Аня Воробьева. Страдательное причастие, или Согласование времен (часть 1)

dalikell

Посвящается преподавателю русского языка как иностранного, заведующему кафедрой, профессору Александре Ивановне Голубевой

 Предисловие

Мой читатель, я приглашаю тебя  на урок. Я расскажу тебе, какими видят нас, русских,  иностранные студенты, изучающие русский язык в России, и как выглядит наша страна в их глазах. Возможно, что-то тебя удивит, что-то поразит и возмутит, с чем-то согласишься, а с чем-то — нет…  Посмотрев  на страну со стороны, мой читатель, возможно, ты лучше поймешь и себя.

Герои урока – это русский язык, иностранные и русские студенты, преподаватели, наша страна. Так как мне пришлось работать в разных московских университетах,  со многими  преподавателями и студентами,  могу сказать, что их образы — собирательные, а имена — вымышленные.

Но среди вымышленных имен есть и реальные: это, конечно, язык по имени русский, имя автора книги и имя Александры Ивановны Голубевой, с которой мне выпала честь работать.

Итак, мой читатель, приглашаю тебя на урок.

Урок 1

Вьетнам

Грамматика. Падежи. Винительный падеж

Шесть падежей русского языка объясняют все – возможные и невозможные – взаимоотношения во Вселенной. Винительный, четвертый по счету, падеж называет объект (дополнение), испытывающий на себе  действие субъекта (подлежащего).

Их было пятеро, моих первых иностранных студентов, приехавших из Вьетнама учиться к нам в лучший московский университет: две девочки и три паренька. Сначала им надо было одолеть русский язык, поэтому их ждал год изнурительного «погружения» в языковую среду во всех ее, русской среды, проявлениях.  Диапазон такого проявления необычайно широк – под стать всем нашим размерам и пространствам.  Поэтому овладение русской падежной системой, охватывающей все разнообразие нашей жизни, происходило не только в аудитории, но и за ее пределами, как и предписывает методика преподавания иностранного языка.

Стою у доски и смотрю на своих новых студентов: невысокие, щупленькие, как дети. Знакомлюсь: Нгуен, Хуи, Тинь, Линь, Чанг. Господи, как же запомнить, где тут имя студента, а где – студентки? Есть у них хоть какой-нибудь грамматический намек на род?! А они особенно улыбчивы и, кажется, открыты всему русскому: вот даже имена себе подобрали русские. Особенно хорошо, что это сделал Хуи – он теперь Коля.

Ну вот, все на месте – никто не опоздал: бегом бежали на урок. В день у них по три, по четыре пары русского языка – я бы не выдержала. А они, как муравьи: тащат трудную ношу и не показывают усталости. Хотя, конечно, устают.

… Сегодня праздник – День учителя. Они подарили мне коробку конфет. Предлагаю  открыть коробку и… получаю твердый отказ, за которым чувствую обиду.  «Широта» моей русской души что-то сегодня не катит: они ее не приняли.  Студенты мне сказали, что в восточных культурах люди  благоговейно относятся к подаркам, поэтому  ждали, что я унесу коробку конфет с собой, как особую ценность. А я, в общем-то, и не против такого «погружения» в национальные традиции, тем более, когда речь идет о конфетах.

Каждое мое культурное «погружение» заканчивается тем, что мне не хочется  выныривать обратно. Кем только я ни была!

Помню свой ужас, когда студенты из Мьянмы усадили меня на стул и у моих ног, вдруг повалившись на колени, стали молиться за Учителя,  второго – после Бога. Постепенно я вошла во вкус и была не прочь, чтобы обо мне помолилось столько хороших парней. Не знаю, слышал ли Бог молитву хотя бы одного русского обо мне, но мьянманские молитвы в таком внушительном количестве Бог не услышать просто не мог. Вот Он меня и хранит.

С поляками я была «шляхетна пани». Вот так бы ею и осталась: стильная и элегантная, улыбчивая и гоноровая! Но у нас эта шляхта не пройдет!  Какая такая стильная  — на свою зарплату?!  Какая такая гоноровая – а что же скажет проректор «Марья Алексеевна»?! Но пасаран!

Англичане меня называли по-своему: «grammar lady».  Как же греет мою душу это нерусское слово! Когда я леди, я чувствую себя, как в зале хореографии: живот втянуть, попу подобрать, ноги – в третью позицию, голову вверх!  Боже мой!  Кто же это может пережить? И  что на это «скажет Марья Алексеевна» — наша русская мать в поместительных одеждах?!

С американцами я была «доктор Анна». Они таращили на меня свои честные глаза и наивно спрашивали, делая «технический перевод»: вы – врач? Почему бы и нет? Врачевать их заблудшие где-то за океаном души русским языком – это тоже работа!

С французами…  С французами я была просто любимым преподавателем русского языка.

Из всех своих «погружений» я возвращаюсь обратно: в угрюмость неба и серость одежд,  в безнадежье  настоящего и в хлипкое упованье на будущее,  к застывшей лицемерной маске «русской широты» и к мучительно неизбывному страданию,  к жестокой «загадке» души-рабыни и вечному ее самообману.

Так может не погружаться? Каждое такое «возвращение» сдирает с меня кожу  Учителя, леди, шляхетной пани…  А моя родная кожа не успевает заживать. Болит и жжет. Но пусть: я теперь знаю, как живет мир. И если я не могу жить в том мире, видеть его, путешествовать и сравнивать, то он, мир, приходит ко мне на урок.  Приходит с зеркалом и говорит: смотрите, какие вы.  Вы должны это знать!

…Наступила зима. Снег. Мороз. Мои южане бегут на урок в тоненьких курточках, синие, окоченевшие. Привезла из дома теплые куртки своих детей.  Никто не взял: не учла, что имею дело с маленьким гордым народом.

…Вот и лето. Мы принимаем экзамен за годовой курс  языка. В аудитории несколько преподавателей, декан, методист, проректор по международным связям (забежал на пару минут).

В аудитории стоит негромкий деловой гул: кто заканчивает писать тесты, кто готовится к устной части, а кто сдает «говорение». Вдруг распахивается дверь и студентка, уже сдавшая экзамен, во весь свой высокий вьетнамский  голос  спокойно заявляет  на всю аудиторию:

-Здравствуйте! Мне надо Хуя!

Гул  замер.  Тишина.  Шок. Потом дошло: это же настоящее имя Коли, которое  мы уже успели подзабыть.  Напряжение  растет: русская часть аудитории еле сдерживает хохот и пытается  остаться серьезной, а несчастный Хуи, по этой же причине – Коля, не знает, как ему поскорее провалиться сквозь землю.

— Скажите, пожалуйста, —  серьезным и строгим голосом экзаменатора спрашивает  студентку моя коллега, Ольга  Евгеньевна, — какой падеж мы употребляем в конструкции «мне надо»?

-Второй, Родительный, — уверенно отвечает девушка.

-Ну, тут еще Родительного не хватало! Неправильно! Здесь четвертый,  Винительный падеж! Продолжите конструкцию «мне надо увидеть кого? что?» — невозмутимо спокойно восстанавливает истину Ольга Евгеньевна.

-Мне надо увидеть преподавателя, друга, подругу… — заученно затараторила вьетнамка.

-Спасибо,  вот теперь все правильно.  И подождите своих друзей в коридоре! – строгим преподавательским голосом спасает ситуацию Ольга Евгеньевна.

Да, ну и шутки у русской грамматики!  Бедный Хуи – без вины виноватый!

Без вины виноватыми наши студенты бывали часто. И русская грамматика, как всегда, оказывалась среди прочих самой гуманной.

Однажды на пару пришел Нгуен,  красный, нервный, весь на взводе. Раньше я  не видела его таким. На занятии он не мог сосредоточиться. Казалось, он в раз перестал соображать.  Когда закончилась пара, я спросила его:

-Нгуен, что с Вами сегодня? Что  случилось?

Вдруг лицо его страшно исказилось: было видно, как парень судорожно старался подавить подступивший к горлу ком, но горькая обида оказалась сильнее – и он расплакался.

Я  так растерялась, что не знала, что сказать и как себя повести…  Но Нгуен  кое-как справился со слезами и стал рассказывать, от волнения путаясь во фразах:

-Мы покупить вчера тетрадь и ручки… Ходить по улице…  Милиция спрашивала меня паспорт… Я дал паспорт, он сделал так… —   и показал, как милиционер разорвал паспорт.  – А потом сказал мне: деньги!

