Нина Шапкина-Карчаганова. Удивительный сон Максима Сверчкова

ALFRED HOLST TOURRIER (England, verksam ca 1836-1892) - Reading it in the artist's studio, 1865

На руинах Советской империи в столице одной из её частей, в Москве у себя в мастерской спал художник Максим Сверчков, воротившись из деревни, где написал несколько этюдов с деревенскими пейзажами.

В свой старенький деревенский дом, доставшийся ему по наследству от дедушки, Сверчков наведывался только по необходимости спрятаться от городской суеты, когда мозг его перенасыщался информацией, от которой, в куще столичных событий невозможно отгородиться. Мегаполис представлялся ему нерукотворным котлом, куда стекаются людские потоки, и бурлит будоражащий нервы художника дурманящий информационный коктейль. Убыстрённый ход событий угнетал его.

Внешне ничем особенным Сверчков от своих друзей-художников не выделялся, разве что когда заходил разговор о современном искусстве, сухие губы у него сжимались в ниточку, глаза лучась холодом, округлялись, а откинутые назад седевшие волосы над висками словно приподнимались, и сам он сидел, молча, выпрямившись как палка. И друзья, смеясь, сравнивали его с застывшей совой.

Картины Максим Сверчков писал фигуративные по старинке масляными красками. Ценил в собратьях по кисти не умение изобразить красоту, не размаха фантазии и способность добротно выполнить любую поставленную задачу, не широту мысли (ею обязан обладать всякий профессионал), а больше всего в своём ремесле любил он, когда чувство красоты, гармонии и чувство меры у художника кричали из всех точек произведения. Уже в свои сорок девять был он старомоден. Оттого, должно быть, живя в мегаполисе, куда беспрерывно стекаются людские потоки с бесчисленными историями с наглым старанием заполнить чужие головы собою у него, несмотря на привязанность к стенам своей мастерской, время от времени возникало острое желание удалиться в деревню.

Вне родного города легче ему было не думать о деньгах, которых всегда не хватало и не думать о том, что менялись эстетические представления, принципы и способы выражения. В развлечениях он не находил удовольствия, как бывало в молодые годы. Сам дух нового мировосприятия его тревожил. Та лёгкость, с какой общество отказывалось от созерцания пугала его. Ему было больно осознавать, что «идея» восходящая к греческому глаголу «видеть» переставала иметь связь с этим глаголом.

Россия наполнялась новым чуждым для художника смыслом. Он с ужасом думал, что не только простым обывателям, но и многим причастным к культуре людям больше по сердцу не отражение бытия, а коклюшки бытия, потеря телесных форм становится обыденной, грубое плотское перестаёт пугать, менялись объекты доставляющие духовное наслаждение… В глубине души винил созидателей новой культуры и боялся их окончательной победы над старой добродетелью. Придя к среднему возрасту пытался примириться со стремительно меняющимся миром, при этом  мучительно стремясь понять  что соответствует и что противоречит его пониманию образов, ворвавшихся в его жизнь… Осознавал, что старомоден, но меняться не желал.

Временами маята, дремавшая в нём до поры, вдруг давала о себе знать – особенно, когда очередной раз у него не покупали живопись, считая, что фигуративная живопись отжила своё — тогда начинались гадания: кто он и зачем, и ни есть ли он само Ничто. Потом думал о рождении и смерти. Ему, здоровому мужику в голову лезли мысли о болезнях и проведённых в легкомыслии годах. И он уезжал в деревню поправить душевное здоровье.

… приснившиеся той ночью Сверчкову события, хотя и смахивали на разыгранную пьесу, когда проснулся, утвердили его, что рано давать оценку мироустройству. Увиденное во сне поразило его неестественной резкостью изображения, словно еле заметные простому глазу колебания воздушных потоков вовсе отсутствовали, почему и объёма форм почти не прослеживалось, как если б предметы и действующие лица находились в двухмерном пространстве. Большая группа нарядных модных художников возглавлявших некое шествие, сияя от счастья, проходила мимо художника Сверчкова. И ему пришло на ум сравнить улыбки модных художников с нарисованными запятыми акварельной кистью по мягкой тряпичной бумаге с концами, упёртыми в розовые акварельные кругляши – румяна. Но что вызвало в нём особенный интерес, так это уши художников, чересчур сильно распахнутые, почти вывернутые наизнанку и будто слегка повёрнутые к затылкам с тем, чтоб лучше слышать льстивые речи женщин и мужчин, следовавших за ними. Так слушает кошка, не поворачивая головы, но повернув свои уши к источнику звуков. За льстивой публикой шествовали богатейшие люди страны и  the persons of media. Внушительных размеров надувные воротники плотно обхватывали у них шеи. Из-за своей величины воротники почти полностью скрывали лица блистательных особ. А под воротниками продольными складками ниспадали плащи, закрывавшие их руки и ноги. Такой наряд делал господ похожими на колонны дорического ордена. А построены их ряды были в том порядке, в каком древнегреческие архитекторы располагали колонны античных храмов. Только над имитировавшими колонны людьми не было никакой объединяющей всех них надстройки, не было архитрава, фриза и карниза.

Сверчков находил себя в крайнем удивлении. И что ж тут странного, коли любого на его месте такое полное представление в одном месте влиятельных людей с сознанием своей огромной значимости стране привело б в ошеломление. Он в эти минуты ясно осознавал силу шика проходивших мимо него господ. Его самого что-то толкало перед ними склонить покорно голову – на его гордость давила, сокрушающая всё и вся сила энергии исходившая от них. А когда за всесильной толпой показался чёрный короб на колёсах, катафалк с надписью, составленной из восковых цветов «Мир праху мистера Искусства», художника, словно кипятком ошпарило, и из уст его вырвались отчаянные слова:

— Неужели это похороны мистера Искусства!

