Aemilius Sabinus. Ответы Кавафису

davringhausen

НИКТО

Нужно было стать Никем,

Имя свое потерять,

Чтоб не исчезнуть навек

В пасти циклопа.

Можно было остаться Никем,

Имя свое потерять,

Чтоб не навлечь на себя

Гнев Посейдона.

Нужно было нищим стать,

Бездомным прийти домой,

Славу и силу свою скрывать

В жалком обличье.

Можно было бессмертье обресть,

Вечно ложе с богиней делить,

Не проходя живым чрез аид,

Но для этого нужно было

Не исполнить свой долг — Одиссею.

 

ГОРОД

(Ответ Кавафису)

Я из дальних земель,

Из-за дальних морей

Приносил красоту,

Приносил волшебство

В город детства,

Который и городом не был,

А был целым миром.

Это город львов —

Город львиц над вратами Микен,

Город мудрого льва меж распахнутых крыл

С распахнувшейся книгой, написанной Марком.

Он подернут был золотом римской листвы,

Голубым итакийским туманом укрыт

И рассыпчатым мраком мадридских контрфорсов.

В нем был склон в монастырском саду,

Напоенный душистостью трав,

Наподобие склона афинского Пникса.

В нем — российский простор и испанская грусть,

В нем — Страна Дураков в покосившихся улочках Пизы,

В нем — египетских статуй извечный покой,

А в цветах его парков — индийские краски…

Но покинули рыбы-драконы тюльпанный фонтан,

А на стенах домов, о которых Огинский писал полонез,

Появились крысиные лики под шапками бравого Швейка.

 

LA CITTÀ

(Risposta a Kavafis)

E da terre lontane

Da oltre mari remoti

Io portai la bellezza

Io portai la magia

Alla città dell’infanzia,

Che città non fu mai,

Ma fu il mondo intero:

La città dei leoni ―

Delle leonesse alla Porta di Micene,

La città del savio leone tra ali spiegate

Con aperto il libro, scritto da Marco;

Velata dell’oro delle fronde di Roma,

Dell’azzurro coperto delle nebbie d’Itaca

E del friabile buio dei contrafforti di Madrid.

Essa aveva un declivio nell’orto monastico,

Ebbro dell’aroma delle erbe,

Come il declivio della Pnice d’Atene.

In lei era la distesa russa e la tristezza ispana.

In lei il Paese dei Matti negli storti vicoli di Pisa,

In lei la quiete eterna delle statue d’Egitto.

Ma nei fi ori dei suoi parchi c’erano i colori dell’India,

Anche se i pesci-drago abbandonarono la fontana-tulipano.

E sui muri delle case in cui Oginski scrisse la sua polonaise

Apparvero musi di ratto sotto i berretti di Sc’vèik, il soldato assurdo.

 

ΚΑΒΑΦΗ

Η ΠΟΛΙΣ

Είπες· «Θα πάγω σ’ άλλη γή, θα πάγω σ’ άλλη θάλασσα,

Μια πόλις άλλη θα βρεθεί καλλίτερη από αυτή.

Κάθε προσπάθεια μου μια καταδίκη είναι γραφτή·

κ’ είν’ η καρδιά μου — σαν νεκρός — θαμένη.

Ο νους μου ως πότε μες στον μαρασμό αυτόν θα μένει.

Οπου το μάτι μου γυρίσω, όπου κι αν δω

ερείπια μαύρα της ζωής μου βλέπω εδώ,

που τόσα χρόνια πέρασα και ρήμαξα και χάλασα».

Καινούριους τόπους δεν θα βρεις, δεν θάβρεις άλλες θάλασσες.

Η πόλις θα σε ακολουθεί. Στους δρόμους θα γυρνάς

τους ίδιους. Και στες γειτονιές τες ίδιες θα γερνάς·

και μες στα ίδια σπίτια αυτά θ’ ασπρίζεις.

Πάντα στην πόλι αυτή θα φθάνεις. Για τα αλλού — μη ελπίζεις —

δεν έχει πλοίο για σε, δεν έχει οδό.

Ετσι που τη ζωή σου ρήμαξες εδώ

στην κώχη τούτη την μικρή, σ’ όλην την γή την χάλασες.

 

МИЛАН — АФИНЫ: РАССВЕТ

«Что общего между философом и христианином?