Чем я могла утешить его?  Только тем, что такие негодяи для нас, русских, тоже негодяи? Но мы у себя дома. А они… а им предстоит полное «погружение» во всю нашу бездонно-падежную систему…

Однажды поздним вечером мне позвонили студенты. Было уже полдвенадцатого, поэтому я сразу поняла: что-то случилось.

-Анна Давыдовна, мы в тюрьме! – слышу в трубке.

-Что-о?! В какой тюрьме? Кто рядом с вами?

Вот так всегда: уже все знаешь наперед и все равно вздрагиваешь, как в первый раз. Прав был Лев Николаевич: все счастливы одинаково, вот только несчастья – разнообразные.

-Мы в тюрьме…  не знаем, где…  Милиционеры…  Они хотят забрать у нас телефон…  Они говорят нам  5 тысяч рублей… каждый студент…

-Дайте телефон милиционеру!

— Отделение милиции, старший лейтенант Коновалов слушает!

Я внутренне собираюсь и выливаю на этого Коновалова холодно – официальный тон:

— Доцент Воробьева, здравствуйте! Будьте так добры объяснить, почему студенты университета находятся у вас?

-Да, совершенно верно, они у нас, — уверенно и чуть развязно отвечает  этот субъект. – Они нарушили паспортный режим: у всех пятерых иностранных граждан нет паспортов. А они обязаны предъявить паспорт по требованию представителей власти. Они должны ходить по городу с паспортом – это закон!

-У них разве нет других документов?

-Только справка из университета и студенческий билет!

— Вам недостаточно студенческого? Вы разве не понимаете, что студенты учатся здесь на законных основаниях! А потом – что это за справка?

Он предпочитает не уточнять, что это за справка, и продолжает гнуть свою субъективно – правовую линию:

-Студенческий, справка – все это туфта,  для нас это не документы! Должен быть паспорт – и все! – радостно и наставительно заключил дежурный правовед.

Та-ак, тихо, надо быть учтивой паинькой:

-Будьте так любезны, товарищ старший лейтенант, передайте, пожалуйста, трубку студентам!

В трубке – замерло. Кажется, я кожей чувствую его ступор.

-Ща… — наконец выговорил мой любезный.

Сжимаю в руке мобильник и как будто вижу:  этот субъект, среднего роста,  с покатыми плечами, плавно переходящими в сытое брюшко, с короткой стрижкой и круглым благодушным лицом, с мяконькими щечками и светлыми незлобливыми глазками,  передает телефон в «обезьянник» и для пущей  ясности беседы перемежает  образцы  русской речи с тумаками.

Ну что ж,  мои дорогие студенты, получите в полном объеме все наши трудные падежи! Вот он, падеж места – Предложный:  где же вы сейчас? В ментовке? В «обезьяннике»? В аудитории вы таких слов не узнаете. Берите же их поскорее для полноты русской картины мира!

А вот наш самый важный для национальной самоидентификации падеж (по-русски говоря – самый любимый) – Дательный. Кто кому  что должен дать и главное – чтобы за это никакой ответственности субъекта: это не я так хочу, это оно САМО как-то так МНЕ хочется! А я, субъект,  не виноват, я же хороший!

И тут как тут – самый православный из всех  —  Творительный: Господи,  знают ли эти субъекты, что творят? Чем они думают? Как всегда головой-задницей. И здесь язык говорит правду: самые интеллектуальные части тела должны быть женского рода, с важным уточнением: «головой» — твердая модель падежа, а «задницей» — мягкая. Ну что ж, дорогие мои, в русском языке все соответствует реалиям жизни. Берите! Учитесь!

— Алло, — слышу  я знакомый голос, — это Коля!

Слава Богу, что он назвался Колей! Не хватало, чтобы он сказал свое вьетнамское имя.  А может, наоборот, помогло – сошел бы за своего?

— Скажите, Коля, а почему у вас нет паспорта? Какая у вас есть справка?

Говорю небыстро и просто, чтобы ребята могли легко понимать. Они в состоянии стресса, могут забыть все, что знают.

— Мы дали паспорт в деканат. Деканат дал нам справку, что паспорт там.

— Сколько времени паспорт будет в деканате?

-Две недели.

-Понятно. Ждите, я позвоню вам позже. Никому не отдавайте телефон!

Да-а, понятно, что ничего не понятно…  Почему без паспорта? Почему справка? Почему две недели? Надо звонить проректору по международным связям.

Звоню.

-Алло?! – недоуменно звучит голос его жены.

-Добрый вечер, Ирина Николаевна, извините, пожалуйста, это Анна Давыдовна. У нас неприятности со студентами, позовите, пожалуйста, Алексея Ивановича!

-Минуту, — сухо отвечает она и идет звать мужа.

Через минуту:

-Да, я Вас слушаю, — недовольно говорит проректор. Я должна сейчас же по его тону догадаться, какая это бестактность, наглость и бесцеремонность  —  позвонить в такое время! Что за проблемы?!

— Алексей Иванович, добрый вечер! Мне позвонили наши студенты, они в милиции! – вдруг ловлю себя на том, что говорю медленно, внятно и строю такие же простые фразы.

— Что случилось? – в голосе проректора слышатся деловые нотки.

-У них нет паспортов, только справки из деканата.

-Черт побери, сказали же им, чтоб сидели в общежитии… Ну… да…  деканат забрал паспорта для паспортного стола, там делают им регистрацию. В паспортном столе должны это делать за полдня, а там бандиты, сами знаете…   держат паспорта по две недели… Вот и даем справки, что паспорт в паспортном столе. А что в милиции говорят?

—Они  хотят денег, по пять тысяч со студента…

-Ну, пусть дадут!

Я задохнулась: как это – пусть дадут?! За что?! Почему?! И откуда у них такие деньги?! На каких же разных планетах мы живем!

— Алексей Иванович, позвоните туда, поговорите, пусть ребят выпустят! Они же ни в чем не виноваты!

— Ну, вы же знаете нашу милицию, что я могу сделать?

-Пожалуйста, позвоните! Вы ведь проректор!

— Ладно, сейчас позвоню, —  нехотя обещает он.

… Через полчаса звонят ребята  и говорят, что их отпустили. После того, как они отдали всего только по 800 рублей…

… Однажды, в конце учебного года, директор Центра по обучению иностранцев радостно сообщила, что она сделала «шикарный набор» на следующий учебный год: к нам приедут учиться вьетнамцы по государственной линии, отличные ребята, победители языковой республиканской олимпиады во Вьетнаме. Она уходила работать на другую кафедру и решила напоследок сделать царский подарок Центру  – заполучила через министерство  хорошо говорящих по-русски студентов.

…Это были действительно отличные ребята, вернее, четыре девочки и один паренек. Им было по 19-20 лет, но выглядели они намного младше. Девушки всегда  были мило одеты: вещи из натуральных тканей, с трогательными воротничками в клеточку, с маленькими бантиками в горошек, с большими декоративными пуговицами…  Особенно хороши были вьетнамки в своих национальных костюмах: однотонные шелковые туники с узкими брючками, широкополые соломенные шляпки конусной формы и огромные яркие веера. Во всей этой красоте они с гордостью выступали на студенческих концертах. Правда, на этих же концертах я нечасто видела студентов и студенток, щеголяющих в русских национальных рубахах и сарафанах. Эти редкие ребята были из танцевально – хоровых кружков. Видимо, по скудости своей фантазии, никак не могу себе представить наших студентов, едущих на учебу в другие страны и везущих в чемоданах   русские национальные костюмы, чтобы станцевать народный танец или спеть народную песню. Во всяком случае, когда моя дочь уезжала учиться в  Чехию,  национального сарафана и кокошника в чемодане  у нее точно не было.  К моему искреннему сожалению.

Недавно я приехала из Болгарии, с научной конференции. Много тепла – солнечного и душевного – я увезла с собой. И еще одно знание увезла оттуда: как болгарские коллеги любят и знают нашу культуру!

После научных заседаний наступил самый долгожданный момент: банкет! Болгары здесь мастера: отличный ресторан, щедро приготовленная и очень вкусная еда, сухое вино. В нашу честь – русская музыка.  Теперь я думаю: лучше бы ее не было – и не было бы нашего позора. Тогда мне хотелось незаметно испариться, чтобы не видеть и не слышать, как мы,  преподаватели – доктора-профессора русского языка,  рассказывавшие два дня подряд болгарским коллегам, как важно (просто необходимо!) приобретать культурные «фоновые знания», с третьей строчки русской песни начинали открывать рты и делать вид, что продолжаем петь.  Отдельное спасибо болгарам – в их хоре, слаженном и знающем все слова до конца, можно было «делать вид».

