Владимир Фёдоров. Лунная соната

Задержавшись в Магадане на несколько часов из-за погоды, самолет приземлился в Колымске уже под вечер. Слава Богу, успели сесть на полосу, приспособленную только для дневных полетов. «Наконец-то на месте», — с облегчением вздохнула Анна, ступив на твердую каменистую землю, на которой не стояла уже почти десяток лет. Да, в последний раз она прилетала сюда с матерью после окончания школы — всего на недельку, как всегда — попроведывать деда. Помнится, тогда был самый конец июня, и вовсю сияли своим матовым светом белые ночи. Стояла такая необычная для Заполярья теплынь, что самые отчаянные смельчаки даже начали купаться Колыме. Окунулась пару раз и она, чтобы было потом о чём рассказать в Москве подружкам.

А сегодня — десятое августа, и Север начинает заметно уже заявлять о себе и этими ранними сумерками, и потускневшей листвой невысоких березок, и прохладным ветерком, тянущим с реки.

Зябко поведя плечами, Анна достала куртку, надела ее и, подхватив объемистую сумку, решительно зашагала по тропинке.

— Де-вуш-ка, вам не туда, — чуть игриво, с улыбкой окликнул ее подошедший к самолету молодой парень в авиационной форме. — В поселок надо направо.

— А мне налево, — чуть улыбнулась и она в ответ. — Мне к Зарубину.

— А-а, к Робинзону, извиняюсь, Петровичу… Тогда правильно курс взяли. А вы кем ему приходитесь?

— Бабушкой.

— А не боитесь, бабуля, заплутать в темноте и неизвестной местности? — В глазах парня вспыхнули веселые огоньки. — Если бы не дежурство, я бы мог вас проводить…

–  Спасибо, сама доберусь. Я уже тут бывала.

– Тогда ой… – Парень с сожалением развел руками, провожая взглядом стройную фигурку.

Хотя, если честно, шагать пару километров одной, на ночь глядя, по не слишком-то наезженной безлюдной дороге – удовольствие небольшое. И она в глубине души была бы не прочь заполучить в попутчики этого авиатора. Да и сумку, глядишь бы, поднес –  тяжеленная — мама постаралась нагрузить московскими  продуктами и обновками для деда… А впрочем, за годы студенчества Анна привыкла к самостоятельности, обойдется и на этот раз.

И все-таки странный у них дед. Ведь и не скажешь, что по  характеру бирюк, а вот поселился на отшибе еще во время войны, совсем молодым парнем – и как отрезал.  Не хочу, мол, со всеми вместе, в этой толкотне жить! А какая толкотня в их маленьком полусонном Колымске?! Его бы в Москву вывезти, вот там бы он увидел, что такое толкотня. Только никогда дед туда не приедет: сотни раз уже мать и писала, и сама приезжала, звала – бесполезно, никакими клещами его с колымской заимки не выдрать. В конце концов они все с этими смирились: пусть доживает как хочет…

Вот и ходит в отшельниках. Поселковые и кличку ему соответствующую приклеили – Робинзон – только что довелось услышать. Но у Робинзона хоть Пятница был, а дед, как похоронил жену на третьем году жизни, так и бобылюет до сих пор. Бабушку Лукерью даже мать не помнит. Говорят, она от сердечного приступа умерла, а дед, видно, сильно ее любил, даже схоронил не на общем кладбище, а на бугорке рядом со своей избушкой. И дня  не бывало, чтобы могилку не проведывал. Подойдет и что-то шепчет потихоньку, головой кивает…

Ну, это тогда, десять лет назад. А сейчас сдал, наверное. В последних письмах писал, что болеет часто, особенно поясница донимает. Собственно, это и стало главной  причиной поездки Анны. Нет, конечно, ей очень хотелось повидать родного деду Пашу, выбраться к которому все последние годы не позволяли то учеба, то практика, то стройотряды, но нынешние короткие и печальные весточки его заставили махнуть рукой на все обстоятельства и планы. К тому же теперь позади и училище, и мединститут, и ординатура. И кому, как ни ей, свежеиспеченному доктору, поехать к старику и разобраться с его хворями. По дедовским жалобам она загодя целую аптечку подобрала – и травы, и таблетки импортные дефицитные, и мази. И не только шприц, но даже скальпель и иглы зачем-то уложила в коробку, позже уже посмеявшись над собой: хирург есть хирург…

