Анатолий Королёв. Крест

0_d85f6_12ca6209_orig.jpg

                                  «Кто почвы под собой не имеет,

                                                      тот и Бога не имеет»

                                                                 Ф.М.Достоевский, «Идиот».

                  Пролог

Нестерпимо печет афганское солнце. Жара – под пятьдесят. Справа – горячие пески с редкими кустарниками кандыма и саксаула. Слева, с северо-востока на юго-запад, – хребет Гиндукуш с его перевалами: Дора-Ан, Хавак, Саланг и Шибар. В синем небе – парящий орел, высматривающий на земле добычу.

Колонна из танка Т-72, идущего впереди, и пяти БТРов на максимальной скорости, держа дистанцию внутри колонны десять метров, несется к высоте 315 на помощь роте псковских десантников, окруженной превосходящими силами моджахедов. Бронетехника набита боеприпасами: гранатами, лентами для пулеметов, автоматными рожками с патронами и минами для ротных минометов. В танке среди боеприпасов каким-то чудом уместился старенький тульский баян. Его хозяин, среднего роста крепко сбитый капитан   спецназа КГБ Петров внимательно следит через триплекс за дорогой, огибающей горную гряду. Стволы орудий и пулеметов колонны развернуты в сторону гор. Отсюда в любую минуту можно ждать нападения моджахедов. Хотя горы пока молчат, но напряжение среди экипажей боевых машин нарастает. Основания для напряжения имеются веские. Именно в этих местах орудует большая группировка моджахедов под предводительством Гафар Хана. Этот командир боевиков отличается от своих коллег особой хитростью, жестокостью и лютой ненавистью к неверным. В его понятии настоящий человек – это мусульманин, чтящий Коран и беспрекословно выполняющий  его 114 сур. Все другие люди – неверные и они должны быть истреблены. В своей вере в ислам Гафар Хан дошел до крайней точки фанатизма. Он готов убить даже самого преданного ему подчиненного, если тот усомнится в справедливости какого-нибудь айата из Корана.

Одна из колонн бронетехники уже попадала в хитроумную засаду Гафар Хана и понесла немалые потери. Командование советских войск сделало серьезные выводы и после этого колонны стали сопровождаться усиленной охраной боевых вертолетов. Но на этот раз, к сожалению, свободных «вертушек» в сопровождение сразу не нашлось. Колонна ушла без них, так как ждать не было возможности – окруженная рота, неся значительные потери, держалась из последних сил. «Вертушки» должны были последовать на помощь вслед за колонной бронетехники в ближайшее время.

Гафар Хан получил спутниковую информацию о движении колонны русской бронетехники от американского инструктора Тупера и устроил засаду. На этот раз не среди скал, как прежде, а на открытом месте. Моджахеды, облаченные в масхалаты цвета афганского песка, закопались в податливый песок, замаскировав гранатометы кустами саксаула и кандыма.

Капитан откидывает крышку люка танка и, высунувшись по пояс, внимательно осматривает через бинокль крутые скалы, расщелины и валуны. Не заметив ничего подозрительного, он опускается в люк, но закрыть за собой броневую крышку не успевает. В этот момент начинается настоящий ад. Бронеколонна подставила под гранатометы моджахедов самые уязвимые места – борта боевых машин. В каждый БТР и танк попало по две гранаты из гранатометов. Более тонкая броня БТРов была пробита: гранаты взрываются внутри и вызывают детонацию боеприпасов. Страшные взрывы разносят боевую технику на фрагменты. Пламя, дым и пыль поднимаются над местом ужасной трагедии огромным клубящимся столбом. Экипажи БТРов погибают в одно мгновение.

Но у танка броня выдерживает. Однако одна из гранат, срикошетив от башни, поджигает  бак с горючим. Так что судьба танка также решена. Его экипаж, оглушенный взрывами, воспользовался дымно-пылевой завесой и, задыхаясь, выбирается  через люк. Спрыгнув на землю, капитан Петров, водитель сержант Колосков и стрелок младший сержант Никифоров готовятся к бою. Плотный едкий дым разъедает глаза и лезет в глотку. Видимость плохая, но заметно, как приближаются согнутые фигуры моджахедов с автоматическими винтовками М-16. Моджахеды похожи на черные призраки, выплывающие из дымного ада. Танкисты принимают бой. От их автоматных очередей немало черных призраков сваливаются на песок, но призраков не становится меньше, а напротив, набегает еще больше. Моджахеды, не целясь, поливают танкистов горячим свинцом. Силы не равны. Вот в плечо ранен сержант Колосков, затем сразу две пули жалят в ногу младшего сержанта Никифорова, потом в левую руку ранен капитан Петров.

КАПИТАН ПЕТРОВ (закашлявшись от дыма, попавшего в горло, кричит подчиненным). Ребята, оставаться возле горящего танка нельзя. Слева горы, до них метров сто. Укроемся за камнями и будем держать оборону. Патроны беречь, стрелять только наверняка.

После этих слов капитан и сержант, подхватив под мышки раненого в ногу младшего сержанта, пригнувшись, устремляются в сторону гор. Но тут несколько гранат, брошенных моджахедами наугад, попадают в открытый люк танка. Они взрываются внутри и вызывают детонацию боеприпасов. От мощного взрыва башню танка бросает на побежавших в горы танкистов. Капитан почувствовал сильный удар по затылку и, рухнув лицом в горячий песок, потерял сознание…

                                   Православный крестик

Очнулся капитан от того, что на его голову лили холодную воду. Он устало открывает глаза и видит высоко вверху голубой шатер безоблачного неба и парящего в нем ширококрылого орла, высматривающего добычу. Тяжело вздохнув, капитан медленно садится на песке и стонет, раскачивая головой. Он контужен. Голову и раненую левую руку ломит от сильной боли. Кровь, напитав рукав камуфляжной рубахи, продолжает медленно наплывать на кисть руки.

Осмотревшись, капитан видит, что сидит на песке среди стоящих вокруг моджахедов, а за ними, со всех сторон — вросшие в песок глинобитные домики с крохотными оконцами. Справа, метрах в шестидесяти, серо-грязное каменное здание мечети.

«Значит, притащили на расправу в кишлак, — думает капитан. – Пощады ждать нечего. Будут издеваться, да ремни из кожи резать. Жаль, что не погиб в бою. Что же стало с сержантом Колосковым и младшим сержантом Никифоровым? Наверное, погибли ребята. Плохо, что не прорвались к десантникам, как они там? Одна надежда на «вертушки».

Вокруг пленного стоят вооруженные бородатые моджахеды в разномастной одежде с намотанными на голову серыми тряпками: среди них полураздетые смуглые подростки и чумазые дети в одних трусах.

Дети и подростки смотрят на пленного русского офицера с любопытством и  некоторой долей страха, а взрослые – угрюмо и враждебно.

Когда пленный пришел в себя и сел, то среди моджахедов произошло оживление. Они о чем-то заспорили, бросая на капитана косые взгляды. Но вот один из них, говоривший громче всех, с черной повязкой на правом глазу и лиловым шрамом на левой щеке, выхватил из ножен длинный кинжал, подступил к пленному и присел возле него на корточки. В следующий момент он что-то зло проговорил на своем языке и упер острие кинжала в шею капитана.

КАПИТАН ПЕТРОВ (думает с грустью). Вот и конец. Сейчас перережет мне глотку, как это нередко делают моджахеды с пленными. Похоже, одноглазый здорово зол на русских, вероятнее всего, из-за того, что потерял глаз на войне. Господи, за что мне такая позорная смерть? Как жаль, что нет гранаты: взорвал бы себя вместе с бандитами».- Прошептав пересохшими губами: «Господи, прости меня за мои прегрешения», — он торопливо перекрестился, закрыл глаза и приготовился к смерти.

Но одноглазый моджахед не спешит лишать пленника головы. Видно, ему хочется вдоволь поиздеваться над жертвой. Произнеся очередные злые слова, он вдруг с остервенением хватает поочередно погоны капитана и срезает их кинжалом. Затем, еще более расходясь от клокочущей в нем злобы, срывает с пленника камуфляжную рубаху и бешено втаптывает ее в песок. Петров остался в армейских камуфляжных брюках и тяжелых ботинках. На голой его груди на крепком шнурке висит серебряный православный крестик. Иван носит его, не снимая, вот уже двадцать пять лет. Он знал со слов матери, что его крестили в годовалом возрасте, но хорошо запомнил, как впоследствии мать несколько раз меняла ему шнурок, на более просторный и непременно говорила при этом: «Господи, спаси и сохрани моего сыночка!». И добавляла строго: «Ты, Ваня, береги крестик и никогда его не снимай. На этом крестике распятый Иисус Христос. Это наш Спаситель. В трудное время обращайся к Нему, и Он поможет».

В следующий момент одноглазого моджахеда дернул за рукав куртки какой-то старый афганец с белой бородой и в белой чалме. Он стал что-то строго внушать одноглазому. И это внушение подействовало. Одноглазый, сначала резко огрызнувшийся на старика, вдруг покорно затих, вложил кинжал в ножны и отступил в сторону, а белобородый старик в белой чалме удалился в мечеть.

Тут моджахеды вновь стали энергично спорить, размахивать руками и оружием, время от времени, со злостью указывая, на пленного. Иван видит в этих жестах одну лишь ненависть. «Наверное, решают, как меня казнить, — думает он. – Скорее бы конец, хуже всего ожидание смерти».

Но вот моджахеды, похоже, пришли к какому-то единому мнению и все разом затихли, устремив беспощадные, полные ненависти глаза на пленника.

Через минуту стало понятно, какое наказание выбрало сборище моджахедов. Какой-то подросток принес лопату и бросил ее к ногам пленника. «Они хотят  закопать меня живьем, — думает Иван, — очень гуманно. Закопают всего, или оставят снаружи голову, чтобы умирал медленнее без воды под палящим солнцем?». Подумав о воде, Иван облизывает пересохшие губы и вдруг так захотел пить, что, казалось, отдал бы последние минуты жизни за один глоток холодной воды. Но он терпит и не хочет просить воды у врагов, чтобы не показать своей слабости  перед смертью. «Хотите, чтобы я на ваших глазах умирал медленно в мучениях? – сжав зубы, думает капитан, — не дождетесь, сволочи! Вот сейчас соберусь с силами, брошусь на ближайшего бандита и задушу. Все недаром отдам жизнь. Наверняка, другие моджахеды не выдержат и расстреляют меня. Это будет более легкая и достойная смерть. Хорошо, что не связали. Наверное, полагают, что я, раненый в руку, для них не представляю никакой опасности. Ошибаетесь, звери бородатые!».

Между тем, высокий мрачный моджахед с большой черной бородой и лицом, обезображенным оспой, поднял лопату, начертил ею на песке небольшой круг, затем воткнул лопату в песок возле ног пленника и показал жестом, что надо копать яму до шеи. Теперь стало окончательно ясно, что пленника закопают до головы, обрекая на долгую мучительную смерть.

ИВАН (сжав зубы). Медленно поднимается на ноги, берет правой рукой лопату и пробует копнуть песок: раз, второй. После этого прислоняет лопату к ноге и зажимает правой рукой раненую левую. Сам же искоса прицеливается взглядом — кого из моджахедов удобнее рубануть лопатой по горлу.

Но тут обстановка меняется. Моджахеды понимают, что одной рукой пленный будет слишком долго копать, если вообще сможет, а им ждать не хочется. Молодой здоровый моджахед с коротенькой бородкой забирает лопату и энергично принимается за дело. Песчаная почва легко поддается лопате, и работа у могильщика продвигается довольно быстро. Тут к Ивану приближается одноглазый моджахед с презрительной усмешкой на злом лице и кивает на яму. Капитан готовится к прыжку на него. Еще один миг и…

Но тут обстановка меняется вновь и самым неожиданным образом.

                      Предложение Гафар Хана 

Толпа моджахедов почтительно расступается, образуя коридор. По этому коридору к Ивану неторопливо подходит высокий сухощавый афганец лет сорока пяти в белой чалме и ярком шелковом халате. Черная, как смоль, борода его аккуратно подстрижена на длину автоматного патрона. Черные, глубоко посаженные глаза на властном лице зло уставились на пленного русского офицера. Вот его взгляд останавливается на крестике, что висит на груди Ивана. Он некоторое время мрачно смотрит на крестик, и взгляд его становится все суровее, а густые брови сдвигаются к переносице. Пока он молча изучает пленного, в толпе моджахедов стоит полная тишина. Никто не смеет проронить ни слова. Из этого можно сделать вывод, что пришедший афганец обладает большой властью и авторитетом среди моджахедов. Вот он делает повелительный знак левой рукой и тут же из-за его спины выныривает молодой энергичный афганец среднего роста с красивым лицом. В отличие от моджахедов одет он в костюм кирпичного цвета и белую сорочку. Афганец в ярком халате что-то говорит ему в приказном тоне, кивая на Ивана.

АФГАНЕЦ С КРАСИВЫМ ЛИЦОМ (внимательно слушает). Выслушав, он покорно кивает и, подступив к Ивану, переводит на чистом русском языке: «Гафар Хан говорит, что ты убил много его воинов и заслуживаешь смерти. Но, так как ты смелый русский офицер, то он готов простить тебя, если примешь его условия».

ИВАН (шепчет сипло. В горле у него пересохло, говорить громко не может). Какие еще условия?

ПЕРЕВОДЧИК (доброжелательно). Гафар Хан предлагает поступить к нему на службу, он будет хорошо платить долларами. Но прежде тебе нужно принять ислам, а свой крестик неверного добровольно снять, плюнуть на него и бросить на землю. Гафар Хан заверяет, что силой с тебя крест неверного снимать не будут, ты должен расстаться с ним добровольно, если хочешь остаться в живых. Подумай. Но не долго. Гафар Хан ждет ответа. Что скажешь?

ИВАН (облизав пересохшие губы). Этого никогда не будет. Я православный христианин и вере своей не изменю ни при каких условиях.

Переводчик перевел. Выслушав его, Гафар Хан некоторое время молчит, пристально всматриваясь в лицо русского офицера, словно пытаясь разглядеть в нем что-то такое, чего сразу не увидел. Но вот он отворачивается от Ивана, что-то коротко приказывает переводчику и неспешно удаляется в мечеть.

ПЕРЕВОДЧИК (с некоторым удивлением обращаясь к Ивану). Странно, Гафар Хан хочет говорить с тобой наедине и обстоятельно. За что тебе такая честь? Я думал, что он тебя тут же и пристрелит после твоего ответа. Дурак ты, капитан, напрасно ломаешься. Мой совет – соглашайся, если, конечно, командир еще раз предложит. Не упусти свой шанс. Иди за мной.

Через несколько минут Иван в сопровождении переводчика вошел в мечеть. Толпа моджахедов с хмурыми недовольными лицами, подступившая к мечети, остается снаружи.

В мечети сумрачно, тихо и прохладно.

ПЕРЕВОДЧИК (требовательно). Сними ботинки.

Иван, стянув ботинки и носки, чувствует сопревшими ногами приятный холод каменного пола.

ПЕРЕВОДЧИК (нетерпеливо). Пойдем. Войдешь к Гавар Хану, опустись на колени. Советую принять условия командира. Иначе тебя ждет долгая и мучительная смерть.

ИВАН (тихо, но твердо). Я не приучен вставать на колени.

ПЕРЕВОДЧИК (с язвительной усмешкой). Захочешь жить – встанешь.

ИВАН (отчужденно). Напрасные слова. Нам не понять друг друга. Ты кто такой? Говоришь по-русски чисто, но по обличью – афганец. – Капитан старается идти за переводчиком как можно медленнее: уж больно не хочется, чтобы под голыми ногами закончился приятный своей прохладой каменный пол.

ПЕРЕВОДЧИК (бросает через плечо). Я – Фархад, узбек, уроженец Ташкента. В Афганистан уехал добровольно. Воевал с русскими под руководством Гафар Хана. Командир заметил меня, приблизил и сделал своим переводчиком. Еще раз советую – не упрямься и прими условия Гафар Хана. Ты что еле тащишься? Перебирай быстрее ногами. Гафар Хан ждать не любит.

Нет

Вскоре через боковую дверь они входят в просторную комнату. На стенах и полу комнаты – мягкие ковры, в противоположной входу стене – два узких оконца, посредине комнаты на подушке, лежащей на полу, за низким  столом сидит, скрестив ноги, Гафар Хан. На столе, на тарелках горками возвышаются персики, абрикосы, виноград, сушеный инжир, финики, рядом румянеет стопка пшеничных лепешек, притягивает взгляд стеклянный запотевший кувшин с гранатовым соком, возле него стоят два круглых стакана и на серебряном блюде источают аппетитный аромат запеченные с яблоками два фазана под золотистыми корочками.

Иван с усилием отводит взгляд от запотевшего кувшина с соком и безразлично рассматривает висевший на стене справа портрет пророка Мухаммеда, написанный маслом. Иван не сомневается, что этот бородатый старец в белой чалме – сам пророк Мухаммед. Такой портрет в миниатюре ему уже приходилось видеть у некоторых пленных моджахедов.

От Гавар Хана не ускользает, что русский офицер с усилием отвел взгляд от кувшина с прохладным соком и облизал пересохшие губы. Командир моджахедов покровительственно усмехается и что-то говорит переводчику.

ФАРХАД (вежливо переводит). Гафар Хан предлагает тебе садиться к столу и угощаться. Он хочет продолжить с тобой разговор. Но прежде тебе перевяжут раненую руку.

После этих слов Фархад быстро уходит в боковую дверь и вскоре возвращается с молодой девушкой в светлом хиджабе и черном длинном платье. У девушки открыты только лицо и кисти рук. На плече у нее висит сумка, молнию на которой она открывает на ходу. Подойдя к Ивану, она вынимает из сумки флаконы со спиртом, йодом, вату и бинты. Не смотря пленному в глаза, она быстро и довольно умело обрабатывает ему рану, крепко перевязывает, складывает медикаменты обратно в сумку и скороговоркой бросает на русском языке:

— Рана сквозная, не опасная. До свадьбы заживет.

ИВАН (благодарит и спрашивает). Ты что, русская?

Но «медсестра» ничего не отвечает. С почтением поклонившись Гафар Хану, она быстро уходит.

ФАРХАД (подталкивает Ивана к столу). Садись. Не упрямься.

ИВАН (с достоинством). Спасибо. Я сыт. Постою. Чего хочет от меня твой командир?

ФАРХАД (обескураженно) переводит.

Выслушав переводчика, Гафар Хан мрачнеет лицом и принимается долго говорить Фархаду с возбуждением и явным неудовольствием. Закончив свою речь, он наливает в стакан холодного гранатового соку и медленно выпивает его, блаженно выдохнув в конце.

ФАРХАД (хмуро, обращаясь к Ивану). Ты, капитан, своим отказом от угощения, сильно обидел Гавар Хана. Он оказал тебе большую честь, а ты ответил неблагодарностью. Составить с тобой разговор он захотел только потому, что ты сказал ему до этого, что не изменишь своей вере ни при каких условиях.

ИВАН (кивая). Да, сказал. Так оно и будет. Я свою веру не продам ни за хорошую жратву, ни за любые деньги, и даже в том случае, если меня ждет смерть.

Фархад перевел. Гафар Хан что-то эмоционально отвечает ему.

ФАРХАД (недовольно Ивану). Гафар хан говорит, что ты заблуждаешься. В мире существует одна правильная вера – ислам. Вот за эту веру стоит страдать, и даже жизнь отдать.

ИВАН (с иронией). Это твой командир заблуждается.

Фархад с испугом на лице переводит.

Гафар Хан вскакивает на ноги и зло, брызгая слюной, что-то быстро говорит Фархаду, бросая злобный взгляд на Ивана.

ФАРХАД (боясь, что из-за несговорчивого русского офицера может и ему попасть,  переводит тихо и с чувством досады). Гафар Хан говорит, что ты сильно пожалеешь. Он уверен, что геройства у тебя хватит ненадолго. В конце концов, ты свой крест неверного снимешь добровольно и будешь просить прощения за свои дерзкие слова. Для него, Гафар Хана, это дело принципа. Убить тебя он может в любой момент, но он дождется того момента, когда ты сам откажешься от своей поганой веры. Он не сомневается, что такой день наступит. Гафар Хан говорит, что ты не герой, а заблудшая овца. И когда для тебя начнутся настоящие испытания, то все твое геройство растает, как туман перед ярким солнцем. И ты будешь мечтать о встрече с ним, чтобы признать превосходство и величие ислама. Тебя закопают в песок, и лишь одна голова останется наверху. Пусть она думает, какой ты глупый.

После того, как Фархад перевел, Гафар Хан что-то резко приказывает ему и отворачивается.

ФАРХАД (грубо толкая Ивана к выходу). Иди, дурак.

Закопанный заживо

Возле мечети Фархад со злой ухмылкой что-то говорит столпившимся моджахедам. Тут же четверо из них с удовольствием набрасываются на пленника. Они связывают Ивану руки за спиной веревкой, подводят его к выкопанной яме и сталкивают в нее. После этого уплотняют в яме пустое пространство песком. У Ивана остается снаружи лишь одна голова. Яркое солнце светит ему прямо в глаза. Иван смеживает веки и невесело думает: «Сколько выдержу без воды под солнцем? Наверное, недолго».

Первые минуты его потное тело ощущает в яме легкую прохладу, но это скоротечное удовольствие очень быстро улетучивается. Горячее солнце беспощадно нагревает его непокрытую голову с короткой стрижкой русых волос.  Иван чувствует,  будто его голову поместили в горячую духовку и с каждой минутой увеличивают температуру.

Моджахеды, столпившиеся возле него, некоторое время, молча, наблюдают за выражением лица пленного. Но вот одноглазый моджахед, что-то зло выкрикивает, плюет в лицо Ивану и уходит. Его густой плевок прилипает ко лбу пленника, словно жевательная резинка. Но этот плевок оказывается не единственным. Моджахеды принимаются по очереди плевать в Ивана, после чего расходятся по кишлакам. Некоторые плевки застревают в волосах пленника, некоторые пролетают мимо, а некоторые, попадая в лицо, приклеиваются коростами. Жгучее солнце быстро сушит их на горячей коже и стягивает ее. В этих местах появляется нестерпимый зуд. Но бороться с ним у обреченного нет никакой возможности. Остается только терпеть.

Наконец все моджахеды удаляются с места казни неверного, уверенные, что пленнику жить осталось немного.

Более унизительного конца для себя, боевого офицера, Иван и не предполагал. Он досадует на себя за то, что промедлил, когда у него в руках была лопата, и не успел рубануть ею одного из моджахедов.

Устало открыв глаза, он видит в нескольких сантиметрах от своего лица небольшую ящерицу, с любопытством рассматривающую человеческую голову, торчащую из песка. Похоже, не так уж часто приходится ей видеть такой необычный объект.

Иван собирается с силами и дует на любознательного зрителя. Ящерица в одно мгновение исчезает. Иван закрывает глаза и осознает, что организм его обезвоживается и кровь густеет. От этого будет подниматься давление. Похоже, что оно уже повысилось. Через некоторое время перед его глазами появляются легкие радужные круги, возникают головокружение и тошнота.

Сколько он пребывает в таком состоянии, он не знает. Он понимает, что не в силах ни о чем думать, что сознание уплывает от него куда-то ввысь, к раскаленному диску беспощадного солнца. «Вот сейчас потеряю сознание и конец», — мелькает короткая облегчающая мысль и он отключается. Но организм капитана не сдается. Через некоторое время Иван приходит в сознание и открывает глаза. На этот раз он видит перед лицом …каракурта, который в переводе означает — черная смерть или черная вдова. Укус этого ядовитого паукообразного существа, длиной чуть более сантиметра, смертелен для человека. Стоит только пошевелиться и каракурт воспримет это движение как нападение на него, и, защищаясь, нападет сам.

Иван поднимает глаза вверх и видит в высоком небе уже двух парящих орлов, зорко высматривающих на земле добычу. «Час от часу не легче, — думает он тоскливо. – Орлы могут принять мою голову за сидящего зайца и спикируют. Только один орел с одного удара может пробить клювом мой череп. Но каракурт еще ближе. Словом, хрен редьки не слаще. Видимо, жить на этом свете осталось мне совсем немного. А умирать не хочется. Не потому, что страшно, а потому, что еще нужен на земле. Маму жалко и парализованного отца. Трудно им будет без моей помощи. Плохо, что в отпуск не успел съездить. Надо было крышу починить у дома, которая совсем прохудилась. Ведь обещал и не выполнил своего обещания. Это плохо. Но что теперь поделаешь? Остается только Богу молиться. Как мама мне наказывала: «Будет трудно, сынок, проси помощи у Господа нашего Иисуса Христа. Он милостив, Он поможет». Иван закрывает глаза, тяжело вздыхает сдавленной грудью и шепчет спекшимися губами: «ГОСПОДИ, СПАСИ И СОХРАНИ МЯ».

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС НАД КАПИТАНОМ (с иронией). Что, Иван, молишься своему богу?  Ты молись Аллаху, он быстрее поможет.

Иван открывает глаза и видит над собой «медсестру», которая перевязывала ему раненую руку. У девушки в руке маленький термос. Она наступает башмаком на каракурта и, раздавив его, вминает в песок.

ИВАН. Где я? Что это за деревня, где живут такие жестокие палачи?

«МЕДСЕСТРА» (присев на корточки перед головой Ивана). Это не деревня, а кишлак. Кишлак Балагар. Если хочешь, чтобы к тебе относились лучше, то прими условия Гафар Хана. Кстати, ты сейчас был в большой опасности. Каракурт – страшный паук. Если бы он укусил – ты бы прожил считанные минуты.

ИВАН (с хрипом в слабом голосе). Знаю. Хотя какая разница от чего умирать. Конец один.

«МЕДСЕСТРА» (назидательным тоном). У тебя есть выход. Добровольно сними с себя православный крестик и признай Гавар Хана своим командиром. Поступи так и у тебя будет все.

ИВАН (с усталой усмешкой). Ты предлагаешь мне отказаться от своей веры и принять ислам?

«МЕДСЕСТРА» (кивая с надежной на успех своей миссии). Я тебе советую. Неужели хочешь умереть как собака из-за своего упрямства?

ИВАН (хрипит возмущенно). Глупая ты женщина, как и твой командир. – Поймите вы, наконец, с Гавар Ханом, что я верой своей не торгую. И говорить на эту тему больше не хочу.

«МЕДСЕСТРА» (не обижаясь). Это ты глупый. Неужели тебе жить надоело?

Иван не считает нужным отвечать, и устало закрывает глаза. От перегретой на солнце головы у него усиливается головокружение, и тошнота подступает к пересохшему горлу. Вдруг он чувствует холодное прикосновение какого-то предмета к своим горячим губам. Открыв глаза, видит, что «медсестра» подставила к его губам неглубокую крышечку от термоса, наполненную холодной водой.

«МЕДСЕСТРА» (с долей сочувствия). Пей.

Иван инстинктивно одним глотком проглатывает холодную воду и механически просит еще.

«МЕДСЕСТРА» (отрицательно качает головой). Больше не велено. Я не могу ослушаться командира.

ИВАН (следуя инстинкту, унизительно просит). Ну, дай еще.

«Медсестра» (стоит на своем). Сказала не велено. Гафар Хан сказал, что этого хватит, чтобы ты еще некоторое время мог соображать и сделать правильный для себя выбор.

ИВАН (цедит сквозь зубы). Я свой выбор сделал. Так и передай своему командиру.

«МЕДСЕСТРА» (с легким вздохом). Ну и дурачок же ты, Ванюша. Жалко мне тебя. Погибнешь из-за своей глупости.

ИВАН. А тебе-то что?

«МЕДСЕСТРА». Я же тебе сказала – жалко тебя. Как ни как я бывшая славянка, украинка. У меня отец был украинец, а мать русская. Так что я наполовину русская. Но я не глупая, как ты.

ИВАН (с некоторым удивлением). Украинка? Наполовину русская? Но похожа на афганку.

«МЕДСЕСТРА».  Раньше меня звали Галиной. А теперь я Хадижат. Я приняла ислам и не жалею об этом.

ИВАН (с усталой усмешкой). Это твое личное дело.

ХАДИЖАТ (на ее лице готовность к беседе). Я тебе расскажу, как это было.

ИВАН (с неприязнью, чуть слышно). Мне это не интересно. Оставь меня в покое. Не мучай перед смертью. К тому же ты предатель. А предателей я презираю.

ХАДИЖАТ (прежним ровным тоном). Я не предатель. Я искренне поверила в ислам. И тебя хочу наставить на праведный путь. Ты откажись от своих заблуждений и выбери правильную дорогу, которая ведет к Аллаху. Мне Гафар Хан приказал вразумить тебя на моем примере. Если даже тебе неприятно мое присутствие, я не могу уйти, пока не расскажу свою историю. Может, ты прозреешь и изменишь свое решение.

ИВАН (с усталой иронией). Не старайся напрасно, Галина – Хадижат. Уходи. – Капитану все труднее и труднее дышать. Песок неумолимо сжимает его грудь, мышцы устали сопротивляться его давлению.

