики мозги ломают. Эти ребята, кстати, уже догадались о каком-то Большом Взрыве, который устроил Бог в первый день творения… Начинать надо с прародителей, решил Илья Ильич. Как они жили в раю, чем занимались и за какую-такую провинность изгнаны?

Читая, Семипядьев представил себя на месте Адама, гуляющего по райскому саду. Для полноты ощущений в костюме, разумеется, Адама.

Первое, обо что он споткнулся, так это размеры Эдема. Он, оказывается, был огромен. Он, простирался от Армянских гор до Персидского залива, по нему протекали четыре реки, одна из которых — Евфрат — имела протяжённость 2700 километров, другая — Тигр — 1950! Да и всё Междуречье занимало площадь более  трёхсот тысяч квадратных километров. На берегах этих  рек «произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи». Раньше Илья Ильич полагал, что площадь Эдема, побольше, конечно, чем его дачные пять соток на берегу Волги, но уж никак не квадратные километры. Ведь на этих трёхстах-то тысячах сколько ж деревьев-то должно расти? Если не миллионы, то уж наверняка не одна сотня тысяч — пальм банановых, финиковых и кокосовых, яблонь, груш, персиков, абрикосов и апельсинов, гранатов и мандаринов, вишен и орехов… Среди всего этого изобилия запретное дерево, о котором Бог предупредил: «от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла, не ешь от него: ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрёшь», должно было отличаться от остальных деревьев чем-то особенным.

Когда солнце ушло за горизонт, Илья Ильич почувствовал, что даже в раю ходить голяком довольно зябко. Ночью же, подумал, вообще закоченеешь. Вот тут-то его и озарило: единственное дерево, которое легко отличить от всех других цветущих и плодоносящих деревьев, должно быть сухим! Да-да, только таким — старым, сухим, безлистым. Единственный плод, который может появляться на таком дереве, — это огонь! Именно этот «плод» — добр, потому что согревает, именно этот «плод» — зол, потому что, обжигая, причиняет боль.

Но откуда в раю огонь? Допустим, вообразил Семипядьев, над Эдемом прошла гроза, в дерево ударила молния, и оно загорелось. Ещё от чего? От ветра, разумеется. Когда сухие ветки трутся друг о друга и воспламеняются… Моисей не любовный роман сочиняет, у него всё коротко, сжато, никаких пейзажей, никаких зима-лето-осень, муссонные дожди, пыльные бури, никакой метеорологии. И вдруг, когда Адам с Евой мастерят себе одежду из листьев смоковницы, сообщает о погоде: произошло, дескать, грехопадение не просто «во время прохлады дня», а «в веянии, в вечере дня», то есть после захода солнца подул ветер.

Перед стариком нарисовалась прямо-таки живая картина: вот Адам и Ева сидят на поляне вблизи сухого дерева, солнце опускается за горизонт, с севера — со стороны Армянских гор — дует ветер. Живые деревья шелестят листвой, а голое, бесплодное дерево качается, натужно скрипит, ветки, что вплотную касаются друг друга, начинают тереться, тереться, тереться… Ева заметила извивающуюся среди ветвей тоненькую тёмно-серую змейку. Затем прямо на глазах изумленной женщины змейка начала толстеть, удлиняться, постепенно превращаясь в большого змея.

— Смотри, Адам, какой странный змей! — удивилась жена. — Мы такого ещё не видели.

Потом в скрещении трущихся ветвей показалась небольшая красная голова.

— Пойду-ка я его посмотрю, — решила удовлетворить своё любопытство женщина.

— Побойся Бога, — строгим голосом сказал Адам.  — Отец не велел даже прикасаться к плодам этого дерева

— Но это никакой не плод. Это ползёт какой-то новый змей, которого мы с тобой ещё не видели и которому ты ещё не дал названия.

Адам промолчал, а Ева встала и направилась к дереву. Некоторое время она смотрела на извивающееся туловище. Потом осторожно протянула руку, желая дотронуться до змея, но пальцы провалились в пустоту. Это её удивило. Она сделала ещё несколько безуспешных попыток ухватить его, потом оглянулась на мужа и сказала недовольным голосом:

— Адам, ну что ты всё валяешься? Иди сюда! Посмотри, какой он интересный.  Он есть и его  нет! Я его вижу, я его чувствую — он тёплый, но его нет. Ой, Адам, и он ещё чем-то пахнет! Он испачкал мою ладонь каким-то неприятным запахом. Этот «змей хитрее всех зверей полевых».

