Владимир Эйснер. Живой уголок


4737a40d9673b2d289d82d3464ca4652

Северные истории

Урэр — слабый шаман

Рассказ

«Вечерний звон, вечерний звон…»

(Из песни.)

В середине августа созрела морошка.

При буровом городке в тундре возник стихийный рынок: оленеводы стали привозить марангу, как называют эту ягоду коренные жители Ямала.

Сварщик Савва Чусовой купил лукошко северной малины у черноглазой ненки, попробовал и зажмурился: вкусно-о-о!

Товар она привозила, неспешно шагая рядом с лёгкими саночками, которые тянули две большие собаки. А жила неподалёку: верхушка её чума виднелась за ближним увалом.

По-русски изъяснялась коротко, предпочитала «харасо» и «да-да-да».

— Тебя как зовут, красавица?

— Мань нюм Еля! – скуластая тундровичка мило зарделась, но смотрела с вызовом.

— Савва! – он стукнул себя кулаком в грудь, как некогда Миклухо-Маклай у папуасов, полагая, что так будет убедительней.

— О-о-о! Савва? Сава! Сава-хасава! – Еля повторила имя с разными  интонациями, но слов не хватало, и замолчала, разглядывая сероглазого чернобородого мужчину.

Впечатлённый Чусовой стал покупать только у Елицы и заметил, что и она выделяет его среди других.

Однажды утром он обнаружил, что Еля стоит рядом и наблюдает за его работой.

— Ань дорова, Савва!

— Дорова-дорова, Еля! Не смотри, глаза обожжёшь!

— Ниет! Виремя чуть?

— Что у тебя?

— Вот, – протянула картонку с рисунком печки-буржуйки.

Чусовой покрутил обрывок так-сяк.

— Вообще-то могу, но жести нет.

— Как ниет?! Ести жести! – указала рукой на бочку.

— Хм-м!.. – сварщик не раз видел, как оленеводы изготавливали печурки для чумов из старых железных бочек.

После работы он сварил аккуратный камелёк на ножках и съёмную трубу из трёх колен, чтоб высоко и тяга лучше.

— Пасиба. Лакамбой[1]… – и задержала свою руку в его руке.

— Погоди. Надо же установить печку, трубу вывести и закрепить. Мужики в твоём чуме есть?

— Ниету мусики.

— Одна что ли живёшь?

— Одна живёсь…

Новая буржуйка гудела, как ураган, но, благодаря отсекателю пламени и заслонке, позволяла экономить дрова, что Еля сразу же оценила и благодарно глянула чёрными раскосыми глазами.

За чаем из листьев княженики Чусовой пытался разговорить хозяйку, задавал вопросы и жестикулировал, Еля отвечала односложно, беседы не  получилось.

Попрощавшись, сварщик продолжал стоять у входа в чум и переминаться с ноги на ногу. На западе горел закат, большая жёлтая луна тихо поднималась над миром. Первые звёздочки перемигивались с огнями буровой вышки, которая оторвалась от тундры и висела на подоле неба,  как пришитый колокольчик, слегка покачиваясь над полосой тумана.

Вспомнилось, как уже будучи в третьем классе, никак не мог правильно прочитать название книги для взрослых.

«Что за парень этот Поком и почему звонит?»

Решив, что в заголовке опечатка, заменил первое слово на слышанное от старших. Получилось: «Обком звонит в колокол».

«По ком звонит колокол», – улыбнулась тётенька библиотекарь. – Это Хемингуэй, рано тебе ещё, мальчик.»

Но почему же сейчас так ясно слышен вечерний звон? Не сама ли тётушка судьба говорит бронзовым языком, предупреждая о крутом повороте?

Накормив собак, Еля подошла и встала рядом.

Объяснила: когда очень холодно, луне тоже холодно. Но есть небесный шаман Урэр, он бьёт в бубен у неё на животе, пляшет и поёт, и оба согреваются. Вдвоём теплее, чем одному.

Савва нашёл руку Елицы и сжал горячие пальчики.

Разве бывает вторая молодость?

Ещё как бывает!

По моховой тундре идут мужчина и женщина. И держатся за руки. Даже когда собирают морошку, держатся за руки. Наполняют туеса, лукошки и ведёрки; много ягоды берут.

Кругом море грибов, просто море грибов, хоть косой коси. И всё больше крепкие, мордастые белые. Мужчина так и вскидывается, но женщина, улыбаясь, удерживает его: грибы не едят. Грибы – это «жирок», лакомство оленье. А надо ли человеку есть, что животные едят?

Вот и озеро. Женщина садится в лодку и выбирает рыбу из сети. Зелёных щук выбирает, золотистых карасей, горбатых муксунов.

Белая рябь от суконной паницы качается в синей воде, чёрные косы плывут на волне, мокрые вёсла, кусты и пески — всё облито закатным маслом, густо облито закатным маслом, оранжевым, как ягода маранга.

А каков ненецкий язык!

Лето – «та». Озеро – «то». Огонь – «ту». А ночь – «пи».

— Ночь – «пи»? Ну, вот ещё! Число пи – это три целых четырнадцать сотых! – не моргнув глазом, сообщает сварщик.

— Ниету сотых. Устанесь — спись, как лемминг: пи-пи-пи!

Рыбак называется смешным словом «ёртя». А рыбачка – «ёртя-не».

— Значит, женщина – «не»?

— Да-да-да.

— Ну, вообще-то так. По сравнению с мужчиной женщина часто «не».

— «Да» тоже бываит, – смеётся она.

— А как по вашему «солнце»?

— Хаер. Сонце — женсина.

— О-о-о!

— Как весна — все светит, все гуляит, все рожаит — женсина!

— Вот вы — оленные люди. Как по-вашему «олень»?

— Олень? Олень — «ты»!

— Я — олень?

— Ты — олень! – и смеётся до слёз.

— Н-ну!..

— Вот, смотри! – наклоняет к себе веточку ивы и откусывает прутик.

Рисует на песке собачку с пышным хвостом и поднятой в стойке лапкой.

— Песец?

— Ниет! Тёня — лися это!

И рисует рядом оленя. Рогатого рисует быка.

— Ты — олень это! Домасний олень это.

— А-а-а!.. Теперь понял! А дикий олень?

— А дикий — илебць. Жизнь, значит. Нет олень, нет жизнь.

— А сколько лет твоей жизни?

Она смотрит на закат и чертит на песке. Ровненькие цифры 8 и 3 стоят рядом и держатся за руки.

— Не может быть! Ты в школу ходила?

— Один зима и немноська.

Он берёт из её руки палочку и рисует 38.

— Наверно, так?

— Так… А твой илебць?

Рядом с первым числом появляется 43.

Она бросает палочку в воду, и течение уносит её.

Была и сплыла.

Теребит чёрные волосы на виске и вытаскивает из-под косы небольшую прядь. В ней блестят белые нити. Прикладывает прядь к прошитой серебром бороде мужчины и смотрит ему в глаза.

— Оба-два!

— Так! – он крученый поясок на панице распускает. Её руки вверх взлетают, застёжки на воротничке открывают, и медовый вечерний луч смуглую шею обнимает.

В столовой буровиков появилось постоянное третье блюдо: «Чай и ягоды от Елицы». Сначала это была морошка, потом пошли голубика, брусника, княженика. Любители экзотики налегали на варенье из лапок лиственницы.

Савва перешёл жить к Елице. После работы, прихватив с собой ведро с остатками еды для собак, он спешил «за бугор». Возвращался утром к началу смены.

— Паря! Дак ты совсем очумел, однако, – заметил ему бригадный острослов, – не пора ли фамилие на Чумовой поменять? Сорок три тебе – самый бес в ребро!

Чусовой рассмеялся и показал ему кулак. Кому какое дело до вдовца и вдовы?

— Удивляюсь на тебя, Саввыч, ведь с ней поговорить не о чём. Смотрел как-то: заголовок газеты минут десять читала.

— Читать я и сам могу. Еля — Женщина!

— Да ну? Как-то не заметил.

— Какие твои годы? Подрастай! К вечеру научишься. Если…

Савва и Еля жили спокойной семейной жизнью. О детях речь не заходила. Лишь однажды, заметив у Елицы в коробочке для шитья странные  колокольчики, сварщик спросил, зачем они.

Она достала из сундука детскую малицу и показала нашитые на рукава  бубенчики. Как могла, объяснила: это чтобы дитя не пропало в лесу. Убедившись, что всё правильно понято, обняла его и тихонько, с милым акцентом, пропела не однажды слышанную по радио песенку, заменяя отсутствующие в ненецком языке звуки «ч» и «ш» на привычные:

«Спи, мой варобысек, спи, мой сыноцек,

Спи, мой званоцек радной!»

Стали наезжать гости. Приехала дочь Елицы с молодым человеком.  Убедились, что молва идёт верная: мужчина мамы не пьёт, не курит, не скандалит. Хорошо бы и дальше так.

Навестила подругу и почтальонша Аннушка. Объяснила, что имя Еля можно перевести как «пришедшая с надеждой», «сава» – хороший, а «хасава» – мужчина.

В конце сентября прикочевали оленеводы. Стали забивать оленей и менять мясо на продукты. Савва увидел, что ненцы не режут оленей, а душат их. И не удержался от крепкого слова. Но ему объяснили, что кровь оленя — жизнь человека. Великий Нум, сотворивший всё сущее, не велит выливать кровь на землю — это грех.

На ужин Еля подала ароматное вареное мясо, но Савва, перед глазами которого стоял дёргающий копытами поваленный олень, выскочил на улицу: его чуть не вырвало.

Вскоре буровиков стали перевозить на другую точку. Савва напилил дров и сказал, что будет писать.

В середине «тёмного месяца» Еля пришла к Аннушке, поведала, что писем не было, что дрова заканчиваются, а снег глубокий, и надо бы это…

Аннушка внимательно глянула на подругу и пододвинула ей стул. Поджала губы: сама напишет, всё напишет, как есть, и передаст письмо с пилотами, и пусть ему будет стыдно!

Гостья обрадовалась: если с пилотами, то вот немножко юколы, и вот колокольчик, который пришивают детям на одежду, и вот пакет из плотной бумаги, плотная бумага лучше.

В письме были упрёки.

Скомкал и сжёг. «Не давите на совесть!»

Но едва щёлкнул по бубенчику ногтем, как услышал гудение тетивы лука из далёкого детства, когда играли в казаков-разбойников, увидел бегущих в лесу детишек с пришитыми на одежду колокольцами и уловил вечерний звон.

И давняя картина вытеснила недавнюю, удушение оленя, из-за которой не стал писать женщине. Древний народ, часто живший на грани голодной смерти, придумал и способ сохранить любую крупицу еды.

«Елица! Прости меня и погоди чуток!»

Еля шла по лесу на лыжах по изобильным местам, где летом вместе  брали сладку ягоду марангу, срубала и увязывала на санки сухостой. Над ней через всё небо пролегла лыжня Великого Нума, шаман Урэр бил в бубен на луне, и полыхал Северный Огонь.

Вдруг Алто[2] резко развернул сани, так что Сеэк[3] запуталась в постромках, и залился лаем: вдали звенел мотор, жёлтый свет мелькал в лесу.

И жарркий барритон проррезал мёррзлую стынь:

— Еля-а! Еля-Елица-Елена-а-а!

— Ах! – как удар в грудь.

Упала на колени и стала бить кулачками по сугробу. Проломив корку наста, стала осыпать вспыхнувшее лицо рыхлым снегом и растирать щёки.

Но горячие дорожки всё текли и текли, и тогда она встала и протянула вперёд руки:

— Савва? Савва! Сава. Сава-а-а…

Нет! Это не шаман Урэр бьёт в бубен на луне, это «обком» звонит в колокол.

Иван и Римма

Повесть

Над крутым обрывом реки Огненной лежит громадный плоский камень.

На камне – смотровая вышка с «гнездом».

В гнезде – чурбан вместо стула.

 

На чурбане стоит мальчик лет семи в чуть приподнятом накомарнике и, положив локти на ограждение, смотрит в большой «взрослый» бинокль.

По воде скользит лёгкая рябь, и весь широкий поток покрыт множеством сверкающих солнечных зайчиков. Кажется, ещё немного, и вода загорится.

Далеко-далеко, напротив солнышка, за поворотом, плывёт среди золотых зеркалец чёрный кораблик. Расстояние так велико, что и в бинокль это всё равно кораблик.

Но зато видно полоску надписи на борту. Мальчик чуть подкручивает колёсико резкости, и полоска распадается на пять буквочек. Все эти буквочки он знает. В начале размашисто шагает «А», первая буква алфавита.

Значит, ур-р-р-р-а! Это большой рыбозаводской буксир «Алмаз». Каждую неделю он приходит из города забирать рыбу и везёт соль, муку, чай, сахар, доски и гвозди. На этом буксире должен быть папа. Он большой, сильный и везёт подарки!

— Найда! За мной!

Мальчик соскакивает с чурбана и, прыгая со ступеньки на ступеньку, устремляется вниз по лестнице.

Рядом с ним скачет большая немецкая овчарка.

1.Буксир «Алмаз»

На буксире было всего трое: капитан Игорь Зотов с женой Риммой и матрос Алёша Жилкин, высокий худой парень в новой тельняшке и потёртых штанах из парусины.

На повороте скалистый мыс вдаётся в реку, русло здесь сужается, поток проходит по каменной «трубе», течение усиливается, и вода за бортом как бы закипает. Но капитан крепко держал штурвал, а левой рукой то и дело подносил к лицу бинокль.

Римма Юрьевна! Несите камеру, олешки плывут! – Алёша, стоявший на носу буксира, обернулся и помахал рукой.

Женщина взяла фотоаппарат и встала рядом с матросом.

Реку пересекало огромное стадо диких оленей. Вытянувшись длинной вереницей от берега до берега, они издали казались плывущими кустами из-за целого леса тёмных, не окостеневших ещё рогов, с длинными кривыми отростками.

Когда буксир подошёл ближе, стали видны чуть выступающие из воды спины животных и чёрные испуганные глаза.

Римма перестала щёлкать затвором фотоаппарата и бросилась в рубку:

— Игорь! Сбавь обороты, не дай Бог задавишь красавца рогатого!

— Уже сбавил. Больше нельзя. Течением на камни выдавит!

— А как же…

— Они не глупые, щас отворачивать станут, вот увидишь.

И действительно, ближние животные стали притормаживать, насколько это возможно в быстрой воде, и отворачивать в сторону.

Живая верёвка разорвалась, и в эту калитку медленно прошёл буксир, никого из оленей не задев и не покалечив. Лишь нескольких телят с матками отнесло течением вниз по реке, но и они без проблем выбрались на берег, отряхнулись и устремились по следам стада.

Римма поспешила на нос кораблика и стала снимать внезапно открывшийся пейзаж.

Километрах в пяти ниже по течению открылись постройки рыбацкой «точки», как называют на Крайнем Севере малые, в несколько домиков, промысловые деревушки. Километрах в трёх ещё ниже по течению, тоже на крутом берегу,  изба метеостанции с большим красно-белым шаром на крыше, домики-склады поменьше и мачты радиоантенн. И, наконец, на ближнем скалистом мысу, который только что проехали, высились среди малорослых лиственниц несколько зданий научно-исследовательской станции заповедника «Край леса».

— Это наш «живой уголок», Римма Юрьевна. В солнечный день, как вот сейчас,  красота, хоть кино снимай, – не без гордости заметил Алёша.

— А почему такое странное название?

— Да это мы так между собой говорим, потому что сто километров на юг от этих трёх «точек» и двести километров на север ни посёлка, ни чума, ни дома — хоть шаром покати.

— Хм-м… Но кочевники ведь есть в тундре?

— Так они сёдни здесь, завтра там. Да и мало их в этом районе: семей десять всего.

— Вона что! А строились люди рядом, чтобы в гости ходить?

— Ну, а то как? Радио ж не было, а поговорить хочется. Первыми тут рыбаки «окопались». Лет сто или, может, двести тому. Старики говорят, поначалу три голомо[4] стояло на берегу. Потом стал ещё народ прибывать, рыбное ж место, богатое. Стали строить настоящие избы. Оленя дикого тоже били, мясо на зиму запасали. Перед войной метео-сосед рядом появился, а заповедник всего лет десять как на краю тайги станцию поставил.

— А что, олень каждый год такими массами плывёт через реку?

— Разве это масса! Настоящий ход ещё не начался. А пойдёт — картина! Столько рогатых бошек на реке — воды не видать! Заповедные мужики говорят, мульён его или больше. Точняком-то не посчитаешь.

— Надо же! А чего они так?

— В лес бегут, в тайгу. Прятаться от зимних ветров. В тундре-то нет укрытия, а метели здесь — батюшки светы! Так Вы впервой у нас?

— Да. К мужу приехала. Глянуть, чего это он так к Северам прилип. Отпуска толком не отгуляет — назад спешит. А тут и, правда, красиво. И солнце два месяца не заходило, чудно мне. Всё не опомнюсь никак.

— У нас ха-р-рашо-о! Зима тока длинная, а так можно жить!

2. Знакомство

Буксир сбавил ход и стал подворачивать к берегу. На причале народу не густо: с десяток молодых парней, две женщины и седобородый дед. Все в накомарниках, что придавало встречающим странный сказочный вид. Рядом с дедом стоял мальчик лет семи в красной клетчатой рубашке, с ножом на поясе и собакой у ноги.

« В красной рубашоночке, хорошенький такой!» Вспомнилась Римме лихая цыганская песня. Собственно, из-за этого дитя она и приехала сюда. И вот сейчас предстоит поведать ребёнку историю, горше которой и не бывает на свете… Нет! Пусть Игорь сам расскажет.

Между тем Алёша закрепил причальные концы и выдвинул трап. Как только буксир потерял ход, тучей налетели комары.

Римма и Алёша поспешили надеть накомарники, а капитан храбро плеснул на ладонь одеколон и растёр синеватой жидкостью лицо – тоже помогает. Взял подмышку большую картонную коробку и вместе с женой спустился на берег.

Мальчик сразу шагнул навстречу:

— Привет, дядя Игорь, а где мой папа?

— Он всё ещё в больнице, Иван. Но как только врачи разрешат, сразу же приедет. Подарок тебе велел передать, – и Зотов переложил ребёнку на руки большую картонную коробку, которую мальчик, мельком глянув, поставил рядом с собой и положил на неё руку: картонка была ему до плеча.

— А что же так долго? Говорил, быстро вернётся, – голос малыша дрогнул, и слёзы выступили на ресницах, – папа никогда не обманывает. Что с ним, дядь Игорь?

Капитан тяжело вздохнул:

— Ты же знаешь, с врачами не поспоришь. И там главный у них профессор. Здоровенный такой лысый дядька. В толстых очках и такой строгий, что аж халат хрррустит! Сказал, ещё таблетки надо и уколы.

— И уколы?

— И уколы! Ничё не поделаешь. Простудился – надо лечиться. Ты вот выздоровел, и он вылечится. И сразу приедет!

— И сразу приедет?..

— Конечно! А ты, гляжу я, окреп и вытянулся! Вот сейчас управлюсь с делами и приду к вам в гости. Станем у косяка и черканем карандашом. Сдаётся мне, ты на целый палец подрос! А это вот тётя Римма, жена моя. Никогда печёночки оленьей не пробовала, представляешь? – и капитан хитро подмигнул малышу, – Знакомьтесь, и можешь ей «ты» говорить, так лучше.

Мальчик долго и внимательно вглядывался в лицо женщины большими серыми глазами, затем подал ей руку.

Римма не спешила отпускать детскую ладошку. Собака подошла, обнюхала гостье обувь, громко, недовольно залаяла.

— Свои, Найда, свои!

— Что-то пить хочется, Ваня. Вода есть у тебя?

— Чё ж нет? Есть, конечно. Только я не Ваня, меня зовут Иван. Мы с дедушкой вместе с рыбаками работаем. Мы – самые главные: мы кашеварим! Пойдём! – и подхватил картонку на руки.

Женщина и ребёнок стали подниматься на берег, собака то и дело, клацая зубами на комаров, поплелась следом.

Зотов обернулся к деду:

— День добрый, Никанор Зосимыч! У вас что, рация отказала?

— Ну.

— Я скинул на метео сообщение о смерти Егора. Зачитали Вам?

— Ну.

— Вчера похоронили. Рак лёгких.

— Курил много. Вот и…

— В последнее время, как ни глянешь — он с сигаретой. Пачка за пачкой… И не отговоришь. Бесполезно.

— Царствие ему небесное! Хороший был человек.

— Никанор Зосимыч! Мы с женой хотим усыновить сироту. И вот, чуть не забыл: табачок Ваш любимый, – и капитан передал старому рыбаку пачку трубочного табака.

Дед Камов печально глянул на капитана и взял его за локоть:

— Это, паря, с бухты-барахты не делается, – и мужчины, оживлённо беседуя, медленно пошли вдоль берега.

Глава 3. Не поварёнок, а повар

Перед рыбацкой избой — небольшой костерок. Иван сорвал пучок травы и бросил в огонь. Густой дым встал над костром. Мальчик взял гостью за руку, вместе с ней покрутился в дыму, а потом ещё похлопал женщину ольховым веничком по спине.

Так надо, тётя Римма, пусть отвянут комаровичи, а то на одежде их занесём, и спать не дадут.

В просторной избе посредине печка, у окна стол, вдоль стен лежанки. На подоконнике рация, над окном часы.

— Может Вам чаю? – Иван осторожно приложил ладошку к пузатому боку чайника и тут же отдёрнул её, – горячий ещё прегорячий, самое то!

— Можно, – Римма, не в силах больше сдерживать желание прикоснуться к ребёнку, легонько притянула его к себе и прошептала на ухо: — У меня и шоколадка есть!

— Правда? Тогда и я чаю. Гляну коробку — и чаю.

В картонке оказался большой жёлтый экскаватор с красным ковшом и чёрными колёсами. В кабине – плотный пакетик.

Иван осторожно вытянул его и открыл.

— Ура! Морские камушки! Мой папа знает, что я люблю морские камушки!

Попробуйте, Тётя Римма, они в  сто раз лучше шоколада!

Отсыпав женщине полную горсть конфет, Иван бросил одну и себе в рот, запихнул экскаватор обратно в коробку и задвинул её под лежанку. Налил в стакан с подстаканником чаю и пригласил гостью к столу:

— Вот в баночке сахар, если любите, а мне пора печёнку жарить. Щас парни на обед придут, мясо и каша готовы, а печёнка только горячая хороша.

С этими словами мальчик приложил к большой кастрюле на плите толстые рукавицы-прихватки и, крепко уперевшись в круглый бок посудины, обеими руками отодвинул её в угол. Поставил на плиту сковородку и налил в неё масла. Подбросил в топку дров. Достал из-под лежанки дощатую приступочку в три ступеньки, очевидно, сделанную специально для него, придвинул её к столу, взошёл на верхнюю ступеньку, как царь на трон, и снял крышку с большой жирно блестевшей миски, аляповато раскрашенной красными и жёлтыми полосами.

Взору Риммы предстали коричневые пласты оленьей печени, нарезанные кусками с детскую ладонь величиной.

Дальше пошли такие действия, что Римма и про чай забыла.

Мальчик насыпал муки из пакетика в широкое деревянное блюдо и обвалял куски в муке. Закончив это дело, ополоснул руки под рукомойником и перетащил лесенку к печке. Выложив на раскалённую сковородку шипящее мясо, встал на верхнюю ступеньку с двумя вилками в руках и принялся переворачивать куски с боку на бок.

Увидев, как закачалась под ногами малыша хлипкая приступочка, Римма решительно шагнула вперёд и встала у дитя за спиной.

— Тётя Римма! Вы, правда, никогда не пробовали оленьей печёнки? Берите там тарелку из шкафчика, положу Вам свежины, охотник наш, дядь Илья Коннов, этим утром добыл.

— Мы завтракали на «Алмазе», Иван.

— Завтрак не считово, обед уже! Давайте, давайте, не стесняйтесь, печень тока горячая хороша.

— Иван, ты же сам хотел чайковать?

— Замотался, погожу. Вместе со всеми, тогда. Наши не любят, когда придут, а не готово.

— Неуж ругаются? – Римма поймала себя на желании разговорить малыша.

— Нет, никогда. Только хмыкают: хм, хм. А по глазам же видно, что недовольные. И будешь недовольный. Поработай-ка, потаскай сети, пошкерь[5] рыбку, посиди на вёслах, — притоми-и-шься! А придёшь — и кушать нет. Так нельзя! Один раз опоздаешь сготовить – навек эти «хм» запомнишь!

— Навек, говоришь?

— Ну.

— А разве дед Камов не помогает тебе?

— Как же нет? Помогает. Он – супы, каши, посуду мыть. Я — мясо-рыбу жарить, печку топить, золу выгребать, дымокур держать. Работы-и! Продыху нет.

Найда хорошо помогает. Дедушко ей тележечку на колёсах от детской коляски сделал, и мы с ней за дровами ездим. Вот та-ак нагружу, — тащит хоть бы что!

— Погоди, Иван, какие дрова, когда здесь тайга заканчивается? Последние деревья на мысу видела, там олени плыли и прямо возле домиков заповедника на берег выскочили.

— Мы хворост берём на разжижку, тоже дрова. А брёвна зимой привозят, дед их «Дружбой»[6] пилит, а парни колют.

— Опять не поняла, Иван. Раз нет леса — ведь нет и хвороста?

— Кусты же есть по-над речкой. Ива, ольха, берёза. Оттуда берём. Всегда в кустах есть сушинки. Срубаю – и на тележку. По две ходки в день делаю, чтоб запас, если дождь.

— Ваня… Иван, а сколько тебе лет?

— Шесть, – быстро ответил мальчик, подумал немножко, приставил указательный палец левой руки к середине указательного пальца правой и добавил радостно:

— Вообще-то уже шесть с поволиной!

— С поволиной? – эхом отозвалась Римма и до боли сжала обеими руками край сиденья табуретки, преодолевая желание ухватить ребёнка подмышки, подкинуть его вверх, поймать, прижать к себе и расцеловать в обе румяные щёчки за такое замечательное, такое детское слово.

— А в каком месяце ты родился?

Иван орудовал вилками на сковородке и ответил не сразу:

— Был зимний месяц. Папа говорил, когда кончилась полярка[7] , и стала нормальная ночь, сразу две звёздочные рыбки на небе появились. Вот тогда.

— Повезло тебе: небесные рыбки рыбаку в самый раз!

— Многие так говорят, а дедушко смеётся: случайность это. Нас, вона, три звена в бригаде, двенадцать штук мужиков, у всех разныи дни рождении, а все рыбаки. Ой!.. Это ж Найда в дверь скребётся! Повороши, тёть Римма, печёнку, я сбегаю в сенцы покормлю собачку. Уже приготовил, а забыл! Мы с дедом всегда её раньше парней кормим, такой закон тундры: собак раньше кормить.

