Олег Гаврилов. Уходит эпоха 

                                                                                           Олег Шовкуненко. Безвозвратно утекающее время  

                                                                                                                           Е.Е.
Уходит эпоха.
Уходят с эпохой
как волны — за валом вал —
все те, кто, как мог,
до последнего вздоха
собою её прикрывал.

Страдает память от малокровья —
не помнит обид и бед.
Она безнадёжно больна любовью
к тому, чего больше нет.

Уходит эпоха с секундой каждой,
как мёд из надрезанных сот.
Уходит эпоха, пока однажды
она совсем не уйдёт.

Так и должно быть это, вроде,
но слишком уж быстро бежит —
за горизонт как солнце заходит
эпоха с названием «жизнь».

Она — корабль, плывущий навстречу
сладкому пенью сирен,
она — две группы цифр с навечно
связующим их тире.

Эпоха уходит как суша под воду
по пяди. Ещё чуть-чуть —
укроет некогда гордые своды
осевшая илом муть.

Уходит эпоха огромных свершений,
великих, прекрасных побед,
эпоха чудовищных заблуждений
и неизбывных бед.

Теряют свой прежний смысл понемногу
заветы её страниц.
Отмечена вехами некрологов
потеря её границ.

Теперь ты сам — часть её постамента.
За то, что ты жил и пел,
срываешь последние аплодисменты
собравшихся у ЦДЛ.

(Прощание с Е.Евтушенко,
Центральный дом литераторов,
Москва, 11.04.17)

Голгофа  

По Библии в итоге
нас всех когда-нибудь
ждёт суд в конце дороги,
с которой не свернуть.

Но есть ещё на свете
Голгофа — суд земной.
На нём душа в ответе
сама перед собой.

Бессильны злато кофра
и скипетр в руке —
на суд земной Голгофы
приходят налегке.

Не всех ведёт дорога
к распятию во млге —
не всем дано быть Бога
ребёнком на земле.

Тому же, кто не верит
во много раз трудней —
крестом забиты двери
в чертоги горних дней.

Он знает изначально,
что всё нельзя успеть,
поскольку жизнь случайна
и неизбежна смерть.

Голгофа жизни — совесть,
безжалостный судья.
Покой его весов есть
мерило бытия.

Раскаяние тоже —
Голгофа: не спеша,
хлыстом снимает кожу
с самой себя душа.

«Что в этой жизни сделал?
Куда ты так спешил?
Как послужило тело
взрослению души?

Кем был? Как жил? Что смог ты?
В чём жизни смысл и суть?» —
сжимается Голгофы —
шипами в сердце —
грудь.

22 октября                                                                                                                    3.

Стали ржавы, ветхи
и пусты
и деревьев ветки,
и кусты.

Растеряла неводы
листва,
облетела с неба
синева.

Не кружат на фоне
голубом
взмыленные кони
за окном.

Льёт из тучи вымени
поток.
Каждый камень вымыт —
чист и мокр.

С койки встать простуда
не даёт.
В мойке встал посуды
целый флот.

С мёдом чай, таблетки
честно пью,
вспоминаю лето,
жизнь свою.

Думаю порою
о тебе —
мог бы я с тобою
жить без бед?

Вместо неба — студень.
Дождь идёт.
Завтра, видно, будет
гололёд —

радужная соль,
хрустальный наст.

Утро будет солнечным,
Бог даст.

Волшебная палочка  

Волшебная палочка есть, существует!
Я сам – и волшебник и маг!
Налево шаманю, направо колдую —
машу ею этак и так.

Она открывает тяжелые двери
в чертоги фантазий и снов —
она позволяет на время поверить
в чудесные сказки кино.

Она заживляет на сердце ранку
и лечит тело от ран.
Она превращает почти в самобранку
почти что любой ресторан.

Конечно, порой её пассы – мимо:
она не может вернуть
ушедшей (выставившей) любимой,
согреть остывшую грудь.

Она не поможет снять камень с шеи
так просто, как с пальца кольцо, —
на яшме памяти, как на камее,
высеченное лицо.