Затем Ева попробовала прикоснуться к красной голове и вскрикнула:

— Ай! Он злой! Он кусается. Он сделал мне больно!

Вальяжной походкой Адам подошёл к дереву, опасливо протянул руку к змею и проговорил с чувством собственного достоинства:

— Да, тёплый. — Затем поднёс ладонь к носу: — Да, воняет.

— Видишь, змеиная голова похожа на красное яблоко. Давай назовём змея — дым! А змеиную голову — огонь.

— Не выдумывай. Отец сказал, плод — значит, плод, а не голова. Только на яблоне вырастают яблоки, на сливе сливы, на абрикосе абрикосы, — стал с важным видом рассуждать Адам. — А это просто плод и всё.

— А хочешь, назовём — пламя? Но огонь — гораздо лучше.

— Нет. Я сказал плод, значит, плод. Закрыли тему.

— Адам, в тебе нет ни капли поэзии. Огонь я предлагаю потому, что этот плод похож на маленькую молнию.

— Кого Отец создал первым? Меня! Кому Он поручил давать названия всему? Мне! Кто главнее в нашей семье — я или ты? — нахмурил брови Адам.

— Конечно, ты, милый. Ты — первый, ты — главный, ты даёшь всему названия, но разве ты меня не любишь? — обиженно улыбнулась Ева. — Если ты меня любишь, дорогой, пусть у этого плода будут два названия — и огонь и пламя. Красное яблоко пламени!

«И увидела жена, — знакомился Илья Ильич с райским бытом прародителей, —  что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что даёт знание». Вместо слова «дерево» он поставил слово огонь, и Моисеева загадка разгадалась сама собой: и увидела жена, что огонь хорош для приготовления пищи, что он приятен для глаз и, когда человеку становится холодно, вожделенен, то бишь — желателен. И само собой разумеется, что благодаря огню появились знания. На первых порах они, надо полагать, были чисто кулинарными.

Такой вот поворот в библейской истории весьма удивил Семипядьева. Он подумал: если рай всё-таки есть и если его туда пустят, он бы нашёл там Моисея и поспорил. Уж простите меня грешного, сказал бы, но у вас сначала написано: «и благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю», и «были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились», а после вкушения плодов — «открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания». Они что — застыдились своей обнажённости? Это вот нынешняя наука на земле кого угодно может выращивать в колбах и пробирках, а прародители наверняка производили детей только естественным образом. Поэтому не было у них ни малейшего повода  стыдиться друг друга: во-первых, их всего двое в раю — он и она, муж и жена, и, во-вторых, оба с момента сотворения видели друг друга без какой бы то ни было одежды. Потребность прикрыть наготу, постарался бы Илья Ильич убедить Моисея, появляется в двух случаях: или при осознании себя человеком культуры или при необходимости сохранить тепло тела. Что такое культура, этика, интеллигентность первые люди не имели ни малейшего понятия. А раз нет такого понятия, то нет и понимания, что такое стыд, срам, позор, непристойность. Остаётся одна потребность прикрыть наготу — защитить тело от холода.

Интересно, согласился бы с ним пророк или нет?

Привыкание к теплу, продолжал размышлять Семипядьев, должно было происходить не вдруг, не сразу, а на протяжении довольно длительного времени. Сначала прародители  просто любовались огнём, потом Адам, чтоб позабавить жену, сам стал добывать его трением деревяшки о деревяшку, как это и сейчас делают всякие бушмены-аборигены. Потом стал сооружать костёрок, чтоб любоваться огнём подольше. Потом у Евы яблоко нечаянно закатилось в костёр, и они сообразили, что можно питаться не сырыми, а печёными яблоками… И пошло-поехало. Почему этот змей «хитрее всех зверей полевых»? Да очень просто: хитрость в исходящем от огня тепле!  Поэтому не стыдиться стали они друг друга, а, привыкнув к теплу, мёрзнуть! Вот тогда-то им и понадобилась одежда. Первая была самой примитивной — в виде опоясаний из листьев смоковницы.

Вот таким образом расшифровав библейскую криптограмму, старик Семипядьев даже пожалел, что в атеистические времена манкировал чтением Вечной Книги. На книжных полках у него одни безбожники. Целая библиотека безбожников.