ХАДИЖАТ (усаживаясь на песке возле пленника, но так, чтобы тень от нее падала на его голову). Нет, ты послушай. Я родилась в Крыму, в городе Симферополе. В детстве  была очень жестокая, не знаю от чего, но злилась на весь мир. Родители меня боялись и потакали во всем. А для меня было большим удовольствием доводить их до сердечного приступа. Я всегда исполняла все свои задуманные проказы и издевательства над родителями. Я не признавала никаких запретов и в десять лет закурила. А в двенадцать попробовала спиртное. В пятнадцать лет, сама того от себя не ожидая, увлеклась изучением религий. Среди моих друзей было много татар – мусульман. Мне в них очень нравилось дружелюбие и умение постоять друг за друга. Они очень дружны между собой, не то, что русские. Однажды я пошла в мечеть. Старухи – мусульманки набросились на меня и попытались выгнать: «Русская, да еще и без платка». Так как я была упрямая, то не ушла и сказала разгневанным старухам: «Я хочу разговаривать с Богом и пришла к нему в дом, а не к вам. И я буду с ним разговаривать, если даже вы этого не хотите». И старухи отстали от меня. Вскоре я познакомилась с Андреем. И влюбилась в него без памяти. Мы разговорились о религии, и Андрей сказал, что он мусульманин. Его истинное имя – Фархад. И в жены он возьмет только мусульманку. Вскоре я объявила родителям, что хочу принять ислам. Я стала изучать арабский и читать Коран. Фархад нашел мне учительницу – мусульманку. В Коране мне было многое непонятно, но Фархад и учительница терпеливо разъясняли непонятные положения, и со временем я стала неплохо разбираться в Коране. Он мне понравился. Учения Корана справедливы.

ИВАН (собравшись с силами. С иронией в хриплом голосе). А в вашем Коране записано, что пленных надо закапывать живьем в землю? Вот уж, действительно, Коран ваш справедливый и гуманный.

ХАДИЖАТ (долго молчит, насупившись и устремив задумчивый взгляд в сторону. Через некоторое время, недовольно смотрит в раскрасневшееся лицо пленного и сухо отвечает). Вы — неверные, а значит враги ислама. А врагов надо убивать.

Но Ивану не до идеологического спора. В висках у него бешено стучит сгустившаяся кровь, и он теряет сознание.

ХАДИЖАТ (с прежней настойчивостью, отвернувшись от пленника). Не тебе судить. Я бы все это не говорила, если бы Гафар Хан не приказал переубедить тебя и дать возможность принять настоящую веру. Он поручил это мне потому, что я  почти русская но искренне поверила в ислам. Командир надеется, что я смогу тебя переубедить, открыть глаза на истину. — Молчание Ивана Хадижат приняла за готовность слушать ее и продолжала. — Ну, так вот, на мое увлечение исламом, родители смотрели спокойно. Думали, что это моя очередная прихоть. К тому же они боялись перечить мне, так как знали мой взрывной характер. Но когда поняли, что я серьезно намерена поменять веру, пришли в ужас. Они пытались запугать меня, говорили: «Что ты делаешь, дочка?! У мусульман женщина бесправнее скотины. Но я к тому времени уже знала, что в исламе у женщины прав больше, чем у мужчины. Русских женщин, которые полюбили мусульман, пугает то, что мужьям разрешено многоженство. Но я этого не боялась. Я считала, да и сейчас так думаю, что боятся те, кто по — настоящему не любит. Я же полюбила своего Фархада по-настоящему, готова пойти ради него на любые жертвы. И я стала меняться на глазах. Перестала перечить родителям, начала помогать им по дому. Родителям понравились перемены во мне, и они дали согласие на мое принятие ислама. Так я стала Хадижат. Это очень хорошее имя. Хадижат звали первую мусульманку, жену пророка Мухаммеда. Вскоре мы с Фархадом сыграли свадьбу по мусульманским обычаям…, — взглянув на склоненную набок голову Ивана, Хадижат встревожилась, — Ты чего? Спишь? Ты не слушаешь меня?!

Хадижат трогает Ивана за поникшую голову и понимает, что ее невольный слушатель без сознания. Она торопливо поднимается и спешит в мечеть к Гафар Хану.

Гафар Хан сердится

Гафар Хан не в духе. Он не может успокоиться после того, как Иван отверг его угощение и отказался пойти к нему на службу. Он нервно ходит по комнате и зло шепчет проклятия в адрес упрямого русского капитана. Он не может понять, почему пленный отказался от выгодных для себя условий и предпочел тяжкие мучения, вместо того, чтобы просто снять с себя крестик неверного и сразу решить все проблемы. Какая может быть вера у неверного?! Ведь единственно правильная вера, истинная вера — ислам. Этот русский капитан хочет доказать мне, что его вера неверного выше моей веры мусульманина. Этого не может быть. Посмотрим, чья вера выше. Готов ли этот упрямец умереть за свой крестик неверного, как я во имя Аллаха. Уверен, что скоро этот упрямец запросит пощады и примет мои условия. После этого он будет не интересен мне, и я прикажу бросить его на съедение крокодилам.

Тут следует пояснить, что Гафар Хан питает особую любовь к двум нильским крокодилам. Они выросли у него в акватеррариуме, построенном, три года назад, за мечетью. Эти аллигаторы были подарком Шарибад Хана, одного из приближенных к самому главарю исламских террористов. За истекшие три года два маленьких крокодильчика выросли в огромных хищных монстров со свирепыми характерами убийц. В становлении их характера Гафар Хан принимал самое активное участие. Он заставлял смотрителя акватеррариума Гилара некоторое время морить крокодилов голодом, а затем приказывал бросать им на съедение убитого в бою неверного, а порой, в состоянии гнева, и живого пленника. Последнее ему особенно нравилось. Когда голодные крокодилы рвали жертву на куски, издающую душераздирающие вопли от боли и ужаса, Гафар Хан чувствовал великое наслаждение и успокаивался. После такой казни неверного он блаженно засыпал, веря в то, что совершил праведное дело и еще на один шаг приблизился к Аллаху.

После стука в дверь и разрешения войти, в комнату неуверенно протискивается  взволнованная Хадижат. После поклона она докладывает командиру на языке дари, который успела довольно сносно освоить:

— Русский капитан потерял сознание и, похоже, скоро умрет.

ГАФАР ХАН (с надеждой). Он не просил встречи со мной?

ХАДИЖАТ (робко). Нет, командир.

ГАФАР ХАН (сердито). Ты ему рассказала свою историю?

ХАДИЖАТ (торопливо). Да, командир. Но он назвал меня предателем. Еще  сказал, что своей верой не торгует.

ГАФАР ХАН (со злостью на лице). Глупый и упрямый ишак. Ничего, образумится. Сейчас я его познакомлю с моими крокодилами. Посмотрим после этого, надолго ли хватит у него геройства. Этот капитан очень сильно разозлил меня. Скажи Фархаду, чтобы привели его в акватеррариум.

ХАДИЖАТ (покорно, с поклоном). Как прикажете, командир.

Хадижат торопливо уходит, а Гафар Хан со зловещей усмешкой на лице выходит через другую дверь и направляется к своим любимцам – нильским крокодила.

Акватеррариум

Акватеррариум – невысокое с узкими оконцами помещение. Длина его тридцать метров, ширина двенадцать. Помещение залито мягким ультрафиолетовым светом, который обеспечивают специальные лампы. Ультрафиолет нужен крокодилам для того, чтобы приблизить условия их жизни к природным. Иначе они просто не выживут.

По нешироким резиновым дорожкам, раскинутым  по бетонному полу периметра бассейна, угрюмо расхаживает смотритель Гилар. Это большой бородатый афганец с обвислыми плечами, одетый в желтую с коричневыми пятнами камуфляжную форму. Лицо его обезображено косым выпуклым шрамом через всю правую щеку. Малоподвижные черные глаза смотрителя таят в себе беспощадность профессионального убийцы. Гилара боятся все моджахеды отряда, а он боится только Гавар Хана.

В тихой воде бассейна замерли два нильских крокодила длиной около семи метров каждый. Они похожи на два шершавых бревна. Над водой чуть-чуть торчат их спины, да немигающие глаза. Этим хищникам природа не дала даже языков, чтобы они могли сразу проглатывать пищу большими кусками. Жевать им не нужно – они глотают еду прямо с костями. Верхнее и нижнее неба смыкаются у них плотно, так, что и просвета не видно. Это нужно для того, чтобы не захлебнуться под водой, когда они глотают что-либо съедобное.

Гилар бросает взгляд на часы – через пятнадцать минут кормить любимых питомцев. Подумал: «Будет ли сегодня этим прожорливым  бестиям человечина или нет? Если нет, то придется кормить бараниной и рыбой».

Кстати заметить, что баранину и рыбу крокодилы глотают с меньшим аппетитом, чем человеческое мясо. Человечина для них – деликатес. Может быть, человеческое мясо больше нравится этим хищникам потому, что оно сладкое? Кто знает. Во всяком случае, сами крокодилы по этому поводу хранят упорное молчание.

Короткие размышления Гилара прерывает вошедший Гафар Хан. Он сердит и это не ускользает от проницательного и осторожного смотрителя. Гилар напрягся. Он хорошо помнит тот случай, когда по приказу Гафар Хана на прокорм крокодилам был брошен живой моджахед Дагаб, уличенный в воровстве у своих. То был страшный урок всему отряду. После этого моджахеды стали смертельно бояться в чем либо провиниться и вызвать гнев Гафар Хана.

ГАФАР ХАН (от порога, мрачно). Сейчас сюда доставят трех неверных: одного живого и двух мертвых.

ГИЛАР (тихо, осторожно). С кого прикажешь начинать, командир?

ГАФАР ХАН (раздраженно). Пока не решил. Скажу позже.

Из-за двери послышался звук подъехавшего автомобиля.

Дверь в акватеррариум распахивается и четверо моджахедов вкатывают по очереди две каталки, на каких в больницах возят на операцию больных. На обеих каталках что-то лежит, прикрытое кусками брезента. Вслед за каталками моджахеды вводят Ивана со связанными руками. Он по-прежнему раздет до пояса. На его теле и брюках с ботинками виден прилипший местами песок. Последним входит переводчик Фархад.

ФАРХАД (подходит к каталкам, отбрасывает с обоих брезент и обращается к Гафар Хану с почтением). Командир, еда для наших любимчиков доставлена в целости и сохранности. Никто из бойцов по дороге не съел ни кусочка. Я проследил.

Фархад мелко смеется своей, как ему кажется, удачной шутке.

Гафар Хан в ответ покровительственно усмехается. Заметив, что у командира улучшилось настроение, подобострастно улыбается и смотритель акватеррариума Гилар. Гафар Хан что-то говорит переводчику и Фархад, послушно кивнув, подводит Ивана вплотную к каталкам.

Иван узнает в раздетых изуродованных трупах своих боевых товарищей сержанта Колоскова и младшего сержанта Никифорова. Он в шоке. От нахлынувшего горя и собственного бессилия что-либо изменить ему в следующую минуту становится дурно. Он закрывает глаза и, еле удерживаясь на ногах, раскачивается, словно пьяный.

Довольный произведенным на пленного эффектом, Гафар Хан с ядовитой усмешкой что-то говорит переводчику.

ФАРХАД (переводит капитану с ехидной улыбкой на лице). Гафар Хан говорит, что сейчас мертвыми неверными покормят крокодилов. Так что если за это время ты, капитан, не успеешь снять с себя православный крестик, то последуешь в бассейн к крокодилам вслед за мертвыми. Крокодилы особенно любят живых неверных. Они не страдают отсутствием аппетита. Им ничего не стоит сожрать троих. Поспеши, Иван, у тебя очень мало времени.

ИВАН (стиснув зубы, устало шепчет спекшимися губами). Не дождетесь, звери.

Но Фархад не переводит полный ненависти шепот пленника, потому что никто из присутствующих не слышал этот шепот. Гафар Хан подает знак смотрителю. Гилар и один из моджахедов тут же спешат выполнить приказ командира. Они хватают с каталки труп сержанта Колоскова и, качнув его один раз, бросают в бассейн.

Крокодилы, которые только что казались спящими, вдруг стремительно, с быстротой молнии набрасываются с двух сторон на человечину:  в несколько приемов разрывают труп на куски и проглатывают их.

Гафар Хан, Гилар, Фархад и присутствующие моджахеды, довольно улыбаются.

От увиденной дикой вакханалии у Ивана бешено застучало сердце, а кулаки на связанных руках за спиной сжались до побеления суставов.

Гафар Хан молча подходит к Ивану и пристально смотрит ему в глаза, словно удав на кролика, надеясь увидеть страх в глазах русского офицера. Но разочаровывается. Он натыкается на встречный твердый взгляд, в котором видит несгибаемую волю и ненависть. У командира моджахедов заходили желваки на скулах. Он злобно произносит какое-то ругательство на своем языке, отходит в сторону и подает знак Гилару. Смотритель делает шаг в сторону второй каталки, на которой лежит труп младшего сержанта Никифорова, и оказывается ближе всех к Ивану. Гилар расслаблен и беспечен. Он делает обычную, приятную для себя работу и сейчас полностью увлечен ею.

И тут для бандитов происходит совершенно неожиданное. Иван, собрав все свои силы, стремительно подскакивает к Гилару и наносит ему удар ногой в пах. От резкой боли Гилар, охнув, сгибается пополам. В этот момент капитан наносит ему второй удар, в челюсть. Смотритель, опрокидываясь на спину, отлетает на несколько шагов. На краю бассейна он не удерживается и летит в воду. Крокодилы в одно мгновение оказываются рядом и рвут Гилара на куски. Все это произошло так быстро, что смотритель даже не успевает издать предсмертный крик.

Растерявшиеся было моджахеды, в следующий момент рвут из-за спин автоматы, намереваясь прикончить на месте строптивого русского офицера. Но у Гафар Хана свои планы. Он останавливает моджахедов резким окриком. Тогда один из моджахедов, оказавшийся за спиной Ивана, бьет его прикладом по голове. Теряя сознание, капитан падает на резиновую дорожку. В следующую минуту он уже не чувствует, как по приказу Гафар Хана его выносят на улицу.

Палка ислама

Во дворе мечети Гафар Хан дает какие-то распоряжения моджахедам и те сноровисто и с удовольствием в считанные минуты привязывают безвольное тело капитана к широкой и тяжелой скамье. Руки и ноги пленника накрепко стянуты веревкой под скамьей. Гафар Хан что-то коротко приказывает переводчику. Фархад торопливо приносит ведро воды и выливает его на голову и обнаженную спину Ивана. После этого Иван приходит в себя и осознает, что привязан к скамье. С трудом приподняв голову, он видит, что находится в окружении моджахедов и ближе всех к нему стоит Гафар Хан с жестким выражением лица. Их взгляды вновь встречаются. Во взгляде командира моджахедов все более разгорающееся пламя злобы и ненависти к непокорному русскому офицеру и, где-то глубже, удивление. Однако он уверен, что капитан, в конце концов, запросит пощады и при всех снимет православный крест неверного. Только так должно быть и не иначе. В противном случае уважение подчиненных к нему, командиру может пошатнуться. Он не может допустить, чтобы на глазах подчиненных воля русского капитана оказалась сильнее его воли, воли правоверного мусульманина, чтобы вера неверного взяла верх над его верой и поколебала величие Ислама. Но во взгляде Ивана Гафар Хан не видит страха, а, напротив, твердость и несгибаемую волю. И на этот раз первым отводит свой взгляд Гафар Хан. Он нетерпеливым жестом подзывает к себе переводчика и что-то гневно говорит ему. Фархад с почтением слушает своего командира, кивает и, быстро подойдя к Ивану, присаживается возле его головы на корточки.

ФАРХАД (с возрастающей злостью). Послушай, упрямый Иван. Гавар Хан дает тебе последний шанс одуматься. Прими его условия, и ты перестанешь страдать. Сбрось с себя этот бесполезный крестик, уступи командиру. Всего и делов–то. Ведь сила на стороне Гавар Хана. Он готов простить тебе и смерть Гилара. Одумайся, Иван. Если и сейчас откажешься от предложения командира, то тебя забьют палками, а потом бросят на съедение крокодилам. Не пойму я тебя, Иван. Неужели ты такой тупой? Ну, что выбираешь?

ИВАН (с презрительной усмешкой на пересохших губах). Тебе не надоело упражняться в красноречии? Тема эта для меня закрыта навсегда. Передай своему командиру, что я видел его в гробу в белых тапочках.

ФАРХАД (задумывается, пытаясь понять смысл слов, сказанных капитаном, затем серьезно спрашивает). Во сне, что ли видел? Но какое значение имеет твой сон?

ИВАН (иронично улыбнувшись). Хотя ты считаешь меня тупым, но ты, как я вижу, еще тупее.

Фархад обидчиво поджимает губы, поднимается с корточек и переводит слова пленника Гафар Хану. У командира моджахедов лицо искажается злобой, а века правого глаза дергается в нервном тике. Прошипев какое-то ругательство, он отыскивает взглядом в толпе моджахедов одноглазого и, жестом подозвав его к себе, что-то приказывает. Через минуту одноглазому кто-то из моджахедов передает крепкую палку, выстроганную из ветки дуба. На лице одноглазого  улыбка. Он доволен, что для экзекуции над ненавистным ему пленным русским офицером командир выбрал его. А уж он-то постарается. Одноглазый любовно гладит палку, широко расставляет ноги занимая удобную позицию над лежащим Иваном. Он готов к приятной для него работе и ждет сигнала командира. У моджахедов, окруживших привязанного пленного, на лицах веселое оживление. Им нравится этот вид наказания, и они приготовились получить удовольствие.

Однако Гафар Хан не успевает подать сигнал о начале наказания неверного. С мечети раздается заунывное пение муллы: «Алла, Бесмилла! Ильрахман!» Это призыв к вечерней пятничной молитве. Сейчас проповедник Ахмед Салиев будет зачитывать правоверным мусульманам наиболее агрессивные аяты из Корана, хадисы (заветы Мухаммеда) и отрывки из книги «Единобожия» — ваххабитская, жесткая трактовка Корана. Словом, в очередной раз будет проповедоваться самый праведный вариант жизни для мусульманина – воевать за ислам, убить неверного и быть убитым во имя Аллаха. После таких молитв моджахеды готовы идти и убивать.

Гафар Хан, а за ним и все моджахеды, молча, и дружно отправляются в мечеть. Для них молитва – священное действо и никакие дела не могут помешать ей.

Капитан, привязанный к скамье, остается один. Мучительное наказание временно откладывается. Дубовая палка остается прислоненной к скамье. Она ждет окончания молитвы и возвращения палача.

Вдоль улицы кишлака потянул горячий ветерок. Он сдувает с песка легкую пыль. Солнце по-прежнему печет безжалостно. Нестерпимая жажда все сильнее мучает капитана. В его голове изнуряющий звон: она напоминает медный колокол, в который только что перестали бить, но звон еще не успокоился. На висках вспухли синие шнурки вен. Капитан стонет от мучительной боли в голове. Он понимает, что жить ему осталось совсем чуть-чуть. Он закрывает глаза и перед его мысленным взором проносятся отрывочные картинки всей его недолгой жизни. Небольшое село Сосновка Новосибирского сельского района. Старенький барачок на краю села. Уставшая, простоволосая мать, Клавдия Матвеевна с мозолистыми руками. Она работает дояркой и постоянно недосыпает. Кроме тяжелой работы на ферме, ей приходится крутиться дома по хозяйству: ухаживать за огородом, поросенком и коровой. Без них не проживешь. Муж пятый год лежит парализованный: на стройке сорвавшимся бревном (матицей) ударило по спине и сломало позвоночник. Чудом выжил, но остался инвалидом. Кроме мужа у Клавдии на руках двенадцатилетний Мишка и семилетний Егорка, которого нынче нужно собирать в школу. На школьную форму и учебники нужны деньги, а их катастрофически не хватает. Муж по инвалидности получает жалкие копейки и у самой зарплата такая, что о ней даже не прилично говорить. Когда-то зарплата была более – менее, а последние годы скотины значительно убавилось, так что какие уж здесь заработки. Если бы не личное подворье, то очень трудно было бы бедной женщине с двумя детьми и парализованным мужем. Единственной надеждой и опорой семьи был он, Иван. Когда пришел срок призыва Ивана в армию, его, как тракториста, направляют служить в танкисты. Затем Омское танковое училище. Отец посоветовал стать офицером. Он очень уважал танкистов. В свое время его отец был майором танкистом, командовал батальоном. Свою первую офицерскую зарплату Иван полностью отослал домой, за что получил в письме выговор от отца. Несмотря на возражения родителей, Иван и впоследствии отправлял домой половину зарплаты. Трудно им теперь придется  без его помощи. И Машенька выйдет замуж за кого-нибудь другого. А ведь через месяц он должен был вернуться в Союз и сыграть свадьбу. Значит, не судьба.

«Господи, на тебя уповаю!» — шепчет Иван и слышит голоса. Это из мечети после молитвы возвращаются моджахеды. Тихо переговариваясь, они окружают капитана и одноглазый берет в руки палку.

Над пленным склоняется переводчик Фархад и торопливо с ехидцей спрашивает:

— Ну, что, упрямый Иван, не передумал?

ИВАН (цедит сквозь зубы). Пошел ты, свинья, подальше вместе с бандитами и своим фашистским Кораном!

Фархад переводит слова Ивана Гафар Хану и тот с искаженным злобой лицом подает знак одноглазому моджахеду. На капитана обрушиваются жестокие удары дубовой палки. Адская боль пронзает все тело пленного. Особенно болезненны удары в область почек. Иван, до крови закусив нижнюю губу, не издает ни одного звука. Его молчание приводит в бешенство одноглазого, и он орудует палкой изо всех сил. Вскоре спина капитана превращается в кровавое месиво. По лицу одноглазого катится крупный пот. Он устало передает палку более молодому здоровому моджахеду и тот продолжает наносить удары палкой по окровавленной спине пленного офицера с не меньшим усердием, чем его предшественник.

Кровь капает со спины Ивана на скамью. Капитан теряет сознание и это замечает Гафар Хан. Он зол и одновременно удивлен стойкостью русского офицера. Гафар Хан останавливает казнь, приказывает развязать руки пленному и надеть на них наручники с  цепью, позволяющей узнику снимать и надевать брюки. После этого и на ноги Ивана надевают наручники, но с более короткой цепью. Затем несколько моджахедов несут Ивана к основанию ближайшей горы и опускают на дно глубокой ямы. На верху ямы тяжелая решетчатая крышка, сваренная из толстых прутьев арматуры, и петли для тяжелого амбарного замка. Тут же и замок в нижней петле. Переводчик Фархад закрывает крышку на замок и протягивает ключ Гафар Хану. Но командир моджахедов знаком  разрешает Фархаду оставить ключ у себя и, развернувшись, медленно направляется в мечеть. Он склонил голову и о чем-то  напряженно думает. О чем? Это известно лишь ему одному.

Моджахеды расходятся по своим глинобитным домикам.

 «Волчья» яма

Иван пришел в себя, когда палящее афганское солнце собралось скрыться за горизонтом. В глубокой яме сыро и холодно. Истерзанное тело капитана бьет мелкая дрожь. Окровавленная спина – сплошная дикая боль. Кажется, что на нее только что вылили крутой кипяток. Узник ощупывает под собой сырую землю и ощущает под руками редкие клочки сгнившего сена. Звякая цепями, он с трудом садится на земле и смотрит вверх. Сквозь решетчатую крышку «камеры» видит темнеющее чужое небо, по которому скользят багровые лучи заходящего солнца, слышит отдаленный вой степных шакалов. Боль в израненной спине и охвативший все тело холодный озноб в одинаковой степени мучают его.  Жажда и голод отступили на задний план. Чтобы как-то согреться, он устало поднимается на ноги, звякая цепями, и начинает ходить, растирая при этом ладонями руки, грудь и бока: насколько позволяет цепь наручников. Ходить неудобно: мешает короткая цепь на ногах и тесные размеры ямы. Можно было делать только три коротких шага в любую сторону по кругу.

Через некоторое время энергичных движений он согрелся, но, чтобы окончательно одолеть холод, стал размеренно приседать, выравнивая дыхание. После этого ему стало даже тепло. Тогда он перестал приседать, но продолжал ходить, опасаясь, что в неподвижном положении может замерзнуть и схватить простуду, а там и до воспаления легких недалеко. Однако, постоянно заниматься физическими упражнениями, тоже сил нет. Они заметно поубавились после того, как попал в плен и подвергся безжалостным истязаниям. «Тем не менее, пока живой, надо шевелиться и сопротивляться обстоятельствам, — подумал он, — как известно, движение – это жизнь. Лягу – окончательно ослабну. А долго ли продержусь без сна, воды и пищи? Этого я не знаю. Но, как бы там ни было, пока могу сопротивляться, враги не увидят слабости моего духа. Они могут убить тело, но не душу. Так что не дождутся. Сколько Господь отпустил мне еще прожить, надо прожить это время достойно. Как говорила мама: «Господь терпел и нам велел».

Иван не знал, сколько он проходил в таком состоянии. Но вот он почувствовал, что налившиеся усталостью ноги двигаются медленнее, а веки невольно слипаются. Усилием воли он стряхнул с себя подступивший сон и заходил энергичнее. С грустью посмотрел вверх: тихая лунная ночь обняла отроги высоких гор. Со дна «волчьей» ямы ему были видны только некоторые острые макушки скал, да мириады далеких звезд на темном небе.

Вздохнув, он опустил голову и продолжил ходить по дну ямы, позвякивая цепями. Однако усталость взяла свое. Через некоторое время он остановился, опустился на землю, с большой осторожностью прислонился воспаленной спиной к холодной стене и почувствовал некоторое облегчение от ее холодности. Затем скрестив руки, прижал ладони к груди, чтобы накопленное тепло не так быстро ушло из тела. Потом вытянул уставшие ноги и, сам того не заметив, провалился в тяжелый тревожный сон.

Сон узника

Сон был рваный: тяжелые военные события перемежались с милыми сердцу картинками мирной жизни. Вот речка Борвиха. Плоскодонка, с которой он рыбачит. Два окуня на дне лодки судорожно хватают воздух раззявленными ртами. В следующее мгновение раненый в ногу, он ползет среди гор по расщелине, преследуемый веером пуль моджахедов. Пули угрожающе свистят над головой, а он, тогда еще лейтенант, прикрывает собой раненого командира батальона майора Звягинцева. Тащит грузного майора изо всех сил, чтобы спрятать от пуль за гребнем скалы. А за этим гребнем спасение – только что приземлился вертолет с десантниками. Повезло им тогда обоим, живыми остались. Около месяца провалялся в госпитале и вновь в строй. Картинка награждения боевым орденом вдруг меняется на мирную. Возле палисадника барака на скамейке сидят все его родные и улыбаются: отец, мать и два младших брата. Возле их ног радостно суетится верная дворняжка Белка. Это имя она получила за белоснежную шерсть. Правда, кончик хвостика у нее был черненький, но этот «дефект» не повлиял на выбор имени для собаки. Неожиданно подул ветер и с большой старой черемухи, занимавшей почти половину территории палисадника, посыпался рой мелких лепестков белого цвета. Вдруг эта картина стала отдаляться и возникла другая четкая картина – вся потемневшая от времени деревня, растянувшаяся по крутому берегу Борвихи. Откуда ни возьмись, в голове зазвучала любимая песня сосновцев:

— Деревня моя, деревянная, дальняя,

Смотрю на тебя я, прикрывшись рукой,

Ты в легком платочке июльского облака,..

Неожиданно песня обрывается, и грохочут взрывы. Это взрываются БТРы. Дым и пыль — столбом в небо. Иван стонет и отрывисто, тяжело дышит. Он надсадно выкрикивает во сне:

— Ребята, слева горы. Бегом за камни. Держать оборону. Беречь патроны. Патроны беречь…

Но вот он замолкает. Постепенно его дыхание успокаивается и через некоторое время слабая улыбка зарождается на его спекшихся губах. Теперь ему снится деревенский клуб, коллектив художественной самодеятельности, где он играет на баяне. Хор исполняет одну из самых его любимых песен «Малиновый звон». Трогательно звучат полные нежности слова, от которых на душе становится светло и радостно:

— Сквозь полудрему и сон,

Слышу малиновый звон…

Неожиданно светлая, лирическая картинка исчезает и перед Иваном возникает искаженная злобой физиономия Гафар Хана. Он с ненавистью цедит вязкие слова:

— Сними добровольно свой крест неверного и запишись в мой отряд. Твои мучения кончатся, ты будешь обласкан и возвышен. Прими ислам и Аллах вознаградит тебя.

Тягучая речь командира моджахедов похожа на шипение гремучей змеи. Но Гафар Хана закрывает вдруг появившийся четкий лик матери Ивана. Она говорит с любовью и твердо: «Сынок, никогда не снимай с себя крестик. Будет трудно – проси помощи у Господа нашего Иисуса Христа. Он милостив, Он поможет».