Волшебную палочку очень удобно
хранить (вот что значит прогресс)
в бумажнике между других, ей подобных,
вершительниц малых чудес.

Её волшебства ограничены сметой:
быть может, вот-вот сообщит
мой банк, что опять у кудесницы этой
исчерпан желаний лимит.

Ветераны

Уже давно на праздничных парадах
в строю колонны Вашей больше нет —
всё тяжелее кажутся награды,
котомка лет и память о войне.

День ото дня всё больше ноют раны,
последней битвы приближая срок.
Мне кажется, в глазах у ветеранов
стоит вопрос:

«Скажи, cынок,
зачем мы шли в атаку, в рукопашной
друзей теряли, вечно молодых, —
затем ли, чтобы вы отчизну нашу
спустя полвека превратили в дым?
Как получилось так, что обманули
вы наши ожидания и сны?
Мы шли за нашу Родину под пули,
а вы без боя сдали полстраны.»

Мне стыдно перед теми, кто не трусил,
кто, в будущее веря, шёл вперёд,
кто воевал и жил тогда в Союзе,
а нынче и не знает, где живёт.

Помпезные военные парады
и пышность славословия едва ль
заменят эту пустоту утраты,
как павшего посмертная медаль.

Вас меньше с каждым годом на парадах,
как некогда на фронте с каждым днём.
Не так есть, нам было бы Вас надо
благодарить за то, что мы живём.

Мне стыдно, что не можем защитить Вас,
когда Вам на медали и мундир
потомки тех, кого Вы били в битвах,
кого Вы победили, льют кефир.

У каждого из Вас своя есть повесть
о пройденных дорогах той войны.
Из Ваших глаз в глаза мне смотрит совесть
бесславно нами преданной страны.

Глаза в глаза — глаза я опускаю.
Нет у меня для оправданья слов.
Так на вопрос «Где брат твой Авель?»
Каин
ответ свой дать был тоже не готов.

Сердце моё

Делим с тобою мы, сердце моё,
всё — даже самую малость.
Столько прошли мы с тобою вдвоём…
Сколько ещё нам осталось?

Горе моё, радость моя —
верное, глупое сердце.
Через тебя мир вижу я
и не могу насмотреться.

Сердце моё, ты искало тепла.
Ты то слабело, то крепло.
Ты обжигалось, сгорало дотла
и восставало из пепла.

Ты принимало на веру не раз,
сердце, наивное сердце,
честное слово за чистый алмаз,
ломанный грош за сестерций.

Сердце моё, верный спутник мечты,
держишь ещё ты в объятьях
женщину ту, что мне выбрало ты,
но не сумел удержать я.

Было жестоким ты тоже не раз,
сердце, холодное сердце,
прячась от чуждых, чужих тебе глаз
за равнодушия дверцей.

Сердце моё, жизнь ещё не прошла,
много ещё в ней хорошего.
Так почему же всё чаще тепла
ищешь теперь ты в прошлом?

Мы до конца с тобой будем вдвоём,
но извини меня, сердце,
если в дороге твоим лишь теплом
трудно порой мне согреться.

Щенок

Залез поглубже под диван щенок
и там сидеть ещё он долго будет —
он мокрой  тряпкой получил шлепок
от той руки, которую так любит.

Его кумир, взведённый им на трон,
его, пусть небольшой, судьбы хозяин —
прекрасен и умён, однако он
в умении любить щенку неравен.

Щенок винит не руку за шлепок,
а худшую из всех на свете тряпок,
которую, наступит только срок,
он разорвёт, как тот злосчастный тапок.

Но вот зовут!..
Он поднимает хвост,
но все ещё обиженно — для вида,
летит на лучший в мире голос — тот,
который лечит все его обиды.

Вот так и я, как глупый тот щенок, —
всё жду, чего? — не знаю сам, тоскуя:
не так болезнен слов твоих щелчок,
как то, что он — с тех губ, что так люблю я.

Благослов  

Благословен ночной покой,
ночная тишина.
Благословен февральский зной
и эта ночь без сна.

Благословенна в этот час
не спящая жара,
тем более в Москве сейчас
мороз и снег с утра.