За катафалком Сверчков увидал понуро шедших заплаканных ссутуленных Нимф и Муз с повисшими, словно плети руками. За ними скрипела самоходная колесница с Аполлоном, красивым юным богом солнечного света на ней. Бог солнечного света нехотя перебирал пальцами струны инструмента похожего на русские гусли. Исполняемая им мелодия лилась вяло, навевая большую скуку. Рядом с ним сидела некрасивая молодая женщина с искажённым лицом и колтуном волос на голове.

Жалостью преисполнилось сердце Максима Сверчкова при взгляде на ту женщину. Тело у неё поминутно содрогалось, а выпученными глазами она блуждала по группе Нимф с Музами, искала, кому раскрыть горечь утраты. Но им было не до её страданий. Не найдя в них  поддержки женщина в отчаянии запрокидывала голову назад и заламывала над ней руки, после чего в бессилии опускала их сцеплёнными на колени и сидела неподвижно несколько минут, затем снова начинала искать глазами кому излить своё неизбывное горе, не в силах переносить в одиночестве душевную муку. Невозможным представлялось узнать в ней прекрасную Венеру, настолько она подурнела!

…как не печалиться после такого сна, когда происходившее во сне отвечает его размышлениям в часы бодрствования? К тому же, действие то чётко отпечаталось у него в мозгу.   Ему даже после пробуждения с минуту всё кажется явью. Художник вконец раздавлен несчастьем. А в не зашторенном окне утренний свет гложет луну по краям. Но грустные думы прерывает стрёкот сверчка, раздавшийся со стороны сброшенных в угол этюдов.

— Откуда здесь сверчок и сверчок ли это? – гадает художник и встаёт с постели проверить, кто прервал ход его мысли. В том, что он найдёт среди привезённых из деревни этюдов насекомое, он не сомневался. Действительно нашёл там сверчка.

— Бедняга, и тебя лишили твоего привычного пространства, и тебе неуютно стало жить, как и мне среди чуждых мне идеалов, насаждаемых новым временем. То было б ничего, если бы новые веяния в культуре не грозили уничтожить кропотливо возводимое здание традиции в изобразительном искусстве. Наверное, я стар, чтобы понять логику современности, которая мне кажется разрушительной и жестокой. – Выпростав спичечный коробок Максим Сверчков посадил туда сверчка. – Завтра же отвезу тебя в деревню, хотя только что оттуда, но что ж делать, придётся вернуться. А теперь лягу поспать.

Мужчина ложится в кровать и засыпает. Снится ему другой сон с той же похоронной процессией. В ясный безоблачный день провожали мистера Искусство в последний путь. Вдруг небо залилось свинцом, и громовержец Зевс метнул молнии, распорол небесное брюхо — хлынул дождь. Процессия остановилась. Одежда на важных господах вмиг вымокла и прилипла к их телам, выявив уродство фигур этих высокомерных людей. Румяна сползали, и тушь на ресницах расплылась. Зато Музы, Нимфы и языческие боги хорошели и воспаряли духом.

Не успел художник подивиться переменам, как увидал себя внутри катафалка удручённо сидящим у гроба. Он поднял глаза на усопшего, и тут открылась ему правда о покойнике: оказалось, мистер Искусство вовсе не умер. Вместо покойника в гробу лежал муляж мистера Искусства сработанный из некачественного папье-маше, промокший и оттого расползавшийся на глазах.

Итак, обман раскрыт. Модные художники, их почитатели вместе с покровителями сконфужены. Надпись на катафалке исчезла. Вместо надписи полевые голубые колокольчики плотно облепили стенки катафалка видоизменённого до неузнаваемости и похожего теперь на нечто среднее между микроавтобусом и каретой. Дождь прекратился также внезапно, как начался. Земля просохла. Счастливые Нимфы пустились с Музами в весёлый пляс. Чудные переливы смеха плясуний прокатились по округе.

Воодушевлённый хорошими новостями о мистере Искусство прекрасный Аполлон с удовольствием обрамил всеобщее ликование дивной мелодией. Несравненная Венера преобразилась, блистая божественной красотой, в радостном порыве спрыгнула с колесницы, подбежала к Сверчкову и заглянула ему в глаза, пролив лучезарный свет в глубину его души. Художник испытал радостный экстаз. Сладчайший дух полевых колокольчиков, усиливал приятность впечатления.

Проснулся Максим Сверчков в наилучшем расположении духа. Но вспомнив о долге за мастерскую, художник с горьким чувством принялся клясть Фортуну за её близорукость и одновременно вожделел Фортуну. Не секрет: запах благополучия присущий Фортуне влечёт к себе людей. И человек без боязни принять пренебрежительно скривлённые в скобу губы Фортуны за доброжелательную улыбку безоглядно спешит к ней навстречу, сделается гордым и заносчивым. После первых проблесков удачи она посмеётся над легковерным человеком и отвернётся от него. Тогда, испытав вместо ожидаемых радостей мытарства, он, этот искатель счастья, найдёт свои душевные силы истощёнными, а в себе поле для комплексов. Но на этот раз Максим Сверчков чувствовал, что недаром приснился ему этот удивительный сон, рано ещё хоронить изобразительное искусство, и что Фортуна вскоре взглянет на него с ь неподдельным добром.

 

Реклама

Об авторе Издатель Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s