Римма взяла у него из рук обе вилки, Иван спрыгнул с приступочки и исчез за дверью. Когда вернулся, опять сполоснул руки под рукомойником и взял из рук Риммы вилки:

— А ты знаешь, какое мясо само хорошо собаке давать?

— У нас была собака, так я ей давала, что сами ели. Не обязательно мясо.

— Так у вас, наверное, была домашняя собачка небольшая?

— Да, пуделёк был, Тагай. Не сильный, но добрый, игривый.

— А Найда — рабочая собака, овчарка. Хоть и не запрягают овчарок, но дед приучил её с щеночка, и она привыкла. Я сильно не нагружаю, а кормлю мясом от шеи оленьей. А знаешь почему?

— Трудно сказать… — Римма следила за мимикой мальчика и плохо слушала.

— В шейной части есть косточки-отросточки не грубые, не толстые. Между ними мясо. Это само хорошо. Собака же грызть любит, зубы точить. Конечно, не голая надо, чтобы костомаха была, а с мясом, тогда интересно ей. Особенно кутята любят с косточкой играть: рычат, бегают, отбирают друг у друга. Уморы! Засмотришься. Бывает, так и заснут с костью в лапах. Ну, как тебе печёночка горячая?

— Очень вкусно, спасибо!

— А сырая ещё вкусней!

— О-о! Ты ел сырую печень?

— Папа и дед приучили, когда ещё маленький был. На вкус она как хлеб с маслом. Но наши не все любят, и дед велел жарить.

Вот видишь, на часах обе стрелки вверху? Это полдень, двенадцать: успели, ура! Щас придут мужики.

Ты побудь здесь, а я побегу на улку их сквозь дым водить да веничком охаживать, а то ленивые они, прут напрямик и комаров заносят, и закусают ночью, и не заснёшь от ззум-ззума над ухом.

Римма наблюдала в окошко, как четверо рослых мужчин нехотя покрутились в дыму, а Ваня, стоя рядом на толстом чурбане для колки дров, охлопывал им плечи и спины ольховым веничком. Одному курчавому брюнету мальчик даже поерошил волосы, выгоняя оттуда спрятавшихся кровопийц.

Подошли Игорь и дед Никанор. И над ними Иван проделал это действо, затем сам покрутился в дыму и через пару секунд появился на пороге избы:

— Парррни! Сёдни суп-шурпа, каша-перловка и жарена печёнка!

Мяса кладём, сколь хочется, каши и печёнки тоже, а шурпы тока по кружке, потом чай.

Один из рыбаков, дед Никанор и «самый главный повар» перекрестились на икону в углу, остальные не посчитали нужным.

— Дедушко, можно к тебе?

— Валяй!

Иван мигом оказался на коленях у деда и притянул к себе тарелочку с кашей и парой кусочков жаркого на ней.

Римма заметила, что не только она, но и все наблюдают за этой картиной: ребёнок на коленях у крепкого, пожилого мужчины, седая борода над детскими локонами, светлые, пухлые ладошки рядом с загорелыми, жилистыми руками.

Подумалось, что если они с мужем, сейчас уговорят мальчишку переехать к ним в город, а потом и усыновят его, то разом отнимут у этих, ничего не знающих кроме грубой работы мужчин, радость от общения с ребёнком, лишат их светлого лучика в жизни, обеднят её, омрачат.

Опоздали. У мальчика уже есть семья.

Но можно ведь раз в неделю, на выходные, скажем, приезжать. Ещё целый месяц до ледостава. Сказки ему рассказывать, по ягоды ходить, потихоньку учить его читать и считать. Уговорить в город на недельку. Игрушки купить, обуть-одеть на зиму.

Через два месяца закончится сезон осенней рыбной ловли, и рыбаки уедут на материк до следующей весны.

И останутся сторожами на рыбацкой точке старик, ребёнок и собака. На семь месяцев, до весны. В полярную ночь мороз и ветер.

И тотчас отогнала от себя эту мысль. Нет, не одни: ниже по реке метеостанция, выше по реке – кордон заповедника. И там, и там люди. Всегда можно по рации переговорить, в гости сходить, новостями поделиться.

И потом… И потом, как только окрепнет лёд, опять можно приезжать, общаться. А на Новый год с подарками от Деда Мороза.

Между тем Иван отодвинул тарелку, повернулся всем телом к деду, ухватил его рукой за палец, устроил голову на сгибе его локтя и заснул.

  1. По ягоды. Медведица.

— У нас тоже есть фотоаппарат! Только поменьше и батарейка села. Не снимает. Можно я в евонное окошечко загляну?

— Можно, чё ж нет? Вот этот рычажок — зум. К себе — увеличиваешь. От себя — уменьшаешь.

— Почему зум? Это же комары так ззудят: «зумм-зумм-зумм-м!»

— Так говорят, когда надо увеличить, на что смотришь.

Римма, Иван и Найда стояли у плоского камня на высоком берегу, но на вышку не поднялись: и так открывался прекрасный вид на окрестности. Собака была запряжена в лёгкую тележечку на тонких колёсиках, на спине мальчика топорщился рюкзачок, Римма держала в руке пластиковое ведёрко для сбора морошки.

— Ой! Как здорово приближает! Прям, бинокль! Далеко до метео, а видно, как рядом. Даже вот на ступеньках у белой будочки женщину видно. Наверное, тётя Соня Агапова!

— Часто бываешь у них?

— Раньше с Найдой чуть не каждый день бегали, а как медведица приходила, так дед не пускает, ни с Найдой, ни фальшфейером[8] – никак.

— Ну-ка, ну-ка про медведя!

— Олень в этот год рано пошёл. И густо: стадо за стадом. Так и прёт через реку. Парни стали бить для заработку да туши в леднике[9] на крючки подвешивать, чтоб замёрзли. Много настреляли. А бутор[10] куда девать? А бутор некуда девать!

Тогда выкопали яму в низинке и туда бросали. А низинка та интересная: там пять штук лиственничек растёт. Вместе растут, совсем рядышком. Так им теплее, папа сказал. Границу леса едва видать, а они всё равно растут. Самые первые, получается, разведчики, вроде! А знаешь, почему не замерзают?

— Нет. Непонятно мне.

— То низкое место зимой снегом задувает. Совсем. И тепло им под снегом, и живут. Мы радуемся: настоящий лес!

И ещё радуемся, что это у нас край леса, это у нас тайга начинается, а не в заповеднике, пусть не хвастают!

А весной на лиственнятах этих ярррко-зелёные лапочки вырастают, и мы с дедом немножко, совсем понемножко, чтоб не больно им, отщипываем кончики и варим варенье. Кисленькое получается такое и свежими иголочками пахнет. Значит, много снегу – это не плохо для природы, а хорошо. Поняла теперь?

— Поняла, как не понять!

— В тот раз шли мы с Найдой по кустам, хворост собирали. И как раз уже морошка стала вызревать. Надоело мне хворост, стал я морошку брать — вкусная-а! Найду отстегнул, она любит мышей гонять. И пошёл я мимо той буторной ямы, она вонючая, кругом пошёл.

Вдруг смотрю: шары катятся. Это медведица набила брюхо: живот как шар, голова как шар, и уши чебурашечные. А сзади ещё шарик: медвежонок еённый.

Стою и смотрю, как подходит. А глаза не злые у неё, просто внимательные глаза. Как у Найды, когда щенится.

— А что, уже приводила Найда щенков?

— Конечно, даже три раз приводила! И когда щенки у неё, то никого не пускает, даже на деда рычит, и глаза злые делаются. А на меня не рычит, и глаза не злые, просто внимательные глаза у неё. Вот так и медведица смотрела.

— И ты убежал?

— Нет! Даже не испугался, просто интересно было.

— А… Всё ясно! Найда её прогнала!

— Нет. Найда за леммингами[11] в сторонке рылась.

— И что медведица?

— Подошла и смотрит. И нюхает меня. Шумно так дышит и нюхает меня. И медвежонок тоже. Говорю ей:

— На тебе морошки, тётенька Потаповна!

— И что?

— Она слизнула с руки ягодки. Тихонько так горячим языком смахнула, не укусила. И пошла себе. И не оглядывается. И малой за ней. Оглядывается. Сядет, лапами себе глаза закрывает и башкой в стороны качает.

— Почему же так странно?

— А баловался просто! Я тоже так делаю: закрою глаза рукой и смотрю сквозь пальцы. И сквозь стёклышко люблю. Интересно так.

— И чем закончилось?

— Найда залаяла. А тут как раз наши парни бутор тащили. И стали кричать и вверх стрелять. И знаешь, что медведица сделала?

— Бросилась на собаку? Или на людей?

— А вот и нет! Она сразу медвежонку леща дала! Как будто он виноватый.

Ка-ак дала ему леща по заднице – он так и покатился! И оба убежали в ту сторону, где лес растёт, где дома заповедника. Найда долго их гнала и лаяла, а потом прибежала и легла у ног, язык вывалила, а глаза весёлые. Это значит на собачьем языке: «Я храбрая, похвали меня!»

— И ты погладил собаку и с мужчинами домой вернулся?

— Погладил, да. Потрепал за уши. Хотел к нашим бежать, а ноги мяхкие стали. И дядя Дима кучерявый, у которого комары в кольцах застреют, меня на плечи посадил, как маленького, и домой принёс.

— И дед ругал тебя?

— Не ругал. Сказал только: «В другой раз не забывай, что твоя защита на поясе висит».

— Это он что имел в виду?

— А фальшфейер же! – и Ваня хлопнул себя по ноге справа, где на брючном ремне, рядом с топориком, висел небольшой чёрный факелок. – только колпачок снять и за верёвочку дёрнуть. Огонь такой сильный — любой зверь убежит. А я забыл…

Тётя Римма, а машинку эту, эскаватор жёлтый, дядя Игорь купил?

— Почему так думаешь?

— Папа никогда не покупает машинок. Я не люблю железки. У меня черепаха каменная, как настоящая, и два черепашёнка – дети еённые, и попугайчики, и Чебурашка, и зайка есть, и мышонок. Я заказывал папе мишку мяхкого, говорящего, как у девочки Оли с метеостанции, такого. Разве папа мой и не ходит совсем?

— Ой, не знаю, что и сказать тебе, Ваня.

— Иван.

— Да, Иван… Я ведь недавно только с материка прилетела, бегала туда-сюда, устраивалась. Некогда было. Но думаю, это точно, Игорь купил. Из больницы строгий профессор не разрешает в город выходить, поэтому. А чё спросил-то?

— Мне вот сейчас папа приснился. Сильно так приснился, как рядом. Будто я, маленький ещё, у него на руке сижу, на закат смотрю: красная дорожка на воде. И папа поставил меня на песок и пошёл по дорожке прямо в солнце. Один раз только обернулся, рукой помахал. И ни слова. Стал маленький-маленький и пропал. Я обиделся и проснулся. Папы нет, только дедушка рядом…

— Это хороший сон, Ваня! Ты ведь уже большой и знаешь, что после заката будет восход. Солнце заходит, но и восходит. Всегда. Обязательно. Закон жизни такой. И если папа ушёл, то и придёт.

— Правда же, тётя Римма, он приедет?

— Когда выздоровеет, придет!

— Вот хорошо как будет! Я быстро расту и буквы учу, и буду сам книжки читать, и вместе на лодке поедем, большой костёр сделаем на День рыбака и всех пригласим! И будем песни петь, и дурачиться! Мы так делали и в прошлом году, и в этом. И опять будем вместе, так же, тётя Римма!

— Всё так, всё так, Иван! Только мы же за морошкой пошли, а заболтались.

— Успеем, тёть Римма. Её много внизу. Зато здесь, вверху, хорошо. Ветер комара сдувает. Я знаю место богатимое за курумником[12]. Опять придётся накомарники, ничё не поделаешь.

  1. Сеноставки и Сашка Бумажкин.

Римма Александровна дошла по склону горы до начала курумника, каменной этой реки, и остановилась поражённая: хаотически наваленные глыбы все были с острыми краями и косыми, неровными поверхностями – некуда ногу поставить.

— Да ведь тут не пройти, Ваня!

— Я Иван, тётя Римма… Запросто! По камушкам прыг-скок, и нормально. А прошлой весной мой папа с рыбаками иные камненюки ломом подвинули, иные кувалдой покрошили. Сюда, сюда за мной иди, вот она, ровненькая, широкая, как на бережку от причала.

Неожиданно открылась щебенистая тропка. Найда с тележкой пошла впереди, а мальчик взял женщину за руку:

— А знаешь, почему мужики тропинку пробили?

— Чтоб ноги не ломать, не царапать, поэтому.

— Правильно! Наш рыбак Серёга Танков, лысый который, пошёл осенью на метео в гости. После первого снега пошёл. А посрединки, между камнями, засыпало, где ступать, не видать. Ещё и скользкий первый-то. И кусты мешают. Вот он прыг-скок, прыг-скок – и мимо! Ступню повернул набок, вот так: поперёк встала.

Ну, чё делать? Он стал кричать. А горка, не слышно. Аж утром приполз. Ещё и кашлял потом: простыл.

Вот видишь, как быстро мы прошли, а то прыгали бы, как пуночки[13]. Щас Найду отпустим, за большим камнем костёрчик разложим, пока угли нажгутся, морошек наберём. Потом картошек напечём, потом на углях хлеб и мясо поджарим, дедушка положил, а потом я тебе таких интересных зверушек покажу — вааще! Батарейка не села?

— Нет.

— Классно! Вот такие фотки будут! А щас давай — дровеняшки для костра.

— Так у тебя спички с собой?

— Нет, зажигалка.

— И дедушка разрешает тебе огонь?

— Конечно. Я же по делу. Мущина всегда должен иметь при себе нож, огонь и верёвочку!

Вскоре за большим, в рост человека валуном, на старом кострище разгорелся новый огонь. Иван уложил в него коряжек потолще, и они с Риммой отправились по морошку.

Собирали рядом, в низинке. Брала ягоду в основном Римма. Мальчишка всё бегал подновлять костёр.

Женщина то и дело вскидывала голову, высматривая мелькающую то в камнях, то в кустах красную клетчатую рубашку.

После обеда, пока мальчик спал, она пыталась разговорить Никанора Зосимовича, но мало что выведала, дед отвечал нехотя и крепко, как от боли, зажмуривал веки.

Удалось лишь узнать, что мать ребёнка не умерла в родах, как утверждал Алёшка Жилкин, а просто оставила новорожденного отцу в гостинице аэропорта, а сама московским рейсом на материк улетела. Егор, дед Камов, да две поварихи и вырастили малыша. Мальчик часто болел. «Страху натерпелись за малого, один Господь знает, сколько. Иногда и ревмя-ревели все вчетвером…» Никанор набил трубку и вышел во двор: «Комарьё погоняю».

Заметив, что ребёнок машет ей рукой, Римма подошла к костру и невольно улыбнулась: нанизанные на палочки румянились на углях кусочки мяса, ещё на одной палочке мальчик поджаривал хлеб, поодаль стоял небольшой термос и две небольшие туристические кружки.

Отложив хлеб в сторону, Иван палочкой выкатил из костра два густо-чёрных камня.

— Вот картошины, пусть остынут, — сообщил шёпотом.

— Надо же! Я думала, ты пошутил!

— Тс-с-с! — и приложил палец к губам. – Можно кушать. Только будем тихо.

Они чуют запах, прибегут, вот увидишь!

— Кто они, Ваня?

— Я Иван… Сеноставки, зверушки такие.

— И не слышала никогда!

— По учёному – пищухи, а дед говорит: сеноставки.

— Так это суслики или хомяки?

— Не хомяки, не суслики, а маленькие зайчики с круглыми ушками.

— А почему сеноставками их?

— Сено на зиму запасают, как люди картошку. Сгрызут травинков, сложат рыхлой кучкой, чтоб высохло, а потом под камни перетаскивают, прячут, чтоб еда зимой. И разговор у них свой: пищат-свистят. Где вкусная травка или враг, или малышок мамку потерял — всегда разный свист.

— Это ты всё сам разузнал?

— Нет. В заповеднике есть такой парень, Сашка Бумажкин, он всё про животных знает и говорит, что сеноставка умней слона: если ветер, она свои травинки камушком придавливает, чтоб не раздуло по сторонам. Так никто не умеет: ни коза, ни корова, ни слон. Одна только пищуха догадалась. Я очень люблю сеноставок;  как-то поймал дитёночка ихнего и домой принёс, а дед меня наругал…

— А чё ж так?

— Нельзя никаких звериных детей на руки брать, тем боле, если у костра сидел. Мамы ихние сразу чуют дым и со страху бросают своих детишек, и бедный сеноставчик, если маленький ещё и не научился сам траву кушать, может погибнуть от голода.

— Вот как!

— Да. Но тот был уже немножко подросший такой. Я отнёс его назад и отпустил. И он сразу под камень юркнул. Я думаю, мама его поругала, но потом дала ему молока попить из сосочков на животе, как Найда щеночкам своим. Сашка Бумажкин говорит, зайчихи вообще не жадные. И своему молоко дают, и чужому. Попроси тока, не стесняйся. А пищухи же зайчихи, значит, и они не жадные, и значит, живой мой пищёнок остался.

— А почему ты его так: Сашка Бумажкин. Это что дразнилка такая?

— Ну. Но не обижается. На самом деле ему фамилие Папирный. А Бумажкин прозвали, как он всегда за компютером сидит. И щёлкает там, стучит. И ррраз — нажмёт кнопку, и лист бумаги выскакивает! И строчки на нём, и картинки как в книжке! Просто чудо! Я всегда смотрю, как он кнопочки нажимает, и он мне иногда разрешает нажимать и на маленьком запасном компе играть, и я почти научился.

— Вот какие у тебя друзья замечательные!

— У них, в заповеднике, вопше интересный народ. Летом на лодках далеко ездиют и по тундре, и в горы ходят, а зимой на «Буранах»[14], но не так далеко.

И ещё они в газетах пишут. С фотками и без, а Сашка Бумажкин сказки умеет и стихи. А когда приезжают к ним студентки на практеку с материка, так он на гитаре играет у костра и поёт.

Ой! Стоп-ка! Смотри!

Из-под ближнего камня высунулся небольшой зверёк. Поводил мордочкой туда-сюда, тихо свистнул и скрылся.

— Не успела сфоткать?

— Нет.

— А ничё. Они любопытные, ещё придут. Ты встань у самого камня наготове. Если не шевелиться, то и пищатки ихние выбегут, – так же шёпотом объяснил Иван.

— А собака? Не бросится на них Найда?

— Она даже не смотрит в их сторону. Много раз пробовала — всё равно ушмыгивают. Под камнем не достать. Я щас и покормлю её, отвлеку.

Римма сделала десятка полтора хороших кадров и присела на камень у костра. Но только взялись они с Иваном за шампуры с мясом, как прискакал крошечный сеноставчик и остановился возле самых углей потухающего костра, очевидно, почуяв необычное тепло. Найда изумлённо повернула голову набок и стала поднимать лапу, но Иван погрозил ей пальцем.

— М-м-м! – широко зевнула собака, вывалив красный язык. Зверёк вмиг шмыгнул под камень, но через пару минут уже пятеро зайчат принялись исследовать пространство под ногами людей у костра.

Римма сделал ещё несколько снимков и, довольная, зачехлила камеру. Ваня хлопнул в ладоши, и сеноставки исчезли в щелях между камней. Залив угли остатками чая из термоса, мальчик взял гостью за руку.

— Пойдём, тётя Римма. Скоро вечер, дядя Вася Тарасов из второго звена заведёт дизель недолго, чтобы свет-электричество, и чтобы все успели помыться, побриться, а мы на большом компютере картинки посмотрим.

  1. Метео, аэро и часы

Назад пошли не напрямик по тропинке, а опять поднялись на крутой мыс и остановились у камня с вышкой передохнуть. Иван снял накомарник:

— И ты снимай, тётя Римма! Холодает. Придавило комара.

— Иван, напрямик же ближе!

— А ничё, успеем. Я очень люблю отсюда кругом смотреть. Тут всё как на ладони, скоро начнут на метео и в заповеднике окошки гореть, и звёздочки появятся, и луна. Бывает, кораблик плывёт или лодка. Издалекым-далека их видать, будто жуки на воде, а потом и слыхать. И погоду на завтра дед научил: если красный закат — нормальная, если жёлтый — холод, если солнце в тучу — дождь или снег.

— Ага, значит, завтра холодный день будет: желтоватый закат.

— Днём, наверно, не будет, разгуляется погода, а ночью вполне может морозок ударить, небо, вишь, чистое стало. И пусть: комар приужахнется. Надоел. Заметила, что меньше стало?

— И, правда! Как хорошо без тряпки на лице! Чтобы это понять, надо сначала походить денёк.

— Тётя Римма, а ты что, завтра назад уже?

— Муж ведь на работе у меня. И мне скоро. Уже устроилась. Вот последние деньки отпуска догуливаю.

— Так ты поварихой будешь на буксире?

— Нет, они сами с усами. Матросят-кашеварят. Я в городе буду работать. В школе. Учительницей.

— Не надо в городе! К нам приезжай. На метео, в большой комнате, школа всехная для начальных классов, столы, доска, и мел. Училка каждый год новая у них, вот и приезжай в этот год! Там три метео-семьи, три аэро-семьи, детишек, наверное, штук шесть или семь. И еще в заповеднике двое девчонок у директора ихнего, Ахтырские им фамилие. Тоже приезжают.

— Надо говорить «фамилия», Иван.

— Разве?

— Да.

— А наши все «фамилие» говорят. И я так.

— Ты многие слова говоришь неправильно, Ваня. Как слышал от взрослых. Но не беда, в школе выправишься.

— Я ходил несколько раз к ним на метео в класс. Не глянулось, скучно. А ты интересно рассказываешь?

— Я думаю, интересно. У меня с учениками дружба.

— Тогда и я к тебе приду!

— А ты читать научился?

— Да. Умею на мешках-коробках, когда груз привозят.

— А книги?

— Некогда книги, я же на работе!

— Ах, эта работа! – улыбнулась женщина, – Ещё наработаешься за жизнь-то.

Скажи, а что такое «аэро». Метео я знаю, – это которые погоду смотрят, аэро – это «Аэрофлот», а другие аэро не знаю.

— Аэро — это аэрология. Та же самая метерология, только вверх идёт которая.

— Как это «вверх идёт которая»?

— Н-ну, погода же не только у нас. Она везде погода. И даже вверху, за облаками. Вот туда эти аэрологи свои приборы и запускают. А приборы им сверху морзянку стучат. Они сидят в наушниках, записывают, и все дела!

— Погоди, погоди! Как они за облака приборы забрасывают?

— Не забрасывают, они пузыри пускают!

— Час от часу не легче! Что ещё за пузыри такие?

Довольный произведённым эффектом, Иван громко рассмеялся:

— Я тоже не мог понять, зачем это взрослые дяденьки пузыри пускают. Думал, играются просто. Оказывается, работа такая. Но наши парни всё равно с них смеются. Разве это дело для мущины — пузыри пускать?

— А-а-а!.. вспомнила! Это называется «шар-зонд», а не пузырь. Ты всё перепутал, Ваня!

— Я Иван, тётя Римма! И ничё не перепутал, я своими глазами видел!

— И что же ты видел?

— Главные у них — газгены. Это два парня, которые газ делают. На работе они в масках ходят. Зимой привозят им бочки с чёрным порошком таким хрррустящим. Они наливают туда воды, размешивают, как дед кашу, и получается газ водо-рот. Этим газом надувают пузырь, только не ротом, а насосом, к пузырю привязывают беленький такой приборчик и отпускают. И приборчик им морзянку стучит. Они только наушничают, и всё.

— Вот видишь, Ваня! Всё-таки шар, а не пузырь!

Мальчишка вспыхнул, щёки так и загорелись краской, в глазах сверкнули искры, и сжались кулачки.

— Тётя Римма! Зачем же мне вас обманывать? Ты это… Ты дубинку видела когда-нибудь? Такую, как у древних волосатых людей на картинке, видела?

— При чём тут дубинка?

— А притом, что пузырь этот поначалу похож на старую, морщинистую  дубинку: вверху потолще, внизу потоньше. Вот за потоньше и привязывают они свой белый приборчик плоской верёвочкой.

— И что?

— И отпускают. И пузырь взлетает. Медленно так поднимается и всё раздувается, и раздувается, и в шар превращается!

— Почему же они сразу не надуют?

— А, потому что лопнет и упадёт! И они про погоду наверху не узнают! А мало надутый он до-о-олго вверх идёт, и очень высоко-превысоко поднимается, и они всю погоду узнают. Вот какие хитрые эти аэрологи!

— Но ведь он всё равно лопается и падает, хоть и очень высоко?

— Конечно, лопается, когда невмоготу ему. Но приборчик уже успел всю погоду на морзянку перевести и вниз отправить, вот как!

— А на метео тоже такие чудаки работают?

— Не-эт. Они поделились. На аэро мужчины, на метео женщины. У них строго, аккуратно, никаких пузырей. Приборы всякие шумят-гудят, стрелки качаются, зелёные буковки по компютерам бегают, и даже есть такой прибор, который температуру пишет!

— Надо же! А зачем это?

— Н-ну, система у них такая… Ты видела, у нас градусник на косяке висит?

— Заметила, как же!

— Вот. А они на градусник по-учёному говорят: «термометр»! Мы просто смотрим и понимаем, а они в приборчик ставят ленточку такую полосатенькую, и он температуру пишет!

— Неужели?

— Правда-правда! Мне тётя Соня показывала эту ленточку. Там ниточка чернилом нарисована, косая-кривая, вот как маленькие дети каляки-маляки рисуют. Я думал, это интересно, а неинтересно.

— Да уж… Почему тогда так строго у них?

— А так строго, что всё по времени. Тютелька в тютельку, минутка в минуточку, а временев у них аж четыре!

— Ой! И как не запутаются?

— Они привычные: система!

— Объясни, Ваня, ведь это же удивительно: столько времён! И у каждого четверо часов на руке?

— Нет! Они на стене! Вот как заходишь, так сразу большие круглые БЕЛЫЕ часы, вточь, как у нас, над окошком. И они показывают правдашнее, обыкновенное, настоящее время.

— Это понятно. Время надо знать.

— Конечно. А справа, рядом, ещё одни круглые, ЗЕЛЁНЫЕ, и на них московское время. Вот как по радио утром: «Говорит Москва! Московское время  шесть часов»! А на самом-то деле десять уже!

— Я считаю, это правильно. Москва — столица. Надо знать.

— А дедушка Камов говорит: не обязательно. Главное — солнце. От него время на земле. Это москвичи нарочно задаются, нос задирают.

— Н-ну…

— Слушай дальше: слева рядом большие КРАСНЫЕ квадратные часы с толстыми стрелками, и они показывают МИРОВОЕ время! И знаешь, где оно начинается?

— На краю земли, где ж ещё!

— А вот и нет! Оно начинается… начинается… угадай, где начинается!

— Хм-м… А-а! В Санкт-Петербурге, вот где!

— А вот и нет! Оно начинается… Раз, два, три! Начинается в городе Гриниче!

— И не слыхала никогда такой город!

— Есть страна Англия, и в той стране есть город Гринич. И там оно.

— Обидно, что не у нас.

— Нет, не обидно. Деда говорит, надо по справедливости жить. Они первые придумали, их и время.

— Это вопрос спорный, Ваня.

— Не спорный! У метерологов всё чётко: как учёные решили, так и будет!

Но главное время у них не мировое, а ДЕКРЕТНОЕ!

— Ого! Разве и такое есть?

— Конечно! Женщины часто на него смотрют. И календарик рядом повесили, и красным чернилом чиркают!

— И это время, небось, в громадных часах живёт?

— И опять нет! Это небольшие такие над компютером, похоже, как лётчицкие у вертолётчиков. Они сразу день и месяц показывают. Сами чёрные, а стрелки белые. И есть ещё то-о-ненькая стрелочка с красным светящим кончиком. Она секунды тиктакает!

— Вот как! Но всё равно непонятно, почему эти маленькие часы главнее мировых часов?

— Потому что по этим часам в декретный отпуск уходят! Но только учёные люди. А наши рыбаки никогда.

— Вот оно что-о-о… Римма Юрьевна крепко прикусила губу.

— Обычное дело. Как длинная ночь закончится, только и разговоров про весну и отпуск. Все хотят в декретный, потому что длинный. Мальцевы в этот раз всей семьёй укатили. Ихний папа и мама, Алина и Таня. Мы с Найдой ещё до медведицы бегали на метео, письмо относили, которое пилоты просили передать. Тётя Роза Каримова, которая вместо них работает, прочитала и говорит: вот счастье коллегам: мальчик родился. Ходят с угла в угол, имя придумывают!

— Ну, делов-то! Я бы сразу придумала! А ты?

— Я бы сначала с дедом посоветовался. Он всякие знает. Точно бы хорошее-прехорошее выбрал. И все бы радовались.

— Ой, Ваня! Заговорил ты меня до головокруженья! Побежали домой, и точно ведь похолодало враз.

— Пойдём. Только помаленьку. Я тебе ещё много-премного не рассказал.

У меня тут только Найда и всё. Она хорошая, но говорить не умеет. Мой друг, Сашка Бумажкин, в отпуске, весёлые газгены в отпуске, наши парни очень устают, и папа заболел…

— Газгены в отпуске? А кто же газ водо-рот добывает?

— Там два парня из Москвы на практеке. Тренируются, значит. Дикие совсем: «Иди, иди, мальчик, тут детям нельзя!» И прогнали…

— А детишки на метео?

— В отпуске. Да и как с ними играть: девчонки-мелюзга, три лет и пять. В куклы что-ли? Братан у них в третьем классе, так вображает много. Меня «малой» называет, а сам на лыжах не умеет, северянин комнатный!

— Погоди, ты же говорил, в заповеднике, у Ахтырских дети.

— Тоже девчонки, чуть постарше, и тоже в отпуске…

— Прямо беда.

— Ну. Был у них парень пять лет. Крепкий да бойкий, я уже начал его учить жить и костёр разжигать, и свой бывший ножик ему подарил. И что ты думаешь? Приехала бабушка ихняя, заругала всех и Ермолая этого забрала на материк. И ты вот тоже хочешь уехать, тётя Римма.

— Ох, парень, будь моя воля, честное слово осталась бы. Но ещё один раз приеду. Это точно. А учительницей не могу. Я для старших классов учительница, а не для младших.

— Так жалко… Но всё равно приезжай, будем гулять. Дядя Игорь ведь каждую неделю за рыбой приплывает, а теперь, наверное, будет два раз, потому много рыбы, и надо бочки и соль. И ты тоже можешь два раз.

И пойдём на озеро, где балок[15]. Дед будет кумжу[16] ловить, а мы янтарь собирать. Это очень интересно, янтарь собирать!

— Хорошо, Ваня, про янтарь и кумжу мне завтра расскажешь, а щас побегу, а то муж мой рассердится: ужин не сготовлен!

— Не рассердится. Я дядю Игоря давно знаю, он хороший!

Довольная, что победила в мальчишке упрямство, и он уже не настаивает на имени Иван, Римма наклонилась и поцеловала его в обе румяные щёчки.

— До завтра, Ваня! Я раненько приду!

— Мы тоже рано встаём! До завтра, тётя Римма!

  1. Капитан и аист

Римма простучала каблуками по деревянному настилу буксира, спустилась в тесный кубрик на корме, где Зотов готовил ужин, и сходу повисла у него на шее:

— Вот спасибки, что уговорил меня ехать! Такой парень, такой парень, просто чудо золотое!

— Это ты про меня?

— Конечно, про кого ж ещё!

— Ну, тогда рассказывай свои приключения, а то я уже в бинокле дырку прожёг, ревнуючи!

— Звонит звоночек, рот не закрывается. И говорит так чисто, так ровно. Всё объяснит, на полочки положит. Если б не детский голосок,  как со взрослым беседуешь.

— Это плохо. Дети-старики так на всю жизнь стариками и остаются.

— Да нет же! Подвижный, живой, любознательный ребёнок. Себя вспомнила и назад, в детство, захотела.

— Ну, вот ещё!

— Я узнала, что бывают работящие сеноставки, шарообразные медведицы и озорные медвежата, которые на людей сквозь когти смотрят, как дети сквозь стёклышко. Узнала, что мы сейчас в таком месте находимся, где кончается тайга, что Сашка Бумажкин всё знает про зверей, что аэрологи пузыри пускают, а метеорологи на три времени живут!

— Как это на три времени живут?

— Система у них такая: на три времени живут, на четвёртое в декретный отпуск идут. А рыбаки в декретный — никогда, потому что неучёные. Вот!

— Ты, прям, порозовела вся, и глаза сверкают! – рассмеялся Зотов.

— Игорь! Какие-то мы бездумные с тобой… Мне уже двадцать семь, тебе тридцать. Может, хватит для себя жить, может, пора аиста заказывать, пусть ребёночка в клюве принесёт?

— Я не против. Можно прямо сейчас ему позвонить – и капитан притянул жену к себе и поцеловал ей руку.

— Ой, у тебя ж мясо подгорит!.. Меня совесть замучила, что с усыновлением этим сунулись. Дед Камов обиделся. Едва вытянула у него, что они вчетвером малыша поднимали. Скажи, как зовут поварих рыбацких? Побегу, поговорю с ними по-нашему, по-женски, про всё.

— Это Марфа Андреевна и дочка её, Любаша. Дочь замужем за рыбаком. В пристройке ко второму дому живут. Для Андреевны пристроечку к пристройке пристроили. Но она всё у Любаши пропадает. Ты же недолго, ужин остынет.

— Три минуточки, Игорь, и — как лист перед травой!

— Знаем мы ваши листья…

Зотов вышёл проводить жену, и, когда она  уже ступила на берег, вдруг крикнул вслед:

— Слушай, а сеноставки – это что за звери?

— Это такие шныристые каменные зайчики с короткими круглыми ушками. Они умнее слона, свистят и запас делают!

— Каменные зайцы? Свистят? И не слыхал никогда!

— Какие твои годы? У тебя всё впереди!

— Н-ну, з-заяц, погоди!

Римма рассмеялась, помахала мужу рукой и заспешила вверх по тропинке.

Минут через пять мужчина тоже спустился на берег и пошёл по кромке воды вверх по течению. В полукилометре от причала была тихая заводь, переходящая в овражек, буйно заросший иван-чаем, ивняком и осокой.

Под лучами заходящего солнца остроконечные колонны цветов иван-чая светились пурпурным царским светом.

«Никакой аист не устоит перед таким волшебством!» – решил капитан и сорвал три крупных тяжёлых цветка.

  1. Немножко о прошлом

После первых слов приветствия и знакомства разместились за чайным столиком.

Марфа Андреевна позвенела ложечкой и нарушила молчание.

— Значицца, это вы с Игорем «усыновители»? Игорь-то – свой парень, не ожидали от него. Мужики, как узнали – злые ходят.

Парнишко у всех на глазах вырос. Как в войну, сын полка. Все к нему с добром, все любят. И дитя это знает. Даже на слово берегутся парни при нём, а ты вдолби мужику, чтоб не ругался: ну-ко!

— Мы убедились, что уже есть у ребёнка семья, и просим прощения за переполох.

— Так-то лучше! – старушка поджала губы и опять зазвенела ложечкой, – а ты пробуй, капитанша, пробуй варенье наше из хвойных лапок весенних. Кисленькое, душистое и от кашля идёт.

Римма едва заметно улыбнулась:

— Марфа Андреевна! Пожалуйста! Расскажите-поведайте мне историю добра молодца Устюгова Ивана Георгиевича. Я с ним сегодня полдня провела и в полном восхищении, и хочу знать о нём больше. В моей просьбе прошу не отказать!

Любаша, сидевшая рядом с матерью, рассмеялась и подвинула гостье корзиночку с домашней выпечкой.

— Угощайтесь! Мама, позволь, я расскажу, а если чё не так, ты поправишь.

— Добро, донюшка.

— Рима Юрьевна! Послезавтра пароход придёт большой, белый туристический. И будет здесь стоять сутки, либо двое. Вот с того парохода всё и началось тогда.

Самым первым рейсом, в середине июня, ещё остатние льдины шли по реке, прибыла молодёжь с юга, аж с Чёрного моря, цельный школьный класс, последний звонок на северах отгулять.

Задумка, конечно, хорошая. В июне тут не весна, а диво дивное: ледоход, птица перелётная, рыбы не меряно, солнце не заходит, комара ещё нет. Так они, как в кино попали: гагары-гитары, костры до неба и танцы-шманцы на берегу. Наши парни им экскурсии на лодках, а вода высокая, глубокая, лодки поверх кустов идут, меж кустов рыбы плывут — засмотришься! И уговорили капитана аж трое суток стоять.

И стал наш Георгий-Егор одну девицу-красавицу всё чаще катать, и завёз её в свой балок на озере: в большую воду протока открывается — езжай не хочу.

А как прошло три дня, и он загрузился на пароход и поплыл с туристами вниз до устья. Туда-обратно полторы тысячи км и десять дней ходу. Назад и не останавливался этот «турист» только прогудел с фарватера, а Егор сообщил по рации, что у них с той девицей любовь, и поехали они в город заявление подавать.

Вернулся с женой: ему тридцать, ей восемнадцать. Сам сияет как новый пятак, она глазки вниз дёржит. Поначалу отгородились занавесочкой, а потом парни всей бригадой им пристройку пристроили, вот где сейчас дед Камов с Иваном живут.

И кинулась Алевтина мужу помогать: рыбу из сетей выбирать, шкерить[17], солить, сушить, коптить. А навыка ж нет. Дома на пианинах играла, пальцы тоненькие, к рыбацкой работе не свычные. Соль руки проела, комары загрызли, тоска напала.

Стал Егор её жалеть, стал дома оставлять. Хватает женщине домашней работы: готовки, стирки, уборки. Оказалось, и это не в силу. Отец какой-то «манагер» крутой у неё, мать – училка музыкальная, домработницу держали.

Стала плакать наша Аля, стала на юг смотреть да задумываться. Егор поначалу гоголем ходил, а смотрим – голову повесил.

В ноябрю, как началась длинна ночь, уехали сезонники. Нас две семьи тока и осталось. Лампа, печка да радио, – вот и все радости. Если кто с метео забежит в гости, так событие. Мы-то привычные, а у ней всё глаза на мокром месте.

В конце январю солнце показалось, так она книжек-журналов насбирала по домам, в шубу закутается, сидит у окошка часами. И то хорошо: повеселела вроде.

В начале марта говорит ему: «Пора».

 

Вертак прибыл, я с ними полетела. В таком разе всё лучше, если женщина рядом. Врачица посмотрела и говорит: «Оставляйте.»

Егор улетел, нельзя надолго точку бросать. Я у родни в городе опнулась. Чуть не каждый день звоню Алевтине, через день принесу, чего скажет. И ему жешь звоню, сердце успокоить. И он мне невесело так: «Ты чаще звонишь, чем Аля. В разговоре другая она стала, и голос другой…»

 

Ну, короче, родился мальчишечка три кило. Всё путём.

Только не грудью она кормит, а с бутылочки, молока не было. Забрал их Егор с роддома, они в гостинице эропортовской ночевали. Так она рано утром в магазин наладилась, вроде купить чего. И улетела московским рейсом. Видать, уж заране билетом озаботилась, всё продумала. Остался отцу сын в корзине, да записка от жены под подушкой у мальца.

Вот Егор с дед Камовым, да мы с мамой на подхвате, и подняли мальца. И про то рассказать, дак отдельный сказ.

— Боже! Какая бессердечная мамаша!

— Да чё ж бессердечная-то? Родному ж отцу оставила, не бросила на дороге. И на том спасибо. Ведь восемнадцать лет. Ум не учредился, а тут север, мороз и длинна ночь. И с родителями зуб за зуб нехороший. Тут подвинешься до жёлтого дому…

— А скажите, Любаша, разве не сделал Егор попытки вернуть жену? Ведь не шутка. Ведь родная мать ребёнку!

— Как же. Пробовал он. Года через два, уже лопотал Ванюшка вовсю, поехал к родне своей на то Чёрное море. На папаню натакался. Тот и говорить не стал, дверь захлопнул.

Ладно.

Нас так просто не возьмёшь. Он маманю на работе отыскал. Долгий разговор разговаривали.

Оказалось, Алевтина в заграницу замуж пошла. В стране Норвегии живёт, в институте учится. А что дитя у неё, и с мужем не в разводе, не сказали тому человеку, обманули нехорошо.

— Это уж такая семейка, видать…

— Да кто ж их… Наверняка ведь не знатко. Посуди сама: Егор, наш, конечно, видный парень. Ладный да крепкий, на работу жадный. Когда и выпьёт с мужиками, синяка кому поставит или ему. Ну, посмеются, и все дела. Но детдомовский. Школа да армия — вся учёба. А какие те классы в детдомовской школе? Никакие не классы, баловство одно.

Она же от грамотных, уважаемых родителев, отличница, музыкальница, правильный разговор, правильно обхождение, и языки знает. Не раз слышала, пеняет ему: не так, мол, надо говорить, а вот так. Ну, он усмехнётся, вроде как согласится, а сам всё по-своему, как привык, как все.

Сложилась бы у них жизнь семейная? Не знай, не знай…

Егор, как возвернулся с того Чёрного морю, тут же в Загс зашёл и развёлся.

Копию мамаше еённой отправил, чтобы, Аля, значит, без сумлениев жила.

И остался Ванятка на руках у двух мужиков. Да мы помогали.

Егор с те поры курить стал. И так-то курить стал, прям пачка за пачкой…

— Погодите, Любаша! Не знала я, что Георгий детдомовский. Думала, дед Камов родной дед мальчику.

— И хотела от родного деда внука забрать?

— Договариваться приехали. Тяжело ведь пожилому человеку.

— А ничё не тяжело. Мы же рядом. Да и не отдаст никакой суд чужим людям дитя малого. У него, почитай, мать жива, отказа письменого нету, родные дед и бабка живы, отказа нету. Да не то что усыновить, в опекунство не отдадут при таком разе!

Вот и живёт малой у нас впотай: узнают — заберут в детдом. И отцова планида на дитя перейдёт. Надо оно нашим? Не надо. И помалкивают все. Документ его, Свидетельство о рождении, у деда Камова лежит.

Как сказали ему врачи, что Егору с неделю осталось, так он, выплакамшись, в опеку съездил и пошептался там. И, вроде, сказали ему: «Пока ищете родню, пусть у вас живёт.» А сколько это «пока» пять лет или десять не сказали.

Вот и смотрим на солнечко наше да трясёмся, а пуще всех дед переживат, малой ему родней родного. А щас, как Егор ушёл, – так вопше!

— Никанор Зосимыч тут завсегда жил, – добавила Марфа Андреевна, – уж я здесь тридцать лет, и мужа, и сына тут схоронила, а дед Камов и до нас был, и раньше был, и всё такой же крепкой да бойкой, всё такой же седой и с трубкой всё той.

— Мне вот что не понравилось у деда Камова: мальчишка у него поварёнком работает. Вроде, и не заставляет его, вроде, игра всё это, а ведь нельзя!

Детский труд запрещён, узнает начальство — подсудное дело.

— Какой там детский труд! Парнишко рад помочь, аж из кожи лезет, да и всегда рядом дед, всегда присмотрит за ним.

— Наверное, не всегда! Да и как уследит стар человек за шустрёнком таким? Ваня при мне один на один печёнку жарил. Как забрался он на свою шаткую лесенку, так у меня дух захватило: тихонько встала за спиной.

А ну осклизнётся и упадёт? Руку-ногу сломает, не дай Бог? Или жир горячий в лицо? Или кипяток на себя опрокинет? Ведь и взрослый-то не раз у плиты обожжётся, а тут дитя-шестилетка!

Любаша окинула гостью долгим взглядом, встала, заварила свежего чаю, налила всем по-новой. Не на три минуты, на добрых три часа растянулась беседа. Под конец Марфа Андреевна острожно спросила:

— Сказали Вы мальцу?

— Нет, язык не поворачивается… Игорь обещал, но гляжу, и он не смог… Может, дед Камов?

Любаша покачала головой:

— Не станет. Не сможет просто… Надо, чтоб кто чужой, тогда не так больно. Малец знает что такое смерть. В прошлом годе рыбак утонул. Тут, на горке, и похоронили. Ваня плакал, аж с лица спал. И вопросов назадавал потом. И все такие, что и взрослому ответа не знатко, не то что дитю объяснить…

Когда Римма Юрьевна попрощалась с хозяйками и пошла по тропинке вниз к реке, услышала лёгкий хруст под ногами и увидела белый налёт на мху.

Заморозок!

«…Ночью вполне может морозок ударить, небо, вишь, чистое стало», — услышала она детский голосок и жаркая волна радости прилила к лицу.

«Милый малыш! Это значит, что комар «приужахнется», и можно будет ходить без этой нелепой антикомариной шляпы!

Непременно уговорю капитана остаться ещё на день! И пойдём с тобой гулять, и янтарь собирать, и рассказы твои преинтересные слушать!»

Над рекой в полнеба размахнулся закат. Или рассвет? Боже, какое это чудо – жизнь на Земле! Какое это чудо – жить на Земле! Какое это чудо –  видеть, корабль на воде и мужской силуэт на носу! И бежать, бежать, вбежать, окунуться в облако родного запаха, в сильные, горячие руки мужские!

  1. Вырезка и «кругло железко».

«Говорит Москва! Московское время – шесть часов»! – звякнуло радио. И добавило детским голосом: «А на самом деле уже десять у нас!»

Солнце нагрело щёку, рассыпалось по каюте, блестело на подоконнике, играло на потолке.

«Ах, Соня-засоня! Вставай, а то ум заспишь!»

Наскоро выпив чаю, Римма Юрьевна заспешила к жилью рыбаков.

«Дома ли пострелёнок? Обещала с утра пораньше, и надо же проспать!»

Пострелёнок был дома!

Сидел он на низеньком стульчике в пристройке. Справа – большая куча собранного ранее хвороста, слева – собака.

Увидев женщину, вскочил и побежал ей навстречу, протягивая руку для приветствия:

— Здравствуй, тётя Римма!

Римма наклонилась и чмокнула мальчика в щёку:

— Здравствуй, Ваня!

— Я Иван, тётя Римма!

«Ишь, упрямый малец!» – едва не вырвалось у женщины.

— Хорошо, Иван. Извини, забыла. И вообще извини: обещала да проспала…

— Это бывает, тёть Римма, я сам такой!

— И что ж ты тут строишь из хвороста?

— Я не строишь, я перебираишь: какие на дрова, какие на вырезку.

— На вырезку? Вырезка – это же кусок мяса!

— Мя-а-са? Не-эт! Это дедушко ножичками фигурки вырезывает!

— А-а-а! Понятно. Давай помогу тебе выбирать?

— Давай! Вот смотри: я и веточки, и корешки толстенькие собирал. Если хоть немножко похоже на птичку, зверушку, шмеля там, дракончика или что — направо клади. Если ни на что — налево, печку разжигать.

В руки Римме сразу же попался толстенький корешок, очевидно, выросший среди камней: растущая древесина, «обтекая» камешки, образовала небольшие уродливые углубления-карманы. Некрасиво. И положила корешок налево.

— Не надо в печку, тёть Римма! Деда песок вытряхнет, кору выскоблит, где поправит, где убавит, и получатся пещерки. В них гномов приклеит, сеноставок, куропаток, цыпляток, и будет крррасота. Туристы с парохода тока так раскупают! Вот увидишь. Но надо время, чтобы высохло, и камушки резные надо под цвет найти.

— Так Никанор Зосимыч и по камню режет?

— Да. Ты же видела большую миску на столе, где печёнка лежала? Это дедушко из мыльного камня сделал. И камень тот разный бывает. Чёрный, серый и красный в жёлту полосочку. Он мяхкий, как дерево, можно ножиком. Только крупные куски редко пападают. Больше маленькие. Вот с них и делает он фигурки забавные. У него и ножик такой, как палец согнуть. «Кругло железко» называется!

— Я видела, как резчики режут по дереву. Это долгая работа. Наверное, не успеете на завтра?

— Не успеем, конечно. Это уже для другого или третье-четвёртого «туриста». Но у нас готовые есть! Мы зимой много сделали. И щучьи головы сушёные есть, и кумжевые и тайменевые. Деда им глаза делает из мяхкой бутылки. И нарисует. С пятнушками-жилочками. Хитрющие! Так и кажется, за палец цапнет!

И совсем маленькие щучки есть. Дед их крепко-накрепко солит, высушивает, лакировает и на веточки приклеивает. Получается щука на дереве! Туристы смеются и покупают.

— Зачем же маленьких щук ловить? Какой с них толк? Пусть подрастают.

— Так нарочно же не ловим, они сами попадают.

— Как это сами?

— Очень просто: Представь себе: стоит сеть, ячея – с коробок спичечный. На большую рыбу это. Мелочь проскакивает и плывёт себе дальше. А щуки жадные! Гоняются за селёдкой, пасть раскрывают. Селёдка — ррраз и проскочила! А щука зубами зацепилась! Начнёт биться-трепыхаться, ещё и жабрами запутается, и стоит. Проверяем сеть: если живая щучка (мы мелких «иголками» называем), отпускаем. Наши парни щелбана им в лоб дают, чтоб жизнь мёдом не казалась, и пусть плывёт, а я не щёлкаю рыбок: жалко.

А если погибла «иголка», дед её солит-потрошит, высушивает, лаком покрывает — и на продажу. В прошлом году мне пальто купили. Шарф и варежки из толстых тёплых ниток. Валенки и лыжи. Деду – шапку и рукавицы, большущие такие, тепло в них, хорошо! Мне до локтя, я часто брал. И потерял одну. Ходили искать, и Найда нашла!

— И не ругал тебя?

— Нет.

— А вообще, ругает тебя дед?

— Нет.

— Никогда-ниприкогда не ругает?

— Н-ну, иногда… А чаще – закурит трубку и посмотрит внимательно так.

— Как Найда, когда щенки у неё? Как медведица?

— Вот! Похоже, да…

— Значит, вы вместе с дедом в город по магазинам ездите. Зимой? По льду?

— Нет, что ты! Мы всё заране. Вот напродаст дедушко на много денег, и у нас праздник тогда!

Идём брать «туриста» на абортаж! Так дед говорит. У них там буфет на втором борту. И в нём всякие вкуснятины. Я один раз увидел длинную-предлинную конфету. С меня ростом! Красота, как радуга! И дед купил. Оказалось, обыкновенная, леденцовая и толстая такая: неудобно сосать. Я немножко пошмурыгал, а потом мы с папой её молотком на кусочки разбили и парням для чаю дали.

— А разве в буфете продают валенки, да шапки, рукавицы?

— Так-то не продают, конечно, но если скажешь, тётя продавчиха запишет и потом привезёт. Они же часто туда-сюда.

— Па-а-нятно…

— Ещё дедушко трубочный табак покупает. Он вкусно пахнет, только чихательный очень. И ещё покупает спирт, две бутылки сразу, и – быстро по карманам, чтобы наши не видели, а то выпьют!

— Так он в одиночку пьёт?

— Нет, что ты, тётя Римма! Он только на Новый год или День рыбака. А так — чтобы лак делать.

— Из спирта лак делать?

— Да. Мы на озёрах янтарь собираем. Дедушко разобьёт молотком мелко и в спирт покидает. Он, как сахар, растворяется, и лак получается. И тем лаком он этих сушёных «иголок» и вырезки кисточкой намазывает.

А глаза бутылочные даже два и три раз. Блестят как живые!

Приезжал священник церковный из города и хотел купить, а дед ему так отдал. Такой лак для икон само хорошо.

— Слушай, уже одиннадцать! Тебе не пора обед готовить?

— Нет. Сёдни особый день: в избе дедушко с тётей Любой печку меняют: не железная будет, а кирпичёвая. Пониже гораздо, чтоб теплее в доме, и чтобы мне без ступенек, а то я уж чебурахнулся два раз. Поэтому парни сёдня сами готовят на костре, а я хворостяшки разбираю. Попожжа на озеро пойдём: кумжа стала икриться. Деда сетёшку поставит, мне янтарь собирать. Пойдёшь с нами? Это рядом, за горкой. Там балок наш, лодка, и сети. А вечером назад.

Услышав, про печку, Римма Юрьевна стразу вспомнила долгий, внимательный взгляд Любаши. «Оперативно они за дело взялись, умницы!»

— С удовольствием пойду. Что брать с собой?

— Рюкзак, есть? Возьми. На обратном пути будем дикий лук резать на зиму. Дедушко его крошит мелко и солит в банках, чтобы зимой в суп.

— Дед-то у тебя, прямо чудо-дед: и рыб ловец, и лук солец, в дуду игрец!

— В дуду не знаю, на балалайке может. Заслушаешься его. А папа мой на гитаре. И двое парней на гармошке. На праздники весело у нас. Метерологши приезжают и пляшут. Иногда и с заповедника которые.

  1. Великая подмышечная теория и прочие чудеса

На озеро вышли впятером: матрос Алёшка Жилкин с ружьём за плечами прибился к честной компании. Когда перевалили за горку и вышли на протоптанную во мху тропинку, Алёша с дедом ушли вперёд, чтобы как можно быстрее поставить сеть.

Иван отстегнул поводок, и Найда побежала впереди. Мальчик, вприпрыжку, за ней, сшибая камешки на бегу. Тропка шла по берегу вытекающего из озера ручья. Течение было медленным, русло петляло в живописных берегах, покрытых зарослями карликовой ольхи. Под кустами шныряли куропатки, на плёсах дремали утки, выводок небольших чёрных гусей с красно-белыми узорами на голове и груди неспешно скользнул в воду и, тихо гагакая, поплыл по течению.

— Ваня! Это что за гуси такие красивые?

— Это краснозобики[18]. Редкие совсем. Им сделали заповедник. И не охотятся на них. И на лебедей не охотятся, и на малого гуся-пискульку.

— Значит, есть и другие породы, на которые охотятся?

— Есть большие такие гуси-гуменники. Краснозобые не пугливые совсем, а гуменники очень осторожные: близко не подойдёшь. Ещё есть белолобые и казарки чернозобые. Их можно стрелять. Но парни гусей не стреляют, на оленев ходят: мяса больше. А Сашка Бумажкин говорит, что на перелётных птиц надо совсем запретить охоту, потому что они тепло делают, снег тает, и весна приходит.

— От птиц весна бывает?

— Да. Без перелётных птиц не было бы весны на Севере. А весна – это же для всех радость-прерадость! Так что без птиц жить нельзя.

— Ой, как интересно! Объясни, пожалуйста, как это они тепло делают.

Иван глянул на собеседницу искоса;

— Это долго объяснять… Не знаю, поймёшь или нет… Я собразительный и то не сразу понял.

— Вот не сказала бы! Если б сообразительный, уже бы книжки читал, а ты только на коробках! Тебе целых шесть с поволиной, а я уже в пять читала и даже в библиотеку записалась!

— Ага! Ты же видела: у меня других дел полно!

— Человек и должен много дел уметь. И папа твой, и дед, и парни ваши — все много умеют. Это нормально, а то прокиснешь!

— Ха-ха-ха! Так дедушко на рыбу говорит, если протухнет, а на человека так не говорят!

— Говорят, ещё как!

Иван отпустил руку женщины, выбежал на тропинку вперёд, обернулся и внимательно глянул ей в лицо. Весёлые искорки так и прыгали в его серых глазах:

— Тётя Римма, ты нарочно меня дразнишь или всамделе так думаешь?

— В самом деле, конечно, ведь мы же не дурачимся, мы о серьёзных вещах говорим! – Римма Юрьевна сделал строгое лицо, – весна и перелётные птицы — это же очень важно, это надо знать!

Иван вздохнул и почесал переносицу:

— Конечно, важно. Так слушай, не перебивай.

— Обещаю! – и Римма крепче ухватила маленькую горячую ладошку. Чувствуя, что сейчас расплачется от счастливого «сжатия сердца» и, боясь испугать ребёнка, шагнула в сторону, сорвала пучок травы и стала грызть самый толстый стебелёк, быстро моргая и часто дыша. Немного придя в себя, опять взяла мальчишку за руку:

— Значит, весна бывает от птиц?

— Не только от птиц. Главное – солнце. Но птицы очень-очень помогают, они, воздух нагревают!

— Не может быть! Птицы же маленькие, а воздуха вон сколько!

— Не такие уж маленькие. Гуси и лебеди большие птицы, и утки, и гаги, и чайки, а само главное, их много-премного, аж по всему небу до края!

— И как же они нагревают?

— Ты бегала когда-нибудь быстро-пребыстро?

— Конечно! И в школе, и на соревнованиях, и просто так.

— А было тебе жарко-прежарко?

— Конечно! На стадионе хоть и в лёгонькой одежонке бегаешь, а так нажаришься — с ходу бы в воду!

— А приходилось одетой?

— М-м-м… Вообще-то да.

— И что ты делаешь, когда одетая и жарко?

— Что делаю? Раздеваюсь!

— Вот! А гусь не может раздеться: у него перья приросшие!

— Зачем же ему раздеваться?

— Так он же издалекым-далека летит, и крылья у него, может, мульён раз махутся!

— Н-ну, может и миллион…

— А тело у него и так горячей человеческого, Сашка сказал, а тут ещё столько лететь и махать, и махать! И так бы все птицы сомлели от сильного жару и на землю попадали, как дядь Серёжа из бани выскочил, и до реки не добежал, упал.

— Ой! И что?

— А ничё! Оклемался, но в парную без шапки больше не ходит.

— Что-то не пойму я тебя, Иван. Начал про гусей, а свёл на баню!

— Это, чтоб ты поняла, что жару тяжело терпеть — хоть голый выскочишь!

— М-м-м…

— Представь: перелётные птицы перегреются и будут падать. И разобьются с такой высоты, и ни одной не останется! И как тогда жить?

— Да-а-а без птиц — эт-то не жизнь!

— Конечно! И знаешь, что придумала мудрая природа?

— Мудрая природа?

— Да. Догадайся, что она придумала!

— Хоть сто лет гадай, не догадаешься!

— Правильно! Там не гадать, там смотреть надо. Если в подмышки им заглянуть — нет там никаких толстых перьев, только чуть-чуть мелкие и пушок такой мяконький. И всё.

Когда крыльями машут, лишний жар с подмышек выходит, воздух нагревает, и снег тает, и весна быстрей наступает. Вот так!

— Пнла… бормотнула Римма Юрьевна, сунула в рот спасительный пучок травы и вгрызлась в зелень, переводя смех в подобие глухого кашля, но, чтобы сморгнуть слёзы, всё же пришлось отвернуться.

— Тётя Римма! Зубы надо чистить щёткой, а не пучком травы. Кусочек застрял? Так я махом палочку вырежу!

Сказано — сделано! Едва женщина перевела дыхание, как Иван уже протянул ей тонкую заостренную палочку, не забыв похвалить себя:

— Видишь, как хорошо с ножиком? Без ножа нельзя мущине. Мало ли чё бывает. В дороге всегда пригодится.

Римма не успела ответить: ударили два гулких выстрела. Иван крутанулся на пятке и вскочил на валун у тропинки.

— Это, Алёшка! Мясо в дорогу добывает. Многие так делают, чтобы не покупать.

— Тут же заповедник!

— Нет. Заповедник аж вон там, на границе леса. Тут можно стрелять.

— А лицензия есть у него или браконьерит?

— Не знаю, но всё равно не браконьерит. Он ведь с дедом. Значит, добычу пополам. Наши на себя запишут, и все дела.

— Как это на себя запишут?

— Мы называемся: рыбозаводские рыбаки. Но начальство требует, чтобы и мясо тоже добывали. Город же большой, а зима длинная. И привозят нам каждый раз двое дядей лицейзии. Один дядька с рыбзаводу, полуглавный начальник, а другой дядька с городу, полуглавный охотинспектор. Кобура у него, фурашка, на затылке трещина. Живот толстый, а голос писклявый. Много привозит: и сто, и двести. Я думал, это целая пачка красивых толстеньких картинок по одной на оленя, а всамделе просто одна бумажка, и там написано сто или двести. И большая синяя печать.

— А дорогие эти лицензии? Может, дешевле мясо в магазине покупать?

— Нет. Дедушко говорит, лицейзии дешёвые, потому что диких оленев слишком много, и надо их «выбирать», а то всё съедят и тундру вытопчут. А потом похудеют и с голоду помрут. И домашние олени похудеют и с голоду помрут. И волки с волчатками похудеют и с голоду помрут. Жалко их ужжжасно…

А медведи далеко-о на юг, в настоящую тайгу, за малиной уйдут. И станет тундра пустая, и наши рыбаки все уедут на материк, потому что каждый день рыбу кушать никому не хочется.

Ой, олешки бегут! Выстрелов испугались… Хочешь посмотреть? Тогда давай прятаться, ветер от них к нам, не сразу почуют.

Оба нырнули под бережок и затаились в кустах. Олени бежали чуть в стороне от натоптанной тропинки, Иван обеими руками держал собаку за ошейник.

— Тёть Римма и ты, а то, как рванёт!

Римма Юрьевна тоже ухватила ремень ошейника.

Никогда не видела она диких северных оленей. В неспешно бегущем стаде было голов до тридцати. Крупные, упитанные быки с огромными кирпично-красными рогами, на которых болтались странные чёрные ленточки, быки и бычки поменьше, за ними важенки с телятами, а последними ковыляли два хромых оленя. Но ковыляли бойко, стараясь не отстать от стада.

— Ваня, хромые – это подранки?

— Нет, копыткой[19] болеют. Такие в каждом стаде бывают. Волки их махом догоняют… Т-с-с!

Передовой табунок пробегал буквально в пяти метрах. Даже видно было толстые, как палочки, ресницы на больших чёрных глазах и длинные белые волосы у быков, растущие по всей длине шеи, но внизу.

«Грива наоборот!»

Пропустив первую группу животных, Рима поинтересовалась шёпотом:

— А что это за ленточки у них на рогах приклеены?

— Это не ленточки, это на пантах шкурка лопается и отпадает.

— Стой, стой, погоди! Какие панты? Рога же!

— Ещё не рога, а ни то, ни сё пока. Надо чтоб закостенели.

— Ваня, поясни!

Мальчик вскинул на гостью глаза. Наверное, ему хотелось снова напомнить этой милой, но забывчивой женщине, что его зовут Иваном, но тяжело вздохнув, лишь сообщил шёпотом:

— Помнишь, как у мюнхаузинского оленя от вишнёвой косточки на лбу вишенка выросла?

— Конечно!

— Мюнхаузин – брехунец ещё тот. Если косточка волшебная, конечно, может вырасти деревце. Но это будет не настоящее деревце, а оленевое, понимаешь?

— Н-ну…

— А раз оленевое, то роговое!

— Роговых деревьев не бывает, Ваня!

— В сказке бывают! Но сначала обязательно вырастут панты. Это такие мягкие, гибкие веточки. На них шкурка с волосиками, а внутри кровь. И быстро растут. А когда становятся крепкие, тогда шкурка лопается и отпадает. Бесшкурные панты называются рога. Видишь, как просто!

Подошёл второй табунок. Передовая важенка вдруг резко отделилась от группы, направилась к береговому обрыву и с шумом втянула воздух. Римма смогла убедиться, что выражение «глаза на лоб полезли» справедливо и для животных. Глаза оленухи буквально вылезли из орбит и стали похожи на черные яблоки. Резко всхрапнув, важенка встала на дыбы и забила в воздухе передними ногами, как бы говоря: «чур меня, чур!» Едва опустившись на все четыре, она взяла с места в карьер. За ней всё стадо. Миг – и олешков не стало, как и не было никогда!

Римма отпустила ошейник и подняла руку козырьком ко лбу. Почувствовав слабину, Найда рванулась и была такова.

— Вот вреднючая! – Иван потёр покрасневшую ладошку и рассмеялся.

— Найда, Найда! Назад! Сейчас же!

— Она теперь даже меня не послушает! Бесполезно. Ин-стинт!

— Так она разве не дрессированная совсем?

— А кто её будет? Немножко знает, и ладно.

— Так она же всех оленей перекусает!

— Нет! Даже не догонит. Может только хромоножку какого. Тогда под выстрел поставит Алёше.

— Зачем же? Разве не хватит одного?

— Хватит. Ни дед, ни Алёшка зря не будут стрелять.

— И что?

— Ну, покрутится она, покрутится, полает до хрипоты и отпустит олешка. А вот на нас обидится: будет ходить мрачная и смотреть букой, но потом ин-стинт у ней кончится, и станет опять хорошая, весёлая собака!

Так, за разговором, они прошли очередной поворот ручья и вышли к озеру, на берегу которого дымил трубой чёрный балок с односкатной крышей, похожий издали на большой скворечник.

  1. Расставанье

Янтарные камешки оказались маленькие, угловатые, не окатанные водой, будто и не в озере найденные. Алёша Жилкин объяснил:

— Это не настоящий янтарь, а просто смола «невызревшая». Ещё и морозом разорвало чуть не в пыль. Геологи говорят, надо этим каплям ещё пару миллионов лет полежать, тогда затвердеют и станут каменными, дозреют до настоящего янтаря.

Иван прилежно собирал камешки в стеклянную баночку и такую же дал Римме.

За ужином у костра мальчишка бросил на угли несколько крупинок этой древней смолы. Густой запах свежей хвои встал над костром. Найда принюхалась, чихнула и отошла подальше, Иван, напротив, помахал рукой от костра к себе:

— Люблю такой запах! Прям, как лиственнички наши весной, правда же, дедушко?

Никанор Зосимыч кивнул. Он курил трубку, щурился на закат и улыбался.

Ближе к вечеру мужчины проверили сеть. Рима увидела, как дед Камов проводит рукой по светлому брюху бесчешуйной рыбы, и как стекают-выкатываются из неё блестящие оранжевые горошины.

Алёшка уложил в свой рюкзак часть мяса, Дед упаковал в свой три большие рыбины, а Римме и мальчику дал по одной поменьше.

На обратном пути нарезали перьев дикого лука и тоже рассовали по рюкзакам.

Детская ладошка уютно угнездилась в руке женщины, не хотелось отпускать. Римма шла нарочито медленно, они с Иваном сильно отстали от мужчин. И молчать не хотелось, а хотелось слушать голос-колокольчик, когда-то теперь доведётся?

— Иван, а ты был когда-нибудь на материке?

— И даже три раз! Первый плохо помню, я тогда ещё маленький был. Очень там интересно, только болею я всегда, а в этот раз даже папа заболел. Тока-тока мы возвернулись в ледоход, ледоход надо обязательно видеть, как его в больницу забрали, прям беда…

— А чё ж ты болеешь, Ваня.

— А врачица сказала ему… иму… имутет слабый, а микробов много, – потому.

— А чё ж слабый иммунитет?

— А потому слабый, что к микробам надо привыкнуть, а у нас их нет. Как тут привыкнешь, если нет?

— А чё ж микробов нет?

— А холодно зимой, замерзают они.

— Вот как!

— Да. Они ж маленькие совсем, меньше-пременьше комара. И замерзают. Но не жалко их ничуть, потому что вредные они.

— Какой же вред может быть человеку от такого маленького существа?

— Они через рот в кровь забираются. И от них яд бывает. И болеют люди, и даже могут умереть, как мама моя, – и голос малыша дрогнул.

— Кто тебе сказал такое?

— Папа сказал…

У Риммы перехватило дыхание. Захотелось крикнуть во весь голос: «Жива твоя мама, Иван, и мы обязательно её разыщем!» Но сделав пару глубоких вдохов, она поспешила поменять тему.

— Ну их, микробов этих! А Вы там в городе жили или в деревне?

— В деревне. Там у папы друзья. У дяди Миши мы жили.

— И там небось, корова у них и молоко своё?

— Да. И ещё у них коза с козлятками и козёл. И красивый петух, драчливый ужжжасно! Летает через забор соседнего петуха задирать. Ругались, соседи…

И поросёнок там, в стайке живёт, и куры-утки-гуси в сараюшке. Куры просто так бегают, а гусей-уток надо на речку выгонять, чтобы паслись. И это просто: хворостинкой машешь, они сами дорогу знают.

А когда через луг проходишь, там здоровенный бык Балан с кольцом в носу. Он на цепи пасётся. И мычит м-м-му-у! И копытом землю роет. Страшный вопше! Мы его боялись далеко-о кругом обходили, только дяд Панкрат не боялся. Принесёт ему два ведра воды и говорит строгим голосом: «Пить!» И бык пьёт.

Потом дядя Панкрат берёт его за цепь и переводит на другое место, где травы побольше и за дерево привязывает.

— А почему же у него кольцо в носу?

— Это чтоб не задавался, не брыкался, на людей не бросался. Нос — самое больное место у быков. Если не хочет воду пить или на новое место идти, то дядя Панкрат его цепью за кольцо дёргает, и становится быку больно, и он слушает дядю Панкрата.

— Чё-т не хочется про быка… А другого ничего не было интересного в деревне?

— Да сколь хочешь там интересного! Но мне самолучше глянулась ежиха с еженятами.

— Ну-ка, ну-ка!

— А приходит к ним каждый год ежиха с еженятами. То пять штук у неё, то три, то шесть. Такие хорошенькие, маленькие как яблочки с голубыми иголочками и не колючие совсем, а мяхкие те иголочки, а ежиха как домашняя. Придёт и носом фыркает, туктукает: молока просит. Тётя Глаша ей молока в блюдечке вынесёт. Она пьёт и еженята пьют, лакают маленькими розовыми язычками, а мы радуемся.

А потом ляжем на пузо и смотрим, как они ходят. А ходят они смешно, как медвежата, а ноги у них совсем как человеческие, а пяточки вопше точь-в-точь!

Был тогда дождик небольшой. Ихний сын Толян, в пятом классе который, в луже палочкой грязь размешал, чтоб кеся-меся получилась, сверху лопатой пригладил и говорит:

— Смотрите, мелюзга, что щас будет! – Блюдечко с молоком на краю той заровненой лужи поставил и давай языком щёлкать, ежиху подзывать.

Притопала она из кустов с еженятами, а надо ж ей это место перейти. Туда-сюда понюхала поросячьим носиком своим, а везде одинаково мокро. Ладно. И пошла через кесю-месю к молоку. И на ровненькой грязи еённые лапки отпечатались, и еженяткины поменьше. Ну, прямо будто малю-у-усенькие человечки пробежали. Так интересно-преинтересно, мы аж засмотрелись все.

А он маме своей кричит:

— Ма! Сюда гномы приходили, следы оставили!

Тётя Глаша посмотрела и руками плеснула:

— Ой, и правда! Будто крошки-детки пробежали! Это кто же тут был?

— А мы ей:

— Это ежиха с детишками!

Тут побежал Толян за фотоаппаратом и следы те «гномные» заснял. Говорит:

— Покажу в школе, пусть гадают кто!

А потом мы стали босыми ногами по той кесе-месе ходить и каждый свой отпечаток делать.

И так нам понравилось, что до вечера и ногами и руками баловались и даже пробовали носом печатать. И смеху было, и спать нас едва загнали!

— Конечно, это интересней, чем грубый, здоровенный бык!

— С быком ещё другой случай был.

— Слушаю внимательно.

— Когда мы с папой в электричке в эропорт ехали, сели к нам напротив парень и девушка, наверное, старшеклассники уже. У обоих кольца в носу! И в ушах, и бровях, и в губах кольца, прям по нескольку штук!

Я сначала и дышать не мог, а потом спомнил того быка Балана и стал так смеяться, аж на весь вагон. Папа меня ругал и за рукав дёргал, а я всё смеюсь — не могу.

Тогда они встали, фыркнули и ушли. Хорошо, папа рядом был, а то дали бы по шее!

— И правильно бы сделали. Нельзя смеяться над людьми, даже, если странные кажутся.

Иван вздохнул и замолчал. Уже подошли к избам. Над рекой полыхал закат, в синем небе мерцала звезда.

— Тётя Римма, ты – утром?

— Да. Раненько отчалим. И так задержались.

— Приезжай ещё! Город — это скучно: пыль да бензин. А у нас живой уголок. Скоро Сашка Бумажкин вернётся. Он много-премного тебе расскажет.

— Непременно приеду, Иван! Что вам привезти?

Мальчик оглянулся на деда. Тот подошёл и присел на корточки. Малыш обхватил его рукой за шею. Пошептались.

А Римма поймала себя на мысли, что завидует деду, что и ей хочется, чтобы детская ручонка вот так легла на шею.

Иван крутанулся на каблуках и убежал в дом. Вернулся с круглой фанерной коробкой, поставил её у ног и снял крышку.

— Тётя Римма! Это тебе от нас!

На круглом срезе древесного пня сидела сеноставка-мама и рядом с ней двое зайчат. Искусно вырезанные из серого мыльного камня фигурки были как живые. Впечатление ещё усиливали раскосые желтоватые глаза каменных зверушек. Римма засмотрелась.

— Хорошенькие, правда?

— Не то слово! Чудо расчудесное. Спасибо Вам, Никанор Зосимович, спасибо тебе, Иван! Что вам привезти из города?

— Если не трудно, табаку трубочного.

— А я хочу медведицу, большую с разговором, как у девочки Оли с метео. Если с медвежонком, то вопше хорошо. А мы с дедом тебе – щуку на дереве! Щука на дереве — это интересно! Правда, же?

— Очень интересно! – не в силах больше сдерживать себя, Римма обняла мальчика и притянула его к себе, – можно, я буду тебя Ваней называть? Мы никому не скажем, это будет такой секрет у нас. Давай?

— Давай!

— Тогда держи пять! – и две руки сошлись в крепком пожатии.

Проснулась Римма от внезапно зарокотавшего дизеля. Мелкая дрожь прошла по предметам в каюте, звякнула ложечка в стакане и качнулось полотенце на крючке. В иллюминаторе плыли чайки, низкое румяное солнце улыбалось из зеркала.

Римма накинула куртку мужа и поднялась на палубу. Буксир уже отошёл на добрый километр от причала и белый след винта медленно растворялся в тёмной воде. Очень хотелось видеть три фигурки, но берег был пуст и печален, лишь дымки из труб поднимались в небо, да блестела в стёклах киноварь зари.

Подошёл Игорь, обнял жену за плечи:

— Сколько раз так так отчаливал, а всё будто внове, всё на сердце тоска.

— Никак у меня из головы Ванины слова не идут…

— То есть?

— Наверное, он не раз спрашивал у отца, где его мама и отец сказал ему, что мама умерла…

— Не годится так про живого человека.

— Вот жешь. Грех … Не знаешь, приглашали к Егору священника перед тем…

— Не знаю, не говорил никто.

— Игорь!.. Если вдруг со мной… Ты прости меня, если чем… делом ли словом… За вольное и невольное… – она зябко передёрнула плечами.

— Да что с тобой Римма? Жить будем сто лет, детей и внуков растить! Алёша! Чай поспел? Озябла хозяйка.

— Пару секунд, капитан!

Лёгкий ветерок прошёл над водой. Солнечные зайчики-пайчики, скобочки- лодочки, заиграли, заплясали от берега до берега, будто Хозяйка медной горы плеснула жидким золотом.

— Наверное потому и назвали реку Огненной из-за расплава этого жаркого?

— Нет. Я читал, что первые «промышленны люди» из Мангазеи попали сюда не пешим путём, а зашли на кочах из моря. Когда подошли к холмам-горам этим, то по обоим берегам горели костры.

— Кочевники шашлыки жарили?

— Наверное, не без этого, – улыбнулся капитан, – но ещё и медь и олово добывали. Бронзовое оружие, посуду пряжки, игрушки, котлы, да божков отливали. Вот в музей тебя свожу, там засмотришься.

Стукнул дверью Алёша Жилкин. Вместо чайника в руке бинокль.

— Римма Юрьевна! Наш пострел везде поспел. Гляньте на мыс.

Над крутым обрывом реки Огненной – громадный плоский камень.

На камне – смотровая вышка с «гнездом».

В гнезде – чурбан вместо стула.

На чурбане стоит мальчик лет семи в чуть приподнятом накомарнике и, положив локти на ограждение, смотрит в большой «взрослый» бинокль.

Рыбак и Сара

Повесть

1. Костёр на пороге

Она всё решила для себя.

Твёрдо решила.

Бесповоротно.

Чтобы не огорчать никого в семье, была она в последний свой приезд особенно внимательной и покладистой со всеми.

В тот день трёхлетние братишки-близнецы и восьмилетняя сестрёнка Ленка угомонились лишь поздно вечером.

Впрочем, какой вечер, когда в разгаре полярный день и солнце три месяца не уходит с неба? Малышей спать не загонишь, пока не сдёрнешь с них накомарники да не проведёшь сквозь дым у костра, чтобы «отвяли» самые настырные кровопийцы.

Простившись с отчимом и матерью, шагнула в лодку и оттолкнулась веслом. Моторчик заводить не стала: не хотелось нарушать волшебную тишину дивной солнечной ночи. Судно ходко пошло по течению, на повороте рыбачка помахала рукой.

– Что-то она сегодня не поперечливая, а покладистая да ласковая. Что ни попросишь: «Да, мама, я сейчас!» – Анна Дмитриевна повернулась всем огрузневшим телом к стоявшему рядом мужу. – С чего бы это?

– В разум входит. Давно пора, скоро восемнадцать.

Хозяйка промолчала. Только сегодня сообщили по рации новость: две девушки из посёлка, ровесницы дочери, вышли замуж. А тут не то что друга сердечного, даже просто ухажёра не было. Да и какие парни, когда дочь почти безвыездно на промысле в тундре?

Помогает отчиму мясо и рыбу добывать, деньги зарабатывать, младших поднимать.

Когда вернулись к дымокуру, Анна Дмитриевна глубоко вздохнула:

– Она с весны такая. Тихая с виду, спокойная. Как заметила, что я беременна. Наверное, думает, что не отпустим её в колледж поступать: работы прибавится. Я её знаю: что-то в уме держит.

Михаил Андреевич подбросил зелёных веток в огонь, ответил не сразу:

– Детей нельзя обманывать. Обещали – пусть едет. Не прохлаждаться же: учиться. И оденем, и денег дадим. Заработала. Лена и Катя подросли, помогут.

– Им в школу. Лёньке в райцентр, в интернат.

Мужчина шагнул ближе к дыму, шевельнул палочкой головни в костре. Тишина стояла такая, что звон комаров казался оглушительным.

– Может, кто из родни пособит, как думаешь, Аня?

Медленно проплывали берега, поросшие кустами карликовой ивы, берёзы, ольхи. Свежие листочки издавали каждые свой запах, соединяясь в густой аромат начала северного лета. Такой долгожданный, такой радостный, такой подарок северянину после долгой зимы.

Юная рыбачка слегка поправляла движение лодки, шевеля то правым, то левым веслом и как в первый раз вбирала в себя окружающий мир. Удивлялась, улыбалась, запоминала, чтобы унести с собой.

Из всех возможных способов она выбрала огонь: меньше подозрений, что сама. И это не больно. Читала где-то, что человек быстро погибает от дыма и сгорает уже умерший.

 

На крутом берегу, приминая траву, сидели ошалевшие от света зайцы.

«Небось, тоже страдаете, ушканы?»

Заяц – ночное животное, незаходящее солнце осложняет ему жизнь. Враги ушканов – волки песцы и совы – высоко сидят, далеко глядят.

У всех детишки пищат. Кушать хотят.

Вот надо оно зайке, чтобы всё время день?

Девушка захлопала в ладоши. Отрывисто и чётко.

Зайцы поднялись на задние лапы, поджали передние и уставились косыми глазами на диво-дивное: проплывающий мимо щёлкающий предмет.

Под кустами карликовой ольхи травка зашевелилась, серенькие ушки там появились: это зайчатки, малые ребятки, им тоже интересно.

Над лодкой со свистом пронёсся большой тундровый «чайк». Сделал круг и налетел снова.

– Гаг-аг-аг! Гаг-аг-аг! (Я тебя вижу! Я тебя вижу!)

«И я тебя вижу! Гнездо на пригорке. В нём мама-чайка головой крутит, в тревоге клювом щёлкает. Малые ребятки, пушистые чайчатки, сквозь перья у неё на крыльях выглядывают. Не бойтесь, не трону».

Вот стайка уток. Сплошь бронзоголовые селезни. Чуть отплыли в сторону. Уточки на гнёздах, а мужья прохлаждаются. Хорошо в этом мире мужикам!

Вот загудел над водой работяга-шмель и плюхнулся в мох под кочкой. Там у него гнездо со шмелятами. Учительница биологии называла шмеля по-латыни – Bombus. И правильно: гудит как бомбардировщик в кино.

«У каждого семья и дети. Лишь у тебя нет. И уже не будет…»

Впереди заблестели мокрым золотом окатанные лбы камней.

Шивера́.[20] Небольшая совсем шивера. Но заговорила, забурлила, закипела вода, заплясала, засверкала тысячами зайчиков, лёгких и радостных, как ладошки братиков-близнецов.

А «там» будут братики?

А солнечные зайчики?

А бомбус?

Тридцать километров прошла рыбачка самосплавом по реке.

И нисколько не устала, не утомилась.

И передумала, решила подождать.

И ещё два дня ходила как потерянная, всё из рук валилось.

Наконец, возненавидев себя за трусость, заперлась в балке[21] на крючок, загнула его пассатижами, чтобы не открыть, и разложила костёр на пороге.

2. День рыбака

– Мама! Мне сон приснился!

– Какое удивительное событие! – улыбнулась мама. – И что же сыночку приснилось?

– Пожар, мама! Будто горы, снег и камни, а над вершинами пламя. И так красиво горит, просыпаться жалко. Жмурился, жмурился, а запах сильнее. Ты тонкие печёшь, ма?

– Тоненькие, аж сеточкой, как ты любишь, вставай, а то остынут.

Макая горячие, с пылу с жару, драники[22] в малиновое варенье, пятиклассник спросил настороженно:

– Пожар во сне – это хорошо или плохо, ма?

– Огонь был с дымом или без?

– Без дыма. Только огонь. Яркий, как от большого костра.

– Огонь – это к радости. Дым – к печали. Так старые люди говорят.

– Какая же мне может быть радость, ма?

– А уже тебе радость! Вкусный завтрак, мама рядом, мороз не сильный, а бодрый такой апрельский морозец на улице. Домашнее задание сделано. Ничто на совесть не давит. Разве не радость?

– Так-то радость, конечно. Но хочется же необычной радости, ма!

– Не жадничай. Большие радости из маленьких собираются. Может, отец приедет, гостинцев привезёт или Аниса отелится, уже вот-вот должна. И будет снова телёночек у нас, молоко и творог, сметана и масло. А может, пятёрку получишь в школе… Чем не радость?

– Пятёрка всегда радость! – солидно заметил сын.

– Раз ты сегодня раньше встал, просмотри ещё раз домашние задания, освежи в памяти. Снам помогать надо. Тогда сбываются.

«Снам помогать надо, тогда сбываются».

Эти слова матери так чётко прозвучали в сознании, что Рыбак мгновенно проснулся. Пятнадцать лет прошло с того действительно радостного дня, и вот сон повторился: яркое, жаркое пламя, чудный, ра-а-достный свет полыхал над вершинами Ая-Бырранга, пробуждая в душе восторг и ожидание чуда.

Проснулся, к форточке потянулся, но тут же и отпрянул: снаружи, у окошка, плясали полчища комаров. Оставь им щёлочку – превратят жизнь в ад.

Вырвал лист из старого журнала, скрутил его трубочкой, облил рыбьим жиром и зажёг.

«А ну, злодейские комары-комаровичи, доставайте противогазы!»

Форточку открывал помаленьку, осторожно просовывая коптящую бумагу всё дальше, пока не отогнал злую толпу на расстояние вытянутой руки.

Синее небо, зелёная тундра. Над холмами струился тёплый воздух. На вершинах гор сверкал снег.

Пёс Мальчик лежал в тени холма, по уши спрятав морду во влажный, холодный мох. Такой у него антикомаринный приём.

Большие тундровые чайки Саблер и Сабля, она – в гнезде за протокой, он – рядом, сидели с открытыми клювами. Так же спасались от жары и краснозобые казарки на гнёздах у стены бани.

Итак, сегодня День рыбака, второе воскресенье июля. Но из-за необычно тёплой погоды лёд на озёрах преждевременно растаял и рыбалка закончилась ещё пять дней назад. Отметавшие икру рыбьи косяки распались и ушли в глубину: в холодной воде больше кислорода, легче дышать. И в День рыбака остался Рыбак без свежей рыбы.

«Но праздновать будем. Раз нет свежей рыбы, будут свежие лепёшки!»

По-праздничному замесил тесто. На малом огне, чтобы тесто поднялось, испёк несколько лепёшек и разложил их на столе, чтоб отпыхнули.

Не спеша позавтракал, бездумно глядя в окошко, за которым плясали полчища кровопийц, снял с гвоздя бинокль, накинул накомарник и медленно, вразвалочку, поднялся на ближнюю горку – «погулять в лесу».

Граница тундры и лесотундры проходила в двадцати километрах южнее и выделялась на горизонте тёмной зубчатой линией.

В бинокле зубцы распадались на зелёные острова, островки и куртинки[23].

Здесь, на Таймыре, растут самые северные деревья нашей планеты.

Конечно, их нельзя назвать настоящим лесом; упрямые, морозостойкие лиственнички границы тайги не вырастают более трёх-четырёх метров в высоту и черенка лопаты в толщину, но всё же это здоровые, крепкие деревца, набирающие до двухсот годовых колец.

Если уйти на юг на сто километров, то окажешься в настоящей тайге, в которой среди нарядных светло-зелёных лиственниц[24] начинают вдруг проблёскивать весёлые берёзки, качать лапами хмурые ели и касаться твоих рук первые робкие рябины.

Ива и ольха теряют свою карликовость, образуют заросли вдоль рек и ручьёв, а среди их скромной зелени светятся закатным жаром грозди красной смородины.

Всё это, однажды вобранное в себя, приходилось, глядя в бинокль, домысливать и достраивать, но какая же это радость: видеть настоящий лес!

Неожиданно тревожно тявкнул Мальчик, сорвался с места, припустив к берегу Морошки, где облаял что-то далёкое, не заметное человеку.

– Что, паря, олешка засёк? – спросил Рыбак, когда пёс вернулся. – Не надо нам, хватает мяса.

Мальчик потёрся о ноги хозяина, заскулил, подпрыгнул и снова бросился вниз по склону, как бы увлекая человека за собой.

Рыбак на этот раз тщательно осмотрел в бинокль окрестности и опять никого не заметил, но явственно почуял дым.

Однако тревожиться не стоит: тундровые пожары продолжаются недолго и не захватывают большие площади: слишком много кругом воды и слишком близко к поверхности вечная мерзлота.

Наконец Сабля и Саблер оставили ещё не оперившихся птенцов, улетели с полкилометра на юг и стали там кружить над пустынной лайдой[25].

Их приглушённое расстоянием «Кья-оу! Кья-оу! Кья-оу!» не оставляло сомнений: чайки заметили необычное. Откуда ни возьмись прилетел вдруг гагарин Тактакер и прокричал своё тревожное «Га-гарра, га-гарра! Так-так-так, так-так-так!» И когда рыбак кликнул собаку и пошёл с ней вдоль берега, бинокль вдруг выхватил на фоне блёклой осоки буро-зелёное нечто.

3. Девчонка

Это буро-зелёное нечто напоминало очертаниями человеческую фигуру и медленно, с частыми остановками продвигалось вперёд. Именно эти движения и позволили отделить его от пейзажа.

Рыбак выхватил из кармана банку-пшикалку от комаров и побежал. Пёс примчался первым и вдруг жалобно заскулил у лежавшей фигуры.

Первое, что бросилось в глаза, – накидка из мха и травы, прошитая тонкими корешками карликовой ивы. Рыбак присел на корточки и осторожно откинул край этого плаща.

Худенькая женщина.

Лицо и руки залеплены грязью для защиты от гнуса.

Волосы распущены и закрывают затылок и шею.

Местами корка грязи полопалась, и трещины эти сплошь забиты серыми нитями комаров, брюшки которых отсвечивают рубиново-красным.

Обработав спреем руки женщины, Рыбак брызнул из баллончика себе на ладонь и осторожно, едва касаясь кончиками пальцев распухшего лица незнакомки, разломал и удалил с него корку грязи вместе с кровью и кровопийцами, а затем надел ей на голову свой накомарник.

Найдёнка тяжело дышала и не открывала глаз. Лишь слегка дёрнулись распухшие веки, когда Рыбак поднял её на руки.

Сделав пару шагов, почувствовал, что ношу с силой потянули назад.

Оглянулся.

От пояса незнакомки тянулся шнур.

Привязанное к нему ружьё волочилось стволом по земле.

Чиркнул ножом по бечёвке и поспешил домой.

В избе женщина сразу заснула. Рыбак потрогал её горячий лоб, нахмурился и принялся обрабатывать раны.

С правой стороны её головы, глубоко захватывая корни каштановых волос, спускались мимо уха вдоль шеи, плеча и правой руки несколько глубоких царапин, местами корка на них полопалась и кровоточила.

Рыбак поднял на ней порванный спереди ветхий свитерок, надетый на голое тело.

Медный крестик на суровой рыбацкой нитке.

Под маленькой грудью – глубокая царапина, такие же царапины-порезы на рельефном, как у спортсменки, животе уходили под ремень старых вытертых джинсов. Правая штанина была распорота от ремня до икры ноги и кое-как схвачена корешком ивы.

«На медведя не похоже: тот, если ударит, и одёжу, и кожу вместе с мясом сорвёт. Все раны с чёткими, ровными, как от ножа, краями. Маньяк, что ли, в тундре появился?»

Рыбак принялся осторожно снимать с найдёнки брюки и обнаружил, что и тонкие трусики испачканы кровью из длинной раны, которая шла от поясницы вдоль бедра до колена и не взялась коркой.

«Как бы не воспалилось…»

Икры ног тоже покраснели и распухли от укусов комаров, как будто и не были защищены штанинами.

Найдёнка вдруг приподнялась, промычала что-то и, с неожиданной силой ухватив ремень джинсов, попыталась подтянуть их повыше. Когда это не удалось, жалобно, по-детски заплакала.

«Боже мой! Да ведь дитя ж совсем!»

И стал тихо утешать-объяснять, что раны надо вычистить и прижечь йодом, что это немножко неприятно и больно, зато потом всё быстро заживёт.

Девчонка выпустила из рук пояс, позволила снять с себя свитерок и брюки, подтянула ноги к животу, обхватила их руками и через минуту опять заснула, не переставая всхлипывать.

Завершив обработку ран, Рыбак укрыл больную чистой простынёй и постоял над ней, разглядывая распухшее окровавленное лицо, которого, боясь разбудить раненую, так и не коснулся ваткой, смоченной одеколоном для бритья.

Сами собой пришли вдруг в голову незабываемые слова молитвы «Отче наш». Проговорив их шёпотом, закончил так: «Не допусти, Господи, заражения крови, а помоги выздороветь ребёнку этому к вящей славе Твоей».

Налил из кастрюли полную кружку навара ухи и поставил на стол у изголовья кровати.

Постирал одежду девочки, удивляясь крайней её ветхости. Тундровым комарам с их длинными хоботками тут никакой преграды! Принёс старенькую одностволку незнакомки, к цевью[26] которой был привязан сложенный в несколько раз кусок полиэтиленовой плёнки, служивший, очевидно, подстилкой-изолятором от тундровой сырости во время отдыха.

Отвязал, развернул: складной ножик, скомканный окровавленный лифчик и плоская стеклянная бутылочка с зеленоватым содержимым упали на мох.

Никаких спичек.

Растопил печку в баньке и поставил на неё два ведра воды.

Занёс в комнату сеть, растянул-развесил её начало на гвоздях вдоль стены и принялся зашивать дырки в дели, которые загадочным образом сами собой появляются во время рыбалки.

Увлёкшись, поработал так часа три и поднял голову, лишь услышав шорох у противоположной стены.

4. Знакомство

Девчонка, закутавшись в простыню, сидела на кровати и пила рыбный бульон.

– Здравствуй, гостья! – нейтральным тоном промолвил Рыбак и тут же отвёл глаза, не в силах смотреть на струпья и корки распухшего лица.

– Здравствуй, бессовестный! Раздел… – прохрипела незнакомка.

Парень развёл руками и виновато улыбнулся.

– Маленькие дырки не надо чинить, только большие надо. В дырявую сеть рыба лучше ловится!

– Да ну? Третий год работаю, а не заметил!

– Невнимательный, значит. Я вижу, ты вообще не рыбак.

– Не рыбак? План даю, значит рыбак! – обиделся Рыбак.

– Челнок неправильно держишь. И сеть абы как посажена. А план сейчас никому не нужен, каждый ловит как может. Отвернись, мне – выйти.

Когда хлопнула дверь, хозяин вскочил, вынул из шкафчика в углу и положил на кровать свои тёплые носки, рубашку и старые спортивные штаны. Хотел разжечь печку, но не успел: опять пришлось отвернуться.

Когда шорохи прекратились, обернулся и протянул ей упаковку аспирина.

– Одну таблетку. Вот тёплая вода, запить. И одевайся, ужинать будем. Всё большевато тебе, но чистое, стираное.

– Хорошо.

– Уху разогреть или холодную?

– Холодную.

– Чай закончился. Почки-листочки ивкины завариваю. Не брезгуешь?

– Ивкины? – улыбнулась. – Нет, не брезгую. Само хорошо. Я готова.

Невысокая девочка-подросток стояла у стола, не зная, куда деть руки. Мужские треники были натянуты до подмышек, поверх штанов, почти до колен опускалась рубашка, перехваченная в поясе обрывком верёвки.

– Н-ну, кр-р-расота! – бодрым голосом заметил Рыбак. – Давай, красота, двигай к столу.

– Нет, помыться надо. Озерки тут мелкие, вода тёплая. Полотенце дашь?

– Зачем озерки? Баня натоплена. Там два ведра горячей, сейчас холодную принесу. Не мочи рану на бедре, её потом опять смазать и бинтовать, и позволь, помогу тебе кровь из волос вымыть, тебе надо поменьше руками в воде бултыхать, а то корки сойдут и может заражение быть.

– Позволяю, – улыбнулась легонько.

Помогая найдёнке промыть волосы в большом тазу, Рыбак нащупал рукой длинную, слегка выгнутую заколку для волос, изготовленную из бивня мамонта. Удивляясь, как она не потерялась во время длинного перехода, внимательно её осмотрел и увидел, что этот кремового цвета стержень состоит как бы двух частей: трещина-расщеп доходила до самой рукоятки, искусно вырезанной в виде бегущего оленя. Расщеп пружинил, поэтому заколка не потерялась.

– Лёнька, братец мой младший, в длинную ночь вырезал, – не без гордости за мастера сообщила девчонка.

После помывки сели к столу в пристройке под картой на стене.

Лепёшки.

Холодная уха.

Горя-а-ачий чай.

– Тебя как зовут, гостья?

Оторвала кусок пышки-лепёшки, долго крутила в пальцах. И тихо:

– Сара…

– Сара или Сарра?

– Мальчишки в интернате дразнились: «Сарра, Сарра без товар-ра навер-рнулась с тротуар-ра!», а я помалкивала: это не про меня. Я просто Сара. С одним «р».

– А скажи, дорогая Сара С Одним Эр, как ты оказалась одна в тундре и кто тебя так порезал?

– Не говори со мной как с ребёнком, я взрослая!

– Худенькая такая… Навскидку восьмой класс.

– А вот и нет! Я ЕГЭ сдала. Мне осенью восемнадцать будет. И не худая. Просто за два дня одну лишь куропатку подстрелила, и комары, и это… Похудеешь тут!

– Сдаётся мне, где-то видел я тебя, Сара.

– Конечно, видел! Ты, когда в посёлке бывал, часто мимо интерната в рыбацкую общагу ходил и, когда на переменку попадал, с мальчишками футбол гонял или просто в снегу с ними в куча-мала играл. Мы с девчонками тоже в куча-мала выбегали, в снегу тебя валяли! Одна из наших тебе за шиворот снежок затолкала! Помнишь?

– Снежок помню, а кто затолкал… Темно же было! На тебя медведь напал?

– Нет. Я спала, когда балок загорелся. От двери, где печка. Окно выбила, осколки остались. Двойная рама. Много кусков. Порезалась…

– Та-ак! А где твой балок?

– Вот. На границе леса. – Девушка указала концом ножа точку на карте. – А зимовьё семейное наше ещё километров тридцать вверх по Морошке, уже почти в лесу. Евсеева сопка. Знаешь, наверное?

– Знаю, заезжал зимой. Там лес, река, озёра рыбные. С горки – обзорки. И дикого[27], и волка далеко видать.

Парень замолчал, вспоминая свой трёхлетней давности первый визит к соседу, рыбаку-охотнику Михаилу Крюкову.

По рации говорил этот человек неспешным, с расстановочкой тенором и часто останавливался, подыскивая нужное слово.

Если судить по голосу – мальчишка-подросток, только что прибежавший с улицы, не успевший успокоиться после игры со сверстниками.

На самом же деле это был пожилой, тяжёлый мужчина с тяжёлым дыханием и тяжёлым шагом. Рыбаку вспомнилось, как он проследовал за хозяином в избу, чувствуя, как и ему становится трудно дышать.

– Значит, ты отдельно от родителей живёшь?

– В сезон отдельно. Так договорились, чтобы больше взять. Рыбачу, дикого добываю. У меня лодка и «Ветерок-8»[28]. Раз в неделю юколу им привезу и мясо копчёное. Назад – дрова. Собираем всей семьёй сушняк ивы[29] на коптилку.

– А топишь чем? Тонких лиственнят пограничных и на месяц ведь не хватит, не то что на сезон.

– Мне отчим, Михаил Андреич, печку-капельницу поставил. А она: пых-пых-пых! Махом раскаляется. Надо следить и краник закрывать, чтоб не капало.

А я заснула.

И печка лопнула.

Солярка на дверь попала.

Огонь! Дым!

Окно выбила.

Закашлялась.

Порезалась.

Свалилась прямо в осколки.

Крови много.

Стала смывать в реке – всё равно идёт.

Тут же и заснула на песке.

Проснулась от комаров – уже всё сгорело…

– Считай, повезло тебе!

– Да… Сначала хотела лодку столкнуть – и на базу. А речка упала, лодка присохла – не оторвать. Напружинишься – кровь сильней… Рубашку на полоски распустила, замотала ногу. Травяной плащ свой накинула и пошла на твою точку: она ближе. Ружьё несла, потом привязала: тяжело. И так шла со вчера.

– Стоп-стоп! А как же накидка и ружьё не сгорели?

– Они в лодке были. Патроны в бардачке. Я в бинокль гляну: где рогали? Ага, там! Подъеду на малом ходу, сколько можно, а дальше накроюсь «плащом» и ползу. Одного-двух в неделю добываю, а больше не беру: не обработаешь. Ещё ведь сети смотреть, юколу[30] делать, сушить, коптить.

– Исто-ория! А родители значит, в базовой избе?

– Да. Мама и отчим. Братик – четырнадцать лет, сестрёнка – десять, сестрёнка – восемь и близнечата – три. Мишка и Гришка. Умористые такие! Лопо-о-очут! Только уеду, уже скучаю. И ещё бабушка Ксения и еённая бабушка Прасковья. Тоже им надо дрова-уголь на зиму, свет и воду. И чтобы кто рядом. Старенькие они, слабенькие.

– Ой, сколько вас! Прям как в семье у Чиполлино! А ты, значит, за работника?

– А как иначе? Надо вместе держаться, одному не выжить. Раньше промысловиков на точки вертаком забрасывали, бензин копейки стоил, а теперь он просто ужас какой дорогой, а на точку сам добирайся. Что мы с Андреичем зарабатываем – половину тратим на горюче-смазочные.

– Знаю. Бочка бензина – триста баксов.

– Вот! Я после восьмого класса весной сразу в тундру, на рыбалку. Осенью мы с братом тоже первую четверть пропускали. Рыбы много по первому льду. Это удобно и быстро: не надо шкерить-солить – мороз. Как мама близнечат родила, стали помогать, тяжело с двумя.

Да и надоело в интернате.

Переросла я школу. Едва ЕГЭ спихнула.

Не интересно, не трогает, скучно.

На уроках книжки читала.

До шестого класса отличницей была, а потом кроме матеши да биологии с географией всё тройки пошли. Особенно любила по карте «ползать», смотреть: а где как у нас? В Канаде тундра очень похожая, в Европе с гор небольшие речки текут как у нас.

А теперь опять учиться тянет. Хотела в колледж поступить. Зоотехником чтоб. Знать, как зверушек правильно звать, заботиться о местах обитания, лечить их и всё что надо.

Ой, смотри, смотри: го́рнак!

Рыженький, с белой грудкой горностай выбежал на середину пристройки и легко, как взлетел, прыгнул на стул-чурбан.

– Это Савка-Два, дружок мой. Он уху любит, но чтобы не сильно солёная. Сырой рыбой тоже не брезгует, плавники выгрызает. Привет, Савка! Знакомься: это Сара – гостья наша!

Савка глянул выпуклыми глазками и заскрежетал-зачирикал, как ножом по стеклу:

– Чик! Чир-р-р-цирр, чик-чик! (Привет, Сара! А ушицы нальёшь?)

– Ах, какой общительный! Есть у тебя посуда для животинки?

Рыбак принёс чайное блюдце, и Сара положила в него кусочек рыбы из своей тарелки и налила три ложки бульона.

Савка сначала съел рыбу, затем аккуратно вылакал навар.

– Надо же! Как горнак мышку в зубах несёт, видела, а как пьёт – нет. Лакает как собачка! Такой забавный!

– Кошки, собаки и тигры лакают. А люди, волки и лошади пьют.

– Вот не знала про тигров!

– Это что! Сейчас прибежит жена его Саввишна и трое детишек! Устроят возню-беготню, засмотришься. Погоди чуток, я в ле́дник сбегаю, мороженого сига принесу. Этот Савка – парень свой в доску: и солён-н-ное ест и варён-н-ное, но Саввишне с потомством тока рыбью тёшу[31] подавай. А сахар любят! Потру-потру два кусочка друг об друга, песочек такой крупный получится, и поставлю им в блюдечке – прям в драку, аж пищат! Вот увидишь!

5. Сомнения Рыбака

Минут через десять Рыбак вернулся с мороженой рыбиной.

А Сара спала!

Как сидела, так и заснула: головой к стене, руки на столе.

Парню стало жарко от стыда.

«Девчонка в шоке. Пожар, кровь, дальний путь, комарьё, а ты не дал отдохнуть – стал вопросами пытать. Совесть есть у тебя?»

Осторожно подняв гостью на руки, отнёс её в прохладу дома как была, в одежде, уложил в постель.

Наклонившись над гостьей, невольно вобрал исходивший от её кожи слабый запах, мгновенно пробудивший в памяти картины детства.

Это был весенний, горьковато-сладкий аромат сибирской акации, невысокого кустарника с зелёной корой и жёлтыми цветами, похожими на цветы львиного зева. В середине мая ветки акации сгибаются от множества собирающих нектар пчёл, ос и шмелей; воробушки, скворцы и синицы лакомятся сладкими жёлтыми лепестками, не отстают от них и деревенские дети.

А летом, когда стручки акации вытянутся в длину и окрепнут, как здорово, вышелушив из них зёрнышки и откусив кончик, превратить стручок в звонкую свистульку-пищалку и соревноваться с мальчишками, чья свистулька громче!

Накрыв девушку одеялом, взволнованный Рыбак вышел во двор.

На севере милое солнышко.

На западе Ая-Бырранга[32].

На склонах снег.

На небе след.

Белый, чистый, двойной.

Чтобы не будить больную, парень не стал стучать молотком, сколачивать гараж, а подбросил зелёных веток в дымокур, уселся рядом на перевёрнутое ведро и обхватил руками колени. В густом дыму костра изредка проблёскивали яркие косынки огня.

Что-то не стыковалось в рассказе девушки.

Заснула на песке? Не заснула, а сознание потеряла, дыма наглотавшись. Но ненадолго, иначе бы комары загрызли. Это понятно.

Непонятно другое: двадцать километров шла двое суток. Девчонка сильная, крепкая. Даже потеряв, скажем, пол-литра крови, могла бы без проблем дойти часов за семь-восемь.

Но не двое суток. Никак не двое суток.

Шок сказался или ослабела сильно?

Говорит, куропатку подстрелила.

Не говорит, что сырую съела.

Впрочем, и я бы умолчал.

Но самое странное: не обгорела одежда и нет ожогов на теле.

Перед стиркой специально принюхивался. Есть чуть-чуть запашок дыма, но, наверное, от коптильни. Дым от солярки жирный и въедается, было бы видно. Говорит: окно разбила, вылезла. Всё равно непонятно.

А вредная! В себя прийти не успела, уже критиковать взялась: не так челнок держишь, не так сеть посадил! Не потому ли её родня на выселки отправила, что всех строила да жить учила?»

Рыбак постелил себе в пристройке, на оленьих шкурах, и, засыпая, улыбался счастливому дню.

«Огненный сон – в руку, и мы с Мальчиком помогли ему. Вот и сбылся. Девчонка живая дошла – счастье какое! А здесь непременно выправится и оклемается семье своей в радость. И мне ра-а-дость: полтора месяца человеческого голоса не слышал, а тут сразу на тебе: женский! Хриплый, правда. Но по-особому хриплый, по-женски».

6. Утром

Во время завтрака Сара с той же сипло-хриплостью спросила:

– Ты не сказал, как тебя зовут.

– Моя фамилия Фишер. Люди Рыбаком кличут.

– А по имени?

– Имя – смешнее некуда. Тебе одну дразнилку придумали, мне – штук пять. Доставали. Психовал. В старших классах перестал обращать внимание – прекратили.

– Скажи всё же. Что я пятиклашка, дразнилки кричать?

– Как-нибудь в другой раз. А пока Рыбак. Ладно?

Сара обиженно поджала губы и глянула ему в лицо. На щеках её коричневыми полосами присохли корки, под глазами лежали фиолетовые тени, а глаза… а глаза были невозможного зелёного цвета, яркого, как зелень весной. Рыбак засмотрелся и промахнулся ложкой, зачерпывая кашу. Девчонка глянула, сверкнули искорки в зелени.

– Ты мне лучше объясни, соседка, почему в дырявую сеть больше рыбы попадает, чем в новую?

– Баба Ксеня говорит, рыбы – народ терпеливый и стойкий. Но плохо соображают и глаза слабые. Весной, когда вода мутная, в сети попадают. Чуть станет чище вода, меньше попадают. И ещё им весной надо по своим делам: в гости сплавать, икру отметать, в курье[33] погулять, травы пощипать – много чего интересного весной для рыб, толпами ходят, как народ на базаре.

И вот видят: сеть стоит. Остановятся и смотрят, разведчиков посылают. Те носом потыкаются, потыкаются и кричат: атас, ребята, тут застрять можно! Ну кто сразу отвернёт, а кто стоит, думает, в затылке хвостом чешет.

А балдов и отчаянных голов и среди рыб хватает. Вот видит такой хулиган: дырка в сети! Шасть туда – и проскочил!

Остальные за ним. Кто точно в дыру, кто рядом. Вот, кто рядом, тот и влип! И улов получается неплохой, даже когда вода чистая. А если стенка сети совсем-совсем новенькая, без единой дырки, только самые глупые и попадают. Это малый улов. Но на уху хватает.

– Ты ж глянь, целая философия «попадалочная» у рыб-рыбаков! Буду теперь знать, время сэкономлю.

– Я помогу тебе сети ремонтировать. Я делаю быстро и ровные клеточки, а ты не быстро и не ровные.

– Гм-м… Как руки заживут, помогай, спасибо скажу. А сейчас давай лапки-царапки твои мазью намажем и внимательно их рассмотрим, может, бинтовать надо. Пойдём, как раз солнышко в окошко.

Сара положила свои исцарапанные, израненные, измученные ладошки в большие горячие мужские ладони и внимательно наблюдала, как Рыбак прощупывает ей суставы на пальчиках, заклеивает пластырем широкий порез на левой ладони и смазывает кисти рыбьим жиром.

– А ногу я сама!

– Ладно. Я пилить-колотить пойду, мне гараж надо, а ты хоть спи, хоть гуляй, хоть цветы собирай. Вот накомарник второй. Главное, ешь больше. Юколу я не умею делать, но под навесом найдёшь вяленую рыбу и мясо. Не стесняйся. А на ужин я что-нибудь вроде супа сварю.

– Я сама сварю! У тебя же обрезки досок останутся?

– Конечно.

– Вот! Прямо на костре и сварю. Давай ключ от ле́дника!

– Ключ? Дверь палкой подпёрта. Пока!

– Погоди! Аптечка есть?

– Есть. Тебе ещё бинта?

– Да. И стрептоцид. Я таблетку ножиком в пыль раздавлю, ранку на ноге присыплю. А то мокнет… Мы так делаем, помогает.

– Давай я!

– Не надо. Я дома сама всех лечу и тут сама!

– Кстати, о «до́ма»: у вас рация есть?

– Да.

– Надо…

– Не надо! Не готова. Это ж как навалятся спрашивать! Я только в свой балок приехала, меня всё равно так быстро не ждут. И речка упала. Шивера за шиверой, тяжело поднимать. Пусть Михал Андреич сам приезжает, у него лодка с водомётным мотором. Воды с ладошку – всё равно идёт. Давай дня через три-четыре? И голос вернётся, а то не узнают, перепугаются.

Рыбак улыбнулся, подал ей с верхней полки аптечку и вышел. Направился к берегу речки, чтобы снять с кустов ольхи высохшую одежду. Тропинка шла мимо глинистого бугра, на котором «буйно зеленел» его личный кусочек тайги: группка лиственничек, выкопанных на границе леса осенью ещё три года назад и перевезённых на лодке. Деревца прижились и радовали глаз свежей ароматной хвоей.

На нижней веточке самой большой лиственнички устроился варакушка, задрал кверху чёрный хвостик и пел-распевал, соловьём заливался. Впрочем, он северный родственник соловья и петь ему не привыкать. В Европе птичку варакушку так и называют: шведский соловей.

– Привет артисту великой тундры! Читал вот про тебя, что ты, оказывается, не от широты души куплеты распеваешь, а таким манером соперников отгоняешь: «Место занято! Тут моя семья живёт. На чужой каравай рот не разевай!» И ещё сказали мне орнитологи[34], что песня твоя иногда сплошь птичьи ругательства! Так ли это?

– Ци-и, ци-ци-и, твить-вить-тюрлю! Варрак-варрак! (Неправда, Хозяин! Ну посуди сам, разве можно ругаться в такой ясный, солнечный день, полный комаров и мошек? Я накормил жену и детей, поел сам и теперь от избытка чувств пою славу Всевышнему, чу́дно устроившему этот мир и давшему каждому пропитание его дневное!)

Спустившись к воде, Рыбак заметил, что на ветки ольхи, кроме брюк и свитера, наброшены ещё два предмета.

«Когда успела? И как? Чтобы выйти на улицу, надо пройти через пристройку, в которой я спал. И неужели спал так крепко, что не слышал, как дверь открывали-закрывали? Как тень прошмыгнула, дочь делаваров[35]. Но что ни говори, ни думай, а приятно же убедиться, что девчонка пришла в себя и заботится о чистоте белья».

И Рыбак, довольный, вернулся к прерванной работе.

 

 

7. Овцебык и полезные травки

Сара первым делом проверила полку над рукомойником. Рядом с прибором для бритья нашёлся осколок зеркала.

Ага!

Глянула на себя и заплакала.

Впрочем, огорчалась недолго. Показала изображению язык, накрутила на шею подвернувшийся под руку шарф, надела накомарник и покинула помещение.

Не успел Рыбак выставить каркас гаража, как, прихрамывая, появилась Сара.

– У тебя такое хорошее, такое богатимое место! Смотри!

В руках девушка держала три пучка травы, один из которых был с небольшими фиолетово-розовыми цветочками, а второй с бледно-жёлтыми.

– Это иван-чай[36], заваривать нам вместо ивы.

Это копеечник[37] жёлтый. На салат или в суп добавлять.

Это петрушка дикая. Редкость, а у тебя много её на песках.

– Видел такие травки, а не знал, что их кушать можно.

– Ещё щавель-кислицу нашла и траву брусничную. Щавеля набрала в кармашек, кисленький. И в другой карман брусникины листочки: тоже на чай, чтоб переменка была. Совсем мелкие листочки, наверное, вызябает у тебя брусника[38]?

– Да. Тут ветра зимой такие – вымерзает.

– А у нас вызревает. Особенно, если под деревом которая.

– А мне покажешь, где растёт? Про брусничник я знаю, что можно на чай, а про остальные не в курсе был.

– Покажу, чё ж нет? А ты заметил, что на озере гагара и гагарин с гагарятами? И утиных выводков штук пять. Утятки совсем крохотные, наверное, на днях вылупились. И ещё три гнезда красных гусей под стеной дома и два возле баньки. Во всех по пять, по шесть яиц. Вот-вот птенцы выведутся.

– Верно заметила. Я тут третий год, стараюсь старожилов не пугать, и стали гуси-утки да мелкий птичий народ к избе жаться. От сов и песцов прячутся. И ласточки появились. А сов и песцов Саблер прогоняет. Он мужик наглый и вороватый, но подраться любитель, этого не отнять.

– Что за Саблер такой?

– Вон за этим ручьём чаячье гнездо на пригорке. Видишь, птенцы головы сквозь мамкины перья просовывают? Это Сабля, жена Саблера. Я их так назвал, потому что летят, аж крылья свистят. Они первыми заметили тебя в тундре вчера. Слышала их?

– Наверно, нет… Я одно помню: до избы дойти. Сдалека увидела, напрямки пошла. А как ты Мальчика отвадил, чтоб гнёзда не зорил?

– Запретил и всё. И кормлю досыта. Сытый пёс не озорничает.

– Не скажи, наши собаки километров на десять кругом всю тундру разорили. Пустыня. Как ни корми – не удержишь. Андреич говорит, бесполезно их ругать: инстинкт.

– А ты разве без собаки жила?

– Нет. Была. На той неделе убил Лапку овцебык. Забодал.

– Ужас какой!

– И правда ужас… Пришёл чёрный такой, лохматый-прелохматый. Здоровенный как балок. Лёг перед дверью и жвачку жуёт. Я сижу внутри, трусом трясусь, Лапка лает, заходится, а ему хоть бы что! Устала Лапка, охрипла, не лает уже, вокруг него ходит. А он вскочил да ка-а-к мотнул башкой! И пробил её рогом насквозь! Я так кричала! Схватила ружьё – убью! А потом не стала: он же не виноват. Думает, волк. Защищается. Но пустую гильзу вставила, прицелилась и щёлкнула, чтоб зло сошло.

– И что, он до сих пор там?

– Ага, терпеть его! Обмотала палку тряпкой, облила соляркой, зажгла – и в морду! Отскочил. Пошёл себе вразвалочку, шерсть до земли. А я злая такая, догнала его и сзади «штаны» подпалила. Тогда убежал. Такая глупая была, такая трусиха! Нет, чтобы сразу огнём прогнать! Лапку похоронила и лиственничку на могилке посадила. Иду мимо – плачу. Жалко Лапочку-умницу, жалко уж-ж-жасно, просто сил нет как жалко… – Сара уронила травяные сборы на мох и закрыла лицо руками.

Рыбак обнял девушку, легонько притянул её к себе и не удержался, поцеловал в грубую корочку на солёной щеке.

Сара испуганно глянула, руку его отстранила, на пару шагов отступила.

– Не плачь, Сара. Слезами не поможешь. Жизнь не всегда конфетка, есть и горькая горечь.

– Знаю… Вот рассказала тебе и легче…

– Так и надо. Разделённое горе меньше. А между прочим, кто-то обещал сварить чего-то.

– Этот кто-то сейчас и начнёт! – Сара вздохнула и вытерла слёзы со щёк. – Смотрела там, у тебя в пристройке, не нашла припасов.

– Они вон в той палатке, на бугре.

– Странная палатка. Круглая, как половинка яблока. Но жаль, чёрная.

– О-о! Это ещё та палатка! На Северном полюсе стояла. Там чёрная палатка – само хорошо. Низкое солнце, скупое, а нагревает стенки. Экономия горючки. Мне её один турист подарил, арабский принц. Как-нибудь расскажу, а сейчас глянь: я уже сложил опилыши у костра.

8. Расколоть куклу

За работой Рыбак то и дело косил краем глаза на Сару, которая часто проходила мимо в повязанном на шею шарфике, в мужской клетчатой рубашке и синих спортивных штанах. Девчонка не спешила переодеваться. И то, эти штаны потолще и не так вытерты, хорошо спасают от гнуса.

Видел, как она поставила на огонь кастрюлю с мясом, как развела дымокур в большом алюминиевом тазу и отнесла его в пристройку, очевидно, и туда, пока ходила, дверями хлопала, комарья налетело.

И было ему в радость чувствовать её присутствие рядом, было ему в радость сознавать, что стоит окликнуть и ответит. Было ему в радость видеть, как она смотрит на него, приставив руку к сетке накомарника. И слышать голос. Девичий голос. Чуть, правда, хрипловатый, но это лишь заостряет внимание, вот ведь как!

– Небогато живёшь, Рыбак: в палатке немножко макарон, немножко крупы, а мука и сахар на донышке. – Сара не стала есть мясо, а положила себе в тарелку кусок холодной вчерашней рыбы и взяла «салат» – стебли копеечника, которые обмакнула в соль.

Рыбак тоже взял пару стебельков. На вкус они были так себе: сладковатая травка.

– В те годы завозили, что закажешь по рации, а теперь – сам как хочешь.

– Андреич раньше вертолётчикам работал, потом стало у него сердце жа́лить, врачи летать запретили – уволился. Он всех пилотов знает, всех геологов, орнитологов, погранцов. Всегда, если летят в нашу сторону, крюка сделают, продуктов подбросят, или меня с мамой, с ребятишками, или чё. И мясо покупают, рыбу и юколу. В прошлом году Андреич лодку заказал водомётную пилотам из Рудного. Все наши деньги ушли за сезон. Но зато теперь большой участок обрабатываем, много берём.

«Много берёте? Лодку купили, а добытчице на простой рабочий комбинезон не набрали?»

– Ммм!.. – он откусил добрый кус мяса от мозговой косточки и запил бульоном. – Вкусно сварила! Честно признаюсь: так не умею!

– А чё ж ты куклы[39] вместе с продуктами держишь, Рыбак?

– Ничего им не сделается, продуктам. Куклы – новьё, аж блестят!

– Хм… блестят! А расколоть куклу можешь?[40]

– Нет. Тренировался на кусманчике – испортил. Брал готовые сети на складе, а сейчас покупаю в посёлке.

– Не ты один такой. Многие рыбаки заказывают у бабушек. Не могут сами тысячу пятьсот ячеек точно посредине разрезать и ни разу не сбиться.

– А ты можешь?

– Могу. Куклу расколоть, сеть посадить[41], наплава[42] и кибаса[43] привязать – с пятого класса умею.

– Н-ну, прямо умница-разумница. Спасибо! Наелся, напился – и спать повалился! – Рыбак поднялся из-за стола с таким видом, будто собрался прикорнуть после обеда.

– Погоди! Я ж чё спросила-то? Я вижу, у тебя свежей рыбы нет. И сетей нет. Так жить нельзя, Рыбак!

– Сети в чулане лежат. Перебрать надо. А рыба – всё. Не ловится. Лёд сошёл – как обрезало.

– Надо глубоко ставить. Хоть рыба и не гуляет сейчас, а пару-тройку всегда возьмёшь на уху-жарёху. И всё крупная попадает, на три кило и больше. Давай вечером и поставим сегодня? Чего солью давиться?

– Давай.

– Не обижайся. Видела в посёлке, как рыбаки сети да продукты продают, пропивают, а семьи ни с чем. Ужас просто! Неужели, думаю, и этот такой?

– Не такой, не такой! Да и где здесь продашь?

– А было бы где, продал бы?

– Ох, и вредная ты тётка, Сара!

– Тётка? – Сара откинулась всем телом назад и рассмеялась. – Не вредная. Просто правды хочу.

– Так вот тебе правда: я рад, что ты у меня в гостях. Полтора месяца голоса человеческого не слышал. Ругался с Саблером, он воришка, едва отвадил, да и скандалил с гагарином Тактакером: стукач ещё тот! Увидит тебя – обязательно громко протактакает, всем сообщит, где Рыбак находится и куда направляется. Так что твой голосок для меня райское пение!

– Да уж пение… Охрипла как ворона.

Это я пить хотела.

Всё время пить хотела.

Холодная чтоб.

Как увижу ручей, так и пью, и пью талую с мерзлоты.

И охрипла.

Но сейчас уже меньше. Пройдёт.

– Хорошо, что ты много пила. От талой воды не бывает беды.

– Хватит про это, Рыбак, тяжело вспоминать. Поедем лучше сеть поставим, к вечеру сагудай будет.

– Хорошо. Сейчас бензин приготовлю и поедем.

– Погоди! Ночью мне скучно было, полки твои просмотрела. Пачка журналов. Уже читала все эти древние «Огоньки» да «Юности», словари неинтересно, а большая чёрная книга – это же Библия?

– Да.

– У моей бабушки тоже есть, только старыми буквами написано, трудно читать, а у тебя понятно, но не люблю я про войны и царей, и не стала. Нет ли чего другого?

– А про что любишь читать?

– Н-ну, про любовь… И чтоб без стрельбы и конец хороший.

– Ага! Как миллионер познакомился с девушкой из деревни, и были всякие препятствия, но всё преодолели и поженились?

– А почему с усмешкой? Что в этом плохого?

– Ничего плохого, конечно. Но я вижу, ты ещё не умеешь отличать литературу от чтива. А вообще, много читаешь?

– В интернате много читала, а сейчас какое чтение? Чешуя и кровь. Семья и работа.

Парень испытующе посмотрел девушке в лицо.

– Погоди-ка! – Принёс Библию и открыл на закладке-щепочке. – Вот эту главу почитай.

– «Книга Песни песней Соломона». А что тут читать-то? Три листочка. Не стоит и начинать. Я люблю, чтоб толстый роман. А здесь…

– Всё же прочитай. Можешь прямо сейчас.

– Нет. Давай сеть поставим. Еду добыть. А книгу я вечером. Хорошо?

9. Будни на рыбацкой точке

Как гостья напророчила, так и стало: в следующие дни ловились сплошь крупные жирные чиры, но не по два-три, а по пять-шесть, иногда и с десяток.

Сара стала делать юколу, в коридоре ле́дника обнаружила пять бочек солёной рыбы и убедила Рыбака улов переработать: сейчас солёная никому не нужна, все хотят вяленую. Юколу из солёной уже не сделаешь. Отмачивать её – вкус потеряет.

Стали просто отмывать от соли и развешивать на вешала́х, чтоб сушилась под солнцем на ветру. Готовый продукт затаривали в мешки, которые девушка ловко зашивала «цыганской» иглой.

Хорошо вдвоём за разделочным столом!

Прикоснёшься плечом – закипает кровь ключом!

– Сара, у тебя глаза зелёные!

– Внимательный. Заметил. И года не прошло!

– А знаешь, почему зелёные?

– Знаю: зеленоглазые – счастливые.

– Вне сомнений. Но есть и биологический аспект этого феномена. Зеленоглазие – признак метисации. Почти сто процентов, что один из родителей у тебя кареглазый, а второй голубоглазый. Твою маму я видел: кареглазая. Значит, отец голубоглазый. Разве не так?

– Это так. Мой папа из Белоруссии. Поляк и католик. Это он настоял, чтобы мне такое имя дали. На самом деле у меня двойное имя, но раз ты своё не говоришь, то и я не скажу.

– Значит, разошлись твои?

– Да. У него там первая семья. Двое старших братишек моих. Никогда не видела. Такой хороший папка у меня! Подхватит сзади за талию и кружит, кружит вокруг себя! А маленькая была – на руках носил. И на плечах катал. У меня дома фотки есть. И письма писал, что приедет, а потом очень стали дорогие билеты и не приехал. Мама сказала: «Пусть. Семья – это серьёзно». Как будто мы с мамой и Лёнькой не семья ему. А деньги присылает. Не всегда много, но каждый месяц. И это нам помощь. Я знаю, что приедет! Хоть повидаться, но приедет! Он никогда меня не обманывал, может, просто дел много, или болеет, или чё.

– Конечно, приедет! И очень обрадуется, что дочка у него такая умница и красавица!

– Эта красавица смотрела на себя в зеркало и плакала.

– Не плачь, пойдём лучше в лес погуляем.

– О-о! В лес! Ты считаешь, эта куртинка на бугре за домом – лес?

– Конечно. Лиственнята эти я ещё в первый мой год осенью посадил. Видишь, как прижились: цветут и пахнут! – Рыбак стряхнул с рук соль, ополоснул их в ведре и помахал в воздухе, прогоняя комаров. Принёс из дому треногу с зачехлённой трубой на ней и галантно сделал руку крюком: – Мадам, позвольте пригласить вас на смотровую площадку!

На вершине «пупка» Рыбак утвердил треногу, подкрутил какие-то винтики-шпунтики и заявил Саре, с интересом наблюдавшей за его манипуляциями:

– Вот здесь маленький лес, – вынул из нагрудного кармана и протянул ей походный восьмикратный бинокль, – а вот здесь большой лес! – И снял матерчатый чехол с чёрной трубы настоящего небольшого телескопа.

Но что Саре бинокль? Она в бинокль сто раз смотрела! Вот оптика с увеличением в сто раз – другое дело!

Девушка прильнула к окуляру телескопа и увидела пригорок, на котором раньше стоял её балок, выгоревшую тундру кругом, обугленные, но не рухнувшие вешала́ для рыбы и зелёные лиственнички на чёрном фоне: огонь сжёг несколько кустов ольхи, прошёл под деревьями, но коры не проел и кроны не тронул.

И всё это было так ярко и хорошо видно, как в кино на большом экране.

Сара отстранилась от окуляра и повернула к Рыбаку мокрое от слёз лицо.

– Там… там пригорок… Могилка Лапкина. На ней лиственничка зелёненькая… Выжила, не сгорела!

– Радоваться надо, Сара, а ты плачешь!

– Я от радости, от радости плачу. Живая. Зелёная. Как привет от Лапки моей.

– Сара! Давай эту палатку разберём, а там поставим. И печка к ней есть. Такая, что не может взорваться. Если вдруг проблема какая, она просто потухнет.

– Ты нам – подарить? А тебе что останется?

– Мне останутся две избушки по краям участка. От тех, кто был до меня, остались. И по самым рыбным озёрам несколько штук, которые я сам построил. А палатка два года просто так стоит, пусть людям службу сослужит!

– Ой, Рыбак! Ты такой…

Когда у Сары вновь установился нормальный голос, поговорили по рации с роднёй. Сара долго объясняла матери что и как, закрыла микрофон ладошкой и шепнула:

– Андреич улетел с попутным бортом в Рудный, рыбу продавать. Неизвестно, когда и будет. По малой воде боятся они без него. Мама хочет говорить с тобой. Анна Дмитриевна звать её.

Рыбак набрал в грудь воздуха:

– Не переживайте, Анна Дмитриевна, дочка ваша в здравии и полном порядке, а балок – дело наживное. Я помогу Михаилу Андреевичу новый поставить. Как пройдут дожди, поднимется вода, так и привезу Сару и сдам с рук на руки.

– А сейчас почто девочку не отпускаешь? Всего-то полста километров. Пешком в тихую развалочку – за два дня дома! А лучше вдвоём идите. Всё веселей.

– У ней порезы не зажили, как бы в дороге не открылись. Подождать надо.

– Ладно. Мы сами приедем. Чуть позже, когда муж прилетит, а пока до свидания!

Рыбак, огорошенный таким ответом, сжал в руке трубку.

– Ну и мамаша у тебя, Сара! Трубку бросила!

– Хорошая она, просто испугалась и это… наверное, думает что…

10. Уголь и петухи

Убедившись, что Сара выздоравливает, Рыбак по утрам уезжал проверять сеть и заодно привозил мешки бурого угля, тонкие прослойки которого выходили наружу по обрывистым берегам озера, а вечерами он достраивал гараж.

Девушка варила, стирала, убирала и готовила рыбу – для горностайчиков свежую, для Саблера «старую». Нарежет с вечера несколько кусков солёной и положит в миску с водой, чтобы соль вышла. Утром отнесёт на пригорок и оставит на видном месте.

Саблер налетал, подхватывал куски и относил Сабле с чайчатами. Та расклёвывала еду и кормила птенцов.

Как-то раз Рыбак услышал песню у реки. Тихо подошёл по заглушающей шаги моховой подушке.

Стоя по колено в воде, Сара полоскала бельё. Выкручивала, укладывала готовое на плоский камень и тихонько напевала:

– Янка, мой саколiк, памажы хутчэй,

Ой, плыве-знiкае ручнiчок з вачэй.

– Любая Алёна, я ж вады баюсь,

Пацалуй спочатку, бо я утоплюсь.

 

Супынiвся гнедый под вярбой густой,

Цаловала Янку Лена над рекой.

Стала цiха-цiха на усёй зямлi…

Па рацэ далёка ручнiкi плылi.

И было таким чудом слышать белорусскую мову на Крайнем Севере, у подножия безлюдных гор, что у парня перехватило дыхание. Тихонько отступив по той же мшистой подушке, оставил девушку наедине с песней.

В этот вечер попалась толстая прослойка угля в береговой стене. Комки были крупные, парень разбил их палкой и быстро наполнил мешки, невольно замечая, что спешит: не терпится Сару увидеть, почувствовать её присутствие рядом.

Но ждёт ли она его так же, как он её?

Этот вопрос он задал себе впервые и вдруг понял, что не знает ответа. Ни поведением, ни намёком, ни взглядом не дала она ему понять, что, кроме радости общения с соседом, она рада ему и потому ещё, что это именно он.

Сорвал былинку, сунул её в рот, крепко придавил зубами и прижался спиной к плоскому боку валуна.

Нагретый за день базальт щедро делился теплом, а мужчина смотрел на дальнюю зубчатую стену хребта, над которой собирались тучи, почти закрывшие незаходящее солнце.

Вот уже три года здесь, а не привыкнуть к этой картине: солнце на Севере! И к теням, падающим с севера на юг – не привыкнуть. Память крови на генном уровне отторгает такую действительность.

Чуть ниже туч загадочно блестели три едва заметных огонька – прожекторы далёкой метеостанции, которые зимой служили Рыбаку ориентиром.

«Звёзды-точки-огоньки, дальняя дорога…»

Уже хочется настоящих звёздочек, яркого хочется ночного неба, и вот так же упасть в снег и замереть от восторга перед чудом бесконечной Вселенной.

Два с лишним месяца полярного дня, пожалуй, многовато. И двух недель хватило бы за глаза. Скучно без звёздочек. А вот со звёздочками никогда не бывает скучно!

Выросший в пригороде, он, конечно, видел звёзды, десятка три крупных мерцающих в синеве, но на мелочь едва видную и внимания не обращал. Ну есть и есть. Это нормально же.

И только здесь, в тундре, упав однажды на спину, запрокинул лицо к небу и поразился глубине Вселенной и великому, неисчислимому количеству далёких миров.

«От духа Его – великолепие неба» – прочитал затем в книге Иова и обрадовался точному сравнению: да, именно великолепие! Чудо! Волшебство!

 

Стожары[44] видны и в городе. Но как! Едва различимы шесть-семь мелких звёзд.

В тундре без труда насчитываешь десяток, а в простой восьмикратный бинокль видно их целую горсть!

В этот же бинокль виден кратер Аристарх на Луне, мелкие, как просяные зёрнышки, спутники Юпитера и туманность Андромеды чуть ниже небесной буквы «М», созвездия Кассиопеи.

Потом вычитал, что в нашей Галактике Млечный Путь около двухсот миллиардов звёзд, а во Вселенной сотни миллиардов галактик!

«Нет, так жить нельзя!» И купил телескоп.

Собственно, не только сказочность этого места у подножья гор, не только великое изобилие щедрот природы, но и чудо ночного неба, такого неба, какого никогда не увидишь в городе, были причиной того, что приезжий, случайный, «залётный», как говорят пожилые рыбаки, парень решил обосноваться на заброшенной зимовке и в нынешние тяжёлые и «пустые» времена, когда все пришлые разбегаются из мест Крайнего Севера, выдержал три года, самые тяжёлые первые три года, не убежал.

И вот теперь случайная звёздочка залетела в одинокую рыбацкую точку и заставила сильней стучать сердце. Но неужели она лишь погостит немножко и вернётся на свою орбиту?

И вернётся, откуда пришла. А волнующая тяжесть в руках, проникшая в кровь с того дня, когда принёс найдёнку в свой дом, неужели останется только в памяти?

И хорошо бы зимой, в длинную ночь, возвращаясь с работы на льду, ориентироваться не на далёкие огни метеостанции, а на свет фонаря, выставленного на специальную площадочку на крыше, и знать, что в зимовье нет инея на стенах, что тебя ждут, что там тепло и уютно и пахнет хлебом и сибирской акацией.

Сара опять встретила Рыбака на берегу с грузом угля и, как он ни отнекивался, помогла выгрузить мешки и подать их ему на спину.

– Ты зачем комки разбиваешь, мельчишь уголь? Не надо так!

– Не возить же воздух. Набиваю сполна, чтоб не напрасная поездка. Этот бурый уголь не очень жаркий, но быстро разгорается. Хорошо, хоть такой есть, иначе пришлось бы бросить точку: дров не напасёшься.

– В сильные морозы мелочь быстро выгорает. Часа три-четыре – и выстыла изба, по новой разжигай.

– Ну так чё ж, на то зима!

– Не-ет! Можно и уголь экономить, и тепло держать! Комки надо класть. Два-три положишь средненьких или один большой. Они медленно горят, до утра хватает. А ты мелочь сыплешь. Это напрасная трата!

– Вот она жизнь свободная: на еду да на топливо пашешь как папа Карло.

– Это так. Но зато сентябрь-октябрь какие хорошие! И май-июнь. Когда возвращаются гуси, как загогочут, закричат над головой! Так сердце из рубашки и выпрыгивает!

– В городе всё-таки лучше! Живёшь себе в квартире без забот. Отопление центральное. Крутанул кран – вода холодная, крутанул другой – горячая. Еду приготовить – газ. Пришёл с работы – под душ! И хочешь – телек смотри, хочешь – книгу читай, друганам звони, на каток иди, в дискотеку, библитеку,[45] на спортсекцию, в кино. Поеду-ка я назад, в город. Надоела мне тундра!

Эту речь Рыбак выпалил залпом, нервно и с нарочитой горечью. Но стоя боком к Саре, чтобы не заметила смешинку в его глазах. Закончив монолог, зачерпнул в горсть воды из реки и, будто заливая пожар в душе, с жадностью выпил.

– А как же олешки, овцебыки и волки?

Красные гуси и красные мыши?

Саблер и Сабля?

Гагара и Тактакер?

Всех бросишь? И Мальчика?

– Тундру и в телевизоре показывают. А животинку – соседям. Да вот хоть тебе! Возьмёшь ведь собаку, рыбачка?

Но Сара смотрела поверх его головы. Крупные капли дрожали у неё на ресницах, пальцы теребили край рубашки, лицо загорелось румянцем.

И стало Рыбаку стыдно за глупый розыгрыш. Резким движением сбросил с плеча мешок с углём, так что он лопнул по шву, шагнул к девушке и взял её за руки.

– Прости, Сара, дурачился. Прости за глупую шутку!

– Не такая уж и шутка, – внимательно и глянула ему в глаза, – мужчины здешние часто так поступают: поживёт в тундре, женится, детей заведёт, а потом окажется, что у него семья на материке, и поминай как звали!..

– Ой, глянь-ка, мешок треснул! Я сейчас! Я махом. Быстро!

Девушка решительно освободила свои руки из его ладоней и легко, как бабочка, взлетела, поднялась по береговому откосу.

Но «бабочка» эта слегка прихрамывала. Или показалось?

Вернулась с ножом и «цыганской» иглой, присела на корточки возле мешка и быстро зашила шов посадочной[46] рыбацкой ниткой.

– Вот. Готово! – перекусила нитку и встала.

Когда уголь был высыпан в углярку, взяла его крепко за руку.

– Пойдём, покажу чего.

Напротив новенького балка, гаража для снегохода, остановилась.

– Я вижу, закончил уже?

– Почти. Наличники осталось прибить и стёкла вставить.

– Давай петухов пустим?

– Ка-а-ких ещё петухов и куда запустим?

Сара попятилась, опустилась на мох и закатилась смехом. Как звонкий колокольчик зазвенел тихим вечером.

Мальчик подошёл, уселся рядом, стал крутить головой, переводя взгляд с девушки на парня и обратно. Наконец и он «рассмеялся». Открыл пасть, вывалил язык, хитро прищурился и гавкнул, провозглашая всеобщее веселье.

А Рыбак вспомнил! Этот смех он уже слышал. В тот самый день, когда кто-то из девчонок интернатских изловчился и затолкал ему снежок за шиворот. Только тогда колючим холодом обдало спину, а теперь жарким жаром обожгло сердце.

И опустился рядом с Сарой на колени, наклонился и поцеловал её в губы.

А Сара?

А Сара обняла парня за шею и запустила пальчики в густую шевелюру.

Мальчик сидел рядом и с великим вниманием крутил головой туда-сюда, наблюдал. Так уж устроено в этой жизни: только найдёшь себе увлекательное занятие, как тут же и наблюдатели!

Но вдруг парень и девушка разом вскочили и с недоумением уставились друг на друга. Мальчик тоже смотрел и тоже с недоумением: что же дальше-то будет?

Рыбак шагнул вперёд. Сара шагнула назад.

Сняла с шеи шарфик, сложила его вдвое и стала обивать на себе одежду, сшибая приставшие травинки-былинки, заодно вытянула и Рыбака пару раз вдоль спины.

– Вот тебе, вот тебе! Будешь знать, как нападать на беззащитную, больную девушку!

– А пусть беззащитная и больная объяснит, каких это петухов она запустить хотела и куда, а не смеётся над несчастным-рр-разнесчастным, ничего не понимающим р-р-рыбаком!

– Не запустить, а пустить! У тебя в чулане фанерки лежат. Можно вырезать из них куропаток, петушков и курочек, раскрасить и прибить над окнами и дверью. И будет хорошо и красиво! А петухи – это узоры. Хоть птицы, хоть травы, хоть драконы – всё равно петухи!

– Идея достойная, но краски нет.

– Как это нет? Надо всего три: белую, красную, чёрную.

– Ну ва-аще никакой!

– Неправда! Чёрная – сажа из печки. Белая – зубную пасту высушить, растолочь. А красную – из кирпича!

– Как это?

– А вот так это: надо их потереть друг об друга, как ты сахар для горностайчиков теришь. Получится такая пыль мелкая-премелкая. Вот и краска!

– И что? Водой разводить? Высохнет – отвалится.

– Нет. Я у тебя рыбий клей видела: в него краску добавляешь – он в дерево впитывается и никогда не осыпается!

– Ладно, давай пробовать. Можешь контуры красиво нарисовать? А то с меня художник никакой.

– Могу, чё ж нет?

– Тогда давай и приступим.

Рыбак принёс карандаш и фанерки от ящиков, уложил их на столик, и две головы склонились над работой.

11. Болявка

Рыбак быстро изготовил шаблон по рисунку Сары, но на доводку его ушло больше времени, чем на изготовление.

Наждачки не было, парень подгонял форму фанерки ножиком, углы зачищал осколком стекла. Подняв голову, заметил, что девушка смотрит на стёклышко в его руках, сдвинув брови и тяжело дыша. Мелкие светлые капельки проступили у неё на лбу.

– Что с тобой, Сара?

– Нога… Дёргает.

– Я заметил, что хромаешь. Ну-ка, дай мне глянуть.

– Зайдём в избу, – она с видимым облегчением взяла его за руку, – мне кажется, температура опять.

В доме она выпила таблетку аспирина и с вымученной улыбкой села на кровать.

– Снимай брюки, Сара.

– Зачем? Глянь сюда. Третий день так хожу, неуж не заметил?

Порванная штанина джинсов была аккуратно зашита по бокам разрыва, а посредине виднелись две пуговки.

– Заметил. Но думал, для красоты пришила.

– Какой красоты?.. Это чтоб удобней было повязку менять. Для тебя чтоб удобней было. Я думала, ты каждый день будешь ранку смотреть, доктор тундровый!

– Ка-а-кой я болван! Прости меня, Сара!

Рыбак расстегнул пуговки и разрезал ножницами марлю на бедре.

Рана сверху и снизу взялась крепкой здоровой коркой, а посредине, как раз под пуговками, красовалась злая красная опухоль с ядовито-жёлтой вершиной.

– Похоже, грязь попала. Разрезать надо. Потерпишь?

– Да. Ты же быстро?

В пристройке Рыбак осмотрел и наточил до бритвенной остроты охотничий нож, вымыл лезвие и протёр его спиртом из фляжки с НЗ[47].

Девушка, прикусив губу, испуганно смотрела ему на руки.

– Это ж надо! Овцебык пожаловал! – Он в изумлении уставился в окно.

Сара повернула голову и тут же вскрикнула: гной так и брызнул из вспоротой головы свища.

– Обманул! И правильно!..

– Ну вот и всё! – Закончив обработку раны, Рыбак застегнул пуговки над больным местом и сделал строгое лицо.

– А сейчас спать! Утро вечера мудренее.

Она протянула вперёд руки и едва слышно:

– Иди ближе… Буду волосы ерошить. Я знаю, как тебя зовут. Я давно знаю, как тебя зовут. Девчонки наши много чего знают. Я даже помню женщину, радистку из аэропорта, с которой ты жил и которая бросила тебя и уехала. А когда опять приехала, то ты не ходил к ней, и она уехала насовсем. Так ведь?

– Так…

– Можно скажу тебе на ухо, как тебя зовут?

– Можно! – И легонечко поцеловал её в горячую от жара щёку, а Сара притянула его голову к себе и прошептала имя.

И спросила:

– Тебя родители так назвали, из-за того артиста в кино?

– Да. Популярный был артист. Но я же не артист. Получал паспорт – хотел поменять. А тётечка-паспортистка отговорила: родителям обида, да и ведь редкое имя, редчайшее. Пусть будет.

– Умница та тётечка! Посиди со мной. Я быстро засну, правда. Вот рука моя. Как ослабнет, сплю. Ладно?

И сглотнул парень ком, и кивнул головой.

Иногда так бывает, что слов не бывает.

Иногда одно слово много слов заменяет.

12. Гуси, свет и сердолик

В эту ночь Рыбаку не спалось. Ворочался, ворочался на постели из оленьих шкур, наконец поднялся и вышел на улицу.

Ночь.

И солнце.

Низко на севере.

Надмирный, несказанный, мягкий свет.

С непреодолимою силой проникает он в душу и наполняет её восторгом.

Покой, милосердие, радость, тишина. Всё чистое, доброе, нежное, что вобрал, впитал в себя из блистающей Вселенной пылающий диск, всё отдаёт он живому и неживому волшебными ночами полярного дня.

Кто впустил в свою душу Северный Свет, тот сохранил его навсегда.

«Как жаль, что Сара заснула. Разбудить? Постоять рядышком под ясным солнышком в эту чу́дную ночь».

Тихо вошёл в пристройку и, стараясь не шуметь, открыл дверь в избу.

Занавеска на окне была отодвинута. Оранжевый луч отражался от стены и наполнял комнату волшебным сиянием цветущей акации. На белом облаке одеяла покоилась лёгкая рука девушки. Пронизанные светом каштановые пряди отдыхали на смуглой коже, зелёный камешек горел в серёжке.

Волнующая, ликующая, торжествующая юность.

Чудо. Весна девичья.

Рыбак шагнул вперёд.

Обнять, целовать, окунуться.

К сердцу прижать, задохнуться.

Кожа.

Запах.

Пальчики.

Стукоток сердца.

Заветное слово на ушко.

Сразу. Теперь. Сейчас!

Но…

Замерев над девушкой, Рыбак чуть дыша отступил за порог.

На ходу срывая с себя одежду, сбежал с берега и с шумом бросился в реку. Проплыв саженками метров сто, вернулся назад и, стоя по грудь в воде, стал плескать себе на лицо звонкую прохладу, фыркая и отдуваясь.

Поднявшись в пристройку, долго и крепко растирал тело полотенцем.

Устроился на столике возле гаража и принялся стеклить рамы пластинами из толстого плексигласа[48].

Поначалу не очень-то получалось, больше пыхтелось, ошибалось, но помаленьку всё образовалось.

А думки текли невесёлые:

«Вот ругаем коммунистов, но при них был ежегодный централизованный завоз на Севера́ всего необходимого, начиная с иголки, и не было таких бессовестных цен, как при нынешнем «демократическом правительстве». Особенно трудно стало коренным малочисленным народам – тундровикам, привыкшим к коллективной жизни в совхозах и к тому, что снабжение зачастую производилось по воздуху.

Теперь про авиацию забудь: три тыщи долларов и больше стоит час на вертаке. Только вояки, нефтяники и геологи могут позволить себе за такие деньги просторы рассекать. Впрочем, геологов тоже прикрыли…

Дети и подростки вынуждены работать на промысле, чтобы семья зубы на полку не положила.

В ВТО вступили. Своего производителя зарезали. Поля не то что травой заросли – молодой лес поднялся. Яблоки польские, рыба норвежская, картошка израильская! По всему Северу как Мамай прошёл! Сотни посёлков, десятки метеостанций и рыбацких точек лежат в руинах. Наворотили делов сенаторы и олигархи!»

Едва парень успел закончить работу, как услышал негромкое взволнованное гаганье гусей сразу из двух гнёзд у стены бани.

Отложил инструменты, тихо подошёл и глянул из-за угла.

Перед одной из красных гусынь сидела на корточках Сара. На ладони у неё лежало треснувшее яйцо, на котором она осторожно отколупывала мелкие кусочки скорлупы, освобождая мокренькую чёрную головку рождающегося гусёнка.

Гусыня тихо гагакала и постукивала клювом по пальцам Сары. Именно постукивала, а не щипала, как это в обычае у гусей. Совсем легонько ударяла-постукивала, будто проверяя, не слишком ли твёрдые эти пальчики, не повредят ли новорождённому?

– Гули-гули, мамочка! Не бойся, я только ма-а-хонький кусочек отломила от скорлупки, освободила ему горлышко и животик, чтоб дышал полней и выкарабкался быстрей.

С этими словами Сара приподняла гусыне крыло и положила яйцо с гусёнком в гнездо.

«Всё на свете из яйца», – сказал кто-то из великих.

Муравей и слон, овцебык и комар, олень и волк, эта милая девушка и ты сам – все развились и выросли из оплодотворённого яйца. Ну разве не чудо Божие наша планета?»

 

Притронулся к плечу девушки:

– Сара! Да ты волшебница! Тебя гуси не боятся! Третий год у меня краснозобые казарки живут, но ближе пяти шагов не подойдёшь: улетают. Я смотрю издали, а в этом году фотоаппарат купил. Как твоя нога, хозяйка?

– Хозяйка?

Встала, улыбнулась. Глаза сияли.

– С добрым утром, Рыбак! – подняла его руку к лицу и потёрлась о неё щекой. – Нога нормально, и опухоль меньше стала, почти не болит. Для меня праздник, когда цыплятки у гусей-уток появляются. Запахи эти люблю. Гнездо нагретым пером пахнет, мокренький гусёнок – яичком, а чуть высохнет – ребёночком! Очень похоже пахнет, как мои братики, когда мама их в первый раз распеленала и всем посмотреть позволила.

Гусыни меня не боятся, наверное, знают, что женщина и нет угрозы маленьким. Я думаю, в давние-предавние времена именно женщины приручили гусей, уток и курочек.

– Может, и так. Но и без мяса нельзя. Как иначе мужчине семью кормить?

– Хозяин не значит хапуга. В природе всего в избытке. Немножко брать – не убудет. У гусыни шесть-семь яиц в гнезде, у куропатки десять-двенадцать. На то и рассчитано. Песцы, волки, совы, люди…

– Не убудет? А кое-кто собак летом специально не привязывает, чтобы сами себе пропитание искали.

– Это ты про Андреича? Говорила ему… Хватило б нам и двух собак. Нет, пятерых держит. Вроде как от волков зимой. Только какие с тех собак волкодавы? Лаять только.

– Сара, ты заметила, что варакушка второй день не поёт?

– Я даже знаю почему, – она смотрела на него снизу вверх, глаза её излучали тепло и покой, – у них там гнездо в сухой траве под лиственнятами. Не подходила, но видела: с кормёжкой в клюве прилетают. Кончилось пение, пришло детей кормление. А я хочу к тебе прислониться. Ужжжасно-преужжжасно хочу к тебе прислониться. Можно?

Рыбак обхватил девушку за талию и легонько притянул её спиной к себе.

Зарылся лицом в завитки волос на затылке, вдохнул запах сибирской акации.

За обедом Сара опять положила себе на тарелку кусок холодной рыбы, а Рыбаку налила вермишелевый суп с зеленью и пододвинула деревянное блюдо с дымящимся варёным мясом.

– Сара, ты зря мясо не ешь. Рыба хорошая и вкусная, но пых – и сгорела, опять голодный. А мясо сытный продукт, калорийный.

– Не люблю мясо. Не хочу. Может, потом. У нас вот лепёшки закончились, давай каменный хлеб испечём? И хоть с чаем, хоть с супом, хоть просто так!

– Простотак не очень-то сытное блюдо, – невесело усмехнулся Рыбак, – а про каменный хлеб и не слыхивал. Наверно, он родственник каше из топора? Наверно, нужны алмазные зубы?

– Костёрчик разведём, углей нажгём, пару каменей плоских на угли положим. Когда накалятся, прямо на камни из дрожжевого теста лепёшки положим. Они быстро пекутся. Пышные получаются, дымком пахнут – вкуснятина!

– Хорошо бы, да дрожжей нет.

– Можно и на соде. Если есть яичный порошок – добавить. Самое то.

– Есть немножко. Я тоже так лепёшечное тесто замешиваю.

– У тебя во всех банках-склянках лишь самое немножко и осталось. Как дальше жить будешь, Рыбак?

– Обычно я в это время в отпуск ухожу. От комарья подальше. Раньше мы с мужиками заказывали вертак на три-четыре точки и всё на зиму завозили: бензин, солярку, продукты, мелочёвку. А теперь, как рыбозавод развалился, приходится делать на лодке по три-четыре ходки. Весь бензин сожжёшь. Зимой, как лёд установится, опять на «Буране» в посёлок за бензином. И так без конца.

– А Михал Андреич в речном порту катерок буксирный заказывает. Всё, что нужно, мы там грузим, а здесь, на берегу Великой, выгружаем, брезентухой накрываем. От берега до зимовки километров сорок остаётся. Туда-обратно – в один ход «Буранам». Зимой перевозим. Может, с Андреичем договоришься? И в цене дешевле выйдет. Лёнька мал ещё бочки катать, а у Андреича сердце. Людей нанимают. Ты же вон какой крепкий, небось лодочный мотор одной рукой выжимаешь?

– Мотор не пробовал, но утюг семь раз выжимаю, а он как-никак кило двести! – не моргнув глазом заявил Рыбак.

– Во какой богатырь! Сейчас испеку тебе волшебный колобок, и станешь ещё сильней, будешь не утюг на кило двести, а бочку на двести кило как пёрышко подкидывать!

Рыбак встал из-за стола, обхватил Сару за талию и притянул к себе.

– Люблю, когда ты озорная да весёлая! Значит, правда, нога меньше болит?

– Почти не болит!

– Давай ранку посмотрим?

Сняли повязку, осмотрели больное место и решили больше не бинтовать.

– Пусть дышит, быстрей заживёт.

Парень не спешил убирать руку.

– Кожа-то!.. Как шёлк.

Она легонечко прижала горячую мужскую ладонь к своему бедру, но когда его рука двинулась выше, торопливо вскочила.

– Ой! Пора тесто заводить!

– Боюсь, не получится у нас костра. Обрезки я в углярке сложил для зимы. Разве вдоль берега походить, пла́вник[49] поискать? Бывает, здоровенную корягу река принесёт, надолго хватает. Мелочь я уже пособирал, что близко лежала.

– Можно. А я кусты просмотрю. Сушинки-хворостинки не сразу видно за зеленью. И горят быстро, и угли жаркие.

– Нет уж, твоё дело тесто, дрова я сам.

– А я и то и то успею, вот увидишь!

Не сразу, но всё же нашёл Рыбак несколько ободранных льдом лиственничных стволиков и полузамытый рекой толстый корявый пень.

– Здоров, парняга, ты-то мне и нужен! – расшатал-раскачал коряжину и вытащил её из песка. Увязал вместе со стволиками в плотную охапку и понёс на плечах.

Сворачивая на излучине к избе, неожиданно увидел в десяти шагах Сару. Она сидела под большим ивовым кустом на вязанке хвороста, улыбалась и махала рукой. Каштановые пряди волос смешались с зеленью веток, зелёные глаза лучились радостью, зелёные капельки дрожали в ушах.

– Иди скорей! Смотри, что я нашла! – И положила ему в руку тяжёлый оранжево-красный камень величиной и формой с гусиное яйцо. – Ну прямо яичный день сегодня! Знаешь, как называется?

– Знаю. Это сердолик. Или карнеол по-учёному. Тут его немеряно в песке и гальке. Но такой крупный впервые вижу.

– И я впервые! Мелочи с косточку от компота много, но такой большой… Ты же глянь внимательно, посмотри на свет!

Ярко-оранжевые внутренности камня были пронизаны кремовыми, синими и тёмно-красными слоями и слойками, создавая впечатление выпуклого изображения.

– Кр-р-расавец! Прямо пасхальное яйцо с морским пейзажем.

– Там картинка внутри. Погоди-ка!

Сара побултыхала камень в воде и протянула Рыбаку.

– Глянь сейчас!

Рыбак залюбовался: мокрый камень стал прозрачным и заиграл множеством оттенков красного, синего, белого. Внутри кристалла проявилась картина незнакомого скалистого берега с набегающей на него курчавой волной.

И почему-то подумалось, что это очень древний берег.

И почему-то подумалось, что это такая фотография, что так делали картины древние люди и оставляли их для потомков. Камень – это надолго, это навеки. И те люди это знали.

– А теперь ты. Глянь внимательно слева. Что там?

Сара долго смотрела в камень как в бинокль и сообщила взволнованно:

– Там люди! Там парень и девушка по пляжу идут. Он что-то ей говорит, она голову наклонила, веточкой помахивает, слушает… Погоди, высыхает, ещё раз в воду его…

Стали смотреть-рассматривать каменную картинку по очереди и замечать подробности.

– У девушки белая обувка – шлёпанцы-сланцы, парень босиком. За ними, далеко-далеко, вроде дома, город и кораблики в бухте.

– Ну-ка я! – Сара нетерпеливо взяла у него из рук сердоликовое яйцо. – Ах, как жаль, что картинка исчезает, стоит влаге высохнуть… На материке бы его обработать, шлифануть. В отпуск поедешь? Возьми с собой!

– Это здешний камень, и место ему здесь. Ты нашла, пусть у тебя и останется.

Сара долго смотрела ему в глаза.

– Хорошо, но пусть не у меня, пусть у нас останется, ладно?

– Ладно! – И Рыбак положил сердолик-камень девушке в ладонь, обнял её и поцеловал в губы, а когда оторвался от сладкого, услышал тихое:

– Я думаю, те двое раньше нас жили, но знали про нас и картинку нам оставили.

13. Оконная замазка, слёзы и каменный хлеб

Когда костёр из хвороста хорошо разгорелся и дал первые угли, Сара уложила на него два слоя из мелко наколотых Рыбаком дров от старой коряги.

– Лиственничные дрова сильный жар дают и долго горят. Пока угли нажгутся, давай помогу тебе окошки стеклить.

– Если хочешь, можешь замазкой стыки замазать, чтоб зимой тепло не терять. У меня и замазка настоящая, магазинная.

Сара с видимой неохотой взяла из его рук невысокую баночку и, понурив голову, отошла к столику. Рыбак очень удивился и, раскалывая дрова на чурке у костра, то и дела вскидывал голову, наблюдая за девушкой.

Вскоре заметил, что она плачет.

– Сара, что с тобой? – тронул её за плечо.

– Замазка… чуть не погибла из-за неё. Чуть не задохнулась там, в балке. Дым сначала поверху шёл, у потолка дырки себе находил. Когда стекло бутылкой разбила, дым в окно, как в трубу пошёл, огонь сильней загудел, а я не могу вылезти: осколки острые из двойной рамы торчат. Стала их раскачивать-вытаскивать, а замазка закаменела, никак. Уже волосы затрещали, по затылку жар пошёл. Ну думаю, всё!.. Стала бутылкой сбивать зубья стеклянные. Парку накинула, капюшон на голову, ведро перевернула, на него встала и вылезла.

– Ты сильная, Сара. Умница, в руки себя взяла. Когда дело секунды решают, паниковать нельзя, второго шанса может и не быть.

– Второй шанс? Я такая глупая была… Я не всё тебе сказала, Рыбак. – Сара неожиданно заплакала, отбежала в сторону, упала на спину, сорвала с себя накомарник, раскинула руки и повернула лицо к солнцу. Дорожки слёз заблестели на щеках.

– Сара!

– Не подходи ко мне! Не подходи, дай выплакаться! – Вскочила, убежала под берег, под ивовый куст и повернулась к парню спиной. Плечи её тряслись.

Рыбак остался у костра, поднял щепку и стал её грызть, как в давние годы грыз в школе карандаш, когда надо было найти верное решение.

Успокоившись, принёс два широких плоских камня с берега, надел мокрые рукавицы-верхонки и положил камни на угли. Сел у костра, обхватил руками колени и стал смотреть на малиновый жар.

«Если долго смотреть на огонь, то можно увидеть Духа Огня, говорили старые рыбаки. То в пламени покажет он на миг свой ликующий лик сердоликовый, то над углями проскачет на синем коне, то в дыму схоронится. И какую мысль ты в это время думаешь, та исполнится, какое дело решил сделать, то и сделается, чему быть суждено, то и сбудется.

Ибо Дух Огня – добрый дух, никогда не сделает он человеку зла, но всегда прогонит холод и обогреет жилище, спасёт и выручит в трудную минуту.

Совсем не таков брат его, Дух Пожара, сжигающий дома и леса, деревни и города, питающий пламень войны и обугливающий сердца человеческие.

Сколько стоит земля, столько и враждуют эти два брата, и кто в конце концов возьмёт верх, один Бог весть».

Тихие шаги. Подошла, уселась рядом на корточки, обхватила парня за шею, прижалась к его щеке своей влажной щекой.

– Я больше не буду, Рыбак, я исправлюсь, я стану хорошая!

Он улыбнулся и поцеловал тыльную сторону её руки.

– Верю, Сара! А между прочим, кушать хотца, аж зубы ломит!

– Тесто уже поднялось. Скалка есть у тебя?

– Нет. Я прямо на пальцах растяну-растяну кусочек и шлёп на сковородку!

– Лучше всё же раскатывать. Когда лепёшка ровная, она и жар берёт ровно, и пышная становится. Пойдём. Я тесто принесу, а ты, пожалуйста, бутылку вымой хорошочко, вместо скалки будет.

И стали печь пышки вдвоём. Рыбак штыковой лопатой снимал камни с углей. Сара слегка посыпала их мукой и выкладывала на горячие поверхности по две небольшие лепёшки. Кусочки теста на глазах распухали, твердели и румянились. Парень длинными плоскими палочками переворачивал отставшие от камня пышки на другой бок. Готовую выпечку палочками же снимал и стряхивал в миску. Запах горячего хлеба стоял над костром. Мальчик лежал поодаль на мху, водил носом и провожал взглядом каждую новую лепёшку.

Все трое молчали.

Тихо и хорошо было в мире.

Тихо переговаривалась в сторонке красные гуси. Семья.

Тихо пролетел над костром Саблер, сделал круг и вернулся к семье.

Строгий гагарин Тактакер, пролетая над избой с ежедневной инспекторской проверкой, прокричал для порядку: «Гагар-р-ра, гагар-р-ра! Так-так-так! Так-так-так!» – и поспешил на озеро, к семье.

Рыбак вскинул голову, наблюдая за никогда не надоедающей картиной:

По яркому склону синего купола скользил блестящий крестик самолёта.

На севере солнце.

На западе горы.

На небе след.

Чистый. Белый. Двойной.

«Не пора ли и тебе оставлять в жизни двойные следы, Рыбак?»

Наконец люди устроились за столиком. Хозяин положил Мальчику в его миску остывшую лепёшку, щедро оросив её рыбьим жиром, и заметил:

– Эх! Сейчас бы свежей сметаны домашней или варенья маминого!

– Ой, и как забыла! – Сара хлопнула себя ладошкой по лбу. – Я сейчас!

Сбегала в избу и вернулась с плоской баночкой в руках, выложила из неё на тарелку немного зелёного содержимого.

– Вот. Варенье из побегов лиственницы. И сладкое, и кисленькое чуть-чуть. Сама делала. Пробуй.

– Эта баночка меня удивила тогда, в тот первый день. Открыл, понюхал: вкусно пахнет. Решил, что лекарство или мазь какая. А это варенье! С собой взяла! Сама чуть живая, – а варенье!

И Рыбак осуждающе покачал головой.

– В гости же шла. Нельзя с пустыми руками, не в обычай.

Стали есть молча, вскидывая друг на друга глаза и улыбаясь.

– Вкусно ли тебе, Рыбак?

– Ещё как вкусно! Просто ужжжасно вкусно! Теперь буду и сам варенье-наслажденье из весенних лиственничных лапок варить!

– Наелся ли ты, Рыбак?

– Наелся, чуть не объелся, – не сразу ответил парень.

Странные нотки в голосе девушки насторожили его.

– Тогда слушай неприятности. Мама говорила: только сытому мужчине можно неприятности говорить. Знай же, Рыбак: я тебя обманула.

С этими словами Сара встала, обогнула столик, подошла к парню со спины, обхватила руками за шею и опять прижалась щекой к щеке.

– Ты о чём, Сара?

– Балок не сам загорелся, я его… Изнутри.

– Вот как?

– Да, вот так.

– Значит, жить надоело?

– Надоело.

– Бывает… Убить себя – секунда, а родным на всю жизнь горе-горькое.

– Да… Я такая глупая была, такая… такая на судьбу свою злая, что только про себя и помнила. Даже… даже маму, даже близнечат забыла.

Рыбак сделал движение головой. Но она ещё сильнее обвила его руками.

– Не надо! Не смотри. Совестно мне. Я каждый день хотела тебе рассказать и не решалась. А теперь или слушай, или я вернусь на место своё погорелое.

– Слушаю, – он прижал подбородком её руку к своей груди. – Слушаю тебя. Не плачь: что будет сказано между нами, между нами останется.

14. Рассказ Сары

– Помнишь, недели две назад вдруг сразу стало тепло, появился комар и густо пошли-побежали олени в горы от гнуса?

– Да.

– Старики говорят, если рано тепло, то быстро пройдут олени и быстро уйдёт в глубину рыба, и кто хочет запас еды сделать, должен крепко потрудиться. Я добывала по два, по три оленя в неделю. И в тот день положила глаз на крепкого бычка-трёхлетку. Стре́лила с двадцати шагов. Подхожу: двое лежат.

– Так бывает, когда одна цель другую перекрывает.

– Вот… Поначалу обрадовалась, а подошла, глянула – важенка! Ладно. Попадают под пулю яловые оленухи, не беда. Даже мясо вкуснее у них. Полоснула ножом по вымени – молоко!

Ай! Кормящую мать убила!

Мы не бьём важенок с телятами, это грех!

Стою, плачу: бросить мясо – грех ещё больший.

А тут и телёнок прибежал. Хор-хоркает, кушать просит.

Уж я кричала, ругала и руками махала – бесполезно. Отбежит в сторонку – опять прибежит. Потом лёг у снятой шкуры и снова хоркает.

Уже с лодки оглянулась: лежит, носом тычется, маленький такой…

Я в тот день все слёзы выплакала. А мясо стала резать на засолку, тут и вырвало меня, прости за слово. И до сих так: не могу мясо кушать, а сырое увижу – мутит.

– Сара! Здесь нет твоей вины: ведь ты не целила в важенку. Случайность. Забудь, как и не было.

– Может, и забыла бы, да с тех пор чёрная полоса пошла. Бог меня наказывает: рыбы нет, олени ушли, собака погибла. А по рации сообщили: две подружки мои, с которыми вместе учились, замуж вышли. А я за все мои годы и не дружила ни с кем, не то что замуж.

Сара замолчала и после долгой паузы продолжила с горечью:

– Я ведь не об этом хотела… Не про важенку и подружек, а про судьбу свою неправильную. Мужская судьба у меня складывается, а не женская. Я старшая в семье. А надо бы Леониду быть старшим. Это мужское дело еду для семьи добывать. Как весна-лето, так у меня руки в крови, рыбья слизь на штанах. Как осень-зима – пешню в руки: лёд долбить, сети ставить. В любой мороз проверять. Мышцы накачала как штангист. На пузе клеточки как у гимнаста. Заметил, небось?

– Не на пузе, а на животе. И симпатичные такие клеточки-плиточки, мне нравятся.

– Всё равно хочу быть ровненькая да кругленькая, как девчонки в телевизоре.

– И будешь такая, если станешь кушать как следует. Разве это еда – трава и рыба? Не думай о своей ошибке и ешь как следует!

Но Сара кусала травинку и, казалось, не слушала.

– А скажи, Рыбак, было у тебя в жизни внезапное «вдруг»? Как обжечься, такое? Как молния! И – ах! Глаза распахнёшь, и сердце забьётся! Было?

– Что-то не очень понимаю тебя, Сара…

– Я про годы свои молодые: четырнадцать-семнадцать. Когда ждёшь чуда. Когда каждый день оглядываешь парней встречных и замираешь: сейчас стукнет сердце и подскажет: вот он!

Вот тот самый!

Из снов твоих!

Вот с ним пойдёшь по жизни!

Было?

– Не-а. О парнях сроду не мечтал.

– Рыба-а-к! Ну не надо шуток! Ты ведь понял меня?

– Да.

– Так было?

– Было.

– Вот видишь! И у подружек моих у всех было. И в книжке про Ассоль такое «вдруг» есть.

А у меня?

Не было у меня.

Кровь оленья да чешуя рыбья – вот мои лучшие годы, вот моё «вдруг»!

И Сара прижала его голову к своей груди и поцеловала где-то возле уха.

– Начинаю чуток понимать, почему тебе жить расхотелось.

– Да, поэтому. Поняла, что в моей жизни никогда не будет этой молнии. Что всегда буду лишь старшая сестра, добытчик еды и денег для младших. И так мне скучно стало жить на свете, так тошно…

– Ну и дела! А когда балок загорелся, одумалась?

– Ты не поверишь: я заснула. До этого суток двое не спала. А разложила костёрчик на пороге, загнула пассатижами дверной крючок и… Обрадовалась, что не трусиха, и успокоилась.

Трещит костёрчик, хорошо, тепло, уютно.

Проснулась – как за горло схватили.

Сквозь огонь мне братики родненькие ручки тянут: «Сара не уходи!»

Схватила бутылку и стала бить окно.

Остальное ты знаешь.

После долгой паузы добавила:

– Я теперь другая стала, Рыбак. Догадалась, что не всем девушкам судьба – любовь, семья и дети. Что поднимать младших надо. Решила так: эта моя задача в жизни. Вырастут сестрички-братики – спасибо скажут.

– Ты же говорила, поступать хочешь?

– Это у меня мечта такая. Была мечта. А теперь мама моя беременна, родит скоро. Отодвину пока колледж. Может, года через три-четыре. Вот и всё. Теперь посмотри на запад. Видишь, облака кучкуются. Скоро дождь пойдёт. Вода в реке поднимется, закроет камни. И тогда приедет за мной Андреич. Дня два, от силы три, нам осталось, Рыбак. Сегодня одиннадцатый день, что я в гостях у тебя. А будто минуточка малая. Было и нету… Давай просто погуляем по бережку? Ещё камень сердолик тот посмотрим. Я к тебе привыкла уже. Так ужжжасно-преужжжасно привыкла – уезжать жалко. Будем гулять и не думать про уезжать. Давай?

– Не думать про уезжать не получится. Это страус голову в песок прячет, а мы будем жизни в лицо смотреть. Но ты слишком мрачно всё видишь, Сара. Пойдём. Мне тоже есть что сказать тебе.

15. Великий Мганга, Мустанга, Мальчик и буква «М»

Рыбак поднял из-под куста сердолик, ополоснул оранжевое яйцо в воде и подошёл к Саре. Она приткнулась к его плечу, и они стали рассматривать картинку внутри камня.

– Гли-кось, эти двое ближе подошли! Крупнее фигурки стали! И веточку она не так держит. И смотри: за руки взялись, а вчера он просто рядом шёл.

– У-удивительно, не знаю, что и сказать! – Парень молчал и медленно вращал овальный камень туда-сюда, рассматривая изображение под разными углами. – Лица лучше видать. И знаешь, девушка на тебя похожа.

– А парень на тебя! Точно тебе говорю: эти ранешные люди знали про нас и подарок оставили!

– Подарок не подарок, но очень любопытно. Наверное, всё это из-за разного угла освещения. Мы утром смотрели, теперь вечер, наверное, поэтому.

– Тогда давай положим камень на место и погуляем с часок. Потом посмотрим. Солнце ниже опустится, свет другой будет. И решим загадку.

Они взялись за руки и стали медленно прогуливаться вдоль бережка по хр-р-русткому квар-р-рцевому песку север-р-рного пляжа.

– Я себя поздно помню, – вдруг сказала Сара, – лет, наверное, с пяти. Тепло, я в накомарничке, передо мной по травке чёрно-жёлтые куропачата пробегают. Стою, считаю их: раз, два, три… десять!

И не ошиблась.

И папа похвалил меня.

И мне понравилось считать.

Кулички летят – посчитаю, стайка уток – посчитаю. Гуси в небе весной. Треугольники, вереницы посчитаю, сколько примерно в одной нитке и сложу. Интересные результаты получаются!

В магазине сколько заплатить надо за покупку, раз – и посчитала. Продавчиха у нас была вредная, всегда чуть больше возьмёт, чем надо. Так я её раз поправила, два, потом она запомнила меня – губы сожмёт, но до копейки сдачу даст!

Камни считаю, если по бережку хожу. На девять одинаковых камней один-два покрупнее попадаются. На десять крупных – один большой. На десять больших – один валун.

И люди будто камни. На десять одинаковых – один чуть повыше, на десять повыших – один рослый. Наверное, и умные тоже так будут: один к десяти. И рыбы в сеть попадают разные: один к десяти или один к двадцати.

Задачки в школе тока так щёлкала. Даже когда учиться надоело и троечница стала, всё равно наша математичка меня на викторины записывала. А ты тоже любил матешу и считалочки?

– Как раз и нет. Алгебру едва на тройки тянул. Уже перед родителями стыдно было, и за девочкой одной ухаживал – ещё стыднее. Наверное, подумала, что глупый, и перестала со мной дружить.

– А что же любил тогда?

– Книжки читать, всю библиотеку перечитал. Уж библиотекарша мне потихонечку взрослые давала.

– А большая у вас семья?

– Пятеро. Родители, две старших сестры и я. Мама да сёстры забаловали меня, когда маленьким был. Помню, отец всё ругался: испортите парня, заласкаете. И точно, затютюкали.

В старших классах стали парни драться. То из-за девочек, то просто так, силушку показать. А я не умею. Побили меня раз да другой, разозлился я на себя и пошёл в боксёрскую секцию. Научился за себя постоять. В армии пригодилось.

– А после?

– А после дембеля уехал в Мурманск. Там на рыболовный траулер записался, рыбаком стал. А ты говорила, не рыбак!

– Там другие рыбаки. Они большой сетью ловят. Машиной забрасывают, машиной вытягивают. А расколоть куклу, кибаса́ навязать или верхнюю тетиву выгладить, чтобы не скручивалась и «барашков» не делала, никто из них не умеет.

– А там это и не надо. Но я многому уже тут, у парней, научился. Однако всё равно народ материковский не считает рыбацкое дело за специальность. Если узнают, что рыбаком работаешь, как на больного смотрят. Для них рыбак – это мужик с удочкой на берегу, рядом банка червей и бутылка водки.

Сара рассмеялась и повернулась к нему.

– Ещё я физкультуру любила, особенно бегать. Догонишь меня?

– Стоп! Никаких бегать! Ранка лопнет! – Он крепко зажал её руку в своей.

– Ну вот ещё! Надоело мне пешком, бегать хочу! А ты скучный, как старый дед, с тобой гулять неинтересно! Пусти! – И сделала попытку вырвать свою руку из его руки.

– Отпущу, если скажешь, что мама с тобой сделает, когда увидит тебя!

– Что мама сделает? Зачем тебе? Н-ну, поругает немножко, поворчит, а потом поцелует!

– А вот и нет! Первым делом она тебя разденет!

– Скажешь тоже! Что я дитя малое?

– Именно. Для неё ты ребёнок. И она непременно захочет узнать, сильно ли дитя обгорело и надо ли его лечить. Не успокоится, пока не осмотрит.

Девушка с великим изумлением уставилась на парня.

– Ты что, шаман и всё знаешь наперёд?

– Шаман, конечно! Я – великий Мганга-Фурата, Родившийся Ногами Вперёд, и мне известны все тайны под солнцем!

– Н-ну, если ты великий Мганга, то я великая Мустанга[50]! – И лошадка сорвалась с места в карьер так, что песок полетел из-под копыт.

Великий Мганга рванул следом, надеясь в один миг настичь беглянку. Но ошибся. Девушка бежала по самой кромке воды, где выступали на поверхность окатанные песком и волнами влажные камни, на них скользили ноги, нарушая ритм и сбивая дыхание.

Рядом с Сарой с весёлым лаем мчался Мальчик.

«Хорошо ему на четырёх лапах!»

Парень свернул чуть левей, но сразу потерял темп: рыхлый песок не давал такой опоры ступне, как уплотнённая волнами береговая полоса. Гонка затягивалась, Рыбак почувствовал бодрую спортивную злость и наддал изо всех сил.

Наконец настиг девушку, ухватил за локоть и развернул к себе.

– Т-ты нарочно – вдоль воды!

– Г-где хочу, т-там бегу!

– Н-ногу подвернуть!

– С-смотреть надо!

– В-вредина!

– Хорошая!

– Мне-то что! Я прыгал. А если б ты – выв-вих?

– Не в-вывих! Я здесь дома, я так от медведя убегала!

– Хорошо, я не медведь!

И коротко чмокнул девушку в яркие полные губы.

Долго так стояли, обнявшись, у самого уреза воды, затем Рыбак поднял Сару на руки, отнёс повыше и усадил на валун.

Расстегнул две пуговки на боковой стороне её джинсов.

– Видишь? Добегалась!

Тонкая ниточка крови текла из лопнувшей корки на ране.

– А, ерунда! Махом заклею. – Сара соскользнула с валуна, сорвала несколько листочков карликовой ивы и положила их в рот. Хорошенько разжевав, вытолкнула языком зелёную массу на кончики пальцев и залепила ранку. – Вот и ладно. А дома забинтуем. – Поддёрнула брюки, затянула талию ремнём и вернула парню нож.

– Впервые такое вижу. Заражения не будет?

– А как думаешь, я шла два дня с длинной раной на ноге? Так и шла: нажую, нажую листочков, заклею и замотаю полоской. Всю рубашку потратила. Зажило как на собаке, и эта заживёт.

– В одном месте всё же воспалилось.

– Да, попала грязнинка. Надо бы Мальчику дать вылизать, когда тока-тока начинало нарывать, но я тебя постеснялась.

– Собаке? Рану?

– У собак язык чистый, лекарственный. Прабабушка Пана говорит, у здорового человека тоже так. Думаешь, кто меня научил листочки жевать? Она и научила.

– Что за прабабушка Пана?

– А помнишь, говорила тебе про бабулю мою, Ксеню, и еённую бабушку Прасковью. А по-домашнему баба Пана.

– Постой, постой! Она что бабушка твоей бабушки?

– Да. Ей, наверное, лет сто или сто десять. Тогда не давали свидетельствов о рождении, в церковные книги записывали, а церковь комсомолы закрыли, иконы и книги унесли. И всех богатых оленеводов увезли, и всех шаманов. Никто их больше не видел.

– Это надо же, сто десять лет!

– Пожилые люди – это хорошо. Они сказки помнят, травы-листочки помнят. Что делать, когда кровь или косточку сломаешь, – всему научат. И как с собачатами обращаться, и с малышатами. Вообще мои бабушки от разных народов всё знают. У бабы Паны предки от давних русских из Мангазеи, от эвенков из тайги, от ненцев с Енисея. Баба Ксеня опять за русского ссыльного вышла, мой отец – поляк, у сестричек и малышей – русский, наш с Лёшкой отчим, Крюков. От староверов с Ангары. Вот такое «море кровей».

Ой, прям ужас как хочу близняшек видеть!

Так хочу, чтобы они настоящими мужчинами выросли: сильными, щедрыми, добрыми!

И мужа себе такого желаю.

Не хочу сама обо всём думать – пусть он. Не хочу оленей убивать – пусть он.

Пусть мясо и рыбу принесёт, а я всякие блюда сделаю. Я маме завидую даже: у неё мужик надёжный и серьёзный – взял женщину с двумя детьми! И башковитый, и руки на месте.

– Что ж, Сара. В идеале так и должно быть. И на Севере ещё почти везде так. Но в посёлках и на материке уже давно по-другому: если семья, то оба работают. Кто первый придёт, ужин готовит, или как меж собой договорятся, или дети. – Рыбак глянул в лицо спутнице. – Что-то ты печальная стала.

– Это я разозлилась очень. И бегала, чтобы устать. Когда устанешь, злость проходит. И лишь бы на постель упасть, отключиться.

– Чего ж ты разозлилась в такой хороший день?

– На себя разозлилась и на тебя! Я привыкла к тебе за эти дни, будто сто лет. Всё время хочу, чтобы ты рядом, чтоб за руку или потереться об тебя. Один раз только попросилась прислониться, потому что стесняюсь часто говорить, а так всё время хочу.

И домой хочу. К своим. Прямо голова у меня на две части разделилась, скоро лопнет. Вот что мне делать? К своим уехать – затоскую по тебе. Остаться – затоскую по семье. Как речка у острова надвое делится, так и я разделилась.

Мальчик! Отругай этот «остров»! Отругай на все корки, пусть воду жизни моей в стрежень направит!

– Гав-гав-гав!

– Правильно! Что скажешь, хозяин?

Рыбак улыбнулся и взял Сару за руку.

– Дорогой Мальчик! Передай бесценной собеседнице нашей, что остров займётся течением реки лишь после того, как вернёт гостью родителям, чтобы убедились: дочь жива, здорова и ничего с ней плохого не случилось!

– Дорогой Мальчик! Передай же хозяину, что я согласна с его решением, но лишь хотела бы видеться чаще. Это же просто: мы соседи.

И пошли Мганга и Мустанга, держась за руки, вдоль песчаного берега ласковой речки Морошки. А ласковая речка Морошка как раз в этом месте делает загогулину в виде буквы «М». Но молодые люди не стали спрямлять ни эту, ни прочие загогулины, а так и топали себе по извилистому берегу, по хр-р-русткому песочку, взявшись за руки, а буква «М» плелась сзади.

И беседовали ладом да складом, сообщали Мальчику каждый свою точку зрения, а он забегал то справа, то слева и переводил. Иногда обе высокие договаривающиеся стороны сливались в одну, и тогда Мальчик громко разъяснял лирические дополнения к протоколу.

Неожиданно оказались у дверей зимовья. И здесь великий Мганга шепнул великой Мустанге ещё одну тайну этого волшебного мира, и каштановая грива лошадки распушилась и закрыла головы обоих.

– Сара, какие красивые камешки в твоих серёжках! Хризолиты? Видно, что дикие, не шлифованные. Откуда, если не секрет?

– Не секрет. Геологи говорят, изумруды. Есть река Маймеча, там кочевали предки бабы Паны. Там горы каменные, там берут. Подарила бабуля на семнадцатьлетие. Как они есть в природе, как Бог создал.

Сквозь окно в облаках блеснул солнечный луч. Девушка приставила руку к бровям козырьком и глянула на парня из полуприкрытых век. Изумруды глаз её излучали тайную негу, улыбка Джоконды тронула уголки губ.

А потом?

А потом блеснула молния, ударил гром и пошёл дождь!

 

 

16. Солнечные батареи и солнечный дождь

– Ой, как холодно! И темно! Тучи такие натянуло! – Сара поставила ведро с водой на лавку и вышла в пристройку. Сняла дождевик из прозрачной плёнки и крепко встряхнула его, сбивая капли. – Давай лампу зажжём!

– Давай. – Рыбак сидел на корточках у печки и подбрасывал совком мелкий уголь на разгоревшиеся дрова. – Да будет свет!

Лёгкий щелчок – и над столом загорелись две небольшие лампочки, каждая с тремя яркими точечками внутри.

Предметы стали отбрасывать тени, в волосах девушки засверкали капельки дождя, окно стало синим провалом в другой мир.

– Какие интересные фонарики! – Потрогала рукой. – И не горячие ничуть! От аккумулятора?

– Это светодиодные лампочки. Они почти всю энергию в свет превращают, потому и не горячие. В светлое время от солнечной батареи аккум заряжаю, длинной ночью – от «Бурана». Я думаю, скоро везде будут солнечные и даже лунно-звёздные батареи и не надо будет людям керосин жечь.

– А у тебя телефон на полочке лежит, вроде как мобильник, только потолще чуть и с антенночкой. Это что, такая рация?

– Нет, это телефон и есть. Только спутниковый. Можно через спутник звонить хоть куда, хоть в другую страну.

– Чё-т я не заметила, что ты звонил кому в эти дни.

– Денежки кончились на карточке. Вот выеду из тундры, заплачу и опять можно пользоваться. Я и держу его, чтобы с родителями связь.

Сара выглянула в окно и быстрым движением сняла с гвоздика бинокль.

– Ой, что гуси делают! Посмотри!

Рыбак глянул мельком, отвёл каштановые кудри в сторону и чмокнул Сару в щёку.

– Я видел такое. Но лучше из пристройки глянуть. Пойдём?

Встали в дверном проёме пристройки. Рыбак накинул Саре на плечи куртку и обнял девушку за талию. Она стала смотреть в бинокль, а Рыбак просто стоял рядом, чувствуя тепло её тела, радуясь каждому её восклицанию.

Смотреть было на что.

Если взрослые гуси могут какое-то время обходиться без еды, то совсем маленькие гусята должны как можно больше есть, чтобы успеть вырасти до холодов.

Но что делать, когда сильный ветер сдувает гусёнка с места как пушинку, а дождь мочит пух на шубке?

Взрослые гуси чувствуют погоду загодя, ищут крутой берег и прячутся с подветренной стороны, где меньше дует. Рядом непременно должна расти мягкая, сочная «гусиная трава».

Гусята едят, применяя тактику набегов. Дождавшись небольшого просвета в небе, когда дождь льёт не так сильно, по двое, по трое выскакивают они из-под маминого крыла, быстро-быстро щиплют травку и так же быстро улепётывают к маме под крыло – сушиться.

Гусь-папа прикрывает гусят своим телом, если надо, и крыло над ними держит как зонтик.

– Ммм! Как интересн-а-а! – Сара не отрывалась от бинокля.

Один из гусят ухватил травинку клювом, но никак не мог её отщипнуть, видать, жёсткая попалась. Наконец дёрнул изо всех гусенятских сил, оторвал верхушку и упал на спинку, беспомощно болтая в воздухе перепончатыми жёлтыми лапками. Порыв ветра подхватил гусёнка и покатил его по траве как сухой листок: животик – спинка, животик – спинка, пока не прижал малыша спиной к валуну, но тут прибежал гусак, придал своему дитя клювом правильное положение и уселся на траву рядом, спрятав маленького под крыло.

Гусыня тревожно загагакала, но гусь и гусёнок, используя временное ослабление силы ветра, стремительным марш-броском преодолели с десяток метров до зарослей карликовой берёзы и оказались рядом с гусыней.

Малыш сразу юркнул к маме под крыло. Там вспучились перья, произошла короткая борьба, два полуобсохших гусёнка, вытесненные нахальным братцем, выскочили из-под крыла гусыни и скрылись под крылом гусака.

– Я здесь родилась и выросла, но никогда не пришло мне в голову понаблюдать за детишками птичьими. Слишком обычно, слишком будни, слишком просто. Но теперь вижу, что этих артистов можно по телеку «В мире животных» показывать! – Сара опустила бинокль. – А ведь я с этой прогулкой нашей, – она слегка прикусила губу, – забыла чайкам рыбы положить. Беспамятная стала, ужас! Держи-ка!