За мыслями об этом и воспоминаниями детских веселых наездов в далекие колымские края было не столь неуютно шагать по темной, сжатой с боков деревьями дороге. «Вот обрадуется-то старый такому сюрпризу, – предвкушала она момент встречи. – Ждет-то он после пятнадцатого, а я десятого нагряну! Так и писал в письме, мол, голубика к тому времени поспеет, варенья наваришь да увезешь, чтоб не впустую в даль такую лететь-то… Варенье из здешней голубички – это, конечно, неплохо, но не в нем главное, да и все дела будто специально так сложились, что подтолкнули вылететь раньше».

За деревьями мелькнул неяркий огонек, и Анна радостно прибавила шаг. Еще немного – и она вышла на прогалину к берегу реки, над которой вычерчивался силуэт старого дома, подсвеченный одинокой тусклой лампочкой на столбе. Свет чуть просачивался и из щелей ставен, скрывавших окна.

Над лесом медленно всплыл белый диск луны, как бы решив хоть напоследок высветить дорогу столичной гостье. «Ну, уж теперь-то и без вас обойдемся», – отметила про себя Анна.

В синеватых лучах знакомо блеснула старинная медная ручка, невесть какими путями и когда попавшая на дверь простецкого жилья. Анна нажала на нее, потянула, – заперто. Постучала тихонько, потом чуть погромче. Никакой реакции, только в доме раздался приглушенный стенами то ли громкий вздох, то ли стон. Она заколотила по двери сильней – странный звук повторился. Мелькнула нехорошая мысль: дед слег так, что не может подняться и отпереть. Анна торопливо шагнула к крайнему ставню и, продолжая стучать, с невольной тревогой прокричала в неплотный притвор:

–  Деда Паша! Дедуля! Это я, Аня! Это я, Аня, приехала!..

Видимо, хозяин услышал. Внутри почти сразу что-то зашевелилось, брякнул крючок на первой двери, потом – в сенцах. На пороге появился явно потрясенный дед с взлохмаченными волосами и не то что безрадостно, а почти даже с горечью и досадой глянул на девушку.

«Не узнал, – сообразила она, – не мудрено, столько лет не видел». И снова произнесла:

— Это же я, дедуля, Аня, твоя внучка Анюта, приехала…

– Да вижу… — Взгляд и лицо старика чуть потеплели. — А пошто так рано-то? Я жа писал, что после пятнадцатого…

— А вот не утерпела! Да и сюрприз, тебе хотелось сделать. А ты что, не рад?..

— Да как не рад! — дед попытался улыбнуться. — Очень даже рад. Проходи, мнученька! Чё я тебя, старый дурак, на пороге-то держу! Это со сна я, прости, привиделась тут чепуха какая-та… Спину ломит, вот и лезет в голову всякое…

– Ничего, теперь мы займемся твоей спиной, — весело подхватила Анна, ступая на давно не мытые тесаные половицы. — Ну, как ты тут поживаешь?

– Да так себе, по-стариковски. Не больно-то у меня прибрано тут, звиняй, не ждал, руки не дошли.

— Не волнуйся, утром вместе порядок наведем. А пока — принимай московские гостинцы и приветы от отца и мамы. — Анна поставила сумку на табурет и принялась выкладывать из нее на стол продукты и одежду. Дед только всплескивал руками:

— И куда это столь всего! Такую тяжесть на себе пёрла! Мне теперя уж и не надо ничего… Ну, ублажила, мнученька, ну, ублажила!..

Было видно, что дед искренне тронут, но какая-то горечь так и не уходила из его глаз.

— И вот тебе напоследок чекушка! — Анна выставила рядом с колбасами и сыром маленькую бутылку «Столичной». — Сейчас примешь чуток за встречу, а потом я тебе спину самой новой мазью натру. Я же теперь доктор, дедуля, дипломированный врач, хирург.