«То, что Бог открыл пророку Моисею, не составляет всего того, что Он мог и хотел открыть», — всплыли чьи-то слова. Кажется, Вебера. Макса. А если и не его, то всё равно правильно. Об опасности познания огня Бог непременно сказал, но можно ли было объявить об этом народу напрямую? Вот вождь племени, представил Илья Ильич, спускается с горы Синай к жарящим, парящим, кашеварящим на кострах людям и говорит: только что, дескать, Бог разговаривал со мной из горящего куста и сказал, что дерево познания добра и зла — сухое, плод на нём — это огонь, а наши предки Адам и Ева изгнаны из рая за познание огня. Ну и какова была бы реакция? Люди бы решили, что старик ни с каким Богом не разговаривал, а помешался в рассудке, поэтому несёт какую-то чушь. Тут же бы собрали собрание и избрали нового вождя. А новый мог бы даже объявить, что никакого куста и никакого Бога вообще нет, а есть только одно пустое небо. Так что атеизм, предположил Семипядьев, мог зародиться ещё эвон когда! Потому Моисею и понадобился эзоповский язык, что он знал каков интеллектуальный и понятийный уровень людей его времени.

Библейское пророчество «смертью умрёте», решил Илья Ильич, относится не к Адаму и Еве, а к далёкому будущему времени. К нынешней огненной цивилизация, которая разрушает прекрасный зелёно-голубой рай земного шара.  Потомство сначала использовало сухие деревья, потом, расплодившись, стало пилить живые деревья и сжигать, потом люди стали  копать землю, добывать нефть, уголь, газ и сжигать, потом открыли электричество, изобрели порох, расщепили атом, создали ядерное оружие — вот к какому времени относится предсказание Бога «смертью умрёте».

Семипядьеву вдруг вспомнился — Прометей. Весь мир именно перед ним  стоит со снятыми шляпами, а не перед Адамом. Что, однако, интересно: и у того и у другого, одинаковые, по сути, наказания: Адама за познание огня — вон из рая, Прометея за кражу огня — вон с Олимпа!

Покопавшись в своей атеистической библиотеке, Илья Ильич сравнил личные дела того и другого.

Адам — сотворён Богом из праха земного, матери не имеет; женат, дети появляются уже за пределами рая.

Прометей — рождён богиней правосудия Фемидой, отец малоизвестный греческий царёк.

Адам — вместе с женой обнаружили огонь на сухом дереве познания добра и зла, научились им пользоваться и передали эти знания Каину, Авелю, а те дальнейшему потомству.

Прометей — украл огонь из кузницы Гефеста и принёс его людям; однако осуждён не за воровство, а за публичные призывы к свержению Зевса, которого называл тираном и ничтожеством; обвинение в краже огня шло лишь дополнением к приговору.

Адам — приговор Бога: вместе с женой изгнаны из рая; после смерти в возрасте девятисот тридцати лет отправлен в ад.

Прометей — приговор богов: цепями прикован к скале, орёл клюёт его печень; после мучений должен отправиться в тартар.

Адам — отбывал срок наказания в аду в течение четырёх тысяч трёхсот двух лет, освобождён по ходатайству Иисуса Христа; по свидетельству пророка Мухаммеда, из семи небес постоянное место жительства получил на первом, самом дальнем от Бога небе.

Прометей — амнистирован после  раскаяния и выдачи других заговорщиков, мечтавших деспотическую власть Зевса сменить на демократическое правление; получил разрешение находиться у подножия Олимпа.

Адам — существует в памяти людей как первый человек, совершивший моральное грехопадение, приоритет в познании огня за ним не признан.

Прометей — существует в памяти людей как герой и страстотерпец, окружён почётом и славой, день кражи огня отмечается Олимпийскими играми…

Вот была бы отличная тема для исследования, вздохнул Илья Ильич и опечалился. Опечалился от того, что мысль эта появилась с опозданием на полвека, когда коммунизм, как светлое будущее, отменён, когда светлым будущим опять стал рай. Теперь ему с его диссертацией «Коммунизм и преодоление религиозных пережитков» не видать того света, как своих ушей. Преодолел, называется, пережитки, чертыхнулся Семипядьев. На Страшном Суде ему его научный, так сказать, труд припомнят. Уж коль рукописи не горят, то печатные книги непременно будут лежать на судейском столе в качестве вещественных доказательств безбожия. Начнут листать, а там на каждой странице классики марксизма вперемежку с классиками ленинизма. Разве что покаяться? Швырнуть на пол диссертацию, начать топтать её ногами и винить попутавшего беса? Скажут: поздновато ты, старый хрыч, спохватился…