— Не сниму, мама, — с трудом шепчет спекшимися губами капитан, — никогда не сниму. Господи…

Но вот Ивану снится новая картинка. Он со своей любимой Машенькой на заветном месте – скамеечке под вековой липой на берегу небольшого спокойного пруда, в котором «Рыбхоз» разводит серебристого карпа. Об этом месте влюбленных знают почти все  (что утаишь на селе), и никакая другая пара на него не претендует. А чего претендовать, если на всех влюбленных в Сосновке хватает интимных мест при такой-то щедрой сибирской природе. Скамеечку Ивана и Машеньки подковой обступили липы, поодаль сосны с кедрами, но возле самого пруда каким-то чудом укрепилась одна единственная тоненькая березка, склонившаяся к воде, словно загляделась в нее. И до того она выглядела нежной и слабенькой в окружении гигантских деревьев, что при виде ее поневоле хочется тут же встать на ее защиту от возможных врагов. Но врагов у березки нет. Иван и Машенька ее сердечно любили, берегли и…лечили. Однажды, это было в мае, от сильного ветра сломалась у березки веточка. Она беспомощно повисла, как перебитая рука у молодого солдатика. Из ранки бежал березовый сок. Тогда Иван сказал, что это древесная кровь. Машенька предложила перебинтовать веточку – может, срастется? Они связали сломанную веточку полоской разорванного носового платка и веточка за лето срослась. А хвостики носового, в шашечку платка до сих пор трепещутся на ветру…У Машеньки был голос. Чудесный голос. Как определили специалисты, драматическое сопрано. Уговорили ее родители и сосновцы поступить в консерваторию. Как ни тяжело было расставаться влюбленным, но они решили, что Машенька поедет в Москву и попробует поступить в консерваторию. Если поступит, то будет учиться на певицу. А поженятся после окончания учебы. И вот совсем недавно Иван получил телеграмму от любимой. Машенька сообщала, что успешно сдала выпускные экзамены, и ей предложили работать в оперном театре города Новосибирска. Иван ответил любимой, что нужно соглашаться с этим удачным предложением, а он переведется на службу тоже в Новосибирск. В предварительном разговоре командир дивизии дал добро на этот перевод. Так что все складывалось хорошо. Осенью намечалась свадьба…Вдруг замелькали картинки их совместного пения. Они любили петь дуэтом на своей скамеечке на берегу пруда. Иван отлично играл на баяне, а Машенька ни дня не могла выдержать без песен. У Ивана был высокий тенор, и он старался во всю, чтобы достойно поддержать любимую. Вместе у них получалось замечательно. Заслушаешься. И сосновцы заслушивались. Поздними вечерами, когда вянут зори, их дружный дуэт под звуки баяна был слышен не только в деревне, но и далеко за ее пределами. Старики, завороженные пением Ивана и Машеньки в очередной раз с одобрительным вздохом замечали: «Славно поют, черти. В кого только Машка такая голосистая пошла? Да и Иван неплохо помогает. Добрая пара. Только непонятно почему с женитьбой затягивают? Как бы, не перегорела любовь? – говорили одни. – Не перегорит, если по — настоящему любят, — отвечали другие». На разговор стариков наплывала новая песня и никчемный разговор умолкал.

— Родная моя деревенька – колхозница

Смущенной улыбкой меня обожгла

К тебе мое сердце по — прежнему просится,

А я все не еду, дела да дела…

Старики долго с наслаждением слушали песню. Она, как всегда, была допета до конца. Иван с Машенькой все песни пели до конца: коль заведут, так до последней точки. Закончат одну, заведут другую.

Иногда налетевший ветерок уносил песню в сторону от деревни, и слов нельзя было разобрать. Но, старики, привыкшие по вечерам сидеть на скамейках у своих палисадников до самой ночи, ждали, когда хулиганистый ветерок стихнет, и звуки баяна с милыми сердцу словами песни вновь станут четкими.

— Над окошком месяц. Под окошком ветер.

Облетевший тополь серебрист и светел…

С особым чувством влюбленные пели лирические песни на стихи Есенина. Эти песни были особенно полны глубокой нежности и светлой грусти. Ни один старик не покидал своей лавочки, не дослушав до конца. А расходились по избам умиротворенные, и спали после этого крепким сном. У многих во время сна на лицах располагались счастливые улыбки. Их души отдыхали…

Все эти светлые деревенские картинки мелькали у Ивана во сне, и робкая улыбка осторожно блуждала по его пересохшим губам.

Но вдруг чуткий сон узника быстро улетучился от громкого голоса, произнесенного с ехидной иронией:

— Эй, упрямый Иван, ты живой?

Уроки ислама

— Иван, ты живой? – повторил переводчик Фархад, заглядывая в яму сквозь решетку.

Капитан открыл глаза и посмотрел вверх. Там было светло. Через половину решетки видно, как рассвет красит вершины гор клюквенным цветом. Вторую половину решетки занимала ухмыляющаяся физиономия переводчика.

С чувством безысходной горечи Иван вернулся от светлого сна к суровой реальности. Все его тело затекло от неподвижности. Шею и ноги трудно было пошевелить. Оказывается, он проспал в одном положении. С большим трудом поднялся на ноги и, позвякивая цепью, стал растирать ладонями шею, руки и грудь. Особого холода он не ощущал. Его не бил озноб, как это было вчера вечером. Похоже, что его закаленный сибирский организм сумел привыкнуть к изменившимся условиям.

ФАРХАД (с ухмылкой). Ты выносливый, Иван. Я бы в такой холодной  яме за одну ночь загнулся. Но ты дурак. Сам себя мучаешь. Однако Гафар Хан надеется, что ты прозреешь. А мне поручено помочь тебе в этом. Но сначала я тебя покормлю. Держи свой завтрак.

После этих слов Фархад опустил в яму на веревочке пластиковую кружку, наполненную водой. У Ивана сработал обыкновенный человеческий инстинкт и он, схватив кружку, стал жадно пить холодную воду.

ФАРХАД (смеясь). Не пей всю сразу. Это тебе на целый день.

Но капитан не слышал совета. Он осушил кружку до дна, и некоторое время держал ее перед пересохшими губами и облизывал влажные края.

ФАРХАД (продолжая смеяться). А теперь держи хлеб насущный. Это тебе тоже на весь день. Можешь съесть сразу или разделить на три части.

С этими словами Фархад бросил через отверстие решетки пшеничную лепешку. Но постарался бросить так, чтобы она упала в стороне от узника.

При виде лепешки, от которой исходил ароматный дух, у Ивана проснулось чувство голода. Сдерживая себя, капитан как можно спокойнее поднял лепешку, стряхнул с нее прилипшие комочки грязи, отломил кусочек, и, сдерживая себя, чтобы не съесть всю лепешку сразу, неспешно положил этот кусочек в рот и стал тщательно пережевывать.

ФАРХАД (прекратив смеяться). Гордый ты, Иван. А ведь жрать хочешь. И долго  думаешь так продержаться?

ИВАН (не глядя вверх). А тебя-то что беспокоит? Ты, наверное, уже набил пузо жирным пловом, ну и радуйся. Похоже, в этом главное твое счастье.

ФАРХАД (недовольно сдвинув брови). Напрасно злишься на меня. Ты, Иван,  любить меня должен. Ведь мне поручено тебя кормить, чтобы ты не сдох голодной смертью. Вот не принесу лепешку, и будешь сосать лапу.

ИВАН (смотрит вверх и устало усмехается). Можешь, есть свою лепешку сам. Только не подавись. Слушай, Фархад, а ты сегодня с утра не забыл поцеловать в зад своего командира? Тебе, наверное, нравится эта процедура.

Фархад зло плюет сверху на узника, тихо матерится и, сев на решетку, некоторое время обиженно молчит. Но вот, вспомнив о приказе командира, вновь склоняется к отверстиям решетки и с неприязнью цедит сквозь зубы:

— Я бы с тобой и не разговаривал, дурак, если бы Гафар Хан не приказал перевоспитать  тебя.

ИВАН (вымученно усмехается). Тебе поручено перевоспитать меня? Ты что, Фархад, больной на голову?

ФАРХАД (обиженно). Это еще надо посмотреть, кто из нас больной на голову. Не бойся, лепешку я тебе буду приносить, и кружку воды. Ты Гафар Хану нужен живой.

ИВАН (пряча половину оставшейся лепешки в карман брюк). Зачем тратиться на меня? Лучше уж пусть сразу убьет.

ФАРХАД (проговаривается, хотя об этом должен был молчать). Не убьет. Пока ты не снимешь свой поганый крест неверного и не попросишь пощады.

ИВАН (удивленно, хотя в душе и сам догадывался об этом). Пока не сниму свой православный крестик? Вы с Гафар Ханом интересные чудаки, Фархад. Раньше вы рисовали мне совсем другие перспективы.

ФАРХАД (испугавшись своей болтливости и боясь наказания от командира). Ты не сердись, Иван. Это я соврал. От обиды. От того, что ты грубо разговариваешь со мной. Хотел попугать тебя. На самом деле Гафар Хан хочет сделать тебя своим заместителем. Не упусти шанс. Давай мириться. Это в твоих интересах. Сейчас я буду читать тебе Коран, а ты запоминай и вникай в суть его. Если что-то будет не понятно, спрашивай.

После этих слов Фархад достает из сумки книгу в черном переплете и открывает ее сначала.

ИВАН (с ироническим смешком). Изучать Коран? Ты что, Фархад, совсем с головой не дружишь.

Но Фархад словно не слышит узника. Он уже настроен серьезно выполнять приказ Гафар Хана: разъяснять непокорному Ивану суры великого Корана во имя Аллаха Милостивого, Милосердного.

ФАРХАД (сосредотачиваясь). Ну, слушай. Первая сура Корана  Аль – Фатиха «Открывающая Книгу».

Иван с иронической усмешкой качает головой, садится на землю, устало откидывается на стену ямы и закрывает глаза. Фархад расценивает его действия как готовность слушать и, довольный, подчеркнуто медленно начинает читать:

— Эта сура мекканского происхождения. Она была ниспослана пророку Мухаммаду – да благословит его Аллах и приветствует! – до хиджры. Сура состоит из семи айатов. Она называется, как я уже говорил, «Открывающая Книгу», потому что это первая сура по порядку расположения в Благородном Коране, и первая сура ниспосланная полностью. В этой суре говорится о совокупности идей и общем значении Корана, который подтверждает единобожие, является благой вестью для верующих, предупреждает о наказании неверующих и грешников, указывает на необходимость поклонения Господу, на путь к счастью в настоящей и будущей жизни и рассказывает о тех, которые повиновались Аллаху и обрели блаженство, и о тех, которые не повиновались Ему и оказались в убытке, и поэтому эта сура называется «Мать Книги»…

От монотонного голоса Фархада уставший капитан вдруг на какое – то мгновение провалился в сон и даже всхрапнул от неловкого положения склоненной набок головы.

Услышав храп «ученика», « учитель» обрывает чтение и возмущенно кричит в яму:

— Как ты смеешь спать, когда тебе читают священную Книгу? Тебе что, не интересно?

ИВАН (очнувшись от крика, открывает глаза, улавливает последнюю фразу и скрывает усмешку). Нет, уважаемый Фархад. Мне очень интересно. Только плохо слышно. Ты бы спустился ко мне в яму и тут почитал.

ФАРХАД (проигнорировав предложение узника спуститься в яму). Тебе плохо слышно? Ты не врешь?

ИВАН (с серьезным видом). Зачем мне врать? Фархад, я вообще хочу подружиться с тобой. Ты ведь мой кормилец.

На самом деле у капитана одна мысль —  любым способом покончить со своим унизительным положением. Да, его действительно страшит перспектива умереть медленной мучительной смертью в этой холодной сырой яме. Позорная смерть для офицера. Погибнуть от пули, и не иначе – это желание засело в душе Ивана, как гвоздь в бревне, забитый по самую шляпку. Но что можно изменить в его положении? Одно пришло в голову – сблизиться с Фархадом и взять его в заложники. Намотать ему цепь на шею и, угрожая задушить, вызвать гнев моджахедов и, главное, самого Гафар Хана. Тогда они, вероятнее всего, пристрелят несговорчивого пленника, чтобы освободить своего переводчика. Пока он (Иван) в силах справиться с Фархадом, но когда ослабнет от голода, то уж, ни о каком сопротивлении и думать не придется.

Иного выхода, будучи скованным цепями по рукам и ногам, капитан не видит.

ФАРХАД (оживляясь). Это ты, Иван, правильно говоришь, что я твой кормилец. Думаю, что до тебя, наконец, дошло, что со мной ссориться — себе дороже.

ИВАН (серьезно, кивая головой). Дошло, Фархад. Я с удовольствием буду слушать Коран. Но мне в яме действительно плохо слышно. Ты спускайся ко мне. Тебе нечего бояться. Я ведь скован цепями по рукам и ногам.

ФАРХАД (весело заулыбавшись). Нет, Иван, так не пойдет. Я свой костюм глиной замараю. Да и от тебя можно любой выходки ожидать. Огреешь по голове цепью. Она у тебя на руках свободно висит. Я не забыл, как ты отправил в бассейн к крокодилам смотрителя Гилара. Нет, Иван, ты опасный человек. И пока еще сильный.

ИВАН (с прежней серьезностью). Напрасно опасаешься. Зачем мне тебя убивать? Ведь тогда меня сразу прикончат.

ФАРХАД (задумчиво). Это верно, прикончат. Гафар Хан очень злой на тебя. Ладно, я сейчас посоветуюсь с командиром и мы что-нибудь придумаем, чтобы тебе было лучше слышно.

Фархад быстро поднимается, прячет Коран в сумку и спешит в мечеть к Гафар Хану.

 Гафар Хан нервничает

Гафар Хан нервно ходит по своему кабинету, заложив руки за спину. Пальцы его рук сжатые в кулаки, то разжимаются, то вновь сжимаются. У него очень скверно на душе.

В сторонке, в глубоком кресле сидит белобородый старец в белой чалме. Это уважаемый мулла Шарибад в свое время посетивший Мекку. Он неспешно, ритмично перебирает пальцами четки и внимательно наблюдает боковым зрением за командиром моджахедов. Наконец он не выдерживает.

ШАРИБАД (с долей сочувствия в голосе). Гафар, что с тобой? Мечешься, словно пойманная птица в клетке. Я давно не видел тебя таким расстроенным. Что тебя беспокоит?

ГАФАР ХАН (останавливается, поворачивается к мулле и вздыхает). Я недоволен собой, уважаемый Шарибад.

ШАРИБАД (с некоторым удивлением). Недоволен собой? Ты разве в чем-то провинился перед Аллахом?

ГАФАР ХАН (согласно кивнув головой). Можно сказать и так. Проявил мягкость к пленному русскому офицеру. Надо было убить его сразу же, когда он отказался снять крест неверного.

ШАРИБАД (сухо, с нотками неудовольствия). Почему же не убил? Убив неверного, ты бы совершил поступок угодный Аллаху. Этим поступком только бы укрепил свой авторитет командира перед отрядом. Для меня твое поведение было неожиданным, но я промолчал, потому что ты, Гафар, командир и я не мог вмешиваться. Но сейчас, без свидетелей, как твой друг, я говорю тебе то, что думаю. Не прими мое замечание за обиду, но к размышлению. И не терзай себя за минутную слабость. У тебя есть возможность исправить свою ошибку. Отрежь голову неверному и делу конец. Но казнить его надо при всех бойцах отряда. Этим ты покажешь силу характера, укрепишь свой авторитет среди бойцов и поднимешь у них боевой дух во имя Аллаха. Я благословляю тебя на праведное дело. Аллах Акбар!

Шарибад посмотрел вверх, произнес короткую молитву, отер лицо ладонями, потупился и замолчал. Пальцы его рук продолжили методично перебирать четки.

Выслушав муллу, Гафар Хан вновь нервно заходил по кабинету.

ГАФАР ХАН (раздраженно). Ты, Шарибад, прав. Но пока я не могу убить русского офицера. Если он сейчас примет смерть от моей руки, то умрет как мученик за свою веру. А я хочу, чтобы он умер как презренный трус, отказавшись от  своего бога. Вот когда Иван струсит, попросит у меня пощады и сам снимет с груди крест неверного, то я лично отрежу ему голову и насажу ее на кол. Его позор должен произойти на глазах всего отряда. Наши бойцы должны увидеть, что неверные трусливые, слабее духом бойцов ислама, потому что мусульманин не боится умереть во имя Аллаха, и даже счастлив перед смертью, будучи уверенным, что Аллах забирает его к себе. Поэтому я не хочу, чтобы русский офицер сравнялся по силе духа с бойцами ислама. Но это может именно так выглядеть, если он умрет не трусом, а за своего бога. Я уверен, что у русского нет в душе такого крепкого стержня, как у правоверного мусульманина. Все равно его трусость проявит себя. Вот увидишь, уважаемый Шарибад, что Иван попросит у меня пощады. Этот пример будет хорошим воспитательным уроком всему отряду. Мои бойцы убедятся, что русские трусы и их нечего бояться.

Гафар Хан замолчал. Он раскраснелся от возбуждения и тяжело дышит. Он смотрит на муллу, ожидая от того каких-то слов. Но Шарибад хранит полное молчание, словно египетский Сфинкс. По его невозмутимому лицу невозможно определить, что он сейчас думает. Гафар Хан нервно топчется на месте, ожидая хоть какой-то реакции уважаемого муллы. Через минуту Шарибад медленно встает с кресла и без единого слова идет к выходу из кабинета. Только возле самой двери он задумчиво смотрит на Гафар Хана и коротко говорит:

— Ты командир. Да укрепит Аллах твои силы!

Мулла покидает кабинет, а Гафар Хан недовольно произносит ему вслед:

— Аллах Акбар, уважаемый Шарибад.

Через несколько секунд после стука в дверь входит переводчик Фархад.

ФАРХАД (немного взволнован, на лице вопрос). Разреши войти, командир?

ГАФАР ХАН (хмуро). Что у тебя?

ФАРХАД (с почтением). По-моему, русский заинтересовался Кораном. Но ему плохо слышно в яме.

ГАФАР ХАН (взметнув брови, светлеет лицом). Он действительно с интересом слушал твое чтение Священной книги?

ФАРХАД (кивает утвердительно). Мне так показалось, командир. Думаю, что я не ошибаюсь. Я заметил интерес в его глазах. Но ему плохо слышно.

ГАФАР ХАН (с легкой улыбкой на тонких губах). Я ожидал этого. Слова великого Корана вразумляют заблудших. Поверь моему слову, Фархад.

ФАРХАД (изобразив на лице серьезность). Я в этом не сомневаюсь, командир.

ГАФАР ХАН (глядя куда-то вверх, продолжает говорить). Этот непокорный русский захочет принять ислам. Я чувствую это. Мудрые мысли Священной Книги выведут его из темной пещеры невежества на светлый путь истинной веры. Ты читай не спеша. Растолковывай каждую суру. Если Иван захочет принять ислам, то я оставлю его в живых и, может быть, даже, приближу к себе. Посмотрим, что скажет этот упрямый капитан, прослушав весь Коран. Ты вот что, Фархад, отнеси ему его рубаху и давай две лепешки в сутки – утром и вечером. Читай весь день, до вечерней молитвы. Аккуратно читай, чтобы мудрые мысли Священной Книги цеплялись к его темному сознанию, как репей к овечьей шкуре.

ФАРХАД (с покорным выражением лица). Я буду стараться, командир. Но Ивану плохо слышно.

ГАФАР ХАН (немного подумав). Плохо слышно? Возможно. Тогда вот что. Возьми людей и отведи Ивана в башню Мухаммеда. Ведь она освободилась. Там тебе будет удобно читать, а ему слушать. И снимите с него цепи. Оттуда убежать невозможно.

Фархад кивает, кланяется и быстро уходит.

Башня Мухаммеда

Вскоре четверо наиболее крепких моджахедов вытащили капитана из ямы, и повели к ближней за кишлаком горе. Переводчик Фархад идет впереди и несет в руке рубаху Ивана. Цепи с узника пока не сняли. Ключи от их замков у Фархада в кармане пиджака. Через несколько минут вся процессия подошла к почти отвесной горе и, протиснувшись в узкое ущелье, стала подниматься по крутым каменным ступенькам.

Иван не может идти быстро, так как ему мешает на ногах цепь.

ИВАН (тяжело дыша). Послушай, Фархад, куда мы идем?

ФАРХАД (не оборачиваясь). Скоро узнаешь.

ИВАН (с усталой усмешкой). Я вижу так много ступенек. Они словно в небо уходят. Может, они ведут прямо к вашему Аллаху?

ФАРХАД (обернувшись, с легкой улыбкой). В каком – то смысле ты прав. А ступенек здесь ровно сто четырнадцать. Можешь посчитать. Столько сур в Священном Коране.

ИВАН (не без удивления). Какая тут связь?

ФАРХАД (серьезно, через плечо). Прямая. Так было задумано. Эти ступени ведут в Башню Мухаммеда. Когда-то, когда в кишлаке еще не было мечети, мулла читал молитвы с этой Башни. Но, когда построили мечеть, то Башне нашли другое применение.

ИВАН (горько усмехнувшись). Сделали из нее тюрьму?

ФАРХАД (тяжело дыша от подъема по крутым ступеням). А ты догадливый, Иван.

ИВАН (тоже тяжело дыша). Не трудно догадаться. Ты бы снял с меня цепи. С ними трудно поспевать за тобой. А мои конвоиры торопят, всю мою голую спину истыкали дулами автоматов.

ФАРХАД (не оборачиваясь). Терпи. Скоро придем. Тогда и цепи снимем. Считай, что тебе здорово повезло, Иван. Теперь твоим жильем будет сама Башня Мухаммеда. Это честь для тебя. Башня освободилась три дня назад. Тут сидел известный человек – Мазираб Хан. Он был из богатого тейпа, но враг Гафар Хана. Гафар Хан получил за него хороший выкуп – сто тысяч долларов и отпустил.

ИВАН (шумно дыша и вытирая рукой бисеринки пота со лба). Выходит, что с меня твой командир тоже запросит выкуп? Интересно, сколько?

ФАРХАД (мелко смеется). Какой с тебя выкуп? Об этом и разговора не было. Русские офицеры бедные. Все это знают. Ты получаешь в десять раз меньше, чем рядовой боец в отряде Гафар Хана. На тебя у командира другие виды.

ИВАН (с угрюмой заинтересованностью). Какие виды? Что ты имеешь в виду?

ФАРХАД (останавливается и устало дышит). В свое время узнаешь. Вот мы и пришли.

Фархад оказывается на просторной, довольно ровной каменной площадке и вытирает платком вспотевшее лицо. Иван, позвякивая цепями, встает рядом с ним и осматривается. С высоты примерно тридцати метров он видит красивую панораму: с трех сторон горы, местами заросшие дубовым и хвойным лесом, выше к вершинам гор гималайские кедры. Самые высокие горные пики принарядились в снежные шапки. Эти шапки, подкрашенные ярким солнцем, отдают светло-розовым цветом. Скалы, каменные россыпи, темные впадины ущелий. Там внизу, откуда они поднялись по ступенькам на это плато, серые коробочки глинобитных домиков кишлака, маленькие люди, словно кукольные фигурки, неторопливо идущие в разных направлениях. Из кишлака на север серая змейка дороги, которая пропадает в горах. «Где-то там, за этой горной грядой мы и попали в засаду, — с тоской думает капитан. И тут же ему в голову приходит давно вынашиваемая мысль, — вот тот момент, когда, наконец, можно покончить со своим унизительным положением. Сейчас кинусь со скалы и прихвачу с собой этого хитроватого предателя Фархада. На этом и закончатся все мои унизительные мучения». Сомнений у Ивана, что он бросится со скалы, не было. Его тело уже начало движение в сторону Фархада, но перед его мысленным взором неожиданно возникло грустное лицо матери. Она тихо сказала: «Сынок, мы ждем тебя домой. Да поможет тебе Господь!». Образ матери неожиданно исчез, как и появился. Все тело Ивана тут же покрылось холодным, липким потом и он замер на полпути к Фархаду. Мысль броситься со скалы вдруг покинула капитана. «Это же малодушие, — осуждающе подумал он о себе. – Великий грех покончить жизнь самоубийством. Надо бороться до конца. Ведь мама говорила, что Господь не дает испытание не по силам. Я должен найти выход, но не сдаваться».

Похоже, что Фархад шестым чувством угадал намерение узника и инстинктивно отошел от него на несколько шагов. Вероятно, он почувствовал для себя опасность в решительном взгляде капитана? Возможно. Но как бы ни было, Фархад что-то быстро и резко приказал конвоирам на афганском языке. Конвоиры тут же схватили Ивана и втолкнули его в довольно просторную клетку, сваренную из толстых стальных прутьев арматуры. В следующее мгновение Фархад накинул на петли двери замок и закрыл его на ключ. После этой процедуры он устало и с облегчением прислонился к прутьям клетки и, не глядя на узника, выдохнул:

— Я тебя понял, Иван. Ты чуть было не бросился вниз. Думаю, не ошибаюсь. Я это почувствовал. Хорошо, что ты струсил, а то бы мне здорово влетело за тебя от Гафар Хана.

ИВАН (устало усмехнувшись и садясь на каменный пол). Тебе бы, Фархад, не попало от твоего командира. Почему? Потому что ты бы полетел вместе со мной.

ФАРХАД (зло и испуганно уставился на капитана, только сейчас осознав всю опасность своего недавнего положения). Я знал, Иван, что от тебя можно ожидать любую пакость. Забылся я немного. Учту на будущее. Аллах меня спас.

ИВАН (иронично усмехнувшись). Не Аллах тебя спас, а я. Ты теперь мой должник.

ФАРХАД (с мрачным выражением лица). Я бы в твоем положении не улыбался. Хотя ты меня расстроил, тем не менее, я должен выполнить приказ Гафар Хана.

После этих слов Фархад подает знак конвоирам и что-то приказывает им на афганском языке. Затем отпирает замок на клетке, пропускает конвоиров внутрь клетки и подает одному из них ключи. Конвоиры снимают с узника цепи (с рук и с ног) и выходят с ними из клетки. Фархад  бросает в клетку камуфляжную рубаху капитана и торопливо закрывает клетку на замок. Потом опять что-то приказывает конвоирам и те молча, придерживаясь за выступы скалы, спускаются по ступенькам вниз. Пока они не исчезли из вида, Фархад провожает их нетерпеливым взглядом. Потом он смотрит через отверстие клетки на капитана и с издевательской улыбкой спрашивает:

— Как тебе новое жилье, Иван? – похоже, Фархад отошел от испуга, и к нему вернулось хорошее настроение. Теперь он чувствует себя в полной безопасности и не намерен скрывать своей радости.

ИВАН (не имея желания разговаривать, но не в силах сдержаться, чтобы не ответить на вызывающий тон переводчика). Нам с тобой  вдвоем было бы здесь не тесно. Составь мне компанию. Если откровенно, то эта клетка по заслугам больше тебе подходит, чем мне.

ФАРХАД (улыбается). Нет, Иван, не хочу тебя стеснять. Кстати, тут тебе будет теплее. Обрати внимание на деревянные нары. Они были сделаны специально для уважаемого Мазираб Хана, чтобы он не умер раньше времени от простуды.

ИВАН (понимающе кивает). И твой командир не получил бы выкупа.

ФАРХАД (развеселившись). Ну, какой же ты догадливый, Иван. Я даже успел полюбить тебя. К слову, у тебя здесь еще одна радость есть. Присмотрись к стене за спиной.

Капитан поворачивается и смотрит на скальную стену. В ней он видит узкую расщелину, по которой беззвучно сочится  вода. И ему вдруг так захотелось пить, что он, не раздумывая, подскочил к расщелине и припал к ней пересохшими губами. Он пьет жадно и долго, словно боится, что вода вдруг прекратится. А за его спиной весело смеется Фархад. Он вытирает рукавом пиджака выступившие на глазах слезы. Капитан, напившись, наконец, устало опускается на каменный пол, откидывается на каменную стену и закрывает глаза.

ФАРХАД (посмеявшись). Видишь, Иван, как Гафар Хан хорошо относится к тебе. Можешь пить воду беспрерывно, только не лопни. А то огорчишь командира. Вода чистая, из горного родника. Кроме этого Гафар Хан распорядился давать тебе по две лепешки в сутки. Такая милость распространяется на то время, пока ты будешь слушать мудрые мысли Великого Корана. Скоро я вернусь, и буду читать тебе Священную Книгу.

Фархад смотрит на часы и в это время снизу, со стороны мечети доносится довольно четкое пение муллы, призывающего к обеденной молитве: «Алла, Бесмилла! Ильрахман!» Горы послужили хорошим резонансом мусульманской молитве.

ФАРХАД (энергично встает, направляется к ступенькам и бросает узнику через плечо). Не скучай, Иван. Жди меня с Кораном и лепешкой.

Капитан сохраняет спокойствие. Он понимает, что переводчик специально напоминает ему о еде, стараясь тем самым ослабить его волю и согласиться на предложение Гафар Хана. Мысленно он старается не думать о еде, хотя голод уже довольно чувствительно напоминает о себе.

Фархад торопливо спускается вниз, и капитан остается наедине со своими грустными мыслями. Он не меняет положения тела и сидит в задумчивости с закрытыми глазами.

Мы видим — в какой крепкой железной клетке заточен узник Башни Мухаммеда. Клетка намертво закреплена в полукруглом скальном углублении, отсюда прежде пел свои молитвы местный мулла. Эта своеобразная тюремная камера без крыши, точнее, вместо крыши у нее те же стальные прутья, сквозь которые небо кажется в клеточку. Не трудно представить, что во время дождя узнику негде  спрятаться.