— Ишь ты, доктор, — с уважением и легкой грустью повторил он, — а давно ли, кажется, под этот стол пешком бегала! Да, летят года, летят… Ну, эта, ты, небось, с дороги-то проголодалась. Я счас к твоим гостинцам своих припасов достану — грибков свеженьких, сига малосольного, чаёк подогрею…

— Да тебе со своей спиной-то…

— Ничо-ничо! Не каждый день мнучка приезжает! А ты пока располагайся тута, в другой половине. Там все, как при вас было, не тронуто, только вот, беда, полы не помыл…

После неторопливого ужина с разговорами Анна сделала деду массаж, натерла спину “Финалгоном”, укутала потеплее. Освобожденный от боли и сморенный чекушкой, он вскорости тихо засопел, хотя и пытался, гоня сон, расспрашивать о внучкиных докторских делах и о своей дочке-москвичке.

А вот Анна никак не могла уснуть. Сказывались впечатления долгого и необычного дня, и, конечно же, разница во времени. В Москве сейчас был лишь полдень.

Она пролежала с открытыми глазами, переворачиваясь с боку на бок, час, потом другой. Дедовские ходики в переднем углу пробили двенадцать. И почти сразу за их негромким боем раздался еще более тихий стук в ставень.

«Показалось, — прислушалась она, приподнимаясь на локтях. — Кто тут может ночью оказаться, в такой дали? Ветер, наверное… Нет, точно кто-то стучит… Это что же, еще один ночной гость? А может, гостья?.. Уж не потому ли старый так безрадостно меня встретил?.. Другую ждал?… Бабуську из поселка?.. Но какая бабуська сюда доковыляет по темноте?.. А может, молодая вдовушка?.. Стук-то явно немужской, больно уж тихий какой-то. Заплутавший так вкрадчиво стучать не станет. Ну, старый греховодник… Придется разбудить, хоть и неловко получится. Но сначала гляну…».

Анна накинула халат, неслышно отворила дверь в сени, подошла к наружной и припала глазом к щели.

На крыльце стоял высокий немолодой мужчина. Лунный свет серебрился на сединах его коротко остриженных волос и бороды, освещал утонченное интеллигентное лицо, делая его неестественно бледным и аскетичным. Будто услышав ее, мужчина торопливо сунул руки в карманы грубой брезентовой робы и замер в ожидании.

Повисла долгая пауза, а потом Анна все же осмелилась.

— Кто вы? — спросила она негромко. — Вам кого?

По дрогнувшим векам мужчины было видно, что он не ожидал услышать женский голос из-за двери. Замявшись в нерешительности, ночной гость неуверенно и тихо произнес:

— Извините за беспокойство… Я к Павлу Петровичу… Я не знал, что вы у него, иначе бы не потревожил…

— У вас что, какое-то срочное дело к нему?

— Да не то чтобы срочное…

— Понимаете, он сильно болен, едва заснул…

— И вам бы не хотелось его будить…

— Да, если, конечно, в этом нет особой необходимости. Но… — Наполненный какой-то доброй печалью взгляд мужчины и его извинительный тон начали вызывать у Анны расположение. — Но… если надо… Минуточку, я отопру. — Анна щелкнула выключателем, откинула крючок и распахнула дверь.

— Проходите!

— Нет-нет, благодарю! — Мужчина сделал шаг назад, за черту упавшего в дверной проем снопа света. — Может быть, только одна небольшая просьба…

— Пожалуйста.

— Коли уж мы увиделись, передайте Павлу Петровичу, что заходил Альтов. Завтра вечерком я еще раз загляну.

— Как же вы в такую ночь назад в поселок доберетесь?

— Не волнуйтесь, для меня это несложно. Понимаете ли, привычка. Да и луна сегодня, я бы сказал, необыкновенно яркая. Так что доберусь, голубушка. Вот жаль, что вас разбудил.

— А я и не спала. Только сегодня из Москвы прилетела, не подстроилась еще под местное время. Деда вот решила попроведывать да подлечить. Внучка я его, Анна.

— Очень приятно. А я, как уже говорил, — Альтов, Дмитрий Ильич. Про… — Он слегка запнулся и быстро произнес: — простой житель здешних мест. А вы, значит, из самой Белокаменной. — Взгляд мужчины на мгновение оживился. — Да, Москва-столица… А я, знаете ли, там вырос. На Тверской… Сколько лет прошло… Изменилось все, наверное, сильно…

— А вы заходите как-нибудь, — пригласила с улыбкой Анна, — вот и поговорим как земляки.