Благословенны океан,
шум волн и ветерок.
Благословенны спящий кран,
молчащий водосток.

Благословенны силуэт —
на чёрном —
чёрных крон,
парящих в бездне
окон свет
и тёмных окон сон.

Благословенны те, кому
старается помочь,
к стеклу прикладывая тьму
салфеткой влажной,
ночь.

Благословенны все друзья
далёкие мои
и женщины, которых я
когда-нибудь любил.

Благословенны головы
и сердца миражи.
Благословенна неба высь.
Благословенна жизнь.

Благословенна тайна строк,
связующих в одно
в груди трепещущий комок
и бездну за окном.

Так просто                                                                                                                           9.

Так просто не могу тебя оставить,

Но не оставить просто не могу.

Всё лучшее я в сердце сберегу,

Всё остальное примут тлен да память.

 

Когда одну дорогу проторили

Два вспененных ручья весенних вод,

Когда позвали их с собой в полет

Двух берегов распахнутые крылья,

 

Одной реки змеиные извивы

С тобой вдвоем, пока могли, вели мы

Через пороги, дни и города.

 

Но неизбежно — поздно или рано —

Два берега, подходят к океану,

Объятья размыкая навсегда.

Три стороны монеты  

Воспоминания ведут
который раз по кругу,
в котором свет, тепло, уют,
в котором мы друг с другом,

в котором вечно длится день,
когда тебя я встретил,
когда я понял — нет нигде
другой такой на свете.

Казалось, что я раздобыл
счастливую монету
для ставок в казино судьбы
на кон тепла и света.

Казалось, что мы всё с тобой
сумели сделать, чтобы
была монета золотой
и самой высшей пробы.

Казалось, что ну вот теперь
удача непременно
нас защитит от всех потерь —
монета неразменна.

Как чаще — решкой иль орлом —
она ложилась за день,
неважно — были мы вдвоём
там при любом раскладе.

Но вот пробралась со двора
к нам женщина чужая —
мы жили вместе с ней, сперва
её не замечая.

Ты от неё была тогда
почти неотличима,
лишь взгляд её стальным был, а
твой взгляд — скользящим мимо.

Монету нашу отдала,
нас не оповещая,
на переделку — в переплав
та женщина чужая.

Осталось золота на треть
всего лишь в той монете —
заполнила собою медь
две остальные трети.

Орёл и решка с двух сторон —
она и ты.
Я — рядом,
меж параллельных двух миров
орла и решки —
рантом.

С тех пор то ты лишь, то она
смотрели вверх с монеты,
с тех пор мой рант смотрел лишь на
четыре части света.

Искал я вновь удачу, но
не преуспел при этом —
не принимают в казино
фальшивые монеты.

Поставил я вопрос ребром —
чужую гнать подальше,
а медь хотя бы серебром
сменить, но жить без фальши.

Ты для решенья призвала
ту самую монету —
орёл добра и решку зла,
и рант любви при этом.

Монеты этой серебро
мне принесло б удачу,
когда бы стала на ребро
она, а не иначе.

Но не было в ней серебра,
и не было везенья
мне ни от твоего добра,
ни от её решенья.

Я отступал, за пядью пядь
позиции теряя —
я просто не хотел принять
того, что ты –
чужая.

В конце концов,
я понял, что
в подобных отношеньях
есть тот, кто любит, и есть тот,
кто в них —
для украшенья.

Любить неблагодарно ту,
которая не любит —
мучительно делить мечту
с той, кто её же губит.

Царица, получив свой трон
из рук гвардейцев, строже
потом их судит.
Есть резон —
ей слуг любить негоже.

Я в пальцах памяти кручу
монеты круг заветный —
бесценный символ прежних чувств,
как золото бессмертных.

В нём — ты и я…
она и ты…
Я б выбросил монету…
Но есть пока твои черты
на ней,
нет сил на это.

…Картины прошлого ведут
опять по кромке круга,
в котором свет, тепло, уют,
в котором мы друг с другом,

в котором вечно длится день,
когда тебя я встретил
и понял — нет другой нигде
такой как ты на свете.

Реклама

Об авторе Издатель Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике поэзия. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s