Но вьетнамцы – не болгары, здесь «вид не сделаешь» — слишком большая разность: все  будет на виду и все будет понятно. Причем сразу: студенты уже знали русский язык.  И могли все толком рассказать.

Они прилетели в Москву, вышли в роскошный терминал аэропорта и подумали: вот оно! Наконец-то! Мы здесь! Россия – щедрая душа, кто же об этом еще не знает? Ну, уж во всяком случае,  мы-то об этом знаем хорошо! Сколько  мы написали сочинений о великой России, о ее культуре, о ее замечательных людях! Сколько прекрасных песен мы спели, сколько  стихов мы прочитали на Олимпиаде по русскому языку! Поэтому будем учиться в Москве! Нас так здесь ждут! И сейчас нас встретят так, как только и умеют в одной  России!

Эти восторженные внутренние монологи стали затухать по мере того, как затягивалось ожидание радушной встречи.  Долгие поиски хоть кого-нибудь из встречающих ни к чему не привели. Просто  «дорогих и долгожданных» никто не встречал.  И вот тут они поняли, что не напрасно столько лет учили русский язык: прямо здесь, в Домодедово, начиналась их настоящая языковая практика с полным погружением в национально – культурную среду. Они стали с упоением расспрашивать на русском языке, как им добраться до университета. Но никто ничего не знал! И это не страшно – ведь они  умели еще хорошо читать по-русски.  Но ни на одной карте Москвы не был обозначен этот московский университет!

К их огромной радости, нашелся какой-то вьетнамский дядька, житель Москвы, который пожалел несчастных детей, посадил их в такси, и они с шести вечера до двенадцати ночи кружили по городу в поисках  университета (этот добрый человек еще и заплатил за такси!).  Когда же  они, наконец, отыскали не в центре Москвы, а за ее окраинами университет,  затонувший в грязи, то в общежитии была одна-единственная дежурная, не смевшая своей маленькой властью поселить в комнаты голодных, уставших и перепуганных ребят. Комендант, к которому дозвонилась сонная тетенька, начальственным голосом  дал указание «поместить их куда-нибудь на время».

Их всех  (четырех девочек и одного мальчика)  пихнули  то ли в подсобку, то ли в складское помещение.

Правда, по словам ребят, наутро их расселили по комнатам с двухъярусными кроватями.

А студенты действительно оказались дорогими.  Вместо того, чтобы дать им возможность учиться на следующих курсах (они к тому времени закончили во Вьетнаме 1-2 курса университета, и им было обещано за их успехи продолжить университетский курс), наши умники придумали, как можно здесь слупить  еще деньжат и …отправили славных победителей олимпиады прямо на подготовительное отделение – начинать учить язык с нуля! Привет тебе, родной русский алфавит: эта песня хороша – начинай сначала А, Б, В…

Сколько слез было пролито – слез этих несчастных, без вины виноватых только в том, что хочется всем кушать!

Ох, не так им мечталось о России! И не то им грезилось  о Москве, этим лучшим во Вьетнаме студентам!

Но жизнь есть жизнь, она идет себе, наполняясь не только горечью, но и радостью. Слезы утерли, следы подсохли – молодость!

Мы очень старались дополнить их картину нашего мира тем, за что не надо стыдиться.  Мы учили терминологию экономики, мы читали Пушкина, ставили на Новый Год «Метель» под музыку Свиридова.  Они сами написали сценарий и разыграли «Метель» со своими современными фишками: влюбленные ездили на свидание на велосипедах,   посылали друг другу смс  и объяснялись в любви по мобильнику и скайпу.  Но самое главное: они играли так страстно и нежно, что сидящие за обильными столами, болтающие, смеющиеся, жующие и пьющие, не очень вникающие в происходящее студенты, как-то постепенно приутихли, перестали жевать и болтать…

…Закончили играть пьесу в напряженной тишине. А потом  — аплодисменты, поздравления, объятия, возгласы: круто-о! Так, как только бывает у студентов…

Через год, когда ребята стали студентами первого курса, зашла к нам в гости бывшая директор Центра. Она спросила о студентах.  Узнав, что ребята учатся на первом курсе и у них как будто бы теперь все нормально, она сказала непозволительно искренне:

-Как мне их жаль! Ведь я-то знаю, что будет с ними дальше…

Я оторопела. Как же так, — думала я,-  ведь это ты решила их судьбу, закинув свои сети в министерство! А теперь тебе их жаль?!

А что же  делать? – говорила другая моя мысль. – Она делала свою работу, и нам ведь тоже надо кого-то учить – не этих, так других…  И потом… эти ребята или другие – все они приезжают в Россию, а в какой университет – не так уж и важно.

Новый учебный год.  Новые студенты. Стою у доски, объясняю Винительный падеж.

Шесть падежей русского языка объясняют все – возможные и невозможные – взаимоотношения во Вселенной. Винительный, четвертый по счету, падеж называет объект, испытывающий на себе  действие субъекта.

Когда-то давно в русском языке слово «вина» имело значение «причина», поэтому падеж был назван Винительным. Русский язык, неумолимо объективный, не сохранил прежнего значения, оставив слову только одно — «быть виноватым».  Быть виноватым почему? Не дает падеж ответа. Нет причины. Распалась причинно-следственная связь…

В этом году Вьетнам не приехал.

 

 

 

 

 

 

Урок 2

Китай

Фонетика

 Согласные

В русском языке звуки речи делятся на две большие группы.

  1. Звуки, которые образуются только голосом, называются гласными.
  2. Звуки, которые образуются с помощью голоса, проходящего сквозь преграды речевого аппарата (губы, зубы, язык, небо), называются согласными. Русские согласные характеризуются ненапряженностью, расслабленностью звука.

 

Смотрю на своих китайцев – передо мной сплошное смешение стилей: элегантность классически красивых китаянок, рыночные джинсы и свитера ребят,   ирокезы, крашеные волосы, кожано-металлическая одежда…  Александр Сергеевич Грибоедов, вы о чем? Что нам следует у них занять? Кажется, премудрого незнанья чужого у китайцев уже не осталось.  Пора нам  другую очередь занимать – учиться у китайцев учиться.

Идет урок. И здесь они учатся пока что еще у нас.  А я – из другой очереди – осваиваю свою науку: кто они и – главное – кто же мы?

Смешной и веселый мальчик – еще бы, шестнадцать лет! – юный Юнь, мне преподал неожиданно  трудный урок. Первый раз за всю свою преподавательскую жизнь я ощутила полное бессилие: я не могла научить его читать! Это была нескончаемая песня про белого бычка, когда каждый урок все начиналось с нуля, как будто ни вчера, ни позавчера, ни неделю, ни месяц назад не было занятий. Если бы в аудитории не сидели  другие студенты, которые к этому времени уже прилично читали по-русски, я бы думала, что мне пора в профессиональный расход. Такого «незнанья» я еще не знала! Правда, несмотря ни на что, мальчик был старательный: каждый день он приносил свои каракули, похожие на детские каляки-маляки. Что прикажете с ним делать? Идти скандалить и отказываться от студента? Кто же будет слушать – «все уплочено»! Учим и учимся дальше согласно подписанному договору, квитанции об оплате, учебному плану…  Только проскакивает несогласная мысль: зачем это? зачем трачу столько сил?! Кто «приобретатель» моих  знаний, моего труда и опыта? Кто и в каком эквиваленте оценит мой труд?! Да-а, несвоевременные мысли…  Идет урок.

-Ана Давыдошна,- зовет меня юный Юнь, чтобы показать свой тест, — это правильно?

Ну, наконец-то, сейчас можно уже хоть что-то прочитать и понять – ведь теперь он наш второгодник и все довольны: преподаватели, взятые на измор упорством маленького китайца; университет, получивший оплату по второму разу; родители – труженики московского рынка, спокойные за официальный статус сына.  Теперь, идя своею русскою дорогой знаний во второй раз, он стал в новой группе грамматическим авторитетом. Правда, с фонетикой были нелады, и он называл меня по имени-отчеству трогательно и ласково «Ана Давыдошна». Прости меня, многострадальная русская фонетика, но я перестала сопротивляться и исправлять, радуясь, что это уже хоть как-то похоже на правду.

Честно говоря, теперь я была спокойна больше за себя, помня случай преподавательницы, у которой я училась в университете. Ее разыскивал студент из Африки. Он почему-то забыл ее имя-отчество в тот момент, когда в деканате хотел узнать, где же она, его преподаватель?! Измучившись и отчаявшись объяснять этим непонятливым русским, он, помня только ее габариты, наконец, сказал: «Ну, такая большая русская мать!» — и тут же получил точный адрес. Я преклоняюсь перед выразительностью родной речи, но все-таки предпочитаю «Ану Давыдошну» «русской матери».