На скалу, напротив клетки опускается крупный сизый орел. Его воинственный клекот заставляет Ивана открыть глаза. Взгляды узника и орла встречаются. Хищный властелин неба не выдерживает взгляда человека и, неохотно снявшись с места, исчезает за скалой.

Позавидовав вольному полету орла, Иван поднимает с пола свою камуфляжную рубаху, надевает ее и застегивает на все пуговицы. Кроме одной, верхней. Она оторвана. В рубахе узнику теплее. Это видно по выражению его лица. Он подходит к нарам и трогает толстые доски. Доски теплые. Это радует капитана. Он тут же ложится на нары, вытягивается и закрывает глаза. Спина с запекшейся кровью – сплошная ноющая рана. Но к ее боли он уже притерпелся. Но вот с раненой рукой что-то неладно. С настойчивым постоянством в нее кто-то втыкает острую иголку. Вся повязка напиталась кровью. Самое время сделать перевязку. Но, похоже, об этом и мечтать не приходится. К тому же голод все сильнее напоминает о себе. Вторая половина лепешки, которую дал ему утром переводчик Фархад, давно съедена. Иван усилием воли старается не думать о еде. Он знает, что со временем чувство голода может притупиться. Но насколько хватит у него сил? Этого он не знает, и нет смысла думать об этом. Немного утешало то, что теперь у него достаточно воды. Механически вздохнув, капитан потуже затягивает ремень на брюках и, вновь вытянувшись, расслабляет все мышцы. Следовало меньше двигаться и беречь остатки сил. Для чего? Этого он конкретно не знает, но твердо уверен, что надо держаться. Он решил больше не вступать в споры с Фархадом и даже сделать вид, что во всем с ним соглашается. Может, удастся притупить бдительность переводчика, задушить его, освободиться из клетки, скрыться в горах, а затем выйти к своим. Призрачная надежда, но, как известно, надежда  умирает последней.

Усталость берет свое и на капитана наваливается полудрема. Перед его закрытыми глазами вновь появляется образ матери. Она в любимом бордовом велюровом платье.  Это платье она надевает по большим праздникам. Последний раз Иван видел мать в этом платье в ее День рождения. Сейчас она сидит за столом и улыбается. На столе праздничный обед: винегрет, соленые грибы, огурцы, помидоры, пироги и самогон, чистый, как детская слеза. Ну, как же без него в праздник? И вдруг мать запела. Свою любимую. Профессиональную. О доярке.

— На рассвете дышится легко,

А меня моя работа ждет,

Звонко бьет в подойник молоко,

Это значит, утро настает…

Но вот образ поющей матери неожиданно исчезает и он, Иван, оказывается среди своего хора в Доме культуры. В его руках потертый тульский баян. Иван играет, а песни репертуара хора почему-то смешиваются в какое-то беспрерывное попурри: заводится одна, но, незаконченная, сменяется другой, а ту, другую, вдруг перебивает следующая.

— Я люблю тебя, Россия,

Дорогая наша Русь,

Нерастраченная сила,

Неразгаданная грусть…

—  Родительский дом – начало начал!

Ты в жизни моей надежный причал…

Малиновый звон на заре…

Скажи моей милой земле,

Что я в нее с детства влюблен…

Песни вдруг оборвались. Но возникли до боли знакомые, дорогие сердцу другие картины: милая Сосновка, тихий пруд с тоненькой березкой, заглядевшейся в зеркальную гладь воды, заветная скамеечка, на которой он сидит с прижавшейся к нему Машенькой. Они молчат, взявшись за руки. Им так хорошо, что никаких слов не надо. Вот на его тыльную сторону ладони бесшумно опускается бабочка, невесомая, словно пушинка. Легкий ласковый ветерок нежно играет ее узорчатыми крылышками. Влюбленные смотрят на бабочку и улыбаются. Им не хочется шевелиться. Они боятся оборвать серебряную нить, которая соединила сейчас их влюбленные сердца. Где-то глубоко в засыпающем сознании он  чувствует, что это самый счастливый момент в его жизни…

Но серебряную нить вдруг обрывает громкий, грубовато – насмешливый  возглас, раздавшийся  с внешней стороны клетки узника.

Продолжение уроков ислама

ФАРХАД (говорит с придыханием после крутого подъема). А ты неплохо устроился, Иван. Отдыхаешь, как на курорте. А я, несчастный, должен подниматься из-за тебя на 114 ступеней, нести с собой Священную Книгу, да еще тащить для тебя лепешки.

Фархад садится возле клетки, тяжело дышит и с некоторым раздражением смотрит на лежащего узника. Но капитан не меняет положения тела и умышленно не открывает глаз. Он прикидывается спящим. Хотя сон полностью покинул его. Ему не интересно, что еще скажет его тюремщик, но капитан не намерен конфликтовать с ним. Между тем Фархад достает из сумки Коран и открывает его на заложенной странице.

ФАРХАД (успокоив дыхание, говорит с ироничным смешком). Прежде, чем мы продолжим наши уроки, ты, Иван, пообедай. Твои куриные мозги должны получать пищу, иначе ты совсем перестанешь соображать. А то, что ты плохо соображаешь, я уже убедился. Был бы ты умный, то давно бы отрекся от поганой веры, выбросил свой вонючий крестик и поступил на службу к Гафар Хану.

Капитан готов был стерпеть любое унижение, чтобы усыпить бдительность предателя Фархада, вырваться из этой проклятой клетки и скрыться в горах. Но когда его православный крестик назвали вонючим, этого он никак не мог стерпеть.

ИВАН (открывает глаза, резко садится на нарах и гневно выкрикивает). Не смей своим мерзким языком касаться моей веры и православного крестика!

На удивление капитана, его резкий тон не только не оскорбил Фархада, но напротив, развеселил. Переводчик был очень доволен тем, что  «достал» русского офицера. Он вдруг стал заразительно смеяться, изгибаясь от смеха. Посмеявшись, Фархад промокнул носовым платком выступившие на глазах слезы и вновь полез в свою сумку.

ФАРХАД (назидательным тоном). Ты, Иван, обиделся, но никак не возьмешь в толк, что на самом деле ты дурак. Я бы на твоем месте не вел себя так. Ведь Гафар Хан дело тебе предлагает, а ты уперся, как ишак. Я впервые вижу такого глупого. И чего только командир возится с тобой? Я бы на его месте давно приказал отрезать тебе голову. Однако я должен выполнить приказ Гафар Хана и прочитать тебе весь Великий Коран. И ты будешь слушать его мудрые мысли хочешь ты того или нет. Командир уверен, что мудрые мысли Священной Книги образумят тебя, и ты придешь к пониманию истинной веры. Но я в этом сильно сомневаюсь.

С этими словами Фархад  достал из сумки два тонких блина, которые называл лепешками, и пучок травы, похожей на листья папоротника. У листьев был красноватый оттенок. Весь этот «обед» Фархад просовывает в клетку и бросает на грязные камни пола.

ФАРХАД (с ехидной усмешкой). Ешь, капитан, не выпендривайся. Другой еды не будет. Это тебе на целые сутки.

Иван смотрит на «обед» и в нем борются два противоречивых чувства: швырнуть дарованный врагами «обед» в улыбающуюся физиономию «кормильца» и обречь тем самым себя на голодную медленную смерть, или попытаться выразить на лице и в своих действиях внешнее смирение, чем усыпить бдительность тюремного надзирателя. И трезвый разум у капитана берет верх. Он с горечью в душе понимает, что путь к свободе лежит через этого переводчика – предателя, а поэтому остается один выход – не обращать внимания на унижения и оскорбления.

ИВАН (неторопливо поднимает с пола лепешки и сдувает с них прилипшую пыль). Спасибо, Фархад, за еду. Ты очень добрый человек. Я твой большой должник. При первой же возможности отблагодарю.

ФАРХАД (прищурившись). Ты мне угрожаешь?

ИВАН (с вполне доброжелательным выражением лица). Ничуть. Я действительно тебе благодарен. Я даже готов платить по пять долларов за каждую дополнительную лепешку. Если ты будешь приносить мне по десять таких лепешек два раза в день, то неплохо заработаешь.

ФАРХАД (с удивленным сомнением смотрит на капитана). Будешь платить? Откуда у тебя деньги? Брешешь. Может, у тебя на нервной почве крыша поехала?

ИВАН (прежним серьезным тоном). С крышей у меня все в полном порядке, Фархад. Заплачу, когда пойду на службу к Гафар Хану. Думаю, что он будет хорошо мне платить.

Деньги – слабость переводчика Фархада. Он готов за них отца родного продать. На его лице появляется гамма противоречивых чувств. Конечно, он не собирается просто так верить русскому капитану, но где-то в глубине его продажной души загорелся огонек алчности. Маленький, но устойчивый. В его голове появилась хотя и сомнительная, но не проходящая мыслишка: «Может, наконец, этот упертый русский капитан решил перейти на сторону моджахедов? Ведь голод не тетка, он заставит. В этом случае он, переводчик командира, может извлечь для себя определенную выгоду. Можно изложить Гафар Хану дело так, как будто, благодаря ему, Фархаду, читавшему русскому Священный Коран и умело и терпеливо растолковывая ему мудрые мысли Священной Книги, удалось убедить неверного в том, что истинная вера – это ислам. Если иметь гибкий ум, то из любого, даже малого дела, можно извлечь пользу». Но Фархад был трусливым и осторожным. Он решил не торопить события.

ФАРХАД (более мягким тоном). Если ты, Иван, захочешь принять ислам, то командир, я так думаю, не будет с тобой разговаривать прежде, чем я прочту тебе весь Коран. А на это понадобится не один день.

ИВАН (изобразив на лице заинтересованный вид). А ты старайся, чтобы быстрее уложиться.

ФАРХАД (обрадованно). Я буду стараться. Но ты должен слушать меня очень внимательно. Ведь Гафар Хан будет проверять тебя на знание всех 114 сур Корана. Это, конечно, в том случае, если ты захочешь принять ислам. А не захочешь, тебе отрежут голову и насадят на самый высокий кол в кишлаке. Третьего тебе не дано.

ИВАН (согласно кивая). Я буду внимательно слушать. Полагаю, что знание Корана мне пригодится в жизни.

После этих слов капитан неторопливо съел обе лепешки – блины. Ему хотелось их проглотить сразу же, не разжевывая, но так как тюремщик внимательно смотрел на него, то он не хотел доставлять надзирателю лишнее удовольствие. Понюхав пучок травы, он отложил его в сторону.

ФАРХАД (поучительным тоном). Ты травку-то поешь. Она полезная. В ней  витамины есть, но главное ее свойство – успокоительное. Она называется Индийский Воин. Весь отряд ее жует после боя, особенно те, кто ранен. И успокаивает, и боль снимает.

ИВАН (с серьезным видом). Спасибо. Я ее на ужин оставлю. Ты бы мне бинт принес, да помог руку перевязать. Кровоточит.

ФАРХАД (притворно вздыхает). С бинтами напряженка, Иван. Терпи. Бинты нужны для правоверных бойцов ислама. Ладно, хватит посторонними разговорами заниматься. Мы с тобой слишком много времени потратили на обед. Я продолжаю читать Священную Книгу. Слушай.

Фархад пересаживается с Кораном так, чтобы солнце освещало страницы книги и заунывным тоном муллы начинает читать:

— Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного! Верующим запрещается вступать в дружбу с многобожниками – врагами Аллаха и врагами верующих, поскольку они упорствовали в своем неверии и изгнали посланника Аллаха и верующих из разных мест в Мекке. Многобожники питают скрытую вражду к верующим. Эта вражда не замедлит себя проявить, если они встретят их (верующих) у себя на пути и у них будет возможность взять над ними верх. Ибрахим и его последователи являются прекрасным примером для верующих. Мусульманам разрешается проявлять дружелюбие и справедливость к тем, кто не сражается с нами из-за веры и не помогает нашим врагам…

Фархад решил схитрить. Читать весь Коран ему представлялось очень мучительным занятием, о чем он, конечно, не распространялся,  опасаясь наказания со стороны командира. И он приспособился, перебегая через строки, своими словами пересказывать мудрые мысли Священной Книги. В душе он даже похвалил себя за сообразительность. Кто его проверит? Гафар Хану скажет, что читал все подряд, не пропустив ни одного слова. А если русский толком не сможет повторить содержание Корана, так это не удивительно. Ведь капитан неверный и очень глупый человек.

ФАРХАД (продолжая монотонно пересказывать содержание Великого Корана). Когда раздастся трубный глас: земля и горы рассыплются в прах, а небо разверзнется, и люди после этого предстанут перед Аллахом для расплаты за свои грехи. Тем, кто не грешил перед Аллахом и вел праведную жизнь, будет уготовано великое вознаграждение и неиссякаемое блаженство…

ИВАН (сидит на полу по другую сторону решетки. Его начинает тошнить от занудного тона тюремщика – проповедника. И он перебивает «учителя»). Извини, уважаемый Фархад. Мне бы хотелось об этом узнать подробнее.

ФАРХАД (смотрит на узника с вопросом на лице). О чем?

ИВАН (с заинтересованным видом на лице). В чем будет выражено великое вознаграждение Аллаха? В долларах? И что подразумевается под неиссякаемым блаженством?

ФАРХАД (с усмешкой). Ну, и глупый же ты, Иван. Что здесь непонятного? Каждому воздастся по его заслугам. А какая будет награда – Аллах решит. Заранее мы не можем этого знать.

ИВАН (согласно кивая). Вот теперь понятно. Продолжай читать. Только читай медленнее, чтобы я мог лучше усвоить мудрые слова Великого Корана.

Капитан ложится на нары головой к «учителю».

ФАРХАД (недовольным тоном). Ты что улегся? Это неуважение к Священной Книге. Тебе не интересно? Может, ты предпочитаешь, чтобы тебе отрезали голову?

ИВАН (с самым серьезным выражением на лице). Нет, нет, очень интересно. Просто мне лучше запоминается, когда я в горизонтальном положении. Ты читай, уважаемый, не отвлекайся.

ФАРХАД (немного подумав, продолжает назидательным тоном). Смотри, Иван, тебе сдавать экзамен.

ИВАН (смеживая веки). Я сдам экзамен, господин учитель. Прежде всего — на Человека.

ФАРХАД (довольно улыбается). Вот это правильно, Иван. Настоящий Человек – это правоверный мусульманин, почитающий Аллаха. А неверные – это бездомные заблудившиеся собаки, которые подлежат истреблению.

Капитан в ответ промолчал. У него сейчас совершенно не было желания устраивать религиозные споры с предателем, возомнившим себя настоящим Человеком.

Неожиданно они слышат частые отдаленные разрывы снарядов. Капитан определяет, что примерно километрах в пяти работают вертушки. Он не выдерживает, вскакивает в волнении с нар и подбегает к решетке северной стороны клетки. Прислушивается. Через какое – то время оттуда же вновь доносятся разрывы. Целая серия. Разрывы похожи на звуки целого ряда больших барабанов, по которым ритмично пробили палками — колотушками.

ФАРХАД (с натянутой усмешкой). Чего обрадовался, Иван? Думаешь, тебе на выручку придут советские? И не надейся. Они далеко. К кишлаку, где мы находимся, никакой отряд не пройдет. Горные тропы узкие и заминированы.

В этот момент у него в кармане пиджака заулюлюкал мобильный телефон. Фархад торопливо включает его и говорит в трубку:

— Я слушаю, командир.

По мере того, что он слышит по телефону, лицо его вытягивается и мрачнеет.

— Откуда они взялись, командир? Ясно, командир. Сейчас спущусь. Да, бегу.

ФАРХАД (задрожавшей рукой выключает телефон и нервно скороговоркой бросает узнику через плечо). Уроки временно прекращаются. Когда вновь увидимся — не знаю. Если русские подойдут к кишлаку, то тебе же хуже. Тогда у тебя будет совсем мало  шансов остаться в живых. Ну, пока, Иван. Не скучай без меня. Хотя предстоящей ночью тебе будет некогда скучать.

ИВАН (хмуро). Что ты имеешь в виду?

ФАРХАД (спускаясь по ступенькам и не оглядываясь). Я имею в виду ночные сюрпризы.

ИВАН (озадаченно). Какие еще сюрпризы?

Но ответа со стороны ступенек больше не последовало.

Фархад торопливо спускается с Башни Мухаммеда и вскоре исчезает из поля зрения капитана.

Ночные сюрпризы

Иван остается наедине с невеселыми мыслями. Он садится на нары и, обхватив голову руками, задумывается: «О каких ночных сюрпризах говорил его тюремщик? Что он имел в виду? Одно можно предположить, что сюрпризы будут далеко не из приятных. Ладно, черт с ними, с этими сюрпризами. В любом случае ничего хорошего от моджахедов ждать нельзя. На подлости они мастера. Вот если бы наши вертушки накрыли это змеиное гнездо ракетами – было бы замечательно. Я бы не возражал против такого сюрприза. Даже если бы одна из ракет попала в эту идиотскую башню».

Из задумчивости его вывела усилившаяся боль в раненой руке. Его взгляд падает на пучок травы, принесенный Фархадом. Он вспоминает слова, сказанные переводчиком: «…главное ее свойство – успокоительное. Она называется Индийский Воин. Весь отряд жует ее после боя, особенно те, кто ранен. И успокаивает, и боль снимает».

— И боль снимает? – недоверчиво бурчит Иван и поднимает Индийского Воина с пола. – Чем черт не шутит, когда Бог спит. Попробовать не помешает.

Морщась от боли, он сдирает с руки бинт, моет родниковой водой несколько листьев Индийского Воина, прикладывает их к кровоточащей ране и крепко забинтовывает тем же бинтом. Покончив с перевязкой, он подходит к решетке, просовывает руку между прутьями арматуры и ощупывает навесной замок. Замок крепкий, амбарный: такой подломить даже снаружи при помощи лома и то надо попотеть. Иван разочарованно вздыхает, берется двумя руками за арматуру и пытается раскачать железную клетку. Но клетка даже не шелохнулась. «Тюремная камера» была сделана основательно. Убедившись в тщетности своих усилий, узник отходит от решетки и смотрит сквозь ее ячейки в высокое темно-синее небо. С южной стороны, на выступе скалы, примыкающей к клетке, в метре над ней он видит среди камней гнездо горной овсянки. Небольшая птичка длиной около пятнадцати сантиметров с рыжевато – коричневой спинкой и охристым брюшком деловито прохаживается по краю гнезда, бросая по сторонам стремительные взгляды черных глаз – бусинок. Похоже, что сейчас птичке никто не угрожает.

«Счастливая, — тоскливо думает Иван, рассматривая овсянку, — куда захочет, туда и полетит. И никакие моджахеды ей не указ».

Уставшее за день солнце клонилось к горизонту, увеличивая в горах тени. Горные вершины сменили  розовые снежные шапки на бордовые. Дневная жара уступала место вечерней прохладе.

Иван хмурится и с грустью отмечает про себя: «Ничего не скажешь, красиво в горах. Но лучше бы их никогда не видеть. Будьте вы прокляты — горы Афганистана! Сколько молодых ребят сложило здесь головы. Но во имя чего?»

Капитан не находит ответа на свой вопрос. Он знает лишь одно – все выполняли приказ. Честно, как говорится, не щадя живота своего. И ему, капитану Петрову, не стыдно за себя. Только ему не повезло умереть в бою. Такова, наверное, у него судьба. Пока он жив. Но надолго ли? Что будет с ним дальше? И тут он задает себе неожиданный вопрос: «А  чтобы ты стал делать, капитан Петров, если бы тебе вдруг удалось бежать из плена?» Ответ тут же подвернулся сам собой: «Конечно, остался бы служить в своем полку. Иначе бы поступить я не смог. И служил бы не только за себя, но и за погибших товарищей. Нет, это не просто красивые слова, а от самого сердца».

Голод вновь напоминает о себе. В животе урчит. Иван старается не думать о еде и еще туже затягивает ремень на брюках. Затем он припадает к расщелине в скале и пьет родниковую воду. Напившись, ложится на нары лицом вверх, закрывает глаза и заставляет себя ни о чем не думать, чтобы не тратить зря остаток сил на нервные переживания.

Через некоторое время до его слуха доносится заунывное пение муллы с мечети, призывающее к вечерней молитве: «Алла, Бесмилла! Ильрахман!» И тут же, через несколько секунд с северной стороны слышатся приглушенные расстоянием отдельные взрывы гранат и длинные автоматные очереди. Где-то идет бой. От сознания своей беспомощности, от того, что он не может сейчас помочь своим, у капитана Петрова становится скверно на душе. Как уж здесь ни о чем не думать?

Иван крепко сжимает зубы и на его скулах играют желваки. Перед закрытыми глазами проплывают тяжелые картинки пережитых боевых эпизодов – он торопливо стреляет из танковой пушки, поддерживая огнем обороняющуюся роту десантников: раненые и убитые  товарищи, крики, стоны, автоматные и пулеметные очереди, разрывы гранат из подствольников, кучи убитых моджахедов с искаженными злобой  бородатыми лицами, и новые, распластанные фигуры моджахедов, упорно ползущие под пули во имя Аллаха…

«Сумасшедший мир, — мысленно произносит Иван, вздыхая, — люди убивают друг друга и каждый старается оправдать убийство со своей стороны: он прав, а вот тот, который стремится убить его, не прав. Господи, вразуми, наконец, враждующих, дай им больше любви друг к другу! Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного! И я грешен, Господи. Прости».

Не размыкая век, капитан находит на груди свой православный крестик и целует его. После этого старается думать только о своем родном доме, о родных и близких. И к нему приходят милые сердцу картинки деревенской жизни: вот он поправляет сруб колодца, затем меняет подгнивший стояк у забора, Потом видит себя с Машенькой. Они идут, взявшись за руки, по бескрайнему июльскому полю, залитому ярким солнцем, и собирают общий букет из белых ромашек, синих васильков, белых и розовых полевых вьюнков, лиловатой мяты, голубых колокольчиков, неброских цветков повилики с миндальным запахом и желтой сурепки с запахом меда…Эта картинка вдруг меняется знакомой своим постоянством деревенской картинкой вечера: молодой пастух Генка в пыльных потертых джинсах, вылинявшей под солнцем рубахе и видавших виды кроссовках, лениво помахивая бичом, загоняет в деревню стадо мычащих коров. У буренушек полные вымя молока и они требовательным мычанием напоминают, что их пора доить… И вновь бой. Капитан Петров, стреляя из автомата по наступающим моджахедам, бежит от горящего танка к ближайшей горе. Его боевые товарищи, отстреливаясь, бегут за ним и вдруг все исчезает. Он будто проваливается в темную глубокую пропасть…

Когда перед его мысленным взором возникают картины боя, то капитан чувствует, как сердце начинает биться сильнее, а вспотевшие вдруг ладони невольно сжимаются в кулаки. Так произошло и сейчас. Ногти пальцев сжатых кулаков впились в ладони до колющей боли, и Иван застонал от сознания собственного бессилия. Затихший было на некоторое время, далекий бой разгорелся с новой силой: тра-а-а, та-та-а-а-а, бах, тра-а-а-а, бах, бах…Звуки доносящегося боя острой иглой впиваются в самое сердце узника.

Не выдержав, Иван вскакивает на ноги и в нервном возбуждении ходит по клетке в разных направлениях. Время от времени он хватается за стальные прутья «камеры» и вновь пытается раскачать их. Но стальная арматура и на этот раз не поддается ни на миллиметр.

Неожиданно звуки боя прекращаются и капитан, походив еще немного, вновь ложится на нары. Он смотрит сквозь решетку на темнеющее вечернее небо, и грудь его бурно вздымается от учащенного дыхания.

Через некоторое время дыхание узника успокаивается, усталость берет свое,  веки слипаются. Тревожный сон начинает брать верх над слабеющим организмом. Но сквозь уплывающее сознание он вдруг чувствует возле клетки, которой почти касается головой, чье-то дыхание. Ему это не кажется. Он отчетливо слышит дыхание: тихое, сопящее. И, более того, в следующее мгновение ощущает прикосновение к волосам чего-то мягкого и липкого. У него не остается сомнений, что у клетки, прямо за его головой присутствует кто-то живой. Кому надо было подбираться незаметно к клетке узника? С какой целью? Враг это или друг? Конечно, враг. Откуда здесь мог появиться друг пленного русского офицера? Иван чувствует смертельную опасность. Одним рывком он вскакивает с нар, оборачивается и видит…неуклюже убегающего варана коричнево — зеленоватого цвета. Эта крупная ящерица была длиной около шестидесяти сантиметров, а длинный хвост был длиннее ее туловища раза в полтора. По своей натуре это животное, похожее на маленького крокодильчика, очень пугливо. Достаточно было одного движения узника, чтобы оно пустилось в бегство. Выходило, что именно варан и лизнул волосы Ивана своим длинным липким языком. Не было ничего удивительного в том, что варан оказался на Башне Мухаммеда. Он свободно лазает по вертикальным обрывам, деревьям и кустарникам, разоряя птичьи гнезда. Но не только птичьи гнезда интересуют это осторожное животное. Варан охотится и на грызунов, ящериц, молодых ежей и даже змей. При встрече же с человеком пускается в бегство.

Инстинктивно переживая очередной, на этот раз небольшой испуг, Иван продолжает ходить по клетке туда – сюда. Но вот, утомившись, он вновь ложится на нары: на этот раз головой в противоположную сторону. Сейчас за его головой скала, на которой устроила свое гнездо горная овсянка. Один из выступов скалы плотно прилегает к клетке и по нему, в расщелине, сочится родниковая вода. Ее запах напоминает Ивану запах родниковой воды в колодцах родной Сосновки. Он невольно вздыхает и смотрит на небо в клеточку. Небо за короткое время сильно изменилось. Стало темно-синим и на нем кое-где проклюнулись мерцающие звездочки. А слева, из-за высокой горы показался серебряный диск луны. В «камере» узника стало светло. Вечерние сумерки спрятались в глубокие горные ущелья. Быстро темнеет в горах Афганистана. Вроде только что был вечер и вот уже почти настоящая ночь. Надо сказать, что Иван обрадовался луне: все же легче ночевать в светлой «камере», чем погруженной в темноту со всеми здешними неожиданностями.

Но вместе с лунным светом пришел и ночной холод. Иван это быстро почувствовал. Вновь поднявшись с нар, он принялся энергично ходить по клетке и делать гимнастические упражнения. Больше внимания уделил приседаниям. Они лучше согревали. Капитан чувствовал, что силы у него уже не те, что были до плена и поэтому долго «истязать» себя упражнениями не мог. Тем не менее, ему стало теплее и он, сунув ладони под мышки, вновь лег на нары. Резкой боли в спине он уже не чувствовал и, что его приятно удивило, утихла боль в раненой руке. Он понимал, что должен обязательно поспать, чтобы набраться каких-то сил для следующего дня. Что грядущий день ему готовил — он не знал и не мог знать. Но то, что ничего хорошего, в этом он был убежден. Смежив веки, он стал проваливаться в тяжелый тревожный сон. Но уснуть ему в эту ночь так и не удалось.

Вскоре, хотя и слабеющим от подступающего сна, но чутким слухом фронтовика он улавливает возле своей головы какое-то опасное шипение, похожее на шипение воздуха, выходящего из лопнувшего шланга. Подсознание просигналило узнику, что это далеко не безобидное шипение. Тут же сработал инстинкт самосохранения. Капитана словно ветром сдуло с нар. Отскочив от опасного места к противоположной стене клетки, он увидел на выступе скалы эфу, одну из самых ядовитых змей Афганистана. Ее нельзя было спутать ни с какой другой змеей. Эфу отличал белый крест на голове, похожий на птицу в полете. Ее многочешуйчатое песочно-коричневое туловище со светлыми с черной оторочкой пятнами, свисало, покачиваясь, со скального выступа: голова на несколько сантиметров была просунута в ячейку клетки узника. Раздвоенный язычок эфы угрожающе выбрасывался из ее пасти, а золотистые глаза с узкой щелью поперек смотрели на обитателя «камеры» недобрым пристальным взглядом.

Капитан стоял неподвижно и, в свою очередь, не спускал внимательного взгляда с эфы, стараясь не пропустить начала ее смертельного броска. Хотя уловить начало броска этой ядовитой змеи практически невозможно. Бросок эфы на жертву составляет всего 0,25 секунды. Это он знал из печального опыта боевых товарищей, пострадавших от укуса эфы.

«Она, видимо, направлялась к гнезду горной овсянки, а я случайно оказался рядом с ее маршрутом, — тревожно думал Иван, — однако, теперь змея, похоже, заинтересовалась мною. Но что-то не решается напасть. Может, потому, что тепло от моего тела она сейчас улавливает хуже, чем тепло от гнезда горной овсянки, к которому она ближе? К тому же, я ей не угрожаю. По логике вещей она должна уйти. Но если нападет, то у меня шансов нет. Наверное, о таких ночных сюрпризах и говорил мне Фархад?»

