Юрий Никитин. Реабилитация Герострата

                                                   «В мире нет такой глупости, которую                                                                     нельзя было бы вбить в голову    всему  человечеству».

                                                Артур Шопенгауэр, философ,

                                                           

                                                             Поэтому не открывай широко рта, пока

                                                             не знаешь, что тебе в него положат. 

                                               Ярослав Небоскрёбов, адвокат.

Адвокат Ярослав Небоскрёбов — это я. В деле защиты я настоящий иезуит, поэтому в нашем провинциальном городе на меня очень хороший спрос. Хороший-то хороший, однако человеческие преступления до того банальны, что новенький, нетривиальный криминал я вижу только на экране телевизора в детективных сериалах, где главный герой — непременно следователь, который всегда оказывается в нужном месте у нужной замочной скважины. Так в сочинениях. На самом же деле всякие судебные разбирательства по поводу пьяных мордобоев и примитивной поножовщины, мелких грабежей и таких же мелких разбоев, имущественных тяжб при разводах из-за какой-нибудь ношеной тряпки или колченогого стула — жуткая рутина. Входя в зал суда и садясь за стол перед клеткой с подсудимым, я вижу в глазах моих коллег — судьи и прокурора — не только равнодушие, но и презрение к человеческой породе. Потому в судах и нет зеркал, чтобы мы не видели своих постных физиономий.

И всё-таки крест своей профессии я несу гордо и никому не завидую. Не только потому, что Уголовный и Процессуальный кодексы позволяют есть хлеб с маслом и шариками красной икры, а, главное, потому, что я научился превращать каждое дело в азартную игру на выигрыш, в страсть, какую испытывают ярые картёжники, игроки в рулетку, заядлые охотники, футбольные фанаты или любители боксёрских поединков: ну-с, кто кого — мой друг прокурор меня или я его?

Недавно я пришёл к убеждению, что наша профессия бессмертна. Что Богу, если он достаточно демократичен, услуги адвокатов понадобятся и в день, когда он спустится на землю для проведения Страшного Суда. И даже после, уже при жизни на том свете. Никак не могу себе  представить, что и в раю люди вдруг перестанут грызться, и там, уверен, один безгрешный будет считать себя безгрешнее другого, святой одной веры станет утверждать, что он святее святого другой веры, они повздорят, и кончится всё тем, что оба надают друг другу по мордасам. Мы живём на грешной земле, мы иначе вести себя не умеем. Время от времени Всевышний посылал к нам то просветленного Будду, то мудрого Моисея, то спасителя Иисуса, то пророка Мухаммеда, то моралиста Конфуция, которые учили нас — не убий, не укради, не приставай к чужой жене, — и всё как об стену горох. Мы неисправимы. Ну а коли мы остались глухи к призывам божественных посланцев, то и на небе Бог вряд ли снизойдет до самоличного разбора человеческих дрязг. Он наверняка поручит эту работу нашему брату — судейским.

Когда меня снесут на погост, я узнаю, как там на небесах поставлено дело судопроизводства, а пока, чтобы уже тут не терять времени даром, решил заочно подготовиться к неземной адвокатской деятельности. Собственно ради этого я и стал полистывать сочинительские труды больших умов и святых душ, которыми забита библиотека моей жены, и ещё для того, чтобы не выглядеть глупее, чем она и её приятельницы.

Она у меня, так сказать, философ. Она у меня кандидат наук и член-корреспондент экологической академии, которую её коллеги сами создали и сами приняли друг друга в академики. Ни Сократов, ни Аристотелей среди них нет, никаких идей по переустройству мира они тоже не придумали, но раз в год собираются на каком-то форуме, чтобы поплакать по поводу гибнущей планеты. Моя благоверная принимает этот плач настолько близко к сердцу, что под её тлетворным влиянием я чуть было не бросил любимое занятие — охоту на диких зверей и птиц. Устоял в неравной борьбе слезоточивой науки с древней человеческой страстью; ружья крест-накрест так и висят поверх медвежьей шкуры в моём кабинете. Заветная мечта моей жены — оставить меня без работы, это чтобы никто в мире никого не обижал, никто никого не убивал, чтобы люди не топтали цветы и не плевали на асфальт. Я ей говорю, что для этого им надо было стать ангелами, но земной шарик, говорю, как  его  ни  крути, это большая коммуналка, где каждое государство — семья со своими внутренними и внешними претензиями, завистью, враждой и поножовщиной. Моя жена популярна в кругу политиков, чиновников и депутатов, я известен в судах и знаменит в уголовном мире. Профессионально мы разговариваем с ней на разных языках: у меня — смесь бюрократического с блатным жаргоном, у неё — синтез древнегреческого с не иначе как ирокезским. Во всём остальном мы с ней почти идеальная пара.