Между учеником Греции и учеником Неба? Между

искателем истины и искателем вечной жизни?..

Что общего между Афинами и Иерусалимом,

между Академией и Церковью?»

Тертуллиан («Апологетик», 46;

«Об отводе возражений еретиков», 7)

Утренняя тишина в полумраке Собора

в своей святости —

как приход утра на Акрополе.

Бесконечно скопление

«философских» колонн с витражами горящими,

но продумано,

хоть не мерою эллинской древности.

Что контрастнее синей легкости

меж Парнефом, Гиметтом, Эгалеем

и скоплением дымки морской, окутавшей

острый купол эгинского Зевса Геллания

там — в дали, расцветающей розами?

Гвоздь из тела Христа в высях повис:

Колюча ль звезда над Акрополем?

 

MILANO — ATENE: L’ALBA

Quid simile philosophus et Christianus? Graeciae

discipulus et caeli? Famae negotiator et vitae?..

Quid ergo Athenis et Hierosolymis?

Quid Academiae et Ecclesiae?

Tertullianus («Apologeticus», 46;

«De praescriptione haereticorum», 7)

La mezza luce del Duomo pendente nell’alba silente

Nella sua santità

Come sull’Acropoli un’alba sta sorgendo.

Un cumulo illimitato

Delle colonne “fi losofi che” con i fuochi dei vetri

Il tutto invece è ben rifl ettuto,

Benché senza la misura antica ellenica.

Esiste contrasto più forte alla leggerezza azzurra

tra un Parnes, un Imetto, un Egaleo

e un cumulo di nebbia marittima

che copre in Egina la cupola acuta dello Zeus Ellanio

tra le lontane onde fi orite di rose?

Il chiodo dalla carne di Gesù sospeso nell’altezza:

Davvero è spinoso l’astro sull’Acropoli che brilla?

 

РИМ — ГЕРАКЛЕЙОН: ФОНТАНЫ

Кони моря с площади Navona

Гиппокампы, ржущие прохладно,

В Кандию-Гераклейон меня уносят —

В позабытый мир морских фантазий,

Называемый в народе «Львами»,

А в истории — Фонтаном Морозини,

В мир, с которым христианство соглашалось

В мир, который был исламу неприемлем,

Но оставили его плескаться турки,

Одолев гигантского Нептуна.

Львы сидят персидскими котами,

Кругломордо созерцая струи,

А вокруг снуют автомобили,

Мотоциклов треск, ваниль бугацы….

Впрочем… Я на площади Navona —

Между метами Нептуна и Тритонов

In Agone: здесь несутся кони,

Гневно пыль взбивая на ристаньях,

Разбивая вдребезг колесницы

И влачат неистово возничих.

Вижу цирк, Навону начертавший…

Потому, хоть мрамор здесь столь нежен

И столь женствен храм святой Агнессы,

Столько жизни здесь бурлит в животных.

Потому так мило здесь барокко.

Иероглифы Египта здесь — орнамент:

Имена трех Флавиев забыты,

Голубь мира с веткою оливы,

Выше сокола-царя взметнувшись,

Реет, словно крест, над обелиском,

Четырех богов благословляя —

Нил и Ганг, Данубий и Ла-Плату —

Мощь речную и мужскую силу.

Блики вод по четверному гроту,

По дельфину, льву и крокодилу,

Пробегают за струей звенящей.

Кони фыркают спокойным плеском света…

Флаг бразильский… Кьянти в “Dolce vita”…

 

СИРАКУЗЫ

Сиракузы славны силою,

Карфаген много крат побеждавшею.

Сиракузы славны разумом,

Римский флот и в волнах сокрушавшим, и в пламени.

Сиракузы славны ученостью,

Еврипида сограждан спасавшею.

Но превыше всего там — вода Аретузы скромная,

До сих пор за века не иссякшая.

К ней чрез море добрался Алфей из Олимпии,

Своих струй чистоту храня,

Не поддавшись просторам соленой едкости.

 

АЛЕКСАНДРИЯ

Этот Город, самый страстный в ойкумене,

был насыщен ласками влюбленных,

напоен любовью всех оттенков —

от сиянья чистого Канопа

и до мути из канопской жизни.

В этом городе небесных исчислений

в звездах видели любовь веков прошедших.