Между тем эфа не спеша сползла внутрь клетки и, не смолкая издавать угрожающий треск чешуей, скрутилась в тарелочку. Голова ее с белым крестом оказалась в центре тарелочки и стала издавать непрерывное враждебное шипение. За все это время она ни на мгновение не отвела своего пристального взгляда палача от застывшего в неподвижности  человека. Расстояние между ними было чуть больше двух метров. Сделай капитан в этот момент неосторожное движение и участь его была бы решена. Эфа расценила бы его движение как угрозу и в свою защиту совершила бы роковой для узника бросок. Иван хорошо понимал это и не шевелился, замерев, словно гранитная статуя.

Но вот эфа, видимо, убедившись, что «статуя» ей не угрожает, выбрасывая в сторону петлю туловища, уползла в дальний угол, потом скользкой веревкой нырнула в ячейку клетки и растворилась в тени скалы.

«Ведь небольшая змеюга – сантиметров семьдесят, а  «выстрелит» один раз и конец жертве, — перевел дыхание капитан, — рану от пули моджахеда еще можно вылечить, а после укуса эфы – никаких надежд. Мое счастье, что сюда не заползла гюрза. Та тварь порой достигает длины двух метров. С ней бы мы наверняка не расстались мирно в этой тесной клетке. И победа, без сомнения, была бы на ее стороне. Мне и защититься нечем».

Иван вытирает рукавом рубахи выступивший на лбу зернистый пот и смотрит сквозь клетку в потемневшее небо. Вверху звездное просо. От полной луны, начищенной кем-то до блеска, льется яркий голубой свет. По горам и в клетке светло, как днем.

«Плохо, что у меня нет никакого оружия для защиты, хотя бы от тех же змей, — озабоченно возвращается к прежней мысли капитан».

Его взгляд останавливается на нарах, сколоченных из нешироких досок. Крайняя доска, самая узкая. Она и заинтересовала капитана. С  ней пришлось изрядно повозиться, чтобы оторвать от брусчатой коробки нар. Хорошо еще, что доски были прибиты небрежно: каждый конец на один гвоздь. В этом вопросе моджахеды не все продумали до конца.

Еще дольше пришлось помучиться, чтобы извлечь из оторванной доски два гвоздя. Гвозди он спрятал в карман брюк на всякий случай. Он не знал, пригодятся они или нет, но в его положении и гвозди могли послужить оружием: лучше, чем ничего.

Капитан устало переводит дыхание и прилаживает оторванную доску на прежнее место. До поры до времени никто не должен знать, что теперь у него есть оружие для защиты. Затем он садится на нары и отдыхает. Сна – ни в одном глазу. Капитан чувствует, что после стресса, вызванного встречей с эфой, ему ни за что не уснуть. Но он не отчаивается, надеется выспаться днем, так как, вероятнее всего, при ярком солнце разные ядовитые твари должны попрятаться в темные прохладные места.

После несложных логических размышлений капитан наваливается спиной на металлическую решетку и отдыхает с открытыми глазами. Луна светит сбоку и ее свет не мешает смотреть на многочисленные мерцающие звезды. На память невольно приходят строки из стихотворения Лермонтова:

— Ночь тиха, пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит…

«Действительно, звезды будто разговаривают между собой, — расслабленно думает капитан и ему в голову лезут разные мысли. – Как все же непросто устроен мир. Где-то люди влюбляются, играют свадьбы, и в этот момент они полагают, что все кругом счастливы, как и они. Но в это — же время другие люди где-то умирают от голода, взять, например, африканские страны, где-то убивают друг друга, используя для этого самое современное оружие ими же и придуманное, а где-то добровольно уничтожают себя пьянством и наркотиками в довольно молодом возрасте, ничего не сделав в жизни полезного для других людей. Странно все это. Интересно, сколько еще должно пройти миллионов лет, чтобы люди поумнели и стали жить в мире между собой и в полном согласии с природой, которую сейчас безжалостно истребляют? А, может быть, вообще никогда не поумнеют? Может, так кем-то свыше задумано? Кто знает. Я ведь тоже в числе этих ненормальных людей. Вот пришел в чужую страну убивать моджахедов. А имею ли я на это право? Прав ли я, убивая инакомыслящего? Не знаю. Все мы прикрываемся одним словом «ПРИКАЗ». А справедлив ли этот приказ? Тут есть о чем подумать. Сложно все же мы, люди, устроены. У каждого своя правда. А что, если настоящая правда не на моей стороне? Тогда получается, что я не случайно оказался в этой железной клетке? Получил «награду» за свои «заслуги»? Да-а, от таких раздумий точно может крыша поехать. А стоит ли так глубоко задумываться? Может, и не стоит. Тогда легче, как говорят, жить. Однако мысли-то сами по себе приходят. Но разве они могут возникать без причины? Как все мудрено в этом мире!..»

Философские размышления капитана неожиданно прерывает пронзительный несмолкаемый писк. Иван не сразу определил — откуда исходит этот писк и кто его автор? Сосредоточившись, он понял, что этот неприятный нудный писк исходит из дальнего затененного угла его «камеры», куда не попадает прямой лунный свет. Приглядевшись, он разглядел целый отряд фалангов, забиравшийся в клетку через нижнюю ячейку. Да, это были действительно фаланги. Капитану приходилось сталкиваться с этими животными, которые относятся к отряду паукообразных. Хотя фаланги похожи на пауков, но это не пауки. Они очень проворные, волосатые, и…горластые. Пронзительный писк они издают при нападении. Почти все фаланги – ночные хищники. Их укусы очень болезненны. Сами они не ядовиты, но зато на их хелицерах часто сохраняются гниющие остатки предыдущей жертвы, например, саранчи. Поэтому в рану может попасть трупный яд. И последствия могут быть самые печальные. Недаром по опасности для человека фаланги стоят вровень со скорпионами.

Капитан надеялся, что непрошенные, опасные гости прошествуют через клетку и уберутся восвояси. Однако у пришельцев были другие планы. В какой-то момент фаланги, словно по команде, одновременно развернулись в его сторону и ускорили движение. Капитан определил на глазок, что наступающих было не менее двух десятков. Ситуация складывалась очень опасной. Промедление со стороны капитана было смерти подобно. У него было всего несколько секунд для принятия решения. Было бы опрометчиво попытаться затоптать проворных фалангов армейскими ботинками: пока топчешь одних, другие успеют забраться по одежде к открытым частям тела. Вот тут и помогло узнику приготовленное на всякий случай оружие. Заскочив на невысокие нары, которые от пола возвышались всего сантиметров на пятнадцать, Иван схватил оторванную доску и ее торцом стал «прибивать» фалангов к каменному полу. Одного за другим. Однако животные не собирались сдаваться. Они упорно стремились вверх, к телу человека. Похоже, они неплохо чувствовали теплокровный организм на приличном расстоянии. Они перелезали через убитых и еще торопливее продолжали движение к жертве. Три фаланги вознамерились сделать обходной маневр и подобраться к узнику сбоку. Они залезли на нары и тут же устремились к ноге капитана. Одна из них тут же была раздавлена ботинком, а две другие, сброшенные  с прочной материи брюк, секундой позже. При этом капитан продолжал энергично отражать атаку доской. За короткий промежуток времени более половины нападавших было уничтожено. И тут, совсем неожиданно, в поведении оставшихся фаланг произошла перемена. Они вдруг разом прекратили свое наступление с пронзительным писком и, умолкнув, также проворно, как и наступали, все вместе заторопились в тот угол, откуда пошли в атаку. Несколько секунд – и они исчезли из вида. Будто испарились.

Убедившись в своей победе, капитан счистил доской с пола раздавленных животных, от которых пахло, как от раздавленных червей, в дальний угол клетки и вернулся на нары. Не решаясь сесть, он стал ходить туда-сюда, внимательно приглядываясь ко всем теневым местам «камеры». Сейчас у него было одно желание – скорее бы наступило утро и взошло солнце.

Снизу, из кишлака стали доноситься взволнованные неразборчивые возгласы людей и лай встревоженных собак. Очевидно – население кишлака не спит, оно чем-то сильно обеспокоено. Похоже, там произошло что-то серьезное.

Белый флаг не для русского офицера

К утру стало еще холоднее. Среди гор ходил туман. Пластаясь по откосам, он медленно сползал в ущелья серой безголовой гадюкой. За чертой горизонта, не всходя, томилось солнце.

Капитан сошел с нар на каменный пол и стал разогреваться гимнастическими упражнениями: наклоны, приседания, наклоны, приседания…

Вскоре из-за горизонта вынырнул малиновый диск солнца. И сразу кругом все ожило. Туман заторопился в ущелья, а из невидимых птичьих гнезд послышалось радостное разноголосое чириканье. И в душе узника Башни Мухаммеда прибавилось бодрости.

«Эх, чайку бы сейчас горячего с сахаром!» — грустно думает капитан и невольно вздыхает.

Прекратив гимнастические упражнения, он стал прохаживаться по клетке, успокаивая дыхание. Как капитан ни гнал от себя мысли о еде, но это уже было не в его силах. Голод все больше напоминал о себе.

Вот до его слуха доносятся медленные шаги по ступенькам, затем слышится тяжелое прерывистое дыхание человека. Через некоторое время на Башню устало поднялась согнутая фигура женщины, закутанная во все черное. У нее были открыты одни лишь глаза. Подойдя вплотную к клетке, женщина открыла лицо, страдальческим взглядом посмотрела на капитана, и медленно опустилась на каменный пол.

Иван узнает в женщине Хадижат и замечает, что глаза у нее покрасневшие от слез, а во взгляде суровая неприязнь, если не ненависть.

ХАДИЖАТ (отводя взгляд в сторону). Иван, я пришла к тебе по приказу Гафар Хана. Я не хотела идти, но он заставил.

ИВАН (попытался пошутить, хотя ему далеко не до шуток). А я подумал, что ты соскучилась обо мне. Как ни как, когда-то мы с тобой были соотечественниками.

ХАДИЖАТ (по-прежнему не смотря на узника). Мне хочется убить тебя, Иван, но у меня нет такой возможности.

ИВАН (с иронической усмешкой). Ты пришла только для того, чтобы сказать мне об этом? Стоило ли для этого подниматься по крутым ступенькам.

ХАДИЖАТ (наконец смотрит прямо в глаза капитану взглядом полным ненависти). Я ненавижу тебя, Иван, как и всех русских.

ИВАН (нахмурившись). Раньше ты была более лояльна ко мне и вообще к русским. Даже жалела меня. Почему вдруг в тебе произошла такая резкая перемена?

ХАДИЖАТ (дрожащим от негодования голосом). Потому что вчера вечером отряд русских спецназовцев убил много бойцов из отряда Гафар Хана. И мой муж Фархад погиб. Я этого никогда не прощу русским.

ИВАН (сдвинув брови). Я тебя понимаю. Если бы ваш отряд убил всех русских спецназовцев и твой муж не погиб, то у тебя сейчас было бы очень хорошее настроение. Понять тебя не трудно, но посочувствовать я тебе не могу, и желания такого у меня нет.

ХАДИЖАТ (со злобной усмешкой). Я и не нуждаюсь в сочувствии потенциального покойника. Тебе, Иван, самому осталось немного жить. Ты сдохнешь от голода и тебя, как паршивую собаку, сбросят в самое глубокое ущелье. Если, конечно, ты не поднимешь над решеткой белый флаг.

ИВАН (в удивлении вскидывает брови). Какой еще белый флаг?

ХАДИЖАТ (с ядовитой усмешкой). Вот этот.

Она достает из глубин черной одежды белый флаг, намотанный на палку, и бросает его в клетку.

ХАДИЖАТ (поясняет издевательским тоном). Гафар Хан передал. Это твой последний шанс остаться живым. Хотя в кишлаке все требуют твоей смерти. В том числе и я. Особенно хочет отрезать тебе башку одноглазый Хамид. Русские убили у него троих братьев, и сам он потерял глаз. Но Гафар Хан пока не разрешает убивать тебя. Он хочет, чтобы ты при всех бойцах отряда отказался от веры неверного, добровольно снял свой крестик и затоптал его в грязь. Тебе это предложение командира известно. Когда у тебя появится желание принять его условия, то ты поднимешь над решеткой этот белый флаг. Он будет хорошо виден из кишлака. Тогда тебя освободят из клетки и отведут к Гафар Хану. Командир уверен, что ты воспользуешься последним шансом.

ИВАН (иронично усмехнувшись). Почему твой командир так уверен, что я подниму белый флаг? Пойми ты, потерявшая рассудок женщина, и передай своему чокнутому командиру, что белый флаг не для русского офицера. Никогда Гафар Хан не увидит его в моей поднятой руке.

ХАДИЖАТ (с сомнением в голосе). А мы думаем иначе. Ты поднимешь белый флаг.

ИВАН (сухо, гоняя желваки на скулах). На чем основана такая ваша уверенность?

ХАДИЖАТ (сквозь зубы). Ты сам, Иван, чокнутый. Теперь тебя не будут кормить. Как у вас говорят, голод не тетка, он заставит твою гордость смириться с реальным положением и принять условия Гафар Хана. А если ты не поумнеешь, то дураком и умрешь. Туда тебе и дорога. Когда не сможешь стоять на ногах, то тебя сбросят в пропасть на съедение шакалам. Я тебе уже говорила об этом. Вот и все, что велел передать тебе командир. Прощай, Иван. Больше я не хочу тебя видеть.

ИВАН (в ответ мрачно шутит). Я буду скучать по тебе, Хадижат. Ты все же не забудь передать своему чокнутому командиру, что белый цвет его флага не для русского офицера. Пусть он прибережет его для себя. Я тебе верну его сейчас.

ХАДИЖАТ (встает и бормочет себе под нос). Ну, и дурак же ты, Иван.

Она торопливо направляется к ступенькам и спускается вниз. Капитан, поднявший белый флаг с пола, хочет выбросить его вслед Хадижат через ячейку решетки, но в последний момент передумывает и швыряет его в дальний угол «камеры».

Вскоре шаги Хадижат затихли.

Капитан взволнованно ходит по клетке и в задумчивости потирает лоб. А задуматься есть над чем. Не так уж много времени у него осталось на раздумья. С каждым днем силы будут убывать, и шансы вырваться из стальной клетки уменьшаться. Так что надо сейчас соображать, как вырваться из плена. Ведь человек всегда может найти какой-нибудь выход даже, казалось бы, из самого безвыходного положения.

— Что же делать? – задает он себе вслух вопрос и со вздохом отвечает, — не знаю. Пока не знаю. Но, уверен, что надо немедленно что-то делать.

Неудачная попытка

«Это хорошо, что  сдержался и не выбросил их белый флаг вслед «парламентеру», — думает капитан, прохаживаясь по клетке. – Пусть считают, что я думаю над их предложением. А у меня будет какое-то время, чтобы попытаться освободиться из «камеры». Освободиться из «камеры»? Допустим, мне это удастся. Что же потом? Ведь с этой башни один путь – по лестнице вниз, в кишлак. Днем меня там сразу заметят и не дадут уйти. Значит, можно попытаться только ночью. Но рано я об этом размечтался. Сначала нужно выйти из этой проклятой клетки. Только бы не подвели мои «ключи».

Капитана только сейчас осенила идея – открыть замок на клетке гвоздями, которые он предусмотрительно спрятал в карман брюк. Почему до этой минуты такая простая мысль не приходила ему в голову? Похоже, потому, что этому мешало чрезмерное нервное напряжение. Хотя и сейчас нервы были на большом взводе, но обострившаяся ситуация заставила подсознание еще активнее искать выход из опасного положения. И оно подсказало давно испытанный способ открытия замка без ключа. А в слесарном деле Иван был далеко не из последних. Приходилось на селе и гвоздем открывать замки, когда терялись ключи. Словом, опыт был, и руки должны помнить, что делали раньше. На это и надеялся узник.

В следующую минуту, прижавшись к стене клетки, он ухватил одной рукой замок, а другой осторожно ввел в его скважину гвоздь. «Слесарь» был в неудобном положении, однако руки делали свое дело. Но через некоторое время, вспотев от напряжения, он понял, что этот замок ему гвоздем не открыть. Но в следующий момент гвоздь нащупал нужный язычок и раздался милый сердцу, тихий, но такой желанный щелчок. Замок открылся. Оставалось не спеша высвободить дужку замка и вынуть его из петель. Но тут произошло совершенно неожиданное. Устав от неловкого положения, капитан пошевелился и непроизвольно надавил на замок снизу. В замке вновь щелкнуло, и он закрылся. Капитан на некоторое время буквально окаменел от расстройства. Но делать было нечего, и он продолжил свою попытку. На этот раз он забыл про осторожность и действовал гвоздем с большей энергией и злостью. Прошло несколько тяжелых томительных минут, но замок не поддавался. Его будто кто-то заколдовал. Соленый пот, попадая в глаза, разъедал их и капитан, зажмурившись, продолжал работать вслепую, действуя гвоздем во всех направлениях, загибая его в разные стороны. Но долгожданного щелчка, который бы возвестил о свободе, так и не было. Капитан изранил о гвоздь пальцы, но все было тщетно. И вдруг произошло самое страшное – гвоздь сломался. Пополам. Одна половинка, со шляпкой, осталась в руке узника, а вторая – внутри замка. Трудно передать словами то чувство отчаяния, которое охватило узника. Это была катастрофа его надежды. Теперь замок не только гвоздем не откроешь, но и его родным ключом. Больше механически, чем осознанно, капитан попытался ввести в замочную скважину второй гвоздь. Но обломок первого не позволял этого сделать.

Поняв, что замок заклинило наглухо, и никакие усилия теперь не помогут, капитан смачно выругался, швырнул бесполезный гвоздь «на свободу», за клетку, вытер рукавом рубахи вспотевшее лицо и, бурно дыша, заходил по клетке. Через некоторое время его взгляд зацепился за оторванную от нар доску. В следующий миг он схватил эту доску, просунул один ее конец в ближнюю от замка ячейку и изо всех оставшихся сил надавил на другой конец. Доска легко переломилась с сухим треском, словно школьная линейка, зажимаемая двумя концами в кузнечные тисы. Стальная же решетка даже не шевельнулась. Тогда капитан в запальчивости с большим трудом оторвал от нар более широкую доску и проделал с ней тоже, что и с первой. Результат оказался таким же.

Тяжело вздохнув, капитан медленно сел на нары, обхватил голову руками и стал мысленно молиться.

Незадачливый убийца

Сколько просидел капитан в таком положении, он не знал. За это время жгучее  афганское солнце достигло почти зенита, и в металлической клетке стало невыносимо жарко и душно. Запахло горячим камнем и железом. Очень захотелось пить.

Капитан устало поднимается и идет к живительному источнику родниковой воды. Он пьет жадно и долго. Напившись, вновь садится на разломанные с краю нары и с тоской смотрит через решетку в высокое голубое небо. Там величаво парит король хищных птиц – сизокрылый орел, выискивающий на земле очередную добычу к обеду. В пустом животе узника заурчало от выпитой воды, но никакой пищи ему не предвиделось. Надо сказать, что чувство голода у него притупилось, и разгоряченную голову (на висках вспухли от давления синие жилы) все чаще стала посещать   невеселая мысль о скорой трагической развязке.

Снизу, по ступенькам послышались тяжелые шаги. Шаги выше. Еще выше. Через некоторое время на площадку перед клеткой поднялся…старый знакомый – одноглазый моджахед с выражением лица человека, которого кровно обидели и он готов разорвать обидчика на мелкие кусочки. Теперь капитан знал имя одноглазого – Хамид.

Хамид был одет в камуфляжную рубаху навыпуск, серые шаровары и черные кроссовки. Голова его была повязана тряпкой цвета старого кирпича.

Капитан поднялся с нар и, напрягшись, стал следить за каждым движением пришельца: ничего хорошего от явного врага капитан не ожидал.

Подойдя вплотную к клетке, Хамид выдернул из-под рубахи длинный кинжал и, хищно сверкая одним глазом, с большим акцентом процедил по-русски:

— Шэкал, буду рэзать тибе башка.

«Интересно, — подумал капитан, — есть у него еще какое-нибудь оружие кроме кинжала или нет? Если нет, то еще вопрос кто кому башку отрежет». Иван не боялся схватки с врагом, вооруженным только холодным оружием. Он неплохо владел приемами русского рукопашного боя и готов был к схватке с кипевшим от злости боевиком. «Но что намерен делать этот Хамид? — продолжал думать капитан, — если ему вручил ключ от замка этой клетки сам Гафар Хан, то, значит, и судьбу пленного отдал ему в руки. Но даже с ключом Хамид не сможет попасть в клетку. Не открыть ему замок. Но это только на некоторое время отдалит развязку. Что потом? А потом, вероятнее всего, он сходит за автоматом и расстреляет меня через решетку. Почему он сразу пришел без автомата? Видимо, потому, что был уверен в своем физическом превосходстве над голодным, раненым пленником. Более того, похоже, ему наибольшее наслаждение доставила бы казнь русского офицера при помощи кинжала. Наверное, моджахеды сочли бы его настоящим героем, если бы он принес и бросил к их ногам отрезанную голову неверного. При таком раскладе я бы очень хотел, чтобы этот убийца смог открыть замок и попытался прикончить меня кинжалом. Тогда бы у меня появился шанс. Но, к сожалению, я ничем не смогу ему помочь. Замок заклинило наглухо и, чтобы попасть в клетку, придется перепиливать дужку замка».

Тем временем Хамид вынул из кармана шаровар связку…отмычек и, выбрав одну из них, стал пытаться ввести ее в скважину замка.

«У него воровские отмычки? – удивился про себя капитан, — весьма странно. О чем это говорит? Не исключено, что одноглазый причастен к криминальной группировке. А почему бы и нет? Хотя, отмычки он мог взять где угодно. Но черт с ними, с этими отмычками. Тут вырисовывается весьма любопытная ситуация. Выходит, что Гафар Хан не дал ему ключ, а вместе с тем и разрешение на казнь пленного. Значит, Хамид решил по собственной инициативе разделаться с ненавистным ему русским офицером. Какой из этого можно сделать вывод? Возможно, Хамид не боится гнева своего командира и надеется на поддержку основной массы моджахедов. А, может быть, он и пришел сюда, как представитель группы моджахедов? Неужели в отряде раскол? Все может быть. Ладно, сейчас нет смысла углубляться в их отношения. Как ни парадоксально, но в данный момент я полностью на стороне своего потенциального убийцы. Да, я действительно хочу, чтобы Хамид смог открыть замок и войти в клетку. Господи, помоги моему убийце открыть замок и дай тем самым мне шанс сойтись с ним в поединке!»

Тем временем Хамид стал заметно нервничать: выбранная им отмычка не входила в скважину замка и он, выдавливая сквозь зубы ругательства на своем языке, принялся менять отмычки одну за другой и дергать замок во все стороны.

ИВАН (старается говорить как можно спокойнее). Хамид, я извиняюсь, может, тебе помочь?

ХАМИД (видимо, понял предложение узника, и расценил его как издевку. Лицо его налилось кровью от возникшего приступа крайней ненависти к пленнику и своего бессилия открыть замок). Ты, сабака, ни уйдешь от миня. На куски рэзать буду.

ИВАН (притворно вздыхает). Тут наши интересы сходятся, уважаемый Хамид. Я тоже хочу, чтобы ты открыл, наконец, этот проклятый замок. Что, не получается? Ты, главное, успокойся, и все у тебя выйдет.

ХАМИД (в бешенстве, брызгая слюной, бьет руками по клетке и угрожающе, словно ядовитая змея, шипит). Замалчи, сабака!

ИВАН (по-прежнему спокойно, изобразив на лице сочувствие). Напрасно сердишься, уважаемый. Я от души хочу помочь. Раз тебя не слушаются воровские отмычки, то попробуй свернуть замок воровской фомкой. Думается, ты знаешь, что такое воровская фомка. Наверное, тебе приходилось подламывать магазины. Твое бандитское личико выдает в тебе профессионального вора.

Хамид, не отвечая, стиснув зубы, продолжает неистово ковыряться в замке.

ИВАН (прежним тоном). Ну, если у тебя нет фомки, то уж простой-то лом найдется в кишлаке. Ломом ты бы наверняка скрутил замок. Лом следует засунуть в дужку замка и хорошенько крутануть. Если тебе будет трудно, то я помогу со своей стороны. Однако, я уверен, что один справишься. Ты же здоровый, сильный.

После этих слов узника, Хамид аж весь затрясся в злобной лихорадке и трясущейся рукой швырнул отмычки за выступ скалы. Потом, шумно выдохнув, он ударил обеими руками по стальным прутьям клетки и осипшим от злости голосом процедил:

— Падажди, сабака!

Посверлив своим ястребиным глазом пленника, Хамид еще раз ударил по клетке обеими руками и, развернувшись, заспешил к ступенькам. Вскоре его торопливые шаркающие шаги затихли внизу.

«Очень даже может быть, что вернется с ломом, — сосредоточенно думает Иван о незадачливом убийце, — надо быть готовым к драке. Возможно, последней в жизни. Хорошо еще, если вернется без подмоги. А если придет не один?»

Капитан взял кусок сломанной доски, тот, что был половчее для руки, спрятал его за спину и стал ждать.

Ждать пришлось не долго. Вскоре внизу послышались шаркающие шаги по ступенькам. С каждой минутой шаги становятся слышнее и слышнее. Наконец, на площадку поднимается Хамид. Выражение его лица победоносное и, в то же время, суровое и торжественное. На правом плече он держит большой металлический лом. Таким ломом можно не только вывернуть замок из петель, но и, наверное, сорвать с основания всю железную клетку.

Зловеще усмехаясь, Хамид подходит к клетке и снимает с плеча лом. Но коварному плану незадачливого убийцы не суждено было  сбыться. Неожиданно на площадку башни торопливо поднимаются два моджахеда, вооруженные короткоствольными «Калашами». На их бородатых лицах – строгость. Оба настроены решительно. Один из них кладет руку на плечо Хамида и что-то резко говорит ему по-афгански. Хамид раздраженно сбрасывает его руку и что-то зло возражает. Но тут на подмогу пришедшим моджахедам снизу поднялись еще двое. Они также вооружены «Калашами». Один из вновь прибывших, высокий, с густой, черной, как сажа, бородой, повелительным тоном что-то приказал троим вооруженным товарищам и те, отобрав у Хамида лом, крепко берут  его за руки. И Хамид как-то сразу смирился. Опустив голову, в сопровождении трех автоматчиков он направляется к ступенькам. Вслед за ними, бросив враждебный взгляд на русского офицера, покидает площадку башни и высокий бородатый моджахед. Через минуту до капитана уже не доносятся их шаги по лестнице.

Устало выдохнув, капитан отбрасывает кусок доски в сторону, садится на нары и задумывается: «Что такое сейчас произошло? Можно предположить, что Гафар Хану донесли о намерении Хамида и он послал вооруженных людей остановить одноглазого, собравшегося учинить самосуд над пленным русским офицером. Вероятнее всего, так и было. А если так, то командиру боевиков он, пленный капитан Петров, еще нужен живым. Он, видимо, до сих пор надеется увидеть над клеткой узника белый флаг и извлечь из этого идеологическую выгоду. Напрасно надеется. Лучше бы он не вмешался сейчас в действия Хамида. В поединке с обозленным моджахедом, потерявшим над собой контроль, у меня  был шанс вырваться из клетки. Теперь же впереди вновь полная неизвестность».

Капитан перекрестился, и устало прилег на нары. Он не заметил, как провалился в тяжелый, тревожный сон без сновидений.

Гайни

Проснулся капитан от заунывного многоголосого пения, доносившегося снизу и эхом возвращающегося от высоких гор: «А-а-л-л-а, Бесмил-л-а-а! Ильрахма-а-а-н!». И так несколько раз подряд. Не пение одинокого муллы, призывающее к вечерней молитве, а тоскливый вой стаи волков.

«Странно, — думает капитан, — обычно один мулла призывал своим пением к молитве, а тут завели в несколько голосов. Похоже, сегодня у них какая-то особенная молитва. Аллах с ними, пусть молятся. Имеют право. Лучше молиться, чем воевать».

Капитан садится на нары, растирает ладонями лицо, затем шею и осматривается. Уставшее за день солнце красным остывающим диском скатилось к горизонту. Среди гор гуляет вечерний прохладный ветерок. Снизу, из кишлака, время от времени напахивает дымком костра, в котором угадываются запахи жареного мяса. От этого запаха у капитана засосало под ложечкой.

— Так как в ближайшее время ужина не предвидится, то придется поужинать одной водой, — размышляет вслух капитан и, припав к родниковому источнику, пьет холодную воду, которая невольно вновь напоминает ему воду из родниковых колодцев родного сибирского села Сосновка.

Напившись, узник подходит к противоположной решетчатой стене клетки и грустно смотрит на заходящее солнце. Неожиданно рядом с клеткой с боевым клекотом пролетает коричневый коршун.

«Наверное, стервятник высмотрел где-то гнездо и несет беду в птичью семью, — вздыхает капитан, — такова, к сожалению, жизнь в этом сумасшедшем мире. Одна сущность стремится выжить за счет более слабой сущности».

«Хорошо, что я днем поспал, — думает капитан, — ночью навряд ли дадут спать змеи и пауки. Нет никакой гарантии, что те же эфа и фаланги снова не заявятся ко мне в гости. Еще и родичей  могут привести. Не исключено, что и другие ночные твари могут объявиться. Например, гюрза. Не дай Бог!»