К философии я отношусь как к занятию чистоплюйскому, но жена этого не знает. У меня никогда не хватало мозгов понять, о каких это глобальных проблемах рассуждают  велеречивые любомудры. Совсем иной коленкор моя родная юриспруденция! Она вылезла из крови и грязи и неплохо живёт именно благодаря     человеческим порокам. Разумеется, я никогда не скажу вслух: да здравствуют человеческие пороки! — но я так иногда думаю. А вот да здравствует Уголовный кодекс! — это я произношу с удовольствием. Открываешь на любой странице — статья такая-то, деяние такое, тюремный срок такой-то, — всё ясно как божий день. А у них? Возьмешь с полки какую-нибудь заумь, ползаешь-ползаешь по страницам, пытаясь уразуметь, что тебе втюривает хваленая знаменитость на своем учёном сленге, и ни хрена, пардон, не понимаешь. Изредка, правда, темноту ума озарит вдруг бледный свет призрачного понимания, душа тотчас наполняется атмосферой интеллектуального комфорта, и ты осознаёшь себя не совсем уж узколобым.

Обычно мой интерес к лобастым вождям философского племени пробуждается тогда, когда они начинают собачиться. О-о, тут я словно попадаю в родную стихию судебных заседаний. Поскольку от приятельниц моей жены, когда они собираются у нас, только и слышишь: ах, Шопенгауэр, ах, Гегель, ах, ещё кто-нибудь там, — я, чтобы не выглядеть в их глазах уж очень-то беспросветным, снял как-то с полки ах-Шопенгауэра, начал листать и прямо-таки обалдел, увидев с какой яростью этот молодой зубастый волк вырывает кость славы у одряхлевшего Гегеля: «соломой набитая голова этого надутого дурака, наглое бесстыдство этого шарлатана выражено в крайне замысловатой, напыщенной, чванной и высокопарной словесной галиматье».

Ка-аков стиль, а! И, удивительно, никакой ни латыни, ни греческого, ни метафизики! У меня слух радовался, слыша столь поэтичную брань. Мои современники выражают негодование гораздо примитивнее, с помощью одной лишь нижепоясной атрибутики, проявляя на малой телесной площади невероятные словотворческие способности.

Своим восторгом я не мог не поделиться с женой, на что она сильно обиделась.

— У тебя просто обывательское любопытство ко всяким склокам, — и ушла на кухню наводить экологическую чистоту на и без того экологически чистую посуду.

Однако если во мне проснулся профессиональный интерес, от меня не так-то просто отделаться. Я пошёл вслед за ней, сел на табурет и сказал:

— Не сердись, дорогая. Меня заинтересовала не сама ругань, а юридическая сторона дела: подавал ли Гегель в суд города Берлина заявление о защите свой чести и достоинства? Сейчас ведь каждый определяет свое достоинство в рублях. Вот на днях…

— В то время честь защищали не рублём в судах, а вызовом на дуэль, — резко сказала она.

— Неужели Гегель вызвал Шопенгауэра на дуэль? О таком скандале непременно бы трезвонили до сих пор. Ну и на чём они дрались — на пистолетах или на шпагах?

— У них достаточно ума, чтобы этого не делать.

— Неужели  великий  старик  молча  проглотил  оскорбление? — гнул я свою линию.

— Отстань со своими глупостями!

Мне всегда доставляло удовольствие видеть, как её зелёные глаза мечут зелёные молнии.

— Не сердись, — сказал я сладким голосом миротворца. — На подобном процессе я бы с удовольствием взялся защищать и того и другого. Видишь ли, за одного только «шарлатана» можно оттягать в пользу Гегеля приличную сумму. За причинённый старику моральный и материальный ущерб.

— А если бы ты защищал Шопенгауэра?

— Тут ещё проще. Любой адвокат, — сказал я, — сразу ухватился бы за «соломой набитую голову» и потребовал проведения судебно-медицинской экспертизы. Пусть, дескать, врачи представят суду справку, что в голове профессора действительно нет никакой соломы. А поскольку на трепанацию своего диалектического черепа Гегель согласия не даст, то дело закроют за недостаточностью вещественных доказательств.