— Спасибо! — Мужчина вежливо склонил голову. — Не смею больше задерживать. Еще раз извините, покойной ночи вам, голубушка…

— До свидания! Заходите. — Попрощавшись и закрыв дверь, Анна невольно отметила: «Прямо аристократ прошлого века. И откуда он тут? Наверное, еще с гулаговских времен, не по своей воле… Но среда, видимо, свое делает: вежливый такой, а рук из карманов так и не вынул. Или с руками что-то у него не порядке?..»

Заснув почти под утро, она пробудилась только от легкого прикосновения к плечу и дедовского голоса:

— Вставай, Аннушка, обед уже на столе. А то так все сутки перепутаешь. Это сколь же ты времени проспала-то?

Анна, потянувшись, глянула на часы.

— Да и не так уж много, дедуля. Я же почти всю ночь уснуть не могла, часов до четырех.

– Всю ночь?!. — голос деда дрогнул, выдавая волнение, он торопливо вышел на кухню.

— Да ничего страшного, дедуль, поспешила успокоить его Анна,  – после перелета это дело обычное. Сегодня-завтра войду в колею. А как твоя спина, полегчало?

– Отпустила напрочь, и не чувствую. Спасибо, мнученька! — Дед пытался говорить весело, но у него не совсем получалось. И эта… ночью-то, безо сна, не скучно было.., ну, не боязно?.. Темень такая, глушь, да и дом-то старый… Прислышалось чё вдруг…

— Не боязно, дедуля. — Анна поднялась с постели, накинула халат и направилась к умывальнику. — Я же медик, дедуля, материалист, в домовых и привидения не верю. Даже покойников не боюсь, довелось в анатомке с ними повозиться. — Она повернулась к деду с зубной щеткой в руке. — А вот один гость, довольно поздний, нас посетил. Да мы с ним из-за твоего радикулита будить тебя не стали. Он сегодня вечерком снова зайдет.

— Что за гость?.. – дед опять заволновался.

— Интеллигентный такой, Альтов.

— Альтов?! — Старик, побледнев, тихо опустился на табурет. — Так я и знал!.. Так и знал… И что он?

— Ну, постояли на крылечке, поговорили. — Анна, плеская водой на лицо, все же почувствовала, как за ее спиной обеспокоился дед. — А что, у тебя с ним какие-то проблемы, неприятности?

— А он тебе ничего не рассказывал?

— Ну, сказал, что коренной москвич, что давно тут, что дело у него к тебе есть, но не очень срочное… Если не секрет, что за дело-то? — в голосе девушки тоже зазвучала тревога.

— Понимаешь… — Дед был явно подавлен и с трудом выталкивал из сёбя слова. — Как бы сказать-то тебе… Давнее это дело у нас… А он, ну… не совсем, что ли…

— Нормальный?

— Навроде. Не как все он. Не как мы с тобой… И точно придет сегодня. И завтра еще придет. И никуда мне от него не деться…

— Психически больной, что ли? — Анна пыталась как-то прояснить для себя ситуацию.

— Да не то чтобы больной… Но ты его не слушай, двери ночью не открывай. И вообще, не говори с ним!.. Так покойней для тебя будет…

— Что-то ты темнишь, дедуля. Я же врач, и если он больной… — Анна направилась к старику. — А ну-ка, выкладывай начисто, что там у вас с ним! Может, я и помочь смогу…

— Что! Что у нас?! — дед, неожиданно срываясь, почти закричал с дрожью в голосе. — А то, что я тебе велел приезжать после пятнадцатого! Вот что!.. И не было бы ничего!..  – И вдруг, будто сломавшись, он уронил голову на стол и по-детски заплакал так, как может плакать лишь вконец измученный взрослый человек.

— Что ты, дедуля! — Анна на миг оторопела, а потом принялась гладить старика по плечам и голове. — Ты что, дедуля, успокойся… да не надо так, дедуля! Ты лучше расскажи все, что-нибудь и придумаем вместе, а я сейчас капель тебе успокоительных…

— Крест он мой, мнученька… Смертный крест на всю жизнь… — дед продолжал всхлипывать. — И никто не знал о том до вчерашнего. Кроме Лукерьи. Она и померла через него, сердце не выдержало. А теперь вот ты…

— Что за крест, деда? — Анна почувствовала озноб на руках. — И бабушка Лукерья из-за него?..