Но поскольку лет десять до отправки в мир иной вроде бы есть, то надо бы за это время каким-то образом реабилитироваться. Каким-то приличным, не стыдным образом. Бог-Творец один, а дорог к нему натоптали жуть сколько. По какой пойти?.. Если по линии отцовского рода — надо воцерковляться, если материнского — вомечетиваться? Ведь прадед у него старовер, а прабабка по матери татарских кровей… А если пошарить среди дальних предков, то, как пить дать, наткнёшься на иудея. Тогда надо будет восинагоги… Грамотнее, наверное, будет — восинагоживаться…

На этой мысленной развилке Илья Ильич остановился и снова принялся навёрстывать библейские знания, упущенные во времена атеистического благоденствия.

Семипядьева удивило милосердие: Бог только пригрозил, что его творения смертью умрут, на самом же деле «сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные и одел их». Проявил чисто отцовскую заботу! Илья Ильич попытался вообразить, что же это была за одежда? Кожа делается из звериных шкур. Что-то похожее делают музейщики, наряжая мумии питекантропов-неандертальцев в шкуры волков, леопардов, оленей — в зависимости от их географического местожительства. Зарывшись в Библию, старик познакомился с ещё одним  персонажем — царём Нимродом. Царя он знал только как строителя Вавилонской башни. Вспомнились даже слова с какими, задумав эпохальную стройку, тот обратился к народу: «Раз в 1656 лет, это год Потопа от Сотворения Мира, небеса распарываются и начинается Всемирный потоп. Поэтому давайте построим башню до неба, это небо заштопаем, и потопов больше не будет».

А вот то, что Нимрод был «сильный зверолов пред Господом Богом» благодаря «одежде кожаной», в которую Бог одел Адама перед изгнанием, стало для Семипядьева открытием. Из родословной царя Илья Ильич выяснил, что Нимрод, оказывается, доводился правнуком мореплавателю Ною. Отсюда напрашивался вывод: перед Всемирным потопом Ной загрузил в ковчег не только членов своей семьи, не только «всякой твари по паре», но не забыл положить на одну из полок ту самую «одежду кожаную». Тут хочешь не хочешь, а получается, что все предки Нимрода, начиная с Адама, тоже были охотниками и использовали одежду не иначе как мехом наружу — в качестве камуфляжа, для маскировки, это позволяло им приближаться к добыче на верный бросок копья или выстрел из лука. Адаму, лишённому беспечной жизни в раю, ничего не оставалось, как заняться охотой в этой самой «одежде кожаной» от Бога. В холодное время он использовал её не только, разумеется, для камуфляжа, но и для тепла. А Ева стала хранительницей очага, над которым жарила на вертеле принесённую с охоты добычу.

Решив эту головоломку, Семипядьев, по заведённому правилу борьбы со старостью,  пошёл гулять по набережной Волги. Обычно он просто гулял и гулял и ни о чём не думал, а теперь, когда решил дожить до ста лет и реабилитироваться перед небесами, мысли так и бурлили, так и бурлили. Но поскольку без ссылки на  классиков он не привык обходиться, то и теперь поспешным мыслям доверять не стал. Вернувшись домой, прошёлся взглядом по книжным рядам марксистского ополчения. В длинном атеистическом строю старик увидел двух давно читаных  — англичанина и француза. И тот и другой зубы съели, исследуя происхождение огня. Они наверняка давным-давно обнаружили огонь на древе познания добра и зла. Снял с полки обоих.