Так, ухватившись за прутья стальной клетки, и, наблюдая за исчезающим за горизонтом тускнеющим солнцем, капитан простоял, переминаясь с ноги на ногу, вплоть до того момента, пока дневное светило не скрылось за чертой. При этом узник непрестанно шептал молитву из семи слов:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного! Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного! Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!…

Когда солнце ушло на покой, тут же в свои права вступила афганская ночь. Ярче обозначилась блеклая при солнце луна, замерцали звезды на темно-синем небе. И чем больше сумерки накрывали землю и горы своим темным покрывалом, тем больше появлялось звезд на небе и они становились крупнее и ярче.

— Однако, надо быть готовым к возможным ночным неожиданностям, — тихо вымолвил капитан, прекратив молитву, и на всякий случай вооружился наиболее длинным куском сломанной доски.

Вскоре его чуткий слух уловил со стороны отвесной горы какой-то шорох, затем легкую осыпь каменной крошки.

«Наверное, опять эфа пробирается к птичьему гнезду, — думает капитан, сжимая в руке кусок доски и всматриваясь в сумрачное основание клетки. – Ну, гадина, погоди, сейчас я отучу тебя обижать беззащитных птичек!»

Но то, что появилось в следующую секунду, его привело в состояние настоящего шока. Сначала снизу за поперечный стальной прут клетки ухватилась худенькая человеческая рука, потом вторая. А через несколько секунд в нижнюю ячейку клетки заглянуло детское лицо. Оно явно принадлежало девочке. В следующую секунду до капитана донесся тихий зов:

— Ваня, ты живой? Не бойся. Я – Гайни, твой друг.

ИВАН (с удивлением опускается на корточки). Гайни? Кто — такая? Как тут оказалась?

ГАЙНИ (с чувством радости, что русский офицер живой). Я из кишлака. Племянница дяди Карзая. Я уже взрослая. Мне тринадцать, а через два месяца будет четырнадцать.

ИВАН (с прежним удивлением и беспокойством). Но как ты так высоко залезла? Зачем? Ты ведь можешь сорваться и разбиться. К чему ты это сделала?

ГАЙНИ (тихо смеется). Я – разбиться? Не бойся за меня. Лазание по горам – привычное для меня дело. Я пришла спасти тебя.

ИВАН (с еще большим удивлением). Спасти меня? Каким образом? И зачем тебе это нужно? Если тебя заметят, то жестоко накажут. Сильно рискуешь, девочка. Неужели ты не понимаешь, что из этой клетки не так-то просто выбраться? К сожалению, ты мне ничем не сможешь помочь. Возвращайся домой и как можно осторожнее. Здесь такая высота – упадешь, как говорится, косточек не соберешь. Не перестаю удивляться, как ты только сюда забралась. Иди, Гайни, домой, иди. Дядя заметит твое отсутствие и поднимет тревогу. Тогда тебе несдобровать.

ГАЙНИ (довольно твердым тоном). Дядя будет спать до утра. Он долго и крепко спит. А если и проснется, то вновь уснет. Искать меня не будет. Я ему безразлична. Он часто называет меня обузой.

ИВАН (озадаченно). Да, вижу, не сладко тебе живется, девочка. А где твои родители?

ГАЙНИ (со вздохом). Нет у меня родителей. Папа погиб на войне. А потом, вскоре, и мама умерла. Вот и осталась я одна с дядей.

ИВАН (сочувственно). Извини, не знал.

ГАЙНИ (твердым тоном). Не гони меня, Ваня. Я освобожу тебя, и мы вместе уйдем на Север к русским. Ты знаешь, как я плакала, когда тебя били палкой. Мне так было жалко тебя, и сейчас жалко.

У капитана кольнуло под сердцем.

ИВАН (с возникшей симпатией и нежностью к девочке). Спасибо тебе, Гайни, за сочувствие. Ты хорошая девочка. А кто тебя так хорошо научил говорить по-русски?

ГАЙНИ (усаживаясь возле клетки на выступе скалы). А я наполовину русская. Мама была русская. А папа узбек. И дядя Карзай узбек. Мы к нему два года назад приехали из Термеза. У нас там дом сгорел. Ваня, я сейчас перепилю решетку. Я стащила у дяди пилочку, которой он железо пилит. У него всякий инструмент есть. Он чеканщик. Сам Гафар Хан его уважает. Дядя делал ему чеканку на кинжал и на ружье.

После этих слов Гайни сняла с плеч рюкзачок и вынула из него маленькую пилочку, закрепленную в металлической дуге. Не говоря больше ни слова, она взяла пилочку за деревянную ручку и приготовилась пилить один из прутьев решетки. Но капитан вовремя остановил ее. Он бросается к девочке и перехватывает пилочку.

ИВАН (обеспокоенно). Нельзя пилить решетку, Гайни.

ГАЙНИ (удивленно). Почему?

ИВАН (забирая пилочку). Прутья решетки стальные, из арматуры. Звук будет далеко слышен. Нас застукают и не миновать, обоим, жестокой кары.

ГАЙНИ (с расстроенными нотками в голосе). Как же быть, Ваня?

ИВАН (заглядывает за решетку, чтобы убедиться, что его спасительница надежно сидит на выступе скалы). Ты не сорвешься?

ГАЙНИ (В больших черных глазах девочки угадывается решительное желание освободить русского офицера). Ваня, я же тебе говорила, за меня не бойся. Давай о тебе думать. Что делать, если нельзя пилить решетку?

ИВАН (чтобы приободрить Гайни, заставляет себя через силу улыбнуться). Выход есть. Попробую перепилить дужку замка. На нем металл должен быть мягче. К тому же я упакую звук в рубаху.

ГАЙНИ (удивленно). Как это – упакую звук в рубаху?

Капитан ничего не отвечает. Он прикладывает палец к губам, призывая Гайни к молчанию, и быстро снимает с себя камуфляжную рубаху. Затем, накрывает рубахой замок и начинает на ощупь перепиливать его дужку.

На счастье, металл дужки замка действительно оказался значительно мягче стальной арматуры. Металлический же звук от пиления большей частью поглощался свернутой вдвое рубахой. Если сказать по-научному, то децибелы этого звука не превышали того уровня, какой был при тихом разговоре капитана с Гайни. Прошло несколько минут «ювелирной» работы. И вот, капитан, не веря в свершившееся, вынимает замок с распиленной дужкой из петель и осторожно, чтобы не привлекать внимание к башне посторонним звуком, кладет его на каменный пол своей, теперь уже бывшей «камеры».

Когда он вновь поворачивается лицом к приоткрытой двери клетки, то видит снаружи в свете яркой луны невысокую, худенькую девочку с длинной, до пояса, косой, в узбекской тюбетейке, полосатой, навыпуск, кофточке, темных шароварах и черных калошах. За ее худенькими плечиками висел чем-то наполненный небольшой рюкзачок, похожий на рюкзачок, с каким ходят в школу первоклассники. На бледном личике девочки светится радостная улыбка, обнажая ровные белые зубы. Это была Гайни.

ГАЙНИ (гасит улыбку и распахивает железную дверь клетки). Чего ждешь, Ваня? Выходи. Надо спешить.

Только после слов своей спасительницы капитан отошел от минутного шока, возникшего от чувства неожиданной свободы, и шагнул из клетки на ослабевших вдруг ногах. Нервы — они и у офицера нервы. Сдали немножко. Но Иван быстро собрался и, первое, что он сделал, оказавшись на свободе, молча, обнял за плечики юную спасительницу и нежно поцеловал ее в голову возле тюбетейки.

ГАЙНИ (смущенно и с тревогой в голосе). Спешить надо. Пойдем. Вот сюда.

Она потянула капитана за рукав рубахи к тому месту, где недавно появилась сама, и прошептала:

— Ваня, иди следом за мной. Что буду делать я – делай и ты. След в след иди.

ИВАН (кивнув в знак согласия, вымолвил тихо). Ты рассуждаешь, как взрослый опытный следопыт.

ГАЙНИ (нетерпеливо). Жизнь научила быть серьезной. Давай без слов. Потом поговорим. Нам нужно пройти по горной тропе с километр. До «Зуба Дракона». Потом никто не сможет нас догнать. Сейчас будет самый сложный и опасный спуск. Пошли.

— Пошли, — механически повторил капитан, внутренне удивляясь деловитости юной девочки.

Первые метров десять вниз по скальным чуть приметным выступам дались ослабевшему капитану весьма тяжело. В душе он признался себе честно, что без помощи Гайни ему бы этот десяток метров не одолеть, а лететь на дно глубокого ущелья на острые камни. Гайни, как опытный альпинист, внимательно следила за каждым его движением. Советовала, куда поставить ногу, за какой камень можно взяться, а за какой нет. Иногда своей тоненькой ручонкой поправляла его тяжелый ботинок, направляя на нужный выступ скалы. Но вот, наконец, спуск закончился, и они свернули в сторону, на узкую горную тропинку.

ГАЙНИ (тихим, тревожным тоном). Ваня, тропу не сравнишь с прежним спуском. Тут идти легче, но все равно опасно. Двигайся, прижимаясь плотно к горе. Оступишься – и конец. Мне тебя не удержать. Не спеши.

ИВАН (тяжело дыша). Какая уж здесь спешка. Я весь вспотел. Ослаб за время плена. Еще бы несколько дней без еды и мне бы не спуститься с этой проклятой Башни Мухаммеда.

ГАЙНИ (подбадривающим тоном). Ничего, Ваня. Продержись еще немного, и мы с тобой поужинаем на свободе.

ИВАН (удивленно). Поужинаем? Чем это? Яйцами из птичьего гнезда? Так их ночью не найти. А если и найдем, то не достанем.

ГАЙНИ (с чувством таинственной гордости). Ужин будет настоящим. Тебе понравится. Но давай сначала дойдем до «Зуба Дракона». Только не оступись. Если упадешь, то я прыгну вслед за тобой. Потому, что обратной дороги в кишлак для меня нет.

ИВАН (воспринимает слова своей спасительницы очень серьезно). Не глупи, девочка. Ты совсем еще молодая и тебе надо жить, да жить. Сама смотри под ноги внимательнее.

ГАЙНИ (спокойно, хотя не совсем ровное дыхание выдает ее усталость). Я, Ваня, по этой тропе не первый раз иду. Могу пройти с закрытыми глазами.

ИВАН (проверяя, ботинком, следующий шаг по тропе, спрашивает с удивлением). Что же тебя заставляло проделывать этот опасный путь не единожды?

ГАЙНИ (вздыхает, в ее вздохе чувствуется притаившаяся грусть). Не что меня заставляло, а кто. Так будет точнее.

ИВАН (заинтересованно). И кто же тот злодей, который посылал девчонку в столь опасное путешествие? И зачем?

ГАЙНИ (выдыхает с облегчением). Скоро я тебе все расскажу. А вот и «Зуб Дракона». До полной свободы осталось совсем чуть — чуть.

«Зуб Дракона»

Капитан смотрит вперед, в сторону Гайни, и видит отполированную ветрами скалу, похожую на гигантский каменный палец, упершийся своей острой вершиной в небо.

ИВАН (заинтересованно). Это и есть  «Зуб Дракона»?

ГАЙНИ. Он самый.

Капитан видит, что за Гайни, перед «Зубом Дракона» горная тропа обрывается. Дальше – черная бездна, до дна которой не достает лунный свет.

ИВАН (с сомнением в голосе). И как же мы обойдем этот «Зуб»?

ГАЙНИ (сосредоточенно, но спокойно). Мы не будем его обходить. Пройдем сквозь его дупло.

ИВАН. Сквозь дупло? Не вижу никакого дупла.

ГАЙНИ. Снизу не видно. Если бы каждый видел дупло отсюда, то смог бы через него пройти на другую сторону. Тут скрыт секрет. О нем знают всего несколько человек. В том числе и я.

ИВАН (заинтересованно). Интересно, что за секрет!? Где он?

ГАЙНИ. Сейчас увидишь.

После этих слов Гайни просовывает руку в узкую щель в скале и выдергивает из ее мрака веревку, которая протянулась вверх по отвесному склону «Зуба Дракона».

ГАЙНИ. Полезем по веревке. Метров пятнадцать. Осилишь?

ИВАН (смущенно улыбается). Можешь не сомневаться. Нас учили лазить по веревкам. А вот как ты?

ГАЙНИ. Я не раз лазила. Надежная веревка. Полезу первой.

Капитан собрался было подсадить девчонку, но этого не потребовалось. Гайни, ухватившись за веревку и, обняв ее ногами, в считанные секунды удалилась вверх метра на три. Капитан с тревогой следит за ней, готовый, если что, поймать девчонку на руки. Но опасения его напрасны. Гайни быстро продвигается вверх и вскоре исчезает в скале. Но, тут — же высовывает голову наружу и ободряюще зовет капитана:

— Лезь, только вниз не смотри.

Капитан слабо улыбается. Выходило, будто он был ребенком, а девочка – подросток опытным альпинистом – инструктором. От этой мысли у него прибавилось сил. Глубоко подышав, он хватается за шершавую веревку и на одном дыхании взбирается наверх. Гайни, радостно подбадривая, цепляется ручонками за его рубаху и помогает залезть в низкую темную пещеру (дупло), похожую на каменную трубу с неровными краями. В нос ударяет затхлый запах старого кирпичного подвала. Взрослому человеку пройти по дуплу можно лишь на четвереньках. Через узенький скальный разлом в дупло скупо сочится  голубой лунный свет.

Гайни торопливо выбирает всю веревку наверх, садится на нее и облегченно выдыхает. Капитану этот подъем достался нелегко. Он тяжело дышит, сердце у него бьется учащенно. Однако Иван старается не подать вида. Ему неловко перед девочкой, которой лазание по горам – привычная прогулка.

ИВАН (чтобы не молчать, хотя и так все ясно, спрашивает). Это и есть дупло «Зуба Дракона»?

ГАЙНИ (в приподнятом настроении). Да, оно самое. Теперь опасность позади. Люди Гафар Хана не достанут. Здесь только одна дорога – через это дупло. А мы этот путь сейчас перережем.

Гайни достает из рюкзачка складной нож, раскрывает его и в несколько приемов перерезает веревку у основания массивного железного кольца, закрепленного в скале.

ГАЙНИ. Веревку заберем с собой. Она нам может пригодиться.

ИВАН (наматывает на плечо веревку и говорит озадаченным тоном). Интересно, кто и зачем устроил этот опасный путь? Неужели нет более безопасного? Ведь по веревке с тяжелым грузом не заберешься.

ГАЙНИ (многозначительно). А тут с тяжелым грузом и не ходили. Обычно товару было килограмма три – четыре.

ИВАН (удивленно смотрит на свою спасительницу). А ты откуда знаешь?

ГАЙНИ (грустно усмехается). Мне ли не знать. Я сама и носила.

ИВАН (с прежним удивлением). Ты носила? Что носила?

ГАЙНИ (с тяжелым вздохом). Наркотик. Героин.

ИВАН. Ты носила героин?

ГАЙНИ (вновь тяжело вздыхает). Да, я. Из кишлака через дупло «Зуба Дракона» на ту сторону, на большую тропу. Там отдавала наркотик человеку, который был одет в условленную одежду. Этот человек вручал мне большой пакет с деньгами, который я затем передавала лично Гафар Хану. Правда, пакет с деньгами, порой, был значительно тяжелее наркотика, но мне был по силам. Скажу честно, мне очень не нравилось это занятие. Однажды я решила отказаться, но меня так избили палкой, что я больше не посмела пойти против Гафар Хана. У меня не было выбора. Только броситься в пропасть? Но мне не хотелось умирать. Ты меня осуждаешь? Но что я могла сделать? Дядя был полностью на стороне командира. Он меня не жалел, я ведь ему не родная дочь.

Капитан хмурится и молчит. Он в шоке. Он не знает, как  реагировать на столь тяжелое признание своей спасительницы. Наконец он прерывает затянувшуюся паузу.

— Успокойся, девочка. Я тебя не виню.

ГАЙНИ (с чувством облегчения). Лезем дальше. Метров через пятьдесят это дупло расширится, и мы окажемся в просторной пещере. Там и отдохнем. Давай за мной.

Низко согнувшись, Гайни ползет вперед, а капитан не поспевает за ней. Он продвигается в буквальном смысле на четвереньках.

ГАЙНИ. Хотя здесь темно, но под ногами ям нет. Так что можешь передвигаться без опаски и быстрее.

ИВАН. Легко сказать – быстрее. Я еле умещаюсь в этом дупле. Если будет еще уже, то я застряну.

ГАЙНИ. Не застрянешь. Уже не будет. Считай, что мы пришли.

Через  несколько метров дупло расширилось, и беглецы оказались на просторной открытой «веранде», хорошо освещенной голубым лунным светом.

ИВАН (с удовольствием распрямляется и потягивается). Какая красота! Тут и вытянутой рукой до потолка не достать. А какой вид на горы! Чтобы любоваться чудесной горной панорамой, природа будто специально прорубила в скале большое окно. Как сказочно и таинственно выглядят ночные горы, облитые лунным светом! Гайни, я даже чувствую запах хвойного леса, растущего на склонах гор.

Гайни стоит рядом с капитаном, прижавшись к его боку, и довольно улыбается.

ГАЙНИ. Да, красиво! А запах хвойного леса, Ваня, у нас за спиной. В углу пещеры.

Капитан оглядывается и видит довольно приличную кучу соснового лапника.

ИВАН (с приятным удивлением). Хвойные ветки!? Как они тут оказались?

ГАЙНИ (она довольна произведенным эффектом). Я натаскала. Для костра. Иногда спала на них. Вот и сегодня ветки послужат вместо постели.

ИВАН (смотрит на Гайни с уважением и нежностью). Я не перестаю удивляться твоей взрослой деловитостью и смекалкой, девочка.

ГАЙНИ (глубоко вздохнув). Жизнь всему научит. Так мне мама говорила.

И вдруг, всплеснув руками, Гайни засуетилась.

ГАЙНИ. Прости, Ваня. Ты же голодный. А я разболталась. Сейчас будем ужинать.

Ангел – хранитель 

Гайни достает из рюкзачка коробку спичек и разводит посреди пещеры костер из соснового лапника. Огонь быстро обнимает смолистые ветки и вскоре добротный костер устремляет языки пламени к потолку пещеры. Открытое «окно» «веранды» становится темным, а голубой свет луны почти невидимым. Некоторые ветки в костре стали потрескивать и  стрелять в сумрак пещеры горящими искрами. Вокруг костра становится теплее и уютнее.

ИВАН (смущенно). Ты, девочка, хоть говори, что замышляешь, чтобы я тебе помог. А то делаешь все сама, а я, большой дядя, не успеваю за тобой, остаюсь без дела.

ГАЙНИ (достает из рюкзачка кусок цветной материи и размещает на нем продукты и термос). Отдыхай, ты из тюрьмы. Я тебя кормить буду. Не пугайся, сейчас увидишь небольшое представление.

ИВАН. Какое еще представление?

Не успел он спросить, как у потолка пещеры послышался нарастающий шорох, затем тревожный писк и стая летучих мышей в едином порыве сорвалась с места и стремительно покинула пещеру.

ГАЙНИ (со смехом). Что, напугался? Это летучие мыши. Их нечего бояться. Они на человека не нападают. Я к ним привыкла. Как только разжигаю костер, и жар от него поднимается вверх, они тут же улетают. Когда возвращаются – не знаю. Но все равно вернутся на это место.

ИВАН (улыбнувшись). Понятно. Значит, мирно сосуществуете. А, может, они тебя полюбили и ждут твоего прихода.

ГАЙНИ (тоже улыбается). Может быть. Давай, будем ужинать. Садись ближе к костру.

Гайни, успевшая вынуть из рюкзачка все свои припасы, собрала два раздвижных пластмассовых стаканчика и, отвинтив крышку с термоса, разливает по стаканчикам  горячий душистый чай.

ИВАН (усаживается на лапник к костру и говорит восхищенно). Да ты, девочка, просто мой ангел – хранитель.

Гайни еще радостнее улыбается и подает капитану одновременно пышную пшеничную лепешку и стаканчик с чаем.

ГАЙНИ. Ешь и не говори, пока не наешься.

Иван благодарно улыбается в ответ. Он быстро берет лепешку, с жадностью ест ее и, только когда съедает всю, берет из руки Гайни стаканчик с чаем и с наслаждением выпивает его. Гайни подает ему вторую лепешку и внушительный пласт вяленого бараньего мяса. Затем наполняет его стаканчик чаем.

Иван энергично принимается за вторую лепешку и мясо. Сейчас он чувствует — до какой степени проголодался. Ему неловко перед девочкой, которая с жалостью и нежностью смотрит на него своими большими черными глазами.

ИВАН (смущенно). А ты что не ешь?

ГАЙНИ. Ешь. Не разговаривай. Еды хватит на обоих. Когда увижу, что ты наелся, тогда и я поем. Мне ведь много не надо.

ИВАН. Может, ты себе ничего не оставила?

ГАЙНИ (всплескивает руками). Ну, и чудак же ты, Ваня. Что, не видишь, у нас с тобой еще четыре лепешки и куча вяленого мяса. Да еще целый пакет фиников.

ИВАН (еще больше смущается). Теперь вижу. Ты меня извини, девочка. У меня что-то с голодухи зрение разбалансировалось.

Капитан уже более спокойно доедает вторую лепешку, вяленое мясо и допивает чай.

ИВАН (переводит дыхание и благодарит). Спасибо, мой ангел – хранитель. Я наелся.

ГАЙНИ. Поешь еще.

ИВАН. Достаточно. Минздрав предупреждает, что после голодания переедать вредно для здоровья.

ГАЙНИ. Тогда поешь фиников. Они особенно сил придают.

Она открывает пакет с финиками и пододвигает его ближе к капитану. Иван с удовольствием ест финики и говорит, что они очень вкусные. Наконец он прекращает есть, еще раз благодарит ангела-хранителя и, поднявшись, подкладывает в костер сосновых веток. Огонь разгорается с новой силой.

ИВАН (с нежностью смотрит на Гайни). Ты поешь сама. А то я не успокоюсь.

ГАЙНИ (подставляет ладони ближе к костру и добродушно улыбается). Обо мне не беспокойся, Ваня. Поем.  Я же не из тюрьмы. И не очень проголодалась.

ИВАН (настаивает). Ты все же поешь. А то мне неловко перед тобой.

ГАЙНИ. Ладно, не переживай.

Она берет лепешку и кусочек вяленого мяса. Ест неторопливо, задумчиво смотрит на изгибающиеся языки пламени и прослеживает взглядом за отлетающими в сторону искрами — фонариками.

С трудом осилив лепешку и мясо, Гайни выпивает немного чаю и съедает два финика. После этого убирает оставшиеся продукты в рюкзачок и расслабленно признается:

— Люблю сидеть у костра и смотреть на огонь. Порой до полуночи засиживаюсь. Ночи в горах холодные, а у костра тепло. В такие минуты ни о чем не хочется думать.

Капитан садится рядом.

ИВАН (одобрительно кивает). Я тоже люблю сидеть у костра. Отец брал меня на охоту, когда я был совсем пацаном. И на рыбалку брал. Люблю уху, приготовленную на костре. Дымком пахнет. Хорошо. Но, кажется, это так давно было. Будто не в этой жизни.

ГАЙНИ (прижимается к плечу капитана и вздыхает). А я никогда не рыбачила. Хотелось бы научиться.

ИВАН. Научу.

ГАЙНИ (грустно улыбается). Когда научишь? Где? Нет, Ваня, у нас с тобой разные судьбы.

У капитана уже созрели некоторые мысли в отношении будущего Гайни. Но он раньше времени не хочет беспокоить девочку своим предложением. Ему еще не ясно чем завершится их побег. Что ждет их впереди? Кто знает. Всякое может случиться. Он ласково и осторожно обнимает девочку за худенькие плечики и меняет тему разговора.

ИВАН. Гайни, тебе не показалось, что сегодня в кишлаке какая-то необычная обстановка? Его обитатели будто чем-то растревожены. Я слышал шум, сердитые восклицания, но в чем дело – так и не понял. Я же не знаю афганского языка. И еще непонятно, почему на вечернюю молитву созывал не один человек, а несколько? Ведь обычно на молитву призывал один мулла.

ГАЙНИ. В кишлак пришла большая беда. Говорят, что аллах отвернулся от бойцов Гафар Хана. В бою с русскими у них в отряде было убито двадцать восемь человек. Сам командир был ранен осколками гранаты в обе ноги. Сильно ранен. Говорят, все стонет и стонет. Ходить не может. Еще говорят, что от смерти и плена его спас Хамид. Вытащил на себе из-под обстрела. Ты знаешь Хамида. Это он бил тебя палкой. И меня бил он. Очень злой человек, Хамид.

ИВАН. Хамид? Это тот, что одноглазый?

ГАЙНИ. Он самый. Хамид большим авторитетом пользуется у командира. Он отвечает за сбыт наркотиков. Хамид и отправлял меня с героином по этой дороге, по которой мы сейчас шли.

ИВАН. А откуда в кишлаке берутся наркотики?

ГАЙНИ (пожимает плечиками). Не знаю. Об этом знают только Гафар Хан и Хамид. Это их секрет. Мой дядя как-то обмолвился, что у командира столько долларов, что за один раз на грузовой машине не увезти. Ну, это, конечно, он загнул. Я — то знаю, какая куча денег должна быть. Сама приносила. На машине можно увезти. Хотя…

Гайни на некоторое время задумалась.

ИВАН. Что ты хотела сказать?

ГАЙНИ. То, что до меня по этой тропе долго носил героин Гуля. Сколько денег он принес Гафар Хану  — не знаю.

ИВАН. Гуля? Кто это?

ГАЙНИ. Мальчишка из кишлака. Мой ровесник. Он сорвался со скалы. Наверное, сильно спешил. А горные тропы не прощают спешки. Горы любят неторопливых людей, таких, которые с большим уважением относятся к ним. По приказу Гафар Хана хоронили Гулю с большими почестями, как воина, погибшего в бою с неверными. А сегодня хоронили и поминали сразу двадцать восемь человек, тех, что были убиты в бою с русскими. На улице жарили баранов, ели до отвала и поминали убитых. Потом все пошли в мечеть на молитву. Говорят, что Гафар Хан грозился отомстить русским, как только поправится. Будто бы для этого не пожалеет всех денег, какие у него есть. Будет нанимать новых людей, из бедных, и хорошо им платить. В отряде настаивали, чтобы убить тебя. Говорили, что это ты принес несчастье в их отряд. Но Гафар Хан не разрешил. Он тебя ненавидит лютой ненавистью. Он был уверен, что ты покоришься ему, и весь отряд увидит, какие русские трусы, и как они боятся смерти. А мусульмане, мол, смерти не боятся.

ИВАН. Я, примерно, так же думал. Гафар Хан ждал моего публичного позора, и хотел возвыситься в глазах моджахедов.

ГАЙНИ (вздыхает). А я его не понимаю. Если он ненавидел тебя, то почему не убил? Он никогда никого из русских не жалел. Я два раза видела, как русским пленным солдатам отрезали головы, а потом радостные плясали вокруг убитых, взявшись за руки. Ужас. Мне тогда казалось, что это не люди, а какие-то звери, принявшие облик людей.

ИВАН (подбрасывает в костер сосновых веток и хмуро замечает). Тут, девочка, не все так просто. Гафар Хан до такой степени фанатично почитает свой Коран, что, как мне кажется, у него от этого фанатизма крыша поехала. Он люто ненавидит неверных, к которым причисляет нас, православных христиан. Желание доказать, что ислам единственно правильная вера, пересилили в нем желание убить меня. Поэтому он и хотел, чтобы я публично отказался от веры христовой, снял с себя православный крестик и принял ислам. Он совершенно не принял во внимание мой категорический отказ от его абсурдного предложения и продолжал настаивать на своем. У меня сложилось о нем твердое мнение, что он перестал быть человеком, а превратился в больного, в маньяка.

ГАЙНИ. Ты хочешь сказать, что он больной на голову?

ИВАН. Да, именно так я думаю.

ГАЙНИ (задумчиво). Не пойму взрослых.  Мне мама говорила, что каждый человек выбирает веру по своему желанию, какую подсказывает ему сердце. Мама и с отцом из-за этого часто ссорилась. Отец заставил маму и меня принять ислам, когда мы вынуждены были переехать к дяде Карзаю. Если бы не пожар, если бы не сгорел наш дом, то мы бы остались в Узбекистане. И мама бы у меня осталась живой. Доктор сказал, что она умерла от переживаний. У нее открылась язва. Мне так жалко маму. Я никогда ее не забуду. Если бы мы сюда не приехали, то и отец бы не воевал. По правде сказать, отца я не любила. Он часто обижал маму. Особенно здесь, в Афганистане. Отец постоянно выслуживался перед дядей, боялся против слово ему сказать.

ИВАН. Твой отец добровольно пошел воевать с русскими?

ГАЙНИ. Не знаю. Но я слышала, как он говорил маме, что у него нет выбора. Карзай настаивал, чтобы он шел воевать с неверными. Отец был минером. Говорили, что он подорвался на мине, которую сам же и установил на горной тропе.