Вот еще один красавчик, Ли Пин: крашеные волосы, длинная челка, закрывающая и без того узкие глаза. Ловлю себя на невольном движении руки – так хочется убрать волосы и смотреть в глаза!

Смотреть в глаза – это очень важно. В них всегда ответ: есть контакт – нет контакта, понял – не понял. Мне кажется (а может, я себе только льщу), что я могу понять в анонимной аудитории, чьи глаза – напротив.

Китайские глаза нечего угадывать – их и так видно. Правда, пока студент-китаец говорит, слушает, думает, он отводит взгляд, как будто хочет закрыться от внешних помех. Но когда наши глаза все-таки встречаются, то читаешь там напряжение мысли, попытку понять, желание сказать без ошибки.

Вот кто всегда смотрит в глаза, так это французы. С первой минуты – глаза в глаза, усмешливые, понимающие, задиристые. Так проходит урок и, прощаясь, они пятятся к двери и продолжают смотреть в глаза до тех пор, пока не скроются в проеме аудитории.

Американцы  смотрят в глаза честно и прямо. Иногда их взгляд становится дерзким и насмешливым, иногда – высокомерным.

Мьянманские глаза – темно-глубокие вишни – смотрят преданно и внимательно. Иногда эти глаза наливаются ревностью и становятся жутковатыми.

Из всех студенческих глаз обожаю наши, русские. В них не только мысль, открытость, усмешка и насмешка, в них – неравнодушная задумчивость и сопереживание, которые складываются в какую-то особенную русскую одухотворенность.  Но только – если сможешь сломить сопротивление безразличия и полудремы. Но… ох, какая же нелегкая эта работа – из болота тащить русского обленившегося бегемота! Пока тащу, вижу, как ломается оборона: сначала — «господи, вали скорее отсюда, дай поспать», потом – «не понял, повтори!», еще через пару минут – «это кажется про нас!», и наконец – сопротивление сломлено – «я это обязательно прочитаю: это мне важно, это про меня, про мою любовь, про мою жизнь, про мою боль… ».  Как же  я наслаждаюсь этими согласными со мной глазами! Иногда, кажется, нет сил, устала, заболела, падаю с ног, но они, эти глаза, вылечивают каждый такой раз. Моя бесплатная медицинская помощь. Но пора на урок к китайцам…

…Стук в дверь. Пришел на кафедру Ли Пин и просит, чтобы мы помогли ему выучить  стихи для концерта.

— Какие стихи будете рассказывать?

-Пушкин, «Элегия».

-Почему именно эти стихи? – удивляюсь я, соотнося пушкинскую грусть с веселыми красными волосами китайца.

-Не знаю, так сказали… — с покорной улыбкой отвечает студент.

— Ну что ж, начинайте… — соглашаюсь на очередную благотворительность.

Он  читает… Я слушаю и незаметно улетаю  мыслями далеко-далеко от Ли Пина, лепечущего русские стихи, в которых, как речные камешки, перекатываются половинки «л» и «р». Это убаюкивает, успокаивает и навевает сладкую дрему.  Вдруг – как будто на что-то налетаю и спотыкаюсь. Дрема улетучивается, и я, тараща во всю глаза, говорю:

-Что?! Повторите!

-Порой опять галмонией убьюсь…

-Почему – убьюсь?

-Не знаю… Пушкин написал…

-Ли Пин, Вы знаете, что значит «убьюсь»?

-Знаю… Когда много водки – тогда убьюсь.

-При чем здесь водка?  Ведь у Пушкина — «упьюсь»!

Господи, что же я несу… Водка, упьюсь… Со сна, наверное… Да…  но у Пушкина действительно «упьюсь»!

-Ли Пин, читайте еще раз, только внимательно!

-…Полой опять гармонией убьюсь – смотрит на меня настороженно Ли Пин.

-Ли Пин, Вы правы, можно упиться и из-за этого убиться. Но у Пушкина всего-навсего «упьюсь», не больше! Понятно?

-Понятно! – с радостью от понятого, наконец, смысла кивает головой китаец.

-Читайте еще раз!

Ли Пин отважно вдыхает и старательно произносит пушкинские слова:

-…Средь горестей, тлевог и треволненья:

Полой опять гармонией убьюсь…

Русский язык, наш лукавый пересмешник, как будто играет с китайцами, не различающими на слух «б» и «п», «д» и «т», «р» и «л»! Сколько таких смыслов подсовывает нам язык в нечаянных их ошибках! Хочешь  «не врать» – надо «не брать», хочешь «выловить рыбку из пруда» – так надо ее для начала «выродить», хочешь пойти на Красную площадь – окажешься и в правду на  классной площади, а если хочешь вспомнить классную руководительницу, припомни,  как ее доставали – вот тебе и «красная руководительница».

Дорогие мои русские и нерусские студенты! Подумайте только, какая тонкая грань между «упьюсь-убьюсь», «не врать – не брать»! Может быть, теперь не только чувствительная русская душа поймет, что наглухо «упиться» чуть-чуть не дотягивает до звонкого «убиться», а бойкое «брать» отделяет от «врать» лишь незаметно-вкрадчивая малость!

Как же мне все-таки сломить оборону китайской фонетики и сократить «убьюсь» до «упьюсь»? Как же заставить моего студента услышать трудноуловимый, зыбкий полутон звонкости-глухости?

Видимо, без тяжелой артиллерии здесь не обойтись: надо звать на помощь еще одну русскую мать – Алиму Ашимовну. Моя коллега, родом из Казахстана, невысокая, полноватая, с располагающей улыбкой,  любимый преподаватель наших студентов. Они обожают ее за неиссякаемое чувство юмора, а студенты из Азии к тому же видят в ней «своего» человека. Алима Ашимовна обладает потрясающим даром – показывать все грамматические и лексические значения на собственной шкуре. Хотите лексику «Части тела» и грамматику единственного и множественного числа? Пожалуйста! Все идет в дело: руки – ноги, голова и два уха, пальцы рук и ног, плечи, выдающаяся грудь и спина, переходящая в объемистый зад. Для этого завораживающего действа ученые нашли красивые названия, но не определились еще точно: то ли это чистый метод, то ли коммуникативная методика.

Моя коллега владеет этой методикой виртуозно. Однажды на  заседании кафедры она делала доклад на исключительно интересную и важную тему: «Роль чисто – коммуникативной методики в овладении русской культурно-идентификационной лексикой китайской аудиторией». Во время доклада она «проиллюстрировала» некоторые идеи данной методики, представив «презентацию» текста о крещении маленького Александра Пушкина. Не представляю себе, как Алима Ашимовна с помощью «чистого метода» умудрилась показать  новорожденного Сашу Пушкина,  но с тем, как его крестили, справилась достойно. Соорудив с помощью сумок, книг, курток на своем столе что-то вроде купели, она назначила одного студента-китайца батюшкой и всучила ему графин с водой, а сама, обернувшись в  свой огромный палантин, выполнявший роль младенческой пеленки, ринулась на стол. Добросовестный китаец вылил в «купель» всю воду, и Алима Ашимовна от неожиданности и досады, что студент понял все буквально, истошно закричала свое любимое «убью-у» так, что это было похоже на душераздирающий плач младенца, которого окунают в ледяную воду.  До сих пор не знаю, насколько прочно овладела «китайская аудитория русской культурно-идентификационной лексикой», но заседание кафедры закончилась в слезах от смеха.

…С трудом сдерживая смех, я живо представляю, как Алима Ашимовна справляется с этой глагольной парочкой «упьюсь-убьюсь», и, не сдержав улыбки, спрашиваю китайца:

-Вы знаете Алиму Ашимовну?

-Да, конечно, — инстинктивно улыбаясь отвечает Ли Пин.

-Какое ее любимое слово на паре?

-«Убью-у!» — удивительно точно передает ее интонацию студент.

-Ну что, звать Алиму Ашимовну?

-Не надо, я все понял! Можно я прочитаю еще раз?