Начал с англичанина. Джеймс Джордж Фрэзер! Об огне профессор Кембриджского университета знал всё. Знал, каким богам молились и как с помощью трения добывали огонь питекантропы, неандертальцы, африканские негры, австралийские аборигены, чукчи, эскимосы, папуасы, самоеды… Глава «Грехопадение»… Вот профессор подходит к райскому дереву, какое-то время разглядывает его, но никакого  «плода», который несёт в себе и добро и зло, не видит. Почему вдруг не видит? А-а, ясно, потому, что он не сомневается, что огонь людям подарил Прометей. Чтобы убедиться в этом, Джордж Фрэзер съездил в Грецию и посетил овраг на южном склоне Панопейского холма, где произошло знаменательное событие дарения огня людям.  Профессор  даже пощупал руками «красноватую рассыпавшуюся землю, быть может, остаток той самой глины, из которой Прометей слепил некогда наших прародителей». То, что не могучий Бог-Творец, а всего лишь полубог вылепил жалких беспомощных людей в каком-то овраге, Семипядьеву не понравилось. Отложив Фрэзера, он открыл Библию и прочитал у Моисея: «И создал Господь Бог человека из праха земного и вдунул в лице его дыхание жизни; и стал человек душою живою»…  Вот оно как! Материал, по сути, один и тот же — но разница-то колоссальная! Да,  принёс  Прометей огонь, да, научил им пользоваться, но… Но душу-то в глиняные свои поделкам не вдохнул!  А что такое бездушный человек? Нет ничто. Пустышка. Зато у Адама с Евой, хоть они и осуждены, божественный дух не отнят! Значит, у них и у их потомков есть на что надеяться. На что? Вполне вероятно, предположил Илья Ильич, что после смерти «души живые» попадают в рай, а бездушные Прометеевы поделки опять становятся глиной.

Англичанин тоже, небось, атеист, с такими убеждениями в рай его вряд ли пустят, решил Илья Ильич, и взялся за француза.

Профессор Сорбонны Гастон Башляр! Этот сразу берёт быка за рога: «Из всех явлений он (огонь) один столь очевидно наделён свойством принимать противоположные значения — добра и зла». Отлично! Сейчас увидит Адама с Евой возле дерева познания, подумал Семипядьев. «Огонь — это сияние рая и пекло Преисподней». Точно! «Огонь — сын дерева»… Вот оно! У Моисея: «плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть», то же и Башляр: «раньше всего мы узнаём об огне то, что его нельзя трогать»… Неужели всё? А где — рай, Бог, Адам, дерево познания добра и зла? Ну что за напасть — атеист на атеисте. Для них свет в окошке — Прометей. Но какой! Он у Башляра вовсе не грек, а прямо-таки чистокровный француз: «Прометей — скорее пылкий любовник, чем философ-интеллектуал, а мщение богов вызвано ревностью». Интересно! Профессор Сорбонны уверяет, что древним людям «попытка добыть огонь трением подсказана глубоко интимным опытом», ибо «трение — это опыт явно сексуального характера». Давно забытая эротика даже развеселила Семипядьева. Жаль, что Гастон Башляр не выяснил у какой олимпийской богини Прометей был любовником. Впрочем, причиной мести могла стать элементарная зависть богов: как посмел этот паршивец Прометей втайне от нас завести себе в Панопейском овраге гарем! Поспорил бы Илья Ильич с Гастоном Башляром и по поводу того, что добыча огня подсказана «интимным опытом». Сказал бы: у человекообразных обезьян, от которых, если верить Дарвину, мы произошли, сексуальный опыт гораздо больший, а они до сих пор не научились добывать огонь трением.

Перелопатив пол-библиотеки, старик нашёл лишь одного, кто дурно отзывался о Прометее. Не профессор, не доктор наук, а обычный стихотворец — Квинт Гораций Флакк! Поэт считал, что грек оказал плохую услугу людям, ибо сделал их рабами огня, существами чрезвычайно зависимыми от влияний температуры и потому вынужденными слишком много внимания уделять заботам о своём теле.

Когда Ильич Ильич  в сто первый раз прочитал: «И создал Господь Бог человека из праха земного и вдунул в лице его дыхание жизни; и стал человек душею живою», его вдруг поразила неожиданная мысль: тело  — это всего лишь ёмкость, сделанная Богом для того, чтобы поместить в неё дух, как особый вид энергии. Божественной энергии! Люди — ни что иное, как своего рода живые аккумуляторы. Хорошо бы  понять, что это за энергия, благодаря которой человек  был образом и подобием Бога. Нет-нет, без Бога никак нельзя. Без Бога, без «дерева жизни посреди рая», без богодухновенности. Теперь вот кайся, что в  атеистические времена раскланивался перед Ницше за его «Бог умер!» — да здравствует сверхчеловек! А кто у немца сверхчеловеки? Прометей, Геракл, ещё кто-нибудь из супертяжеловесов. Мощные, конечно, ребята, накачанные, таких сейчас на любом стадионе можно увидеть. А для возвращения в рай не бицепсы, мозги нужны.