ИВАН. У тебя, кроме дяди Карзая есть еще родственники? Здесь или в Узбекистане?

ГАЙНИ (грустно качает головой). Нет. Моя мама была детдомовской. А  родственников отца я не очень хорошо знаю и знать не хочу. Помню его сестру Саодай, которая живет в Ташкенте. Она настоящая узбечка. Вредная. Она не любила маму.

ИВАН. За что не любила?

ГАЙНИ. За то, что мама русская. Саодай все время косилась на маму и всегда была недовольна тем, что мама делала. Постоянно придиралась. Когда она приезжала к нам в гости, то нам с мамой было очень плохо. Мама часто плакала и я вместе с ней.

ИВАН. А что отец?

ГАЙНИ. Он принимал сторону своей сестры.

ИВАН (тяжело вздохнув). Да, девочка, вижу – нелегко тебе жилось. А как ты думала жить дальше, когда побежала от дяди Карзая?

ГАЙНИ (плотнее прижимаясь к боку капитана). Не знаю. Просто хотелось убежать отсюда подальше. Я ведь от дяди ни одного доброго слова не слышала. Одни угрозы, да подзатыльники. Однажды он сказал мне: «Запомни, Обуза, — он меня всегда так звал, будто у меня имени не было, — если потеряешь по дороге порошок, с которым тебя посылает уважаемый Хамид, или деньги, которые дадут тебе за него, то лучше не возвращайся домой. Сам забью палкой, как паршивую собаку». Глаза при этом у него были такие злые, что я их до сих пор забыть не могу. Представляю, чтобы он со мной сделал сегодня, если бы нас поймали. Убил бы, наверное.

Помолчав немного, Гайни добавила:

— И тебя, Ваня, мне очень хотелось спасти.

ИВАН (растроганно). Спасибо тебе, мой милый спаситель! Ну, будет. Не вспоминай больше о плохом. Все позади. Я тебя в обиду не дам.

Гайни благодарно улыбается в ответ и подкидывает в костер сосновых веток. После этого она вновь садится возле капитана и доверчиво прижимается к его боку. Иван окончательно сознает, что эту хрупкую девочку, спасшую его от неминуемой смерти, которая нуждается в  крепкой мужской поддержке, он уже никогда никому не отдаст. Капитан уверен, что сам Господь соединил их судьбы в тяжелые минуты испытаний.

ИВАН. Послушай, я давно хотел тебя спросить – почему ты ходишь в обыкновенных калошах, в каких любят ходить старушки? У тебя нет даже кроссовок? Тебе Хамид давал какие-нибудь деньги за твою тяжелую работу наркокурьера?

ГАЙНИ. Мне он денег не давал. Дяде Карзаю давал. Сколько – не знаю. Я не имела права об этом спрашивать. А кроссовок у меня на самом деле нет. Да они мне и не нужны. Неужели ты не знаешь, что калоши – лучшая обувь для лазания по горам?

Капитан действительно не знал такого любопытного нюанса.

ИВАН. Ты не шутишь?

ГАЙНИ (пожимает плечиками). Нисколько. Самое лучшее сцепление с камнями у калош. Это Хамид приучил меня к ним. И я так к калошам привыкла, что жалко будет с ними расставаться.

ИВАН. А туфельки с каблучками тебе пойдут лучше.

ГАЙНИ. Может быть.

Она некоторое время помолчала, отвернув лицо в сторону, потом грустно посмотрев в лицо капитану, тихо спросила:

— Ваня, ты меня в детдом отдашь?

От ее прямого вопроса у капитана защемило под сердцем. Он осторожно обнял девочку и вдруг осипшим голосом тихо ответил вопросом на вопрос:

— Почему ты так подумала?

ГАЙНИ. А как иначе? Ты же военный. Выйдем к русским, и мы с тобой расстанемся. Ты пойдешь воевать, а меня в детдом определят. Оставь мне свой адрес. Я тебе писать буду и молить Бога, чтобы тебя не убили.

Иван отворачивает лицо от Гайни и поправляет в костре горящие ветки. Он делает это умышленно, чтобы растревоженная девочка не заметила навернувшиеся на его глаза слезы. Через некоторое время он старается говорить ровным голосом, хотя голос у него осип и выдает внутреннее волнение.

ИВАН. Ну, что ты сочиняешь, Гайни? Я не собираюсь отдавать тебя в детдом. У меня к тебе другое предложение.

ГАЙНИ (приподнимается и старается заглянуть в глаза капитану). Какое предложение?

Голос у нее вкрадчивый и чрезвычайно напряженный.

ИВАН (пересиливая волнение, отвечает дрожащим голосом). Я хотел предложить тебе стать моей сестренкой.

ГАЙНИ (смотрит на капитана широко распахнутыми глазами). Сестренкой? Как это?

ИВАН. Обыкновенно. Станешь жить в моей семье. В Сибири. В селе Сосновка. Правда, у нас не так тепло, как в Афганистане или Узбекистане, но природа хорошая, тебе понравится. Ты согласна?

Гайни молчит и смотрит на капитана очень серьезно.

ГАЙНИ (прерывает паузу). Без тебя что ли? А ты где будешь? Уйдешь на войну?

ИВАН (в сильном волнении). Я больше воевать на чужой земле не буду. Напишу рапорт на увольнение из армии. Не хочу стрелять в людей. Какой бы национальности и веры они не были. И нет такой силы, которая бы заставила меня изменить свое решение. Так что мы с тобой поедем ко мне вместе, и никогда не будем расставаться.

ГАЙНИ (в строгой задумчивости). Ваня, ты не врешь? Может, просто хочешь сейчас успокоить меня? Мы на самом деле поедем к тебе в Сибирь вместе?

ИВАН (с трудом сдерживая слезы). Не вру. Даю слово, что в Сосновку поедем вместе.

ГАЙНИ (у нее на лице расцветает радость, но она еще не может окончательно поверить в свое счастье). Правда, вместе? Поклянись.

ИВАН. Клянусь! Клянусь и в том, что никогда больше не возьму в руки оружие, чтобы воевать на чужой земле! Ну, а если возникнет необходимость защищать Родину, то это другое дело. Это святое! Клянусь верой христовой и целую крестик свой православный!

Капитан трижды крестится, вытаскивает из-под рубахи крестик и целует его.

Гайни завороженно смотрит на него, потом ее лицо расплывается в широкой улыбке и она с визгом бросается капитану на шею.

ГАЙНИ (приглушенно). Ваня! Я согласна.

ИВАН (нежно обнимает Гайни и шепчет срывающимся голосом). Вот и ладно, сестренка. Все будет хорошо. Теперь я буду называть тебя сестренкой, а ты можешь называть меня братом. Не возражаешь?

Гайни не отвечает, а только крепче стискивает его шею. Своей горячей щекой она прижимается к небритой колючей щеке капитана.

Иван чувствует, как Гайни беззвучно плачет, худенькое тельце ее мелко вздрагивает, а детские слезинки горячим мокрым бисером катятся ему на лицо. Тут уж и у капитана нервы сдают. В горле у него застревает комок, а из уголков закрытых глаз просачиваются и бегут по щекам жгучие и скупые, мужские слезы.

Так они просидели несколько долгих минут, не обращая внимания на слезы и затухающий костер, пока не успокоились.

Через некоторое время капитан осторожно отстранил Гайни и, посмотрев ей в глаза, спросил:

— Ты как?

ГАЙНИ (улыбнувшись). Нормально. Мне очень хорошо.

ИВАН (облегченно вздохнув). Ну, и слава Богу! Нам бы сейчас умыться, а то развели мокроту.

ГАЙНИ (вытирает рукавом кофточки мокрое лицо, торопливо подкладывает в костер сосновых веток и раздувает огонь). Утром умоемся в речке.

ИВАН (незаметно вытирает лицо рукавом камуфляжной рубахи). В речке? Тут есть река?

Гайни (в приподнятом настроении). Есть. Правда, небольшая и очень холодная. С гор бежит. В ней купаться невозможно. Сразу в ледышку превратишься. И рыбы в ней нет.

ИВАН (помогает раздуть огонь в костре). Речка – это хорошо. У нас в Сосновке тоже есть речка. Борвиха называется. Не очень широкая. Если постараться, можно камнем перебросить. Но глубокая. И рыба водится.

ГАЙНИ. А какая рыба? Как называется?

ИВАН. Разная: чебак, окунь, щука, и даже судак. Судак у нас считается царь – рыбой. Ела жареного судака?

ГАЙНИ (виновато улыбается). Я не знаю. Ела какую-то, но редко. Больше баранину и рис.

ИВАН (продолжает с азартом рыбака). Рыба лучше всякого мяса. Уверяю тебя. Как приедем домой, то в первую очередь пойдем рыбачить. У нас и лодка есть. Плоскодонка называется. Эх, сестренка, как замечательно утром на рыбалке! Самый хороший поклев на рассвете, когда солнце еще не взошло, нежится за чертой горизонта и красит небосвод малиновым цветом. Самое время ловить рыбу. Только успевай закидывать удочку.

ГАЙНИ (сидит на корточках у костра и с интересом слушает капитана). Ваня, ты расскажи про Сосновку. Как там люди живут? Чем занимаются?

ИВАН. Обязательно расскажу. Завтра. А сейчас надо спать. Похоже, мы засиделись.

ГАЙНИ. А куда нам спешить? Выспимся.

Капитан вспоминает про беспокойную ночь в клетке и опускается на корточки возле Гайни.

ИВАН (тревожным тоном). Послушай, сестренка, а тебя не посещали в этой пещере разные ядовитые твари? Ко мне в клетку ночью наведывались фаланги, и даже эфа. Мне повезло, что я не спал и смог от них отделаться. А если бы уснул, то мог бы и не проснуться. В первую очередь я за тебя боюсь.

Гайни тревогу капитана воспринимает с простодушной улыбкой.

ГАЙНИ. Не бойся. У меня есть хорошее средство от фалангов, каракуртов, скорпионов и змей. Даже от самой страшной змеи – гюрзы.

ИВАН (удивленно и с сомнением). Что за средство, девочка? Я ведь серьезно.

ГАЙНИ. И я серьезно. Сейчас покажу.

Она уходит ненадолго в темный угол пещеры и возвращается с эластичной веревкой зеленовато-коричневого цвета. Веревка смотана в плотный круг, как водопроводный шланг, от нее пахнет кожей какого-то животного. Иван подозрительно косится на необычную веревку.

ИВАН. Что это?

ГАЙНИ. Веревка, сплетенная из шкур варанов.

ИВАН (с искренним удивлением). Из шкур варанов? И что с того?

ГАЙНИ. А вот смотри.

Быстро раскручивая веревку, она располагает ее большим кругом вокруг их «лагеря». Потом останавливается напротив недоумевающего капитана.

ГАЙНИ (победоносным тоном). Вот и все, Ваня. Теперь к нам не только ядовитые насекомые не приблизятся, но и змеи.

ИВАН (почесав в затылке). Как я теперь догадываюсь, змеи, и насекомые не перелезут через эту веревку именно потому, что она из шкур варана. Испугаются запаха своего лютого врага, который поедает их с большим аппетитом.

ГАЙНИ (согласно кивает). Да, Ваня. Ты все правильно понял.

ИВАН (восхищенным тоном). Ну, и умница же ты, девочка. Как додумалась до такого?

ГАЙНИ. Я тут не причем. Это проклятый Хамид придумал. Он снабдил Гулю веревкой из шкур варанов. А мне она досталась по наследству.

ИВАН. Понятно. Конечно, Хамид не о вашем здоровье беспокоился. Он боялся потерять наркокурьеров.

ГАЙНИ. Наверное, так. Не хочу вспоминать об этом подлеце Хамиде. Главное, что теперь мы можем спать без опасений. Давай накидаем больше  лапника возле костра.

Вскоре они улеглись поблизости от костра на пружинистые ветки, пахнущие хвойным настоем, и блаженно прикрыли глаза.

Разгоревшийся костер приятно пригревал сестренку и брата. Пляшущие языки пламени гоняли пугливые тени по щербатым стенам пещеры.

ГАЙНИ (не открывая глаз). Ваня, а я спать не хочу.

Капитана же разморило от еды, съеденной после принудительного голодания, и он чувствовал, что вот-вот отключится, провалится в глубокий сон. Однако, чтобы не оставлять Гайни в одиночестве, он решил не поддаваться сну и откликнулся как можно бодрее.

ИВАН. Ко мне тоже сон не идет.

ГАЙНИ (открывает глаза). Правда? Тогда расскажи о своей Сосновке? Какие там люди, что делают?

ИВАН (открыв глаза, массирует пальцами надбровные дуги). Ты, сестренка, хотела сказать – о нашей Сосновке? Теперь она и твоя.

ГАЙНИ (поворачивается к Ивану и прижимается к его боку). Ну, да, братик, нашей. Расскажи.

ИВАН (сонно улыбается). Рассказывать о нашем селе можно много и долго. Люди у нас очень хорошие. Работящие и приветливые. Сеют пшеницу и рожь, выращивают овощи и скот. Осенью запасают на зиму разные грибы и ягоды в лесу.

ГАЙНИ (перебивает заинтересованно). А какие ягоды? Я люблю ягоды.

ИВАН. Всякие. Малина, смородина, земляника, ежевика, крыжовник, облепиха, калина…

ГАЙНИ (вновь перебивает). Здорово. А в лесу, какие деревья растут?

ИВАН (ностальгически вздыхает). Разные. Кедр, сосна, пихта, ель, лиственница, дуб, липа, береза…Но больше всего сосны. Замечательный у нас лес. Настоящая тайга. А какой воздух! Просто бальзам. А какие люди! Наши люди тебе понравятся. И ты им понравишься. Потому что ты удивительная девочка, умненькая и трудолюбивая.

ГАЙНИ (смеживает веки и на ее губах останавливается радостная улыбка). Ты рассказывай. Я просто прикрою глаза и буду слушать. А дети в Сосновке есть?

ИВАН. И дети есть. Много. А как же без детей? Без детей нельзя. Ведь дети – будущее любого народа.

ГАЙНИ (расслабленным, приглушенным голосом). А школа есть?

ИВАН. Само-собой. Как и везде. Пойдешь учиться. Ребята у нас простые, доброжелательные. Ты с ними быстро подружишься. Тебе, нынче, в какой класс идти?

ГАЙНИ (засыпая, с трудом шевелит языком). Я только пять классов закончила. На два класса отстала. Как переехали в Афга-а…

Гайни не заканчивает фразы и засыпает.

ИВАН. Ничего, не расстраивайся. Нагонишь сверстников. Я буду помогать.

Капитан косит глаза на Гайни, прислушивается и убеждается, что девочка заснула.

ИВАН (очень тихо). Намаялась, бедняжка, напереживалась. Ведь совсем еще ребенок.

Вскоре у капитана смыкаются веки, и он быстро проваливается в глубокий сон без сновидений.

Через некоторое время костер догорел. Пещера наполняется голубым лунным сиянием. Из темной скальной расщелины выползает эфа и медленно приближается к веревке из шкур варанов. Однако в следующее мгновение змея быстро разворачивается и поспешно скользит обратно в темную расщелину.

А на хвойной постели мирно спят двое: небритый мужчина в камуфляжной форме без погон и худенькая черноволосая девочка – подросток в тюбетейке. Девочка крепко держит мужчину за рукав рубахи, словно боится, что мужчина может уйти от нее…

 Две песчинки

Малиновое солнце неспешно, словно потягиваясь после сна, выплыло из-за горизонта и обняло теплыми лучами остывшие за ночь горы. Через некоторое время оно уселось на плоскую вершину горы и увидело, что, напротив, в пещере крепким сном спят двое. Это солнцу не понравилось. Оно не любило ленивых, а уважало тех, кто встает вместе с ним. И солнце направило свой яркий луч прямо в закрытые глаза спящих людей.

Первым проснулся капитан. Он сел на примятых ветках и осторожно высвободил свою руку из объятий Гайни. Девочка почувствовала отсутствие руки капитана и открыла глаза.

ГАЙНИ (потягиваясь). Ваня, ты уже встал?

ИВАН (улыбнувшись). Как видишь, соня.

ГАЙНИ. Я не соня. Я всегда раньше солнышка встаю. Первый раз так долго заспалась.

ИВАН. Ничего удивительного. Вчера у нас был тяжелый день. Ты замерзла?

ГАЙНИ (садится рядом с капитаном и сладко зевает). Не очень. У меня под кофтой еще шерстяная безрукавка. А ты как? Замерз?

ИВАН (вскакивает на ноги и делает гимнастические упражнения). Я тоже не очень. Полагаю, нам пора покинуть это гостеприимное пристанище. Видишь, какое солнце яркое. Думаю, снаружи теплее.

ГАЙНИ. Ваня, а я сон видела.

ИВАН. Сон? И что тебе приснилось?

ГАЙНИ (мечтательно поднимает глаза вверх). Ехала в поезде. Долго – долго. А за окнами вагона все лес и лес. Потом мы с тобой сидим в какой-то лодке, и я руками тащу из воды большую рыбу. Я не могу затащить ее в лодку и прошу твоей помощи. Но ты мне не помогаешь, улыбаешься и говоришь: «Привыкай, сестренка». Потом солнце стало светить мне в глаза, и я проснулась. К чему такой  странный сон?

ИВАН. Никакой загадки в твоем сне нет. Вечером ты, наверное, думала о поездке в Сибирь, вот тебе и приснилось. Значит, все так и будет. А я сегодня никакого сна не видел. Спал, как убитый.

ГАЙНИ (энергично встает, отыскивает взглядом свой рюкзачок, берет его и закидывает себе за спину). Похоже, день будет жарким. Пойдем. Тут до спуска всего метров шестьдесят. В речке умоемся. А то у меня глаза не совсем расклеились.

ИВАН (окидывает взглядом «лагерь»). А что с веревками? Оставим?

ГАЙНИ (направляется к узкой части пещеры, ведущей на север, к выходу из «дупла Зуба Дракона»). Конечно, оставим. Теперь они нам не понадобятся. Ведь мы больше не будем ночевать в горах, правда?

ИВАН (идет вслед за Гайни). Разумеется, не будем. Думаю, что в течение дня  выйдем в расположение наших войск. И конец приключениям. Может, все же, прихватить с собой ту веревку, по которой сюда залезли?

ГАЙНИ (обернувшись). Зачем зря тащить?

ИВАН. А вдруг на спуске не окажется веревки?

ГАЙНИ (машет рукой). Никуда она не делась. Уверена.

На этот раз они идут по сумрачному «дуплу» более свободно. Капитану нет необходимости передвигаться на четвереньках, как прежде. Он лишь нагнул голову, а Гайни вообще шагает во весь рост. Пещера пошла под уклон, и делает несколько крутых поворотов. В этом месте каменные плиты под ногами тоньше и от тяжелых ботинок капитана разносятся гулкие звуки.

Впереди становится светлее. А вот и выход. «Дупло» заканчивается почти вертикальным спуском. Капитан вытягивает шею и смотрит вниз. Высота спуска, на его взгляд, не менее двенадцати метров.

ИВАН. Да-а, без веревки тут не обойтись. Внизу острые камни.

Гайни молча шагает к скальной стене и в считанные секунды вынимает из темной расщелины точно такую же веревку, по какой они поднялись в «дупло Зуба Дракона». Гайни дергает за веревку, проверяя надежность ее крепления.

ГАЙНИ (удовлетворенно). Все в порядке. Ты, Ваня, спускайся первым.

Капитан согласно кивает. Он рывком проверяет надежность крепления веревки  и быстро скользит по ней вниз. Вот он уже под скалой, но веревку из рук не выпускает. Всякое бывает. А вдруг веревка где-нибудь подгнила и треснула? Его выдержала, а затем возьмет и порвется. Так что подстраховать не лишнее. Если что – он готов поймать летящую (не дай Бог) сестренку руками.

Но спуск заканчивается благополучно.

Оказавшись рядом с капитаном, Гайни облегченно выдыхает:

— Вот и все, все опасности позади. Дальше пойдем по ровной местности. Людей Гафар Хана здесь не может быть. Они сейчас боятся соваться сюда. Этот район в последнее время стали контролировать русские солдаты.

ИВАН. Ты разговариваешь, как взрослый человек.

ГАЙНИ (со вздохом). А чему тут удивляться? Я постоянно со взрослыми общалась.

ИВАН. А как же приходили к тебе на встречу наркопокупатели? Как они просачивались сквозь кордоны русских?

ГАЙНИ. Я носила порошок, когда русских в этих местах не было. Они здесь объявились недавно. Поэтому в последнее время Хамид, о котором вспоминать не хочется, очень нервничал и боялся посылать меня с наркотиками. А вдруг я попадусь русским и он, Хамид, потеряет много денег. Но, думаю, особенно он боялся, что русские узнают о тайном маршруте, по которому я носила героин.

После этих слов Гайни берет веревку и направляется к темной сырой расщелине в скале с намерением спрятать в нее веревку. И тут произошло то, отчего они потом долго не могли придти в себя. С  самого дна расщелины перед Гайни вдруг резко поднимается…кобра. Эта страшная ядовитая змея моментально распустила свой роскошный капюшон и приготовилась нанести смертельный укус приближающейся девочке. Но Гайни вовремя увидела змею и замерла от страха. Стоило ей сделать еще один шаг в сторону кобры, или просто пошевелиться и беды не миновать.

Капитан заметил кобру одновременно с Гайни.

— Не шевелись, — прошептал он сзади над ухом Гайни. – Я постараюсь незаметно за твоей спиной поднять камень и оглушить ее.

Капитан осторожно присел за спиной Гайни и нащупал на земле увесистый гранитный камень. Благо, что на Гайни были широкие шаровары, и между штанинами не было просвета. Кобра не заметила его скрытного движения и продолжала недобрым немигающим взглядом наблюдать за своей потенциальной жертвой, которая в данный момент для змеи была нападающей стороной. Капитан мгновенно покрылся холодным липким потом. Сейчас от него, от его расторопности зависела жизнь девочки. Нельзя было медлить и промахнуться. В следующую секунду капитан стремительно распрямляется и через голову Гайни с силой бросает камень в змею. К счастью камень попал в цель и кобра, сворачивая свой капюшон, извиваясь, завертелась на месте колесом в страшном предсмертном танце. Тут уж капитан не теряет времени. Оттолкнув Гайни в сторону, он закидывает раненую кобру гранитными камнями. Он кидает камни в возбужденном состоянии до тех пор, пока не видит, что часть тела змеи, видимая между камней, перестает шевелиться.

Гайни, словно парализованная, не двигается и молчит. Бледная, как известь, она  смотрит на своего спасителя широко открытыми глазами, в которых еще стоит смертельный испуг.

ИВАН (устало выдыхает, подходит к Гайни, одной рукой обнимает ее за плечи, а второй вытирает пот со своего лба). Кажется, я ее убил. Ты перепугалась?

Гайни дрожит всем телом и, молча, кивает головой.

ИВАН (тяжело дышит и с трудом приходит в себя). Вот так девочка, доли секунды отделяли нас от большого несчастья. После укуса кобры, как правило, наступает летальный исход. Слава Богу, это Он спас нас, направил камень моей рукой прямо в змею. Господь нас хранит. Спасибо Ему. Ты вся дрожишь, будто осенний лист на дереве. Успокойся. Пойдем отсюда.

ГАЙНИ (вздыхает и немного отходит от шока). Я впервые увидела кобру так близко. От страха у меня ноги онемели. И сейчас еще в ногах слабость, словно я их отсидела.

ИВАН (ободряюще). Все, забудь. Идем. Где тут у вас речка?

ГАЙНИ (крепко берет капитана за рукав рубахи и кивком головы показывает вперед – влево). Вон там. Метрах в ста. Я, Ваня, сейчас до того вспотела от страха, что не побоюсь искупаться в ледяной воде.

ИВАН. Это опасно. Можно простудиться. А вот хорошенько умыться не помешало бы. Как твои ноги?

ГАЙНИ. Вроде ничего. Отошли.

ИВАН (вздыхает облегченно). Ну, слава Богу! Идем.

Через несколько десятков метров, когда обошли лобастый выступ скалы, перед ними открылось довольно ровное плоскогорье. В дальнем его конце виднелись заросли каких-то деревьев.

Гайни проследила за взглядом капитана.

ГАЙНИ (тоном экскурсовода). Там, Ваня, фисташковый лес. Он тянется метров двести. А за ним опять ровное место.

ИВАН. Интересно. Никогда не был в зарослях фисташковых деревьев.

Капитан переводит взгляд влево, откуда доносится приглушенный шум, похожий на шум водопада.

ИВАН. Что там? Водопад?

ГАЙНИ. Нет. Речка. Это она шумит. Не помню, как она называется на афганском языке, но запомнила перевод на русский. Гремучая.

ИВАН. Гремучая?

ГАЙНИ. Да. Бежит с гор по камням и ужасно гремит. А водопадов здесь нет.

ИВАН. Пойдем, умоемся в твоей Гремучей.

Капитан ускоряет шаг. Гайни старается не отстать от него.

ГАЙНИ. Она вовсе и не моя. У меня теперь другая речка.

ИВАН (не понял намека). Какая другая?

ГАЙНИ (с улыбкой). Борвиха.

ИВАН. Борвиха? Ну, надо же, запомнила.

Капитан на ходу обнимает Гайни за плечи и широко улыбается.

ИВАН. Да, сестренка, признаюсь, что свою родную Борвиху я бы не променял ни на какую другую речку. А если быть до конца честным, то нужно сказать, что для каждого человека дороже всего то, что на его земле, на его Родине. Так уж устроены люди.

Вскоре они подошли к Гремучей. Возле реки спокойно разговаривать было невозможно. Бурный, шириной не более пятнадцати метров, поток холодной прозрачной воды стремительно несся с гор, ударяясь на своем пути о многочисленные камни, разбрасывая шрапнель брызг и создавая невообразимый грохот, схожий с грохотом проходящего по мосту на большой скорости товарного поезда. Несчастного, случайно оказавшегося в этом потоке, ждала бы неминуемая смерть.

ИВАН (вытирает с лица водяную шрапнель и качает головой). Ну, и мощь! Тут впору гидроэлектростанцию ставить.

ГАЙНИ (боязливо придерживается рукой за рукав рубахи капитана). Стоит сорваться в воду – и конец.

ИВАН. После того что мы с тобой пережили, погибать в чужой реке нет резона. А ты еще хотела искупаться.

ГАЙНИ (с серьезным лицом). Наверное, я пошутила.

ИВАН. Я так и подумал. Давай, поищем местечко, где все же можно более – менее спокойно умыться.

Осмотрев берег, они выбрали место возле большого валуна, через который вода летела фонтаном, и с наслаждением стали умываться очень холодной водой. Гайни умывалась с визгом, когда ей за шиворот попадали обжигающие брызги. Капитан, истосковавшись по водным процедурам, скинул рубаху и, подставляя голову и обнаженное тело под ледяные струи, принял «душ» до пояса.

Когда умылись и отошли от берега, Гайни весело крикнула:

— Ваня, у меня весь сон улетучился. Сейчас я готова сто километров пройти.

ИВАН (улыбается и растирает тело рубахой). Хорошо! Действительно, сна как не бывало. Отойдем подальше от реки, а то друг друга плохо слышно.

Гайни кивает и, подняв с песка свой рюкзачок, развязывает его на ходу.

Они идут от реки по белому зернистому песку. Отходят метров на сто и останавливаются возле большого камня с плоской вершиной. Этот камень выбрала Гайни.

ГАЙНИ (весело). Чем не стол для завтрака?

— Годится, — соглашается капитан.

Гайни выкладывает из рюкзачка оставшиеся от вечерней трапезы продукты на «скатерть» и не замечает, что сантиметрах в тридцати от ее ног ядовитая песчанка молниеносным зигзагом юркнула под камень. Похоже, что у этой небольшой, но опасной змеи в данный момент было тоже хорошее настроение.

Гайни разливает оставшийся в термосе еще теплый чай по стаканчикам, а капитан с интересом смотрит на противоположный берег  Гремучей. Там, освещенная солнцем, раскачивается под ветром роща карликовых пальм.

ИВАН (поворачивается к Гайни в задумчивости). Хотя этот край весьма не приветлив к нам, но, честно признаться, он весьма красив!

ГАЙНИ (вздыхает и, сдвинув черные брови, отвечает с оттенком горечи). Но мне, Ваня, не запали в душу местные красоты. Эти края запомнятся мне только в черном цвете.

ИВАН (кивает в знак согласия). Я тебя понимаю, девочка. Не легкие испытания выпали на твою долю в столь юном возрасте. Но, ничего, постарайся забыть черное. Впереди у тебя все будет хорошо. В народе говорят, что после черной полосы обязательно наступает белая полоса.

ГАЙНИ. А я и стараюсь забыть. Только поскорее бы навсегда покинуть эту страну.

ИВАН. Теперь уж скоро.

ГАЙНИ. Ладно, братик, давай к столу.

ИВАН (приспосабливается удобнее у камня – стола). Возражений нет. Спасибо, сестренка! Я твой должник. Как приедем в Сосновку, я напеку целый тазик пирожков. Любишь пирожки?

ГАЙНИ. Люблю.