— Коль уж так вышло, повинюсь я тебе, мнученька. Расскажу. Всё одно — недолго мне жить осталось на этом свете, хоть половину камня-то с души снять… — дед почти успокоился, только весь как-то почернел лицом и согнулся. — Садись-ка рядом да слушай. Долгий рассказ-то будет… И эта… ты тута обмолвилась, мол, медик, материлистка, не во что не веришь такое. Придется поверить, мнученька. Ты же сама его видела. А его нет, Альтова-то…

— Как это нет? — не поняла Анна.

— А вот так, мёртвый он давно, а это дух его ходит.

— Как, мёртвый?!. — По спине Анны невольно побежали мурашки, хотя разум и отказывался верить в услышанное.

— Обнаковенно. Мёртвый — и всё. Ты не бойся, я покуда еще в своем уме. Слушай да не перебивай… В самом начале войны это все вышло. Лагерей тогда тут было — тьма, на каждой полусотне километров. Мильёны людей сидели, ну и, понятно дело, побеги случались. Из лагерной охраны и энкэвэдэшников тогда многих на фронт позабирали, и где им было в нашей тайге самим беглецов искать. Оно, конечно, искали, но не больно-то находили — силенок не хватало поглубже забраться. Вот и додумались они промысловиков к этому делу приспособить. Собрал той осенью нас начальник Колымлага полковник Смирнов и объявил, мол, так и так: на вашем участке ушли в бега трое злейших врагов народа, немецких шпионов и диверсантов, и ежели выйдут они к жилухе, — большой вред государству нанесут. Поэтому нельзя их с Колымы выпустить. И фотокарточки все троих показал, Альтова в том числе. Описания их дал — ну, рост там, волосы, глаза… Мы, понятное дело, притихли — пацаны еще все, допризывники, хоть и своего ума не имели, но на людей-то не охотились, какие бы они раззлодеи ни были. А Смирнов поглядел на нас и говорит: «Это вам фронтовой приказ от самого товарища Сталина, потому как наш фронт проходит по Колыме. Товарищ Сталин сказал: если враги не сдаются, их уничтожают!» А потом добавил, что за каждого убитого гада установлена награда — по мешку муки и крупы. По тем временам, мнучка, это целое богатство было. А чтобы его получить, велели нам, после того, как мы их… эта… кончим, отрубить руки по кисть и принести в ихний лагерь. Как доказательство вещественное…

Дед тяжело вздохнул, вытянул дрожащими пальцами беломорину из пачки, закурил. Анна сидела, не шелохнувшись.

— Понятное дело, разные пацаны среди нас были. Кто-то сразу позарился на харч и попер самые глухие места проверять, а кто-то и не захотел брать на душу грех из-за недолгой сытой жизни. И я не думал его специально-то… Но, как на беду, вышел дня через три утром на берег своей речки, а он, глянь, у воды сидит, умывается — рядышком, метрах в двадцати. Перекат шумит, он меня и не слышит, да и за кустами я. А я его сразу признал по описанию и фотокарточке — рослый, голова седая и борода тоже. Раз пять карабин поднимал и все не мог выстрелить. И, может быть, и не выстрелил бы вообще, но он вдруг вскинул вверх лицо и весело так рассмеялся. Тут меня зло и взяло: радуется, вражина, что дальше свои черные дела творить будет! Ну и снял я его первой же пулей… А вот руки отрубить еще страшней оказалось, чем застрелить. Но дело-то уж было сделано, и, если честно, то жалко стало два мешка харча в такую голодуху терять. Собрался я с духом, примерился топором, отвернулся и… Потом другую. Завернул их в запасную портянку… — Дед замолчал, погасил окурок, зло вдавив его в блюдце. — А какой он ни есть — все же человек. Не бросать же его зверью на растерзание. Втащил на берег, вырыл яму, как положено, и похоронил. На дереве затес сделал и крест вырубил… Потом в лагерь, значит… Начальник снял с рук отпечатки: все совпало. Выписал бумагу на склад под продукты, по плечу похлопал, мол, герой, выполнил сталинский приказ! А потом со смешком и вернул мне «доказательства» — возьми, говорит, на память, какой-никакой трофей охотничий. Завернул я их обратно в портянку и зарыл под валун на въезде в поселок…

Старик опять надолго замолчал, было слышно, как одинокий комар, гудя, раз за разом тычется в оконное стекло.