Здесь над красотой толпа глумилась,

обнажив чистейшую из женщин,

чтобы страстно насладиться мукой

и безумно тешиться над мыслью,

добродетели сосуд разбивши,

черепками искромсавши тело.

Здесь Корнелий Галл, префект Египта,

очаровывал словами Клеопатру:

он ей рассказал о Ликориде —

как кружилась в нежном танце дева,

как любовью полонила Галла,

как увлек ее в снега мужлан Антоний…

Разве можно устоять пред Галлом,

пред его волшебными словами?

Вечным сном уснула Клеопатра…

А поэт, ее в силки поймавший,

повелителем Египта был три года,

но затем лишил себя он жизни

от гордыни и тоски по Кифериде…

В этом городе все побеждает Эрос,

даже если он причастен Смерти.

 

 

ОТРЕЧЕНИЕ

(Ответ Кавафису)

Когда твой лучший воин-победитель,

Оружие златое взяв в награду,

Ушел к врагу, а ты, на пир средь ночи

Друзей собрав, восславил смерть за чашей,

Отчаявшись, отрекшись от победы,

Тот бог, которому желал ты быть подобным,

Тот бог, которым ты так долго становился,

Явившись в полночь во главе фиаса,

Вдруг тишину разъял и страх гнетущий,

Которыми любовный город скован.

Взорвались крики и прыжки сатиров,

Объяла музыка желанный город,

А после исчерпалась так внезапно

У тех ворот, где враг удар готовил.

И бог ушел, как воин-перебежчик,

Твое оружие златое взявший.

В ту ночь стал прошлым месяц Юлий,

И наступил кровавый месяц Август.

 

RINUNCIA

(Risposta a Kavafis)

Nell’ora che il tuo guerriero migliore,

Vestite le armi d’oro prese in premio,

Passò al nemico e tu, presi gli amici,

Nella notte brindasti alla morte,

Lasciata ogni speranza e la vittoria,

Quel dio, che un giorno volesti emulare

E diventasti per un lungo tempo,

Apparso a mezza notte in capo al tiaso,

Strappò improvviso l’angoscia e la quiete

Che velavano la città amorosa.

Esplosero urla e i sussulti dei satiri,

Sommerse la città del desiderio

La musica e ad un tratto disparve

Alla porta che il nemico incombeva.

Fuggì via il dio, guerriero-transfuga,

Poi che ti tolse l’armatura d’oro.

Quella notte passò il mese di Luglio,

E fu il mese sanguinario d’Agosto.

 

 

Реклама

Об авторе Издатель Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике поэзия. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 комментария на «Aemilius Sabinus. Ответы Кавафису»

  1. Владимир:

    Как хорошо,что я с Вами хотя бы виртуально знаком

    Нравится

  2. Анатолий:

    Благодарю, автора! Хорошо, что в его поэзии здесь прослеживается философское начало.
    Когда философия сливается с поэзией, то совершается некий акт и в результате открывается пространство, внутри которого возможно объективное, научное мышление. При этом, объективное, научное или теоретическое мышление складывается в этом пространстве, открытом в поиске философских оснований. Что есть решения личностно-бытовых задач, одновременно является как бы завоеванием пространства для объективной научной мысли. Все теоретические проблемы философии в ее отношении к науке рассматриваются в связи с последовательным развитием культуры.
    На мой взгляд философа, наука не вырастает и не появляется на новом уровне развития техники и человеческого опыта. Здесь есть две вещи, которые важно понять, – почему это было не так. Проблематизация мира не могла вырасти сама по себе из техники и ремесел, а осмыслен через продукты мифологического воображения, через магические теории.
    Это замкнутый мир, из которого нет хода в другой. Должно образоваться какое-то самостоятельное пространство для того, чтобы возникли проблемы.Такое самостоятельное пространство возникло, опосредуясь появлением философии. Не пройдя через философское пространство, не могла возникнуть никакая наука, ставящая проблемы и вырабатывающая рациональные методы их решения. То есть философия начала изобретать предметы, которые максимально или предельно представляют основания человеческого бытия, и тем самым одновременно сформулировала первые элементы теоретических процедур. Возникает мир теорий, который строится на понимании различия двух вещей: первой – что есть некоторые идеальные предметы, и второй – что эмпирия есть нечто такое, в чем никогда это идеальное не выполняется.

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s