С какой стати Бог, предупредив Адама с Евой, что, познав огонь, они «смертью умрут», пожалел их? Мало того, даже помог им приспособиться к  суровым природным условиям. Опять Моисей чего-то не договаривает.

Поскольку учёный мир делит историю на взлёты и падения цивилизаций, Семипядьев стал раскладывать своеобразный исторический пасьянс: первая — шумеро-вавилонская, это когда царь Нимрод строил небоскрёб, вторая — египетская, это где фараоны, пирамиды и мумии, потом греко-римская, европейская старая, европейская новая и вот новейшая — теперешняя. Неправильное деление. Историю надо делить всего на два периода: первая — до изгнания из рая и вторая — после изгнания из рая. Так правильно. В раю люди были «образом и подобием» Бога и были бессмертны, а после изгнания историю и цивилизацией-то, то бишь культурой, грешно называть. Какая к шутам культура? Это всего лишь припудренный, припомаженный, приодетый ад, висящий среди галактики на термоядерном волоске.

Если бы учёный люд не считал утопией понятия богочеловечества, посетовал Илья Ильич, тогда чья-нибудь умная голова сообразила что нужно сделать, чтобы вернуться к  образу и подобию.  Прометеева наука над чем голову ломает: завтра человек должен жить лучше, чем сегодня, завтра человек должен жить дольше, чем сегодня. Ну и что? Ну, будет каждый жить по двести-триста лет, потом всё равно  траурный оркестр и вечный покой. Никакой длины цифра людей не устроит. Человек будет доволен только бессмертием, а для этого нужно разгадать что это за «дерево жизни посреди рая», о котором говорил Моисей. Физики, конечно, молодцы, благодаря огню, открытому Адамом на древе познания, расщепили атом, слетали на Луну, на Марс собираются, всякими Хабблами ищут в галактике братьев по разуму… Надеются, что братья секрет бессмертия преподнесут им на блюдечке с голубой каёмочкой. Нет-с, на чужом горбу в рай не въедешь. Самим надо «в поте (научного) лица» искать что такое божественный дух? Это ведь не просто подышал Бог на глиняную скульптуру «и стал человек душею живою». Божественный дух — это какой-то непознанный вид энергии, которую ещё только предстоит открыть. Поскольку энергия, вспомнил школьные уроки Семипядьев, никуда не исчезает, а переходит из одного вида в другой, значит, и богодухновенная тоже никуда не исчезает. Физики когда-нибудь найдут  и рассчитают её… не в джоулях или эргах, конечно, а, может, в какой-то другой величине.  Вот тогда и откроется вселенский рай и бессмертие!

Бог потому и позаботился об Адаме и его жене, что знал, если они не смогли понять что «дерево жизни посреди рая» — это бессмертие, то пусть эту задачу решат их далёкие потомки. Надо было не в атеистах отираться, с горечью подумал старик, а идти в физики. Кто среди них самый великий? Эйнштейн вроде бы. Его, кстати, Семипядьев цитировал в своей дурацкой диссертации: «Наука без религии хрома, а религия без науки слепа»! Цитировал не вникая в смысл, ради того лишь, чтобы продемонстрировать свою учёность перед другими безбожниками.

Слепоту религии, стал размышлять Илья Ильич, великий физик видел в старании церковников искоренять в человеке дьявольское, а не искать божественное. У религии свои герои — схимники, затворники, мученики, пустынножители, возведённые в ранг святых. Но даже если бы весь мир превратился в единый вселенский монастырь, где жили бы одни святые, всё равно это были бы… ну, миролюбивые, добросердечные, целомудренные люди, но никак не образ и подобие Бога. Образ и подобие это… это… это нечто совершенно идеальное! Монахи в роли алхимиков немало сделали, а теперь все только собственной безгрешностью и заняты.  Верить, конечно, лучше, чем не верить, решил   Семипядьев. Но вера-то свелась к хоровому попрошайничеству, кто бы какую бы пакость ни сотворил — прости мя Господи! А что было бы, если Бог решил исполнять  эти просьбы? Было бы вот что: сначала люди, стуча лбом об пол, хныча и обливаясь фальшивыми слезами, просили о самом необходимом, потом, видя, что Бог удовлетворяет просьбы, аппетиты стали расти, и люди перестали просить, а начали приказывать Богу капризным тоном, повелевая осуществлять всякие амбициозные нелепости, и, наконец, лупили бы палками за медлительность или неточно выполненную прихоть. Древние римляне именно так поступали со своими деревянными богами.