– А на другую осень, ровно в день, когда я его убил, Альтов и появился. С той поры приходит регулярно, три ночи подряд с десятого августа. Потом опять целый год нет его.

– И что он?… — Анна была потрясена теперь не меньше деда.

– Руки назад просит. Одно только и повторяет: верни, мол, мне мои руки… А как я ему их верну?!. Теперь-то мне уж понятно, что никакой он не шпион, не враг народа, а ничего уж не изменишь. Убил невинного человека — и нет мне прощения!.. Крест он мой, говорю… И готов я на свете том на любую кару… И Лукерьина  смерть – на моей черной душе… Первые два года, как поженились, сумел я ее на эти дни то к матери, то к подруге в гости услать, а на третий — не получилось. Не захотела — и все. Ну и услышала ночью, как он со мной говорил. Выскочила на крыльцо — и упала… И дом-то этот на отшибе я тоже через него построил, чтоб ненароком не увидел кто. Думаешь, больно весело мне тут одному жить, да еще с таким грузом на душе. Порой волком выть хочется. Вот такой я, мнученька, проклятый человек…

Дед закончил рассказ, а Анна даже и не нашла сразу, что сказать. Давно остыли уха и чай, а они все сидели, переваривая каждый по-своему эту беду. Материалистские догмы в голове Анны рушились одна за другой, но никак еще пока не давали принять новые условия нереальной реальности, позволить мыслить ее законами.

К вечеру Анна решилась:

— Я поговорю с ним, дед. С ним самим.

Дед прореагировал так, словно ждал и одновременно очень боялся такого решения.

— Не-ет, мнученька! — выдохнул он, — только не это. С меня одной Лукерьи хватит! Не пушшу к нему. Запру сенцы — и не пушшу! Как я потом перед матерью-то твоей…

— Для бабушки Лукерьи это неожиданность была, а я все знаю и даже уже общалась с ним. Понимаешь, может, он скажет такое, чего не знаем ни ты, ни я…

— Все одно — не пушшу! — не сдавалася дед. Он вскочил было со своей кровати, но тут же осел обратно от резкой боли в спине и невольно простонал.

— Опять радикулит? — Анна бросилась к нему, поддержала и медленно опустила на постель. — Сейчас мы тебе укол сделаем. Даже… парочку для надежности.

Она достала две ампулы — одну с болеутоляющим, другую — со снотворным и ввела старику полуторные дозы. Через полчаса он тихо засопел, вздрагивая время от времени во сне.

Оставшиеся часы до полуночи тянулись мучительно долго. Анна уже в сотый, наверное, раз отложила книжку, когда раздался тихий стук в окно.

Она хоть и убеждала днем и деда, и себя, что готова к такой встрече, но сейчас руки её вдруг стали леденяще-холодными, а губы принялись невольно подрагивать. И все же Анна решительно распахнула дверь и первой поздоровалась.

— Добрый вечер, Дмитрий Ильич.

— Добрый вечер, Анечка, — произнес гость негромко и грустно улыбнулся. — Опять вы меня встречаете. А что, дедушка, не выйдет на минутку?

Анна посмотрела ему прямо в глаза и решила разом расставить все точки над i:

— Я знаю, что дед убил вас.

Альтов невольно отшатнулся назад, но уже через мгновение нашелся и так же выдержанно произнес:

— Что же, тогда нам с вами больше не надо притворяться. Надеюсь, я не вселяю в вас суеверный страх или отвращение к покойнику?

— Нет. Конечно, нет! — поспешила успокоить его Анна. — А дед мне сегодня все рассказал. Он очень жалеет… Ему сказали тогда, что это приказ самого Сталина…

— И пообещали два мешка…

— Да, и это было. Но сейчас он кается каждый день. Сегодня даже плакал. Его сама жизнь наказала. И жену потерял из-за…

— Меня. Да-да, не возражайте, это мой грех. Я тогда был еще очень зол на него и нетерпелив и не подумал, чем может закончиться разговор, услышанный бедной женщиной…

— Дед ее очень любил…

— Я догадывался, что он не отпетый мерзавец. Хотя бы потому, как он обошелся со мной после того рокового выстрела. И потом он приходил, уже когда Сталин умер. Оградку поставил, крест, фамилию написал на табличке. Но, понимаете, мои… — Альтов смущенно вытянул из карманов руки с отрубленными кистями. — Вот они… Я знаю, вы — врач, не испугаетесь, потому и показываю. И я без них…

— А разве в вашем мире это имеет значение? Насколько я слышала, туда уходит бестелесная душа?