Жена хмуро выслушала и не засмеялась моей шутке. Ей не нравилось, когда я лезу в их философский монастырь со своим уголовными статьями.

В другой раз, тоже от нечего делать, я начал копаться в её библиотеке. Брал наугад какую-нибудь книгу, открывал на любой странице и смотрел: если ирокезских слов встречалось больше, чем русских, ставил на место. Одну, вторую, третью — всё ирокезы, ирокезы, ирокезы, и вдруг на глаза попалась строчка со знакомым именем — Герострат.  Смотри-ка, подумал, какой давний уголовник! Единственное, что я о нём знал, так это то, что этот негодяй спалил седьмое чудо света — храм богини Артемиды в Эфесе.

И вдруг адвокатским  своим нюхом я учуял, что дело это довольно тёмное. А познакомившись с очень коротеньким обвинением, увидел торчащие из него белые нитки небрежного шитья. Уж больно сомнительным выглядел сам мотив преступления — ради славы. Надо быть полным идиотом, чтобы в голову пришла такая идея. Но если у грека мозги съехали с рельсов, то он не подсуден. Его законное место в психиатрической больнице. Я попытался представить, как всё происходило? Что он после того, как храм заполыхал, вышел  на паперть до смерти довольный и обратился к сбежавшемуся на пожар с вёдрами и баграми народу с откровенным признанием:

— Почтенные граждане города Эфес! Я хотел прославить своё имя в веках, поэтому поджёг лучшее творение рук человеческих — храм богини Артемиды.

Ерунда! Не могло так глупо всё происходить. А мне грош цена как юристу, если я не разберусь в этом уголовном деле. Конечно, грека уже не воскресишь, отрубленную голову не пришьешь и его самого не спросишь: скажи-ка, любезный, как всё было на самом деле? И, чтобы избавиться от ощущения, что древние повесили мне лапшу на уши, я как крот закопался в окаменевшую почву греческого криминала.

Главная сложность — найти материалы уголовного дела. Уж очень много времени прошло.  Но я искал. И я нашёл. Это не была готовая папочка с прошнурованными ветхими папирусами и № дела. Такой она стала, когда я перелопатил пол-Греции. Скажу сразу, полностью реабилитировать Герострата мне не удалось, тут, как ни крути, а седьмое чудо сжёг все-таки он. Жаль, конечно, храм. Хотя до наших дней он все равно бы не достоял — ведь он был языческим, а метла каждой новой веры всегда очищает территорию от старых святынь для новых святынь.

При беглом знакомстве с материалами дела я выяснил, что Герострат не был ни идейным борцом, ни политическим экстремистом, ни антирелигиозным фанатиком, а всего лишь ничем не примечательным городским обывателем. Тихий, мирный человек, о которых говорят: мухи не обидит. Психически тоже нормальный. Не за что зацепиться.

Я так поприкинул: отчего обычно в наше время случаются пожары? В первую очередь грешат на короткое замыкание. Но тогда об электричестве ещё и слыхом не слыхали. Вторая причина: заполыхало от непогашенной сигареты? От этой версии тоже пришлось отказаться, поскольку Колумб в Америку за табаком ещё не плавал и, значит, греки в то время не курили. Другой бы адвокат на моем месте плюнул на это дело, но я мужик настырный и стал копать не только вглубь, но и в разные стороны. Прежде всего осмотрел храм и подсчитал ущерб от пожара: пострадали все сто двадцать колонн из парийского мрамора, на которых держалась рухнувшая кровля, сгорели искуснейшей резьбы врата из кипариса и самшита с позолотой, рухнули внутренние колонны из яшмы. Жрицам-девственницам и жрецам-кастратам кое-какие ценности из огня вытащить удалось, но все по мелочи. Я выяснил также, что на те злосчастные   дни и ночи выпали сразу два больших праздника — во-первых, сам месяц май принадлежал богине Артемиде и, во-вторых, у царя Филиппа родился сын, поэтому вся Греция гуляла так, будто заранее предвидела, что из мальчика вырастет знаменитый Александр Македонский. Время для поджога самое подходящее, когда на площадях стоят бочки с вином, в театрах певцы распевают арии из опер, на арфах играют знаменитые музыканты, поэты на всех углах славят царя и наследника, в цирках надувают мышцы олимпийские чемпионы, на стадионах бьются кулачные бойцы, а простые люди просто пьют и веселятся. Седьмое чудо света во время народного гулянья осталось, надо полагать,  без присмотра, потому что жрецы и жрицы не отстают от своих прихожан.