Слушаю «Элегию» — теперь все точно, почти безукоризненно! Жаль только, что не пришла Алима Ашимовна …

Наши согласные… Как же они трудны для иностранцев! Бедные студенты напрягают свою глотку и ломают язык, чтобы выговорить звонкий и глухой рядом: «в понедельник, в среду, в четверг, в пятницу, в субботу»! И трудно, почти невозможно им понять, что русская фонетика, из всего, что имеет русский человек,  самая гуманная по отношению к нему: она так старается, чтобы легко, без напряжения и лишнего усилия произносился любой согласный. Наши согласные соглашаются на все, лишь бы только не вызвать лишнего усилия, напряжения у своего носителя: звонкий рядом с глухим глохнет, а глухой рядом со звонким становится таким же звонким. И так всегда: и [ф] понедельник, и [ф] субботу! Вот оно – наше внутренне, неосознанное непротивление! А мы все разгадываем загадку  непонятной русской души…

Может быть, и мы такие – согласные со всем и на все?

Надо бежать и спасать студента от милиции – бежим и спасаем, надо помочь ему сдать сессию – идем и сдаем вместе с ним… Ну, а если надо соблюсти старую традицию — «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу…» — и это пожалуйста! Главное – не противиться, и все будет в порядке.

Вот появляется на кафедре Надежда Викторовна. Она явно в ударе.

-Только что отвоевала нашего певца!

Это она еще об одном нашем китайце, который чудесно поет.

— Не мог сдать историю. Я ему все время говорила: записывай новые слова по истории, ты не запомнишь…  Кривичи, древляне, Уложения… Представляете?… Эти наши кровожадные, вечно дерущиеся между собой князья… Никак не пойму, зачем им это все в Китае? Говорю историку: да не мучайте его! Он ходит на пары? Ходит! Пишет рефераты? Пишет! Так поставьте ему зачет! А он мне: «Он по-русски не может рассказать о Древней Руси! Какой там зачет!» А я ему: «Да он по-русски поет!  Иди, — говорю – Ли Пин, сюда, пой!» Подействовало: даже спеть не успел, зачет получил! Жалко, конечно, пусть бы спел!

-Не расстраивайтесь, Надежда Викторовна, у него  все впереди, ему еще философию сдавать, — со знанием дела успокоили ее коллеги.

Иногда мне кажется, что китайцы, бойкие ребята, чем-то похожи на нас. Они, как сказал один мой студент, «все бизнесмены» и стараются «устроить» свои дела. Мне это «делоустройство» слишком уж знакомо. Как правило, ребята приезжают с какими-то подарками и подарочками. И не успеет начаться учебный год, как они дарят еще не знакомым преподавателям то шарфики, то зеленый чай, то брошки какие-то… Так, на всякий случай… В эти неловкие моменты я никогда не понимаю: или это их традиция, или – наша, которую они так быстро переняли? И каждый такой раз я точно знаю, что совсем не знаю, что там, за их согласной улыбкой.  Александр Сергеевич Грибоедов, неужели китайцы так способны к иноземному? Или мы просто во многом с ними совпадаем, как в главном совпадает согласность народов, над которыми всегда – тиран?

Сегодня приехали две студентки из Харбина, по обмену. Будут у нас учиться полгода. Девочки взяли себе русские имена (почему-то Тамара и Зина), а я только этому рада: мне всегда сложно запоминать их имена. Тамара похожа на монголку: широколицая, с пухлыми детскими губами; Зина же  больше похожа на мышку: маленькая, серенькая и, на первый взгляд, совершенно не выразительная (потом оказалась удивительно способной девочкой!).

Тамара и Зина подтвердили мои многолетние наблюдения: девушки-китаянки, все без исключения, обладают  чем-то безусловным, абсолютным и неуловимым, чего нет у наших девушек как постоянной величины. Я бы назвала это нежностью, тонкостью, плавностью, грациозностью, которые присутствуют в каждом движении их тела, в каждом изменении мимики. Я никогда не видела, чтобы китаянки были угловаты,  неуклюжи, скованны или неестественны в своих движениях.  Они всегда улыбаются, и улыбка эта  непосредственна и  мила.

У нас, преподавателей, есть привычка – спрашивать нового студента, почему он хочет учить или уже учит русский язык. Эта привычка стала настолько привычной, что мы не придаем ей особенного значения, потому что так же слышим заранее ожидаемые и привычные ответы о красоте русского языка и о непонятно откуда взявшейся необыкновенной любви китайца или африканца именно к русскому языку. Иногда, когда очередной бедолага замучился с нашей неукротимой «р» или с  богатством наших падежей, мне хочется тихонько подкрасться и переспросить: ну как, все еще любишь?

Однажды к нам приехала девушка из Бангладеш, Фатима. Она хотела поступить на факультет программирования, но надо было сначала учить язык. Может, все было бы и ничего, но, к общему несчастью, Фатима до этого год проучилась в Англии, и теперь все воспринималось ею в сравнении. Когда она приходила на урок, моей первой методической задачей было привести ее в чувство. Наше общежитие, где она поселилась,  плюс наш комендант, с которым ей приходилось иметь дело, приводили ее в невменяемое состояние: на все наивные вопросы о грязной ванной, о разбитом унитазе и о сломанной мебели в комнате она получала понятный без перевода ответ – «нет, ничего нельзя сделать». Если вдруг  она переспрашивала или настаивала на чем-нибудь, в ответ получала крик. Можно только догадываться, что чувствовала в эти «русские» минуты девочка восемнадцати лет, только что приехавшая из старой доброй Англии. В итоге ей собственноручно пришлось отодрать многолетнюю грязь  в туалете, в ванной и на кухне, вкрутить  лампочки, купить кровать и поменять дверь в комнате. После своего благоустройства она могла уже думать о русском языке.

Как оказалось, Фатима была необыкновенно способна к языку, но даже она однажды не выдержала и в отчаянии просто закричала:  «It’s a crazy language!!!».  Но постепенно, как часто это бывает с иностранцами в России, она успокоилась, привыкла, осмотрелась и полюбила Россию. Она прекрасно училась на труднейшем факультете, и мне казалось, что никогда не было ее растерянного крика: «Это сумасшедший язык!». Я слышала от нее много хороших слов об университете, о преподавателях, о Москве, о России. Но то, что она оценила в самой большой мере, для меня стало неожиданностью.

— Счастливые вы, — как-то сказала она. – Даже сами не знаете, какие вы счастливые!

— Почему Вы так думаете? – с недоверием спросила я.

-Вы знали своего мужа, когда выходили замуж?

— Конечно, а как же иначе?! – недоуменно ответила я.

— А я не знаю своего будущего мужа, хотя он уже есть. И есть давно, с моего рождения! У нас в стране девушки выходят замуж за мужчин, которых никогда не видели прежде, потому что родители договариваются о свадьбе тогда, когда ребенок только родился.  А у вас есть свобода выбора! Это так здорово!

Спасибо моим студентам: я многое понимаю благодаря им. В том числе  и то, что даже степень собственной свободы и  счастья познается в сравнении.

… — Итак, почему вы изучаете русский язык, — спрашиваю своих новых студенток из Харбина.

И вдруг слышу непривычный ответ:

-В Китае переводчики русского языка получают хорошие деньги!

Ого!.. Давно я не слышала такие ответы! Во всяком случае – честно и без экзальтированной любви. Мне это нравится.

Жили они в университетском общежитии, в котором студенты, наши и иностранцы, спали на двухъярусных кроватях. В комнатах всегда было холодно, несмотря на то, что осенью, зимой и весной не очень щедро, но все-таки топили. Но щели в окнах, старые батареи… — как же без этого?!  Иностранных студентов, среди которых были околевшие от наших холодов африканцы, мы учили заклеивать окна и отпаивали горячим чаем во время пар.

К моему удивлению, китаянкам  в общежитии поначалу понравилось. Комнаты у них были на трех – четырех человек, и что невероятно – без двухэтажных кроватей. На две комнаты – душ, туалет. Казалось, вполне сносно, вот только если бы не клопы: из-за них девушки не спали, обкусанные так, что живого места на теле не оставалось, а с комендантом  шли бесполезные бои…

Девочки жили в одной компании с монголками, туркменками – вот это им нравилось. Особенно – есть вкусный плов…

А в Харбине, в общежитии, по их рассказам, тоже двухъярусные кровати, в комнатах  — по 8 человек, на этаже – ни кухни, ни плиты – ради чистоты; душ и прачечная   — в отдельном здании,  напротив. Да, без буржуйского баловства, зато чисто.

Но самое поразительное для меня было то, что с десяти вечера до восьми утра в китайском общежитии выключают свет, чтобы студенты ложились спать и не читали. А старшекурсники два раза в неделю проверяют, все ли вернулись в общежитие вовремя. Как оказалось, «не пущать и запрещать»  — не только наши родные методы воспитания.