— В общем-то так, но у меня, Анечка, особый случай. Я профессор Московской консерватории, точнее — бывший профессор. Пианист, лауреат многих конкурсов, в том числе  и международных. Думаю, вам не надо объяснять, как много значат для пианиста руки. Без них я — ничто. И душа моя, видимо, без их составляющей не полноценна. Во всяком случае, она не может покинуть ваш мир уже четыре десятка лет. Только из-за этого. Других грехов на мне нет, даже ваш дед знает. А на Колыме я оказался только из-за того, что имел неосторожность слегка поиронизировать при студентах по поводу одной симфонии, посвященной великому вождю. Первые три года «отсидел» в магаданском театре Гулага, где тогда было множество прекрасных артистов. А потом однажды отказался играть на ночной попойке энкэвэдэшников и, как говорили в наше время в зонах, загремел в здешние места с прибавкой к сроку. На второе лето ушел в побег, можно сказать, случайно, ситуация подтолкнула. Хотя понимал, конечно, что шансы выбраться с Колымы ничтожны. Думал — проберусь за границу, там меня еще помнили… А теперь представьте себе, Анечка, сколько лет я томлюсь после смерти в своем теле. Пять лет Гулага по сравнению с этим — просто пустяк. И лишь трижды в году я могу совершить свое жалкое паломничество к дому убийцы, извините, вашего деда, и попросить его вернуть мне руки…

— Но ведь он бессилен сделать это, жизнь нельзя обратить назад. Он не вернет их вам никогда…

— А вы?

— А что я? Если бы я могла…

— Но вы же врач, хирург…

— Если бы вы были живым пациентом… Впрочем, в вашем случае понадобилась бы мгновенная сложнейшая операция, и никто бы не гарантировал полной удачи.

— Да, я, увы, не живой пациент, но я же существую, значит, реален. — Альтов горестно покачал головой. — И вы меня не поняли, девочка… Что же, очень жаль. Позвольте откланяться…

— Постойте, я, кажется, кажется… я начинаю догадываться, что надо сделать, — попыталась остановить его Анна, но Альтов, сделав шаг назад, бесследно растворился в воздухе.

Едва дождавшись рассвета, Анна принялась трясти за плечо старика:

– Деда Паша, дедуля, поднимайся скорее!

– А?.. Что?.. — Старик непонимающе затряс головой, потом уставился на внучку. — Опять проспал, да? Он приходил?

– Приходил.

– И ты с ним… говорила?

– Говорила.

– И что?

– Я знаю теперь, что делать. Надо все исправить.

– Как исправить?

– Вернуть ему руки. В самом прямом смысле.

Наконец-то понявший ее дед вздохнул:

– А ты думаешь, я их ему не вернул? Я ить ишшо на третий год выкопал их из-под валуна, унес к могилке и схоронил рядом с ней. Чё я еще мог сделать?.. А он все одно ходит. Не приращу же я их ему назад, отрубленные-то. Да и что от них и от иво самого теперя осталось, через сорок-то лет…

Не дослушав старика, Анна начала решительно командовать:

– Так, дед, быстро подъем, завтрак и — в путь, туда, где он похоронен. Это далеко будет?

— Часа за четыре в один конец добредем, если спина позволит.

— Твою спину я беру на себя.

Колымская земля за лето едва протаивает  на полметра, и через десять минут работы лопата деда уткнулась в мерзлоту. Пройдясь немного штыком по-над ледяным панцирем, Петрович почти сразу обнаружил знакомую портянку. Он вынул ее из ямы, отряхнул от налипшей глины и протянул Анне. Развернув грубую ткань, она обнаружила две большие мужские кисти с длинными пальцами. В естественном холодильнике они сохранились не хуже, чем в формалине анатомического театра. Только чуть пожелтели и утончились, и от этого казались еще аристократичнее.