Это очень верно подмечено, что на ловца и зверь бежит. Так из древности передо мной появился эфесский журналист Феопомп, наблюдавший пожар и давший информацию в уголовной хронике. По его данным, в огне погибли картины знаменитых греческих художников, среди которых великолепный портрет новорожденного Александра кисти великого Апеллеса, рухнувшей кровлей был уничтожен прекрасный жертвенник с барельефами ещё более великого, чем Апеллес, скульптура Праксителя,  сгорела гигантская пурпурная завеса изумительной работы афинских золотошвей,  расплавилась огромная золотая статуя самой Артемиды Эфесской, представавшей взорам богинепоклонников в ниспадающей до пят тунике, украшенной горельефами быков и львов, собак и ланей, коней и вепрей, птиц и пчел, тунике богини-кормилицы с обнаженными восемнадцатью грудями, разбухшими от обилия молока.

Если бы Герострат вышел к толпе, возглавляемой истеричными девственницами и обозлёнными кастратами, и сказал: это я поджёг ради славы! — его бы тут же растерзали без суда и следствия. А суд-то был и помимо смертного приговора  вынес ещё и частное определение: запретить всем жителям города под страхом смерти произносить имя преступника.

И вдруг в одной из хроник Феопомпа я обнаружил как бы вскользь сделанную приписку, что Герострат дал свои показания под пытками. Вот тут я и подумал, зачем пытать, если человек вышел и честно признался, что совершил поджог? Судя по опыту советских костоломов ХХ века, из бедолаги можно выбить любое признание. Например, что он является тайным агентом эфиопской, персидской и сарматской разведок, или что он подготавливал покушение на царя Филиппа и его малолетнего сына Александра, или что он ревизионист и оппортунист, не признающий единственно верного учения Зевса, или, наконец, что он готовился нырнуть на дно мирового океана и убить трёх китов, на которых держится Земля. Нет, всё-таки твёрдо решил я, не могли эти чёртовы греки, среди которых жили Сократ и Аристотель, поверить в подобную чушь, это к нашему времени люди поглупели. Поэтому те древние следователи и выдумали весьма оригинальный  мотив  преступления — ради славы!

Исходя из своего судебного опыта, я прокрутил и такой вариант: когда вдруг появляется необходимость совершить поджог? Это делается, если надо скрыть крупные хищения. А не занимал ли Герострат, подумалось мне, руководящую должность на эпохальной стройке? Допустим, главного инженера или бухгалтера-экономиста? Строили-то, конечно, рабы, которые тоже, как водится испокон веков, приворовывали, толкая на сторону кедровую и самшитовую древесину, тесаные камни, строительный раствор на яичном желтке, кованые гвозди и другую мелочёвку. Зато к рукам начальства могли прилипнуть и драгоценные камушки с кипарисовых ворот, и золотишко с Артемидиной туники, и с договорами на подрядные работы могло быть не всё чисто, взятки там, подлоги, откаты и прочий мухлёж. В городе воздвигался храм, а на берегу Эгейского моря потихоньку вырастали виллы строительных боссов и у причалов появлялись роскошные яхты. Как поступают умные люди, узнав о приезде контрольно-ревизионной комиссии? Умные люди, чтобы скрыть финансовые махинации и хищения в особо крупных размерах, устраивают пожар.

Но и эта моя версия оказалась ошибочной. Если  воровство и было, то к Герострату оно не имело никакого отношения, ибо храм сгорел при царе Филиппе, а в эксплуатацию сдавался при царе Митридате, когда мой подзащитный ещё не родился.