Хромоногость науки Эйнштейн видел в том, надо полагать, что она изучает материальный мир и человеческое тело, а ищет божественную энергию духа. Учёный люд, околдованный грёзами Циолковского, кинулся протаптывать тропы к другим планетам: куда же ещё! Земля — это всего лишь колыбель человечества, и пора из провинциальной околосолнечной люльки выползать во Вселенские просторы. Нагадив в своей детской колыбели, превратив земной рай в пустыню, человек с его воинственной, потребительской психологией, с его всеотравляющей технологией  загадит всю Вселенную. Дело только во времени. Неважно через сколько лет загадит — через тысячу, две, миллион…

Избавиться от инвалидности, такой вывод из Эйнштейна сделал Семипядьев, можно при условии, если в лабораториях физики начнут проводить опыты, исследования, эксперименты по поиску энергии духа. Наука эта будет называться  — теофизика!

Илье Ильичу стало грустно от того, что всю жизнь угробил на борьбу с Богом, будучи уверен, что у человека вообще никакой души нет и быть не может, есть сердце — пламенный мотор и серые мозги с электрическими токами. Он достал с книжной полки свою диссертацию, название которой «Коммунизм и религиозные пережитки» красовалось на переплёте золотым тиснением, и подумал: вот таким же экземпляром старому хрычу шлёпнут по носу на Страшном Суде. Надо было не в атеистической колонне маршировать, а над Моисеем, Эйнштейном и вот ещё Аристотелем, хоть он и язычник, мозги ломать. Даже Аристотель и тот говорит: «совершенно счастливая жизнь будет выше той, что соответствует человеку, ибо тогда он будет жить не потому, что он человек, а потому, что в нём присутствует нечто божественное. Насколько возможно, надо возвышаться до бессмертия и делать всё ради жизни, соответствующей наивысшему в самом себе». А что наивысшее, божественное в потомках Адама и Евы? Все указывают на одно и то же — на божественный дух, как вид энергии.

Время атеистов, слава Богу, миновало. Илья Ильич даже перекрестился.  Наступило время теофизиков. Пора им занимать лаборатории. Кто кроме них  станет искать биоэнергию, энергию биополя, и опытным путём докажет, что это вовсе не псевдонаучная выдумка, а объект в познании мира более важный, чем всё остальное. После того, как теофизики измерят энергию духа в эргах или джоулях, они станут учиться управлять этой энергией. Вот тогда-то и осуществится наивысшее в жизни: человек сможет волевым усилием перемещаться из телесного состояния в бестелесное и обратно! сможет превратить свою дряхлеющую плоть в сгусток энергии, подобной, допустим, плазменной шаровой молнии или сгустку магнитного поля, а затем эту полево-плазменную энергию возвратить в омоложенную материальную плоть. Это будет исчезновение и возрождение, смерть и воскресение. Это будет бессмертие! Это будет жизнь богочеловека, познанию и управлению которого станет доступна вся Вселенная!

А пока рано человеку называть себя венцом творения, образом и подобием Бога.

P.S. Пророк Мафусаил прожил 967 лет, Илья Ильич Семипядьев отдал Богу душу всего лишь на 97-ом году жизни. Он так и не дождался открытия теофизиками  бессмертия. Отдать Богу душу, обычно говаривал старик, означает одно: богодухновенная энергия человека возвращается к своему  первоисточнику. Ну, а попал раскаявшийся атеист в рай или сгинул в чёрной дыре, как в мусоропроводе, это автору неизвестно.

иллюстрация: Микеланджело

Реклама

Об авторе 9 Муз

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Людмила (Ника) Черкашина, Владимир Спектор, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Микола Тютюнник.
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

1 отзыв на “Юрий Никитин. Тот свет — и этот

  1. Чувства понимай , оценки не давай .
    Боря , не отрицай горе .
    Семиминутность , то что самое важное -это крутост ь .

    Чем яснее и прекраснее , то не вечное и не долговечнее .
    И при влюблённости — закон отстранённости .
    Важно знать как уметь отпускать .
    Нам прости мудрость неуреренности .
    Что боимся , Мила , в том наша сила .

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s