ИВАН (с аппетитом уплетает лепешку и вяленую баранину). А с чем?

ГАЙНИ (неспешно жует пластик мяса). С вишней.

ИВАН. Хорошо. С вишней, так с вишней. У нас, конечно, вишня не такая сладкая, как в Узбекистане, но тоже ничего.

ГАЙНИ. Ты умеешь пирожки печь?

ИВАН. Еще какие. Это мое фирменное блюдо. Деревенские все умеют делать. Родители на селе вкалывают с раннего утра до захода солнца. Так что приходится им помогать во всем.

ГАЙНИ. У тебя есть и папа, и мама?

ИВАН. Есть.

ГАЙНИ (тяжело вздыхает). Счастливый.

ИВАН. Не переживай, сестренка. Теперь и у тебя будут родители. Они тебя полюбят.

ГАЙНИ. Я их тоже буду любить, как и тебя.

ИВАН. У тебя теперь кроме меня будут еще два брата: Мишка, ему двенадцать лет, и Егорка, ему только семь. Еще у нас есть дворняжка Белка. Не злая. Любит играть. Вот такая у нас большая семья.

ГАЙНИ (опять тяжело вздыхает). Это хорошо, что большая. В большой семье всегда весело.

Капитан замечает, что тема семьи расстраивает Гайни и он спешит перевести разговор на другую тему.

ИВАН (намеренно веселым тоном). Эх, сестренка, как жаль, что мой старенький баян сгорел вместе с танком! Моджахеды подожгли. А то бы я сейчас сыграл тебе.

ГАЙНИ (оживляется). Ты умеешь играть на баяне? Вот здорово! Я так люблю музыку. Вот бы мне научиться.

ИВАН. А на каком инструменте ты больше всего хотела бы играть?

ГАЙНИ (не задумываясь). На скрипке или баяне.

ИВАН. Ну, на скрипке я тебе не помощник, а вот на баяне смогу научить. Только уговор, если начнем заниматься, то никаких поблажек от меня не жди. Баян любит трудолюбивых учеников и настойчивых. Как, впрочем, и другие музыкальные инструменты. Так что сначала определись, действительно ли хочешь научиться играть на баяне по – настоящему.

ГАЙНИ (с загоревшимися огоньками в глазах). Ванечка, я очень хочу научиться играть по — настоящему.

ИВАН (с ободряющей улыбкой). Тогда дело решено. Дома у меня есть новый баян – премия за победу на областном конкурсе баянистов.

Гайни вдруг восторженно срывается с места и исполняет узбекский волнующий «танец рук». В ее танце движение ног не главное, главное – позы сияющего в улыбке лица и замысловатые причудливые движения рук.

Капитан любуется чарующим танцем юной Гайни.

Но вот взгляд Гайни опускается вниз и она останавливается. Ее внимание привлек какой-то предмет в песке. Гайни приседает на корточки и вытаскивает из песка красивую ракушку с ярким перламутровым отливом внутри раковины.

— Ваня! – кричит она радостно, — здесь такие ракушки! И все разные. Я их очень люблю. Я наберу их с собой?

ИВАН (с чувством облегчения). Конечно, набери. Их можно будет поместить в аквариум. У нас дома есть большой аквариум.

Капитан чуть было не сказал: «Набери на память об Афганистане», но вовремя сдержался. То, что к Гайни возвращалось хорошее настроение, его очень порадовало. И он боялся испортить настроение девочки неосторожным словом.

Вскоре тюбетейка Гайни наполнилась ракушками разной величины и формы. Гайни пересыпала ракушки в пустой рюкзачок, где кроме порожнего термоса ничего не было, и крепко завязала горловину рюкзачка шнурком. Затем, счастливая лицом, она смотрит в высокое небо и вдруг, показывая рукой вверх, с тревогой восклицает:

— Ваня, смотри, орел ягненка несет. Ведь ягненку больно. У орла такие когти. Ваня, что же делать?

Капитан смотрит из-под руки в том направлении, куда показывает Гайни. Он видит большого орла, летящего в сторону гор. В когтях у хищника ягненок, который, вероятно, кричит от ужаса и боли, но его предсмертного крика не слышно: ветер дует в сторону полета орла.

ИВАН (констатирует мрачно). Хищник делает свое, обычное дело. И мы ни чем не можем помочь несчастному ягненку. Такова, девочка, жизнь в этом жестоком мире. Более сильный поедает более слабого.

ГАЙНИ (чуть не плача). Но ведь это несправедливо.

ИВАН (грустно качает головой). Конечно, несправедливо. Но так, к сожалению, устроен мир. Из-за несправедливости и между людьми происходят войны.

ГАЙНИ (расстроенно вздыхает). Ваня, знаешь кто мы с тобой?

ИВАН (с интересом смотрит на Гайни). И кто же?

ГАЙНИ (отвечает очень серьезно). Мы с тобой две песчинки.

ИВАН (на его лице удивление). Две песчинки? Отчего тебе в голову пришло такое сравнение?

ГАЙНИ. Да, песчинки. Потому что мы не можем помочь бедному ягненку, которого орел  сейчас растерзает. Поэтому мы и есть две песчинки. Из тех, что у нас под ногами.

ИВАН (еще больше удивляется образному мышлению юной Гайни). Ты хочешь сказать, что мы вдвоем не можем противостоять злу?

ГАЙНИ (твердо придерживается своего мнения). Ну, да. Что могут сделать песчинки?

ИВАН. Песчинки, может быть, и ничего, а вот мы с тобой вместе способны кое-что  сделать. И мы доказали, что двое – уже сила. С твоей помощью я освободился из железной клетки, а…

ГАЙНИ (светлея лицом, подхватывает). А ты спас меня от кобры.

ИВАН (улыбается). Верно. А если иметь в виду мировой масштаб, то к какому можно придти выводу?

Гайни задумывается.

ИВАН. Не напрягайся. Из этого следует, что если все порядочные люди объединятся, то вместе могут и жизнь на земле изменить в лучшую сторону. Улавливаешь  мысль?

ГАЙНИ. Вроде, улавливаю.

ИВАН. Вот и прекрасно, мой юный философ. Тебе не кажется, что нам пора двигаться дальше, на север? А если точнее, в направлении фисташковой рощи. Время бежит. И мы не знаем,  сколько еще придется топать до встречи с нашими военными.

ГАЙНИ (закидывает рюкзачок за спину). Ты прав, Ваня, надо идти. Похоже, мы заболтались. Да и жарко становится. А в фисташковом лесу должно быть прохладно.

И они энергично направляются в сторону фисташковой рощи, оставляя в песке глубокие следы.

ГАЙНИ (по привычке держится за рукав рубахи капитана и говорит весело). Ваня, мы с тобой поели, а сейчас почистим зубы.

ИВАН. Я тебя не понимаю. Чем это мы будем чистить зубы? Песком, что ли?

ГАЙНИ (задорно, с лукавинкой в глазах). Нет, не песком. Ты что, не знаешь, чем чистят зубы в фисташковом лесу?

ИВАН. Честно, не знаю.

ГАЙНИ (у нее вновь хорошее настроение). Скоро узнаешь.

Шрамы экстремизма

И вот – фисташковая роща. Гайни, обгоняет капитана, вбегает в лес и обнимает мощный ствол высокого дерева с разветвленной кроной. От деревьев исходит сильный смолистый запах. Густые кроны создают плотную тень. Воздух тут свежее, и дышится легче. Вверху слышится неторопливый разговор невидимых птиц.

Гайни отрывает от ствола дерева сгусток светло-коричневой смолы и протягивает капитану.

ГАЙНИ. Ваня, вот этой смолой местные жители и чистят зубы. Она не только очищает зубы, но и укрепляет десны. Разломи пополам.

Капитан берет из рук Гайни гибкую, словно каучук, смолу и не без усилия делит ее на две части. Одну часть отдает Гайни, а вторую бросает себе в рот. Сначала зубы с трудом разжевывают смолу, но вскоре она становится более податливой.

Занявшись, таким образом, чисткой и укреплением зубов, они углубились в рощу на несколько десятков метров.

Неожиданно за их спинами раздается приглушенная, но властная команда на русском языке:

— Стойте! Не оглядывайтесь! Руки вверх!

Капитан, будучи человеком военным, понимал, что такие команды целесообразно выполнять, чтобы не схлопотать пулю за неосторожное движение.

ИВАН (останавливаясь и поднимая руки). Сестренка, нужно делать все то, что нам приказывают. Никакой самодеятельности.

Гайни прижимается к боку капитана и поднимает руки.

— Прекратить разговоры! – командует все тот же голос. – Кто такие?

ИВАН (не оглядываясь). Свои.

ВСЕ ТОТ ЖЕ ГОЛОС (более строго). Смотря кому — свои. Может быть, вы террористы? Куда идете?

ИВАН. Русские мы. Отведи нас к командиру.

ВСЕ ТОТ ЖЕ ГОЛОС (с легкой усмешкой). Вижу, что русские. Особенно на русскую девчонка похожа. Сержант, а ну-ка обыщи!

Тот, кого назвали сержантом, быстро и профессионально обыскал капитана и Гайни. После этого разочарованно доложил:

— Чистые, товарищ прапорщик.

ПРАПОРЩИК (более спокойно). Можете повернуться и опустить руки.

Капитан и Гайни повернулись и опустили руки. Они видят перед собой двух плечистых военнослужащих в камуфляжной форме со знаками различия прапорщика и сержанта, их взгляды пристальные, изучающие. Дула автоматов направлены в грудь капитану и Гайни. Указательные пальцы рук на спусковых крючках автоматов.

ПРАПОРЩИК. Повторяю вопрос. Кто такие?

ИВАН. Я капитан Петров. Из танкового полка полковника Федорова Глеба Антоновича. Был в плену у моджахедов. Документов, разумеется, нет. Бежал. Вот эта девочка, звать ее Гайни, и помогла мне бежать из железной клетки. Если бы не она, то мы бы сейчас не встретились с вами.

Прапорщик и сержант переглядываются. В их взглядах недоверие.

ПРАПОРЩИК (прищурившись на капитана). Придумал бы что-нибудь правдоподобнее. Девочка помогла ему бежать из плена, из какой-то клетки. За лохов нас держишь, гражданин. То, что ты назвал Федорова по имени и отчеству, еще ничего не значит. Полковника многие знают, и свои и враги. Оружия и взрывчатки при вас нет, так что, я полагаю, скорее всего — вы шпионы. А то, что сразу же начали врать, это говорит о том, что  вы не опытные шпионы, начинающие, слабо подготовленные.

ИВАН (невольно усмехается фантазиям прапорщика). Успокойся, товарищ прапорщик. Как бы потом извиняться не пришлось. Кстати, о чем я соврал?

ПРАПОРЩИК (проигнорировав предупреждение капитана о возможном извинении). А то, что назвал свою спутницу сестренкой. Ты мужчина русый, а она смуглая, чистая афганка. Осечка, гражданин шпион. Может, сразу признаешься?

ИВАН (теряя терпение). Похоже, прапорщик, ты долго молчал и тебе очень хочется поговорить. Но я говорить с тобой больше не намерен. Сообщи обо мне полковнику Федорову.

Гайни (не выдерживает и кричит сердито). Никакая я не афганка, а узбечка. А Ваня действительно мой брат, он русский.

ПРАПОРЩИК. Узбечка. Брат русский. Чудеса, да и только. Ладно, господа шпионы, пусть с вами разбирается особый отдел. Там сумеют выяснить, кто вы по национальности, почему оказались в расположении действующей части, и с каким заданием шли.

Прапорщик снимает с плеча рацию, включает ее и вызывает:

— Второй, я третий.

В рации раздается щелчок и слышится ответ:

— Второй слушает. Что случилось?

ПРАПОРЩИК (тоном человека, которого уже награждают медалью за бдительную службу). Товарищ старший лейтенант, мы с сержантом Смеляковым задержали двух подозрительных – мужчину и девочку лет четырнадцати – пятнадцати. Мужчина, похоже, русский, девочка нерусская. Очень странная парочка. Говорят всякую ерунду. Думаю, что это шпионы. Есть оставаться на месте. Ждем.

Прапорщик выключает рацию и, строго глядя  в лицо капитану, сурово роняет:

— Стоять на месте. Сейчас за вами придут.

Минут через десять за «шпионами» пришли: четверо крепко сбитых военнослужащих в камуфляже с «калашами» наизготовку. Возглавляющий группу лейтенант осмотрел задержанных цепким взглядом и приказал:

— Следуйте за мной!

Лейтенант пошел впереди, а «шпионы» последовали за ним. Трое рядовых с автоматами, снятыми с предохранителей, рассредоточились подковой вокруг загадочной парочки. Шли молча. Лейтенант изредка бросал через плечо ястребиный взгляд, чтобы убедиться, что сзади все в порядке.

Вскоре вышли на опушку рощи. Перед ними открылось довольно обширное и ровное плато. На нем, слева, располагалась цепочка боевых вертолетов, а за ними тянулся ряд приземистых летательных аппаратов с большим размахом крыльев. Эти летательные аппараты были выкрашены в песочный цвет. Капитан понял, что это боевые планеры, которые используют для бесшумной заброски десанта. Возле вертолетов и  планеров прогуливались спецназовцы. Справа стояло около десятка армейских палаток. За ними, поодаль, растянулась вереница танков и БТРов.

К конвою и задержанным, вышедшим из рощи, подъезжает открытый пятнистый «Газик». Из машины энергично выскакивает рослый полковник в камуфляже с пилоткой в руке. Это командир танкового полка полковник Федоров. Седая, когда-то черная шевелюра полковника кажется на расстоянии посыпанной пеплом. Седина не пощадила и его все еще пышные усы.

Полковник ускоряет шаг. Он не спускает глаз с капитана Петрова, устало идущего навстречу. В тот момент, когда лейтенант, козырнув, собрался было доложить полковнику о задержании шпионов, полковник с ходу заключил в свои мощные объятия капитана Петрова.

ПОЛКОВНИК (срывающимся голосом). Иван, жив! Дорогой мой, не верю глазам своим!

ИВАН (севшим голосом). Здравия желаю, товарищ полковник! Здравствуй, Глеб Антонович! Здравствуй, Батя!

ПОЛКОВНИК (выпуская из объятий капитана и вытирая влажные глаза рукавом камуфляжной рубахи). Не ожидал! Видно, Иван, ты в рубашке родился. Как удалось бежать из плена? А ведь я узнал, что ты в плену. От пленных моджахедов. Вот мы и поспешили тебе на выручку. Но об этом позже. Давай ко мне в палатку.

Заметив, что рядом переминается с ноги на ногу лейтенант с конвоем, полковник махнул им рукой.

— Свободен, лейтенант. Это наш человек.

Через несколько минут капитан Петров и Гайни расположились за столом в просторной палатке командира полка. Полковник, разглядывая небритое лицо капитана, словно редкую картину в музее, попросил:

— Ты меня извини, Иван, но сначала расскажи, как все произошло. С того момента, когда бронеколонна попала в засаду Гафар Хана. Признаюсь, недооценили мы его. Знаю, что вспоминать об этом нелегко, но я должен знать, как все было. В деталях.

Тень набежала на лицо капитана Петрова. Он хмурится и вздыхает. Но вот, собравшись с духом, начинает свой невеселый рассказ. Гайни смотрит на своего брата любящими глазами и крепко обнимает  его руку своими тоненькими ручонками.

Полковник Федоров слушает подчиненного с обостренным вниманием. Он не задает вопросов и не уточняет деталей. Он хорошо знает капитана Петрова и его привычку быть во всем пунктуальным. Сначала полковник нервно затягивался сигаретным дымом, но вот перестал курить, его рука с горящей сигаретой замерла на столе и дымная струйка от сигареты с каждой минутой становилась все тоньше и тоньше.

Свой рассказ капитан закончил с горькой усмешкой:

— Вот такая история, Батя. Глубокие зарубки оставили исламские экстремисты в моей душе. На всю оставшуюся жизнь. Но, хочу подчеркнуть нюанс. Конкретно к исламу, как к религии, я ничего не имею. Особенно тяжелый осадок в моей душе оставил экстремист Гафар Хан. Ведь подобные ему пытаются разжечь вражду между различными религиями, преследуя свои корыстные политические цели. С таким экстремизмом надо бороться всем миром. Дружба и толерантность между существующими на земле религиями – вот что должно быть главной целью всех честных людей. Хочется верить, что, в конце концов, с экстремизмом будет покончено.

ПОЛКОВНИК (тяжело вздыхает и с силой вдавливает потухшую сигарету в пепельницу из ракушки). Не могу с тобой не согласиться. Экстремисты — это же не люди, а какие-то звери. Живого человека закапывать в землю, морить голодом и держать в клетке, как дикое животное! Нет, это не люди. На днях мы сильно потрепали отряд Гафар Хана. Оставшимся моджахедам удалось оторваться от спецназа только благодаря хорошим знаниям местности, горных ущелий и пещер. Но мы захватили двух моджахедов в плен. Они сразу же дали признательные показания. Выяснилось, что Гафар Хан с остатками отряда укрылся в кишлаке Балагар. И, якобы, это тот самый кишлак, где в железной клетке на какой-то Башне Мухаммеда держат русского капитана по имени Иван, взятого в плен в бессознательном состоянии. Я сразу понял, что речь  идет именно о тебе. Хотя мне не ясно было — с какой целью они тебя держат? Человек ты не богатый и выкупа дать им не можешь. Возникал другой вопрос. Может быть, они хотят обменять тебя на кого-нибудь из своих? Однако, таких предложений от моджахедов не поступало. Да и моджахедов у нас в плену на тот момент не было. Но теперь мне понятно, почему Гафар Хан держал тебя в плену. Значит, хотел сломить твою волю и чтобы ты, русский офицер, при его подчиненных отказался от православной веры и принял ислам. Действительно, это настоящий маньяк. Не понимает он души русского офицера, православного человека. Думаю, что он никогда ее и не поймет. Ничего, немного ему осталось гулять на свободе.

ГАЙНИ (беспокойно ерзает на стуле и вклинивается в разговор). Гафар Хан и не может гулять. Он лежит, ранен осколками гранаты в обе ноги.

ПОЛКОВНИК (переводит взгляд на Гайни). Ранен в обе ноги? Это облегчает нашу задачу.

ГАЙНИ (с чувством удовлетворения). У него в отряде убито двадцать восемь человек. Это почти половина отряда. Сама слышала.

Федоров скупо улыбается и ласково гладит Гайни по голове.

— Спасибо, деточка. Твоя информация имеет определенную ценность. А за спасение капитана ты будешь представлена к боевой награде.

Гайни молчит и широко улыбается. Ей не нужна боевая награда, она уже счастлива тем, что теперь у нее есть брат и новая семья. Она с любовью и преданностью смотрит на капитана и еще плотнее прижимается к его боку.

Иван обнимает Гайни за худенькие плечики и с нежностью говорит:

— Эта малышка, Глеб Антонович, в столь юном возрасте испытала довольно сильное жизненное потрясение. Я постараюсь, чтобы в дальнейшей ее жизни больше не было таких черных страниц.

ПОЛКОВНИК (надтреснутым голосом). Я, капитан, одобряю твое решение сделать эту смелую девочку своей сестрой. И горжусь тобой. У тебя душа настоящего русского православного человека. Дай вам Бог счастья в жизни! Вы этого заслужили.

Полковник встает, согнувшись под низким потолком палатки, прохаживается возле стола и, улучив момент, когда оказывается к столу спиной, торопливо протирает носовым платком повлажневшие глаза. Через минуту он справляется со своими чувствами и садится к столу.

ПОЛКОВНИК (закуривает и деловым тоном говорит капитану). Гафар Хану немного осталось дышать воздухом свободы. Вот какую операцию мы придумали. Во время обеденной молитвы, когда в кишлаке все соберутся в мечети, вертолеты поднимут в воздух на нужную высоту боевые планеры и отцепят их. Планеры продолжат полет самостоятельно, бесшумно окажутся над территорией кишлака и с них десантируется отряд спецназа. А дальше дело техники. Надеюсь, что данная операция пройдет без крови. Лишняя кровь нам не нужна. Наручников хватит на всех моджахедов. Как тебе наш план?

ИВАН (одобрительно кивает). Хороший план. С какой стороны намечен подлет  десантных планеров к кишлаку?

ПОЛКОВНИК (поощрительно улыбается). Понял твой вопрос, капитан. Конечно, с южной. Дозорные моджахеды все свое внимание, по обыкновению, сосредоточивают на подступах с севера, откуда наступают наши войска. Так что с юга десантники свалятся на змеиное гнездо, как снег на голову.

Иного ответа капитан и не ожидал. Он протягивает полковнику руку.

— Желаю удачи, Батя! Главное, чтобы все остались живыми.

Федоров жмет капитану руку.

— Надеюсь на это.

Не докурив сигарету, полковник гасит ее в пепельнице и вопросительно смотрит в глаза капитану.

ПОЛКОВНИК. Ты-то, Иван, как дальше думаешь?

ИВАН (вздыхает и задумчиво качает головой). Серьезный вопрос, Глеб Антонович. А думаю вот как. Я на чужой земле воевать больше не буду. Напишу рапорт на увольнение из армии. Не хочу стрелять в людей, какой бы национальности и веры они не были. И не найдется такой силы, которая заставила бы меня изменить это решение. Вот так, товарищ полковник. Оружие в руки не возьму, чтобы воевать на чужой земле.

ПОЛКОВНИК (глубоко задумавшись). А на своей земле?

ИВАН. На своей – другой разговор. Защищать свою Родину – святое дело. Тогда и жизни своей не пожалею.

ПОЛКОВНИК (повторяет слова капитана в прежней задумчивости). Не буду воевать на чужой земле. Под этими твоими словами, капитан Петров, я решительно подписываюсь. Но вот в чем закавыка. Военные должны выполнять приказ начальства. Это тоже святое. И если, например, у меня вся жизнь связана с армией, то, как тут быть?

ИВАН (более твердым тоном). Приказы, Батя, это следствие политических игр. И ты это знаешь не хуже меня. А у каждого военного есть выбор как поступить. Я свой выбор сделал.

ПОЛКОВНИК (барабанит в задумчивости пальцами по столу). Наверное, капитан, ты прав. Ведь и мою голову посещали такие опасные мысли. Однако, не так-то просто сжечь все мосты за собой, если ты всю сознательную жизнь отдал службе в армии. Очень не просто, капитан.

ИВАН (поднимаясь из-за стола). Я понимаю, Глеб Антонович. Повторюсь, каждый имеет право на выбор, какой дорогой ему идти. Однако нам пора прощаться. Я в дивизию. Первый мой рапорт генералу будет об отпуске. Мне отпуск положен по графику. А во время отпуска напишу второй рапорт – на увольнение из армии. Подскажи, как до штаба дивизии добраться?

ПОЛКОВНИК (тоже поднимается из-за стола). Какие проблемы. Вас отвезут на моем «Газике». До штаба всего десять километров.

И вдруг Федоров словно стряхивает с себя состояние задумчивости.

ПОЛКОВНИК. Постой, какая дивизия? Какой штаб? В таком-то виде. Сначала тебя надо привести в надлежащий вид: побрить и погоны надеть. Пока ты еще офицер действующей армии, выполняющей интернациональный долг. Минуточку, сейчас все организуем.

Федоров соединяется по рации с Андреичем и просит его зайти.

Вскоре в палатку, попросив разрешения, заходит невысокий упитанный прапорщик и, кинув руку к пилотке, начинает неторопливо докладывать:

— Товарищ полковник, прапорщик…

Федоров, махнув рукой, обрывает его.

— Давай без формальностей. Я знаю, Андреич, что у тебя, как у хорошего интенданта, всегда все необходимое найдется.

АНДРЕИЧ (с довольной улыбкой шутит). Но если разговор пойдет о птичьем молоке…

ПОЛКОВНИК (обрывая). Не бойся, птичьего молока я у тебя не потребую. А попрошу привести в порядок вот этого молодого человека: побрить и подыскать ему свежую камуфляжную рубаху с погонами капитана.

Андреич внимательно смотрит на Петрова, узнает его и радостно восклицает:

— Это вы, товарищ капитан?! А в полку вас уже занесли в поминальный список. Радость-то какая!

ИВАН (улыбается и обнимает интенданта). Ну, здравствуй, Андреич! А насчет моей гибели, думаю, что сведения сильно преувеличены.

АНДРЕИЧ (обращается к Федорову). Товарищ полковник, сейчас мы этого молодого человека в такой порядок приведем, что хоть сразу женить.

ПОЛКОВНИК (отвечает с улыбкой). Вот и отлично. А после того, как подготовишь капитана к свадьбе, организуй нам на стол бутылочку, да закуски, какая есть. А если найдутся фрукты и сладости, тоже тащи. У нас в гостях ребенок. И не просто ребенок, а юный герой.

Федоров с нежностью смотрит на Гайни, а прапорщик, козырнув, отвечает, что кое-что вкусненькое найдется.

Капитан и прапорщик выходят из палатки.

Через некоторое время в палатке полковника вокруг стола разместились знакомые нам герои: побритый, в новой камуфляжной рубахе с погонами капитана Иван Петров, торжественный, застегнутый на все пуговицы и причесавшийся полковник Федоров, и Гайни, наверное, самая счастливая из присутствующих. Она радостно поглядывает то на полковника, то на своего брата капитана Петрова. На столе  непочатая поллитровка «Столичной», три открытых банки говяжьей тушенки, баночка маринованных огурчиков, горка нарезанного хлеба, печенье, плитка шоколада, коробка апельсинового сока и пластмассовая вазочка с хурмой и грушами.

ПОЛКОВНИК (показывая на тушенку). Извините, гости дорогие, за скромную трапезу. Чем богаты, тем и рады. В данный момент мы на походном режиме и горячего готовить нет возможности. Приходится довольствоваться сухим пайком.

ИВАН (смущенно). Что ты, Батя. Еда просто царская. Спасибо тебе за гостеприимство и понимание.

Полковник вздыхает, машет рукой, затем разливает водку по двум разовым стаканчикам, а третий стаканчик, для Гайни, наполняет апельсиновым соком.

ПОЛКОВНИК. Не надо, капитан, слов. Все сказано. Давай, сначала выпьем за тех, кто не вернулся. Вечная память нашим боевым товарищам!

Офицеры встали, выпили стоя и закусили огурчиками. Гайни тоже поднялась и отпила соку.

Все сели, и полковник налил капитану и себе по второй. Посмотрев на Гайни, принявшуюся за хурму, Федоров ласково замечает:

— Ты, детка, налегай на тушенку, она сытная.

— Спасибо, мне хурма нравится.

— Хурма, так хурма, — кивает полковник и переводит взгляд на капитана. – А теперь, Иван, предлагаю выпить за твое чудесное освобождение из плена и за твою спасительницу Гайни.

ИВАН. Это, Батя, Господь услышал мои молитвы и послал ко мне ангела-хранителя в лице Гайни, теперь моей сестренки.

ПОЛКОВНИК. Возможно. Я этого не отрицаю.

Вскоре «пригубили» поллитровку, немного посидели, закусили, после этого капитан решительно поднялся.

ИВАН. Однако, нам пора, Глеб Антонович. Еще раз спасибо за все! Окажешься в наших краях, заходи, будешь самым дорогим гостем. Адрес мой знаешь. Он есть в личном деле. Может, в отпуске надумаешь. Приезжай. Отдохнешь душой и телом от ратных дел. У нас в Сибири замечательная природа.

ГАЙНИ. Приезжайте, товарищ полковник. Мы очень будем вам рады.

ФЕДОРОВ (растроганно). Может быть. Как судьба повернется. Тем не менее, большое спасибо за приглашение.

Полковник провожает капитана и Гайни до машины. Потом долго смотрит вслед уехавшему «Газику», пока тот не скрывается в дальней рощице карликовых пальм. Через некоторое время он тяжело вздыхает и смотрит на часы: до начала выполнения боевого приказа – штурма кишлака Балагар, осталось двадцать минут…

КОНЕЦ

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 отзыва на “Анатолий Королёв. Крест

  1. Исай Шпицер:

    В этом рассказе, уважаемая Ирина, всё поставлено с ног на голову. (Я уж не говорю, что написан он весьма схематично.) Итак, что советским воинам было делать в независимой стране, живущей по другим законам и религиозным установкам? Конечно же, всё население восприняло их как новых крестоносцев. Теперь-то мы знаем итог этой авантюры: 15 тысяч погибших молодых людей, ещё больше инвалидов и около миллиона погибших афганцев. Рассказ Королёва был бы куда удачней, если бы его главный герой имел мужество заявить тем (по сути подлецам), кто послал его на верную гибель, что он, как христианин и патриот, готов умереть за свою страну, но не станет убивать людей в стране чужой. И как главный герой стал бы выживать в тюрьмах и лагерях у себя на родине — вот это было бы интересно.
    А так, идёт завуалированное оправдание той авантюры, которую давно осудили и в России, и за рубежом.

  2. Анатолий Апостолов:

    Спасибо, дорогой Анатолий. за  добрый текст и за хороший эпиграф к нему. Дай Бог Вам здоровья и творческих успехов. Я думаю, что Достоевский под почвой под ногами имел в виду русскую землю. а не Афган или Анголу.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s