Понимая, что на одних пытках защиту не построишь, я решил уже просто так, скуки ради, посмотреть, с какой помпой  происходили в те времена открытия храмов и напоминают хоть чем-то их открытия  наши открытия?  Посмотрел.  В принципе — ничем. Те же толпы ликующих горожан на площадях,  те же именитые гости, местная знать, элита. Перед резными вратами натянута алая лента, играет оркестр в ожидании прибытия царя Митридата. И вот он появляется верхом на белом коне в окружении блестящей свиты и телохранителей. Двести пятьдесят лет строился храм, и можно понять чувства Митридата, которому судьба преподнесла божественный подарок — право открытия седьмого чуда света!  Просто подойти и перерезать алую ленту ему представлялось слишком примитивным действом для столь великого исторического момента, и, прежде чем браться за ножницы на золотом подносе, он поднялся на кровлю двускатной крыши и велел подать ему тяжёлый лук. Затем вынул из колчана стрелу, натянул тетиву и выстрелил. Стрела пролетела двести тридцать четыре метра! И тогда с крыши храма царь объявил свой указ:

— Всякий человек,  находящийся  внутри круга, границы которого обозначила воткнувшаяся в землю стрела, отныне будет находиться под защитой богини Артемиды. Никакая власть, даже царская, не действует на этой территории. Каждый находится под опекой самой богини!

Естественно — крики восторга, гром аплодисментов, оркестр играет что-то вроде туша…

Я никогда не был в ладах с математикой, у школьного учителя всегда прокисала физиономия, когда он вызывал меня к доске, однако он настолько меня вышколил, что формула площади круга все-таки застряла в моей гуманитарной голове: S = pR2. Электронный калькулятор, на котором я складываю свои кровные гонорары и отнимаю некровные налоги, сотворил все положенные действия и выдал цифровые размеры митридатова круга. Чтобы наглядно представить себе этот царский  подарок богине, я подошел к окну и на глазок прикинул,  какую территорию занял бы в нашем городе митридатов круг? Приличный получился бы круг. В него вошёл бы сад «Липки», стадион «Динамо» с футбольным полем и беговыми дорожками, площадь с памятником великому революционеру-демократу Чернышевскому и ещё небольшие Собачьи Липки, куда владельцы выводят своих питомцев порезвиться и справить нужду.

Город Эфес, как любой портовый город, пользовался в Греции дурной славой, а поскольку сюда сходились все азиатские и европейские дороги, то слава была крайне дурной. Это был центр куртизанок и кутил, ювелиров и певцов, мимов и флейтистов, магов, гадателей и колдунов, это был центр коммерции, банальной роскоши и преступности, где с наступлением темноты добропорядочные граждане опасались выходить на улицы, кишащие пьяными матросами, шайками беглых рабов, насильниками, грабителями и убийцами.

Весь май, посвященный богине плодородия Артемиде, в городе бушевала ярмарка. На базарах, площадях и улицах торговали товарами со всего мира. Городские власти организовывали пышные представления и шествия: почетных жителей наряжали  кого Зевсом, кого Аполлоном, кого Гермесом в белые и золототканые одежды, увенчивали коронами с жемчугом и драгоценными камнями, и под пронзительный писк флейт, бренчанье тамбуринов, под грохот и звон тимпанов спустившиеся с Олимпа боги шествовали по улицам в сопровождении пляшущей толпы. В театре на тридцать тысяч зрителей разыгрывались комедии и трагедии, местные эфесские поэты и музыканты соперничали со столичными знаменитостями, в цирке проводились бои со зверями, под колоннами храма жрицы-девственницы торговали маленькими серебряными статуэтками богини Артемиды, а жрецы-кастраты сторожили такие же статуэтки, выставленные для целования народу.  На ежегодный праздничный карнавал в Эфес прибывали не только купцы из Египта, Индии и Китая, следом за ними в городе появлялись выдающиеся евразийские воры, грабители и мошенники. Вот кому был на руку царский подарок Митридата, вот кто прежде всего оккупировал площадь, закрытую для правосудия. Все те, кому грозили плаха, кнут или тяжёлое весло на галерах, находили теперь защиту под широким подолом многогрудой богини, накрывавшим площадь в сто семьдесят две тысячи квадратных метра.

Тут-то всё и встало на свои места. Герострат — жертва царского указа. То ли его ограбили, то ли убили сына, то ли изнасиловали дочь, то ли вырезали всю семью, но что-то произошло чрезвычайно криминальное. И, главное-то, он знал преступников, он указывал на них властям, но тогдашние полицейские разводили руками, говоря, что они не имеют права на арест в пределах храмовой площади, что надо надеяться на месть самой богини. И тогда жаждущий возмездия Герострат решил: чтобы избавить город от преступников, чтобы отомстить за всех ограбленных и обесчещенных сограждан — нужно избавиться от митридатова круга. Поэтому, выйдя на ступени полыхающего храма,  Герострат кричал в гневе: «Нет храма — нет митридатова круга — нет спасительной зоны для убийц! Да здравствует правосудие!» Потому и понадобились пыточных дел мастера, чтобы заткнуть рот, порочащий царские указы.