Потом они вдвоем разрыли могилу. Тело, прикрытое сверху парой пустых мешков, которых не пожалел когда то для убитого Пашка, оказалось наполовину впаянным в лед и покоилось в этом саркофаге, не тронутое временем и тленом.

– Вот дела-а, — удивленно протянул старик, отдирая примерзшую ткань от своей давней жертвы. — Как живой лежит. Как в Мавзолее, только мерзлый…

— И впрямь, как живой, — подтвердила Анна. — Где-то в Америке людей в жидком азоте за большие деньги замораживают, чтобы в будущем воскресить, а тут сама природа — вечный и бесплатный морозильник. Так что в этом смысле северянам повезло… Ну ладно, дед, давай-ка быстро костер и чайник.

Когда вода согрелась, Анна спустилась в яму и тонкой струйкой, оттаивая, стала поливать сложенные на груди руки Альтова. Потом приняла сверху от Петровича уже ставшие мягкими от тепла кисти, очистила скальпелем сгустки крови с ран и зажала в пинцет хирургическую иглу с ниткой.

Швы она старалась делать красивые и аккуратные. А когда все закончила и поднялась, по привычке глянула в лицо «пациенту». Странное дело, но ей показалось: на нем какой-то миг вспыхнуло и просияло что-то вроде блаженства. А впрочем — чему странному можно было удивляться после двух дней сплошной невероятности…

Обратный путь, как это обычно бывает, показался короче, но все равно они добрались к избушке уже в сумерках. Стойко державшийся в дороге дед, к тому же натрудивший спину, тут же рухнул на кровать и с мольбой глянул на внучку.

Она достала ампулу из первой коробки, потом подумала и вынула еще одну — из другой. «Поспи-ка и сегодня, дедуля, у тебя и так за день было достаточно стрессов, — мысленно определила она ночную роль Петровича, — а завтра я тебе все расскажу».

Стук в окно на этот раз был громким и торжествующим. И Анна вылетела на крыльцо пулей. Альтов стоял перед ней на нижней ступенькой, припав на колено, и в правой — живой и нормальной! — руке держал букетик синих цветов.

— Анютины глазки для Анюты! — произнес он торжественно, протягивая ей цветы. А потом добавил просто и как-то по-особенному проникновенно: — Если бы вы знали, моя милая девочка, как много вы сделали для меня! Вы — моя спасительница, вы… вы…

— Ну что вы, — смутилась Анна, — извините, что я так долго не могла догадаться.

— Прекрасная работа! — Альтов погладил собственное запястье. — Никаких следов! И пальцы замечательно слушаются!..

Анна глянула на руку и действительно не увидела на ней даже маленького шрамика.

– Я счастлив необыкновенно! — Глаза Альтова сияли так, как редко бывает у живых. — А потому передайте Павлу Петровичу, что я больше не держу на него зла и полностью прощаю. В конце концов, он тоже жертва своего времени и извращенной морали.

– Спасибо вам за доброту и вообще за все… — начала было прощаться Анна, но Альтов остановил ее:

– Не торопитесь, голубушка! Главный мой подарок вам — впереди. Я знаю, что на рассвете навсегда покину мир людей, но перед этим хочу сыграть лично для вас все мои самые любимые произведения.

– А на чем же? — Анна огляделась по сторонам.

– Вы хотите сказать, что здесь нет рояля, — улыбнулся Альтов, — но мой инструмент всегда со мной. — И он картинным жестом достал из-за ближайшего куста обыкновенную струганную доску, на которой чернилами были вычерчены черно-белые клавиши. — Вот такое лагерное изобретение. По ночам я клал его на подоконник каптёрки и «играл», чтобы пальцы не забыли клавиатуры, а мозг — когда-то пережитых и впитанных им произведений. Правда, последние сорок лет я не имел такой возможности и сейчас волнуюсь, как дебютант. Так что не взыщите, если что…

Он примостил доску на два ровно срезанных пня перед избушкой, а сам сел чуть позади на отпиленную дровяную чурку.

– В такую лунную ночь, я думаю, надо начинать концерт с известной сонаты Людвига Ван Бетховена. Вы не возражаете, голубушка?

– Не возражаю, — улыбнулась Анна, присаживаясь на крыльцо.

Альтов мягко опустил пальцы на доску, и над поляной поплыли светлые и чуть печальные звуки божественного сочинен

Реклама

Об авторе Издатель Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s