— У нас, в Харбине, удобно жить, — продолжала свой рассказ китаянка.

Я удивилась и подумала, что ослышалась:

-Удобно или неудобно?

Девушка ровно и спокойно повторила:

-Удобно.

И, старательно строя фразы, продолжала:

-Рядом с общежитием есть все, что надо студенту: кафедра, аудитории, библиотека, супермаркет, кафе, много разнообразных магазинов… Мы за двадцать минут можем  сделать все: купить продукты, ручки, тетради, пообедать, прийти на занятия. А здесь, чтобы купить продукты в супермаркете, надо ехать на электричке в Москву!

-Да-да, — подхватила  другая девушка, — у нас люди думают, что на поезде надо ехать далеко, тысячи километров из провинции в провинцию. А здесь люди ездят на поезде в магазин! – сказала она с добродушной улыбкой.

Было видно, что у нас им действительно очень нравится.  Даже наша неустроенность, часто бестолковость – все это для них было не в тягость. Их не расстраивала наша серая и холодная погода, потому что в Харбине погода была еще хуже: лето у них короче, чем у нас,  в конце сентября – начале октября начинались холода,  зима  очень суровая,  морозная, а весной, по их рассказам, в городе люди ходят по щиколотку в воде. Так что наши, мягко говоря, скромные условия их не тяготили. Девчонки взяли билет домой на самые последние числа семестра – оттягивали возвращение домой, как могли.

…На сегодня все. Долгая дорога домой на машине – полтора – два часа, если повезет, без пробок. Зато есть время подумать, сравнить … Сама не знаю почему, но никак не шло из головы китайское общежитие. Почему выключают свет? Чтобы экономить электричество? Чтобы не читали слишком много? Чтобы воспитывать привычку подчиняться, не задумываясь и соглашаясь? Что-то мне это все знакомо…  Наши вечные окрики: Нельзя! Запрещено! Выйдите отсюда! Не входите сюда! – никто не подвергает сомнению, не задается здравой мыслью – почему? Привыкли мы…  Привыкли, и молча соглашаемся не входить, не беспокоить, не спрашивать, не требовать, в конце концов… Да-а, как же легко – нашим же, русским языком нам сказано! – с нами справляются, чтобы мы не докучали, не надоедали, не доставляли лишних хлопот! И все-таки – как не хочется с этим соглашаться!

Ну, нет, все-таки не так сурово у нас сейчас.  Свет в наших общежитиях не выключают на ночь, дежурные не заглядывают в кровати студентов…

…И вдруг зазвонил телефон («кто говорит – слон?»).  Я выскользнула из своих мыслей, посмотрела, кто звонил. Это наша новая заведующая кафедрой.

-Добрый вечер, Наталья Викторовна!

-Добрый вечер, Анна Давыдовна! Я по поводу расписания. У меня к Вам настоятельная просьба: перенесите свои пары на утро.

Ну вот: только я состыковала все занятия на всех своих работах – теперь эта «настоятельная просьба»!

-Наталья Викторовна, Вы же прекрасно знаете, что преподаватели не могут жить на деньги, которые платит университет!  Мы вынуждены работать еще где-то! Платите нормально – и я буду сидеть в университете с утра до вечера, и проблемы с расписанием исчезнут… — говорю я и знаю, что зря. Все разговоры – просто речевая практика, фонетические упражнения. И только!

-Анна Давыдовна, университет – это Ваше основное место работы.  Вы подписывали договор, значит, Вы согласились на эти условия! – привычно говорит она.

-Наталья Викторовна, какое это имеет значение – когда студенты занимаются – утром или вечером, ведь свои часы я вычитываю!

-Вы знаете, вообще-то это просьба общежития, — вдруг слышу я непривычную, слегка доверительную интонацию. – Там недовольны тем, что студенты  утром долго спят…  Вечером долго НЕ  спят…  ведут ночную жизнь…  слоняются по общежитию…  А это проблемы…

—  Ну, какая им разница, когда студенты слоняются по общежитию – утром или вечером? – пытаюсь не соглашаться, понимая, что все равно – без толку. Разговор идет по кругу. Но я зачем-то трепыхаюсь, и вдруг понимаю, что так же трепыхается, то есть вибрирует язык во рту, когда произносит наш главный звук р-р-р (Р-россия!), чтобы потом все равно оказаться на прежнем месте!

…Потрепыхавшись,  и я встала на свое место: пришлось согласиться и перенести занятия.  Единственное, что я выторговала – это неделю на очередную утряску занятий во всех своих «присутственных» местах.

Ругаю себя за то, что согласилась. И оправдываюсь сама перед собой: а что я могу сделать? Только и всего, что навалить на себя кучу учебных часов, едва поспевая с места на место с вечным страхом – опоздать! Или не согласиться и…   И? Что дальше? Идти бороться? Куда? С кем? Какой будет результат? Результат будет один: я останусь  без денег. Просто не останется времени работать.

Моя гуманная родная фонетика! Скажи мне, это мы – такие как ты, или ты – такая, как мы? Ведь мы живем, следуя твоим правилам: не противиться, не напрягаться, для видимости и самоуспокоения – потрепыхаться, а потом можно и расслабиться…

Подъезжаю домой…  С чего начиналась сегодня моя дорога домой? С какой мысли? Ах, да, с китайского общежития! А закончилась – русским. Как писал Стив Джобс, многоточия должны соединиться…

…Звуки русского языка, которые образуются с помощью голоса, проходящего сквозь преграды речевого аппарата (горло, небо, язык, зубы, губы), называются согласными. Струя воздуха, не встречая на своем пути сильного сопротивления, легко преодолевает преграды речевого аппарата. Поэтому русские согласные характеризуются ненапряженностью, расслабленностью звука.

 

Урок 3

Чехия

Синтаксис. Согласование времен

В русском языке существует синтаксическая конструкция, выражающая будущее время. Она образована сложным предложением, в котором первая его часть является настоящим временем, вторая – прошедшим: Я хочу, чтобы мои дети были счастливы.

…Мы прилетели из Праги в Шереметьево. Я стояла у билетной кассы, чтобы купить билет на самолет для дочки. Йитка, моя чешская подруга и коллега, осталась стоять с вещами где-то за моей спиной.

— Товарищи, чьи это вещи? – краем уха слышу за спиной молодой вежливый женский голос.

-Товарищи, пожалуйста, чей это багаж? – опять слышу тот же голос, но теперь в нем — тревога. Кажется, меня это не касается, но почему-то оборачиваюсь и… вижу: наши вещи стоят посреди зала и рядом — никого! Где же Йитка?! Быстрое «извините» — в кассу, два прыжка – я около чемоданов, хватаю их за обе ручки…  Вдруг кто-то очень сильный оттесняет меня в сторону… Прихожу в себя от неожиданности, вижу — не пускает меня к чемоданам… Йитка!

— Анна, не бери чемоданы! – командует она.

— Почему?!

— Я свободный гражданин свободной страны: где хочу – там и ставлю свои сумки! И никто мне не может указывать, где их ставить! Пусть это в России тоже знают! – глядя на меня с вызовом, громко, чтобы еще кто-нибудь услышал, заявляет она.

Ну, приехали! Спор продолжается!

Пока Йитка отстаивала свои права человека посреди аэропорта, молодая женщина в форме, вежливо справлявшаяся, кто хозяин багажа, одиноко стоящего посреди зала, ушла, увидев, что ситуация развивается как-то не так. На смену ей выплыла бывалая тетя в форме: крашеная блондинка, сочный макияж и кокетливо-обязательный шейный платочек. Весь ее вид, с замахом на моду, говорил: а я еще ничего! здесь я — хозяйка!

-Немедленно уберите чемоданы! – привычно и властно приказывает она Йитке .

— Это Вы мне?! – вежливо — снисходительно ухмыляется Йитка и не трогается с места.

-Та-ак! В связи с мерами безопасности я вызываю полицию для изъятия подозрительных вещей!

Как только я слышу волшебное слово «полиция», тут же перестаю быть зрителем, с азартом следящим за развитием событий, и быстро говорю Йитке:

— Тогда мы вещи вообще не найдем… Все равно надо забрать… Это, правда, подозрительно… и мешают всем… Забираем!

Я хватаю чемоданы и, уже не обращая внимания на протесты свободной Европы, тащу их куда-то под стенку, с официальных глаз долой. Здесь, у себя дома, я лучше знаю, как и что делать и не делать.

-Анна, почему вы, русские, всегда уступаете? Почему не боретесь? – на ходу пытается втолмачить мне в голову идеи свободы подруга.

Мы неправы, — на бегу пытаюсь урезонить ее и чемоданы. — Ты знаешь, сколько у нас было терактов?.. Пусть они делают свою работу…  И зачем – буря в стакане?…

— Вы так всегда и будете делать, что вам скажут?! – не унималась Йитка.– Вы так никогда не станете свободными! – горела благородными порывами моя подруга, мой неутомимый борец за права человека, преподаватель русского языка Пражского университета.

Я разозлилась и подумала: сейчас брошу твои вещи, пусть забирают, потом посмотрю на тебя, как ты, взмыленная и свободная, будешь рыскать по Москве в поисках своего чемодана…

Честно говоря, к этому времени я уже устала от уроков свободы. Здесь, в Шереметьево, я вдруг почувствовала себя  ДОМА. Как в машине – когда пристегнута ремнями безопасности: крепко сижу, без лишнего движения, зато – привычно и надежно!

Мы с Йиткой познакомились пять лет назад в Петербурге, на курсах повышения квалификации. Наверное, так надо было, чтобы мы встретились.                        В нашей группе почти все преподаватели были из Москвы. И только двое были иностранцы: поляк и чешка.  Наши преподаватели сидели  в аудитории обособленно и совсем не обращали внимание на иностранцев. Между тем, поляк и чешка держались с доброжелательным достоинством и, казалось, не обращали внимания на свою отдельность.  На второй день занятий я подсела к ним. Мы поболтали, пошутили — с чувством юмора у них было все нормально.

Чешская коллега, ее звали Йитка, была приблизительно моего возраста. Подтянутая, спортивная, в элегантных брючках и клетчатой сорочке, с модной стрижкой густых каштановых волос, она все время улыбалась. Йитка любила поболтать, и когда вдруг возникала неловкая пауза, как это бывает у малознакомых людей, она спасала положение непринужденно и вовремя. Она шутила: «Мой муж говорит, что я молчу только тогда, когда что-нибудь пью».

Потом совершенно случайно оказалось, что мы уезжали на одном поезде в Москву. Договорились ехать из общежития на вокзал вместе.

В день отъезда я ждала ее у выхода из общежития. Вдруг вижу: выкатывается из-за угла огромный чемодан на колесиках, а за ним через какое-то время показывается Йитка. Идет, легко пружиня, и улыбается.

— Зачем тебе так много вещей?! Не представляю, что можно отсюда везти в Чехию?!

-Книги! Я всегда увожу с собой книги…

Потом, когда я была у нее дома, в Чехии, я видела на полках (во всю стену в каждой комнате) книги на разных языках: конечно же, на чешском, на русском, на немецком, на английском. И все эти книги читались: сын, дипломат, читал на английском, русском и немецком; Йитка – на русском, немецком; муж, директор школы, читал на русском. Я обнаружила в этой замечательной библиотеке книгу Анны Политковской. Это было посмертное издание ее статей и материалов, оставшихся в  компьютере журналистки. Книга была очень большая. Она называлась коротко и хлестко: «За что?»

Йитка мне сказала, что купила ее в чешском посольстве, в магазинах этой книги не было. Я стала читать. Сказать, что это было интересно читать? Нет, это было невозможно не читать. И это было невозможно читать. В какой-то момент я почувствовала, что начинаю сходить с ума: страдания, обман, осатанелая, умелая, изощренная жестокость, которая не умещалась в голове, и опять – невыносимые и, кажется, бесконечные страдания и такой же бесконечный обман… Я уходила в город погулять, развеяться, хотела переключиться на что-нибудь другое – злата Прага, Кафка, Цветаева… Но эти имена опять возвращали  к вопросу Анны Политковской – за что? Я говорила себе: люди пережили это, люди с этим живут, а ты не можешь об этом читать? Читай! Это надо знать! И я опять брала в руки книгу…

Когда я улетала в Москву, оставалась недочитанной  четверть книги. Нигде больше я не могла ее достать. Так и остался у меня долг. Анне. Тезке.

…Мы писали учебник по русскому языку для чехов. Я никогда не страдала амбициями написать учебник. Мне даже страшно было подумать об этом: строго ограниченная уровнями лексика, тексты и упражнения без единого лишнего слова, все должно быть тщательно выверено, профильтровано, проверено…    Зная свою широкую натуру, я не могла «мелочиться» со скрупулезной возней по поводу каждого слова. Но эта отважная чешка уговорила меня…

Мы работали над текстами для учебника. Хотелось, чтобы они, при относительном минимуме лексики, все-таки были интересные. И содержательные.

-Йитка, я написала текст о Параде Победы в сорок пятом году. И подобрала хорошие фотографии. Посмотри, какую лексику надо дать на чешском.

-Этот текст не пойдет! – Даже не взглянув на него, быстро ответила она.

-Почему?

-Ты только не обижайся, но мы не любим эту тему. Учебник проиграет…

-Но это же память об освобождении… — я так растерялась от ее реакции, что с трудом находила слова.

-Может быть, — продолжала с напором Йитка, — у нас народ иначе бы относился к советской армии, если бы не шестьдесят восьмой год. И сейчас… эти ваши парады каждый год… У нас над ними немножко улыбаются… — снисходительно хмыкнула она.

Я разозлилась. Мне не хотелось ни говорить с ней, ни работать дальше. Но она как будто не замечала этого и продолжала:

—  Когда в шестьдесят восьмом году ваши танки были в Праге, я металась между ними и спрашивала танкистов: что случилось? почему вы здесь? неужели война?!.. вы ведь нас освобождали, а что сейчас?!

Кажется, теперь она заметила, что у меня от изумления расширяются глаза. Мне в шестьдесят восьмом было пять – быстро соображала я, — сколько же ей было тогда?

И словно прочитав  вопрос в моих глазах, она сказала:

-Мне тогда было восемнадцать… Ну вот, Анна, видишь, я старше тебя, намного старше, поэтому слушайся старших… Они иногда говорят правильные вещи…

Это правда.  Я вспомнила своего дедушку. Он воевал четыре года  в летном полку. Когда дедушка вспоминал войну, он, офицер и победитель, плакал от боли и ненависти к Сталину. Он говорил мне, что люди в начале войны сдавали города до тех пор, пока не узнали, что Гитлер еще хуже, чем Сталин… И только тогда начали воевать по-настоящему. Он рассказывал, как офицеров вынуждали, чем шантажировали, чтобы они доносили друг на друга… А заложниками шантажа были семьи и дети… Как каждое утро на построении полк недосчитывался летчика, задевшего крылом дерево при заходе на посадку или выкатившегося за взлетку…  А я, умная советская школьница, говорила дедушке, что этого не может быть, потому что мы в школе учили по-другому… Вот теперь бы спросить дедушку… Но уже некого. Теперь буду слушать старших, о чем они говорят и что знают. У каждого – своя история. У каждого – своя боль.

— Мой отец участвовал в восстании в том году, — продолжала Йитка. — Потом, когда восстание подавили, он не мог устроиться на работу. А я не могла поступить в институт. Через год я поступила на факультет русского и немецкого языка – только туда и взяли. Ирония судьбы. А бабушка моя, когда узнала, что я буду учить немецкий, чуть не выкинула меня из окна! Она после войны не могла слышать немецкую речь.

Я слушала ее и спорила сама с собой: настоять, чтобы текст о Параде остался в учебнике или не бередить, не трогать то, что еще так болит? С другой стороны, мне казалось, что уступить – значит предать тех, кто остался в чешской земле…

…Гуляю по Праге. Вацлавская площадь. Рядом два пожилых иностранца и экскурсовод, рассказывающая историю о том, как два студента сожгли себя перед памятником Вацлаву. Мне интересно, но я не все слышу, подхожу ближе, набираюсь наглости и переспрашиваю:

-Извините, почему студенты себя сожгли?

Экскурсовод оборачивается и недобрым тоном отвечает:

-Because of Soviet Army!!!

Мне стало неуютно. В теплый летний день в златой Праге мне стало как-то холодно. Почему шестьдесят восьмой перекрыл сорок пятый? Почему надо помнить один год и не помнить другой?

Я вспомнила рассказ Йитки о том, как она однажды в Москве была в кино. После сеанса к ней подошел один седой человек и сказал:

-Извините, я нечаянно услышал, что Вы из Праги. Я хочу встать перед Вами на колени и попросить прощения за шестьдесят восьмой год, — и, действительно, он опустился перед ней на колени.

И тут же в голове – другое воспоминание: мы проездом у друзей, там и отец одного из них, бывший замполит. Когда он узнал, что мы едем в Прагу, он мечтательно сказал:

— Да-а, Прага…  Помню, как в шестьдесят восьмом мы утюжили Прагу…

…Едем к Йитке на дачу. Прекрасные пейзажи, старые замки, горы, велосипедисты… Проезжаем памятник советским солдатам, погибшим в Чехии в сорок пятом.

-Мы не любим этот памятник, Анна. Когда мы были социалистической страной, каждое девятое мая нас заманивали сюда продуктами, дефицитными товарами, мандаринами, чтобы отметить праздник.

-Но памятник тут причем?

-Просто у людей такие ассоциации с советскими временами.

Чувствую, как негодование и обида опять наполняют меня… Но надо  найти правильные слова…

-Я думаю, что эти люди, которые отдали свои жизни за свободу Чехии, были бы не рады всему этому…

Ей стало неловко. Она задумалась…

-Прости…

Год назад я была в Краковском университете на конференции. Стояла на остановке и не знала, какой номер автобуса мне нужен.

-Будьте добры, — спрашиваю на английском, — скажите, как доехать до улицы Армии Крайовой?

Девушка, милая и улыбчивая, распознав по акценту, откуда я,  ответила мне на прекрасном русском:

-Я еду на том автобусе, который вам нужен. Поедем вместе. Только вам нужно будет выйти на две остановки раньше. Я вам скажу, когда.

Подошел автобус. Мы зашли, разговорились…  Оказалось, что у людей из разных стран, которые встретились минуту назад, так много есть, что сказать друг другу… Мы проехали мою остановку, вышли на ее остановке – я  решила вернуться пешком. На прощание она мне сказала:

-Нам надо простить… Мы должны простить друг друга…

Я ощутила столько убежденности, столько теплоты в ее голосе…  Думаю, она бы только и улыбнулась в ответ, если бы услышала пренебрежительную реплику одной из моих коллег о студенте-поляке: «Да это же пшек, этим все сказано!..»

…Спор о тексте «Парад Победы» мы с Йиткой оставили на потом. А сейчас мы пишем текст «Марина Цветаева и Чехия».

Пока пишем этот текст, я как будто сама проживаю судьбу Марины: из родной и страшной России – в помогающую стипендиями, университетами, врачующую раны Чехию – потом в манящую, но чужую Францию – и опять в недобрый СССР, до того самого гвоздя…  Натыкаюсь в «Стихах о Чехии» на историю чешского офицера-пограничника, который вышел навстречу немцам и в одиночку открыл по ним стрельбу:

Значит – страна

Так не сдана!

Значит – война

Все же — была!

-Йитка, скажи, вы тоже тяжело пережили войну… Вы знаете, кто на кого напал и кто кого освободил…  Почему вы помните только шестьдесят восьмой год? То, что принесли вам фашисты, разве идет в какое-то сравнение с тем, что принес вам шестьдесят восьмой год? Почему вы к немцам относитесь нормально, а к нам —  обида живет до сих пор? – спросила я, старательно подбирая слова.

— Анна, они покаялись! Понимаешь? Они попросили у всех прощение. А вы?! А вы всегда лезете ко всем, всех учите жить! Венгрия, Чехия, Польша… кто еще?… Прибалтика, Грузия, Молдавия, Чечня, вот Украина опять… сами с собой вечно воюете… И друзей у вас не осталось – со всеми переругались… — заводилась все больше и больше Йитка.

-Это правда, но ты же знаешь, как сам народ терпел и терпит от власти! Почему вы не разделяете власть и народ? – я старалась сохранять спокойный тон.

-А почему вы все терпите? Сколько можно?! Вот мы не стерпели! Наш народ боролся в шестьдесят восьмом!.. Мы боролись в восемьдесят девятом!.. И мы, наконец, победили!.. А вы… А вы… терпите до сих пор! Анна, вас не любят, потому что вы… трусы!

В этот момент мне показалось, что меня отхлестали по лицу, сильно, со смаком и безжалостно.  В ответ мне так захотелось сказать что-то оскорбительное и справедливое – как это сказали мне! Мне хотелось заорать – нет, это вы трусы! Только один — один! – стал воевать с фашистами! А наших сколько! Сколько полегло! И вы считаете нас трусами?!

Я сдержалась. Я не хотела обижать ее страну.

-Пойми ты, наконец: степень жестокости в Чехии нельзя сравнить со степенью жестокости в России. За протест в шестьдесят восьмом твоего отца не брали никуда на работу, а ты не поступила на врача, а всего лишь на филолога…  По вашим меркам – это много, по нашим – «только и всего?!» А в тюрьму не хотите ли? А в лагеря? А в психушку? У нас — так…

Она задумалась… Я смотрела на задумавшуюся, но неугомонную и строгую Йитку и думала: это говорят две страны, две истории, два менталитета.

-Знаешь, Анна, ты в чем-то права…  Когда я в очередной раз приезжаю из России домой, я говорю себе: «Господи, спасибо Тебе за то, что я родилась в Чехии, а не в России!»

…Через полгода я узнала, что сын Йитки, ее гордость, умница и дипломат, женился на русской девушке и уехал в дипмиссию в Киев.

А в Украине, на моей родине, стоит  всю зиму и борется Майдан. На Грушевского – бои не местного значения.  Там украинцы, белорусы, русские, армяне, грузины отдают свои молодые, такие единственные жизни за самое главное: банду – геть!

…Плачет моя Украина, прощается со своей Небесной Сотней. Смотрю на фотографии погибших ребят: умные,  светлые лица учителей, преподавателей, программистов, режиссеров, художников, студентов, фермеров… Я тоже плачу…

А Россия лежит себе на диване в поместительном халате и, жуя «макарошки с сосиськами», смотрит по телеку Олимпиаду и тешится бесноватыми криками и самодовольным гоготом: «Россия, ура! Мы лучшие-е-е!!! Нас не догонят! Россия – вперед!»

Я плачу… Плачу еще горше… Россия, мне жаль тебя… Кто нас не догонит? Куда – вперед? На какой тройке или паровозе — в какую следующую пропасть? Опять спасать мир своим примером – как НЕ надо жить?.. Сколько раз закатованная, обманутая, теперь тебя запеленали в уютный усмирительный халат и уложили на немытый, продавленный диван, поставили перед тобой тарелку с дрянными сосисками…  Жри и радуйся: мы лучшие! А там, за твоим убогим диваном  (не ходите дети в Африку гулять!), всякие страшные Америки, бандеры, западенцы — одним словом, фашисты.  Поэтому, все — цыц! И сидеть — смирно!

Великая  Россия! Россия Пушкина и Лермонтова, Чайковского и Мусоргского, Солдата-Победителя и Гагарина!..  И это – твоя судьба: жрать, гоготать, ничего не помнить, не знать и не хотеть знать?!

А как же твой язык, который дан как будто бы …кому?

Или – не великая? Ты ведь сначала угробишь, а потом красиво скорбишь о своих героях, замордованных тобой же…  Пушкин, Лермонтов, Цветаева, Мандельштам, Высоцкий… «Государь, прости нас!» — везде красуются рекламные щиты. А тем несчастным, кто пахал, сеял, строил, создавал, и чьим царем-батюшкой был Государь, тем миллионам, так дико и страшно умерщвленным в ГУЛАГЕ, кто-нибудь скажет «Прости»?  Или они — не Россия? Или их не было?!

Права Йитка… Права…

Но как же это страшно — услышать о себе, о стране такую правду. Услышать, узнать от других! Душит обида… Но пусть… Теперь я знаю… Я понимаю… Так больно, но так лучше!

…Учебник мы пишем до сих пор – еще не обо всем мы переспорили. Текст «Парад Победы» с синтаксической темой «Согласование времен»  пока отложили. Но мы с Йиткой постепенно все согласуем. В этом я не сомневаюсь. Главное теперь  –  в  России: без согласования прошлого и настоящего нет  у нас будущего.

Так  учит русская грамматика.

Лингвисты считают, что лексика национального языка показывает, что думает народ, синтаксис – как думает народ. В русском языке существует синтаксическая конструкция, образованная сложным предложением: первая его часть является настоящим временем, вторая – прошедшим. При согласовании настоящего и прошедшего данная синтаксическая конструкция выражает будущее время: Я хочу, чтобы у России была счастливая судьба. Я хочу, чтобы  у нее было будущее.

 

Реклама

Об авторе Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Один комментарий на «Аня Воробьева. Страдательное причастие, или Согласование времен (часть 1)»

  1. Прочитала пока только рассказ о вьетнамцах.Думаю,дорогая Анна,они вас не забудут.

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s