Поставив точку, я завязал тесёмочки на папке с уголовным делом №1 «Поджог храма Артемиды» и уже хотел похоронить его в левом ящике письменного стола (в правом хранились ружейные патроны, барклаи, закрутки, шомпола, патронташи и прочие охотничьи причиндалы), как вдруг подумал: а почему бы не познакомить с расследованием современных греков? И, дабы не тянуть резину, тут же отшлёпал на компьютере кассационную жалобу в Верховный Суд Греции в Афинах, предлагая в связи с вновь открывшимися обстоятельствами уголовного дела по поджогу храма Артемиды вернуться к его рассмотрению и, хотя бы задним числом, реабилитировать их соотечественника Герострата. Потом отпечатал второй экземпляр для их посольства в Москве — на тот случай, если в Верховном Суде никто не станет переводить мою жалобу с русского на греческий.

— Это куда это? — удивилась жена, читая адреса на конвертах, когда я попросил её бросить письма в почтовый ящик.

— Куда-куда — в Грецию! Разве не видишь?

Пришлось поделиться с ней результатами расследования.

— Или тебе нечего делать, или ты с ума сошёл, — сердито сказала она.

— А что ты скажешь, дорогая, если моё расследование их заинтересует?

— Не заинтересует. Я знаю чиновников. Они везде одинаковы, что в России, что в Греции, что в Буркина-Фасо. Тебе даже не ответят. — Потом на её лице появилась полуулыбка-полуусмешка: — Уж если в тебе открылся писательский зуд, напиши исторический детектив. Это интересней, чем жалоба.

— Жалоба — это документ, а детектив — это враньё. Надо будет придумывать, какого Герострат роста, какой цвет глаз, какие любил розочки-цветочки, как молился в храме. Откуда я знаю, как он молился и молился ли вообще. Врать надо талантливо, а таким талантом меня Бог не наделил.

— То, что ты называешь враньём, в литературе называется художественным вымыслом.

— Да я бы твой портрет не мог написать иначе как в информациях «Их разыскивает полиция»: рост метр семьдесят, худощавого телосложения, правильные черты лица, нос прямой, глаза с удлинённым разрезом, цвет зелёный, легко входит в доверие к окружающим. Особые приметы… Ну, какие у тебя особые приметы — заметная родинка под мочкой левого уха.

— А у тебя какие приметы?

— У меня одна — я тебя обожаю.

Она засмеялась и ушла с моими письмами.

К моему удовольствию жена ошиблась. Через пару недель я достал из почтового ящика конверт, прямо в лифте вскрыл его и прочитал:

          «Уважаемый господин Небоскрёбов!

Большое Вам спасибо за внимание и любовь к нашей древней истории и культуре».

И неразборчивая подпись какого-то посольского клерка.

Отписался, стервец! Хоть подумал бы: какая любовь, какая культура, если после дурацких указов  люди вынуждены храмы жечь? Нужно мне его фальшивое спасибо, как кобыле пятая нога. А из Верховного Суда так и не ответили. Подлецы, конечно. Ни за что ни про что угробили и опозорили человека на все века и перед всеми народами и даже спустя время не желают смыть грязь с его имени. Бюрократы ещё почище наших. Впрочем, зря я на наших, наши наоборот, наши хоть с опозданием, но постоянно кого-нибудь то реабилитируют, то амнистируют, то вообще оправдывают. Не-ет, греки нашим в подметки не годятся. Что ж, если им ничего не надо, то какой резон мне, русскому адвокату, затевать кассационное сутяжничество по поводу их уголовной фальшивки? Ведь это их грек влип во всемирную историю, это не наш русский Герострат нагадил на их славную во всех отношениях нацию.

Реклама

Об авторе Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 комментария на «Юрий Никитин. Реабилитация Герострата»

  1. Браво! Я согласен с адвокатом. Это замечательное расследование, пожалуй, самого удаленного от нас по времени преступления. Мне по душе такой энтузиазм и принципиальность. Надо максимально расширить эту информацию. Заодно и подумать над поиском истинных виновников уничтожения Александрийской библиотеки.

    Нравится

  2. Наиль Акчурин:

    А мне в этом отрывке наиболее ценны рассуждения автора, полёт его мысли, работа с документами, взаимоотношение с женой и , конечно, работа писателя со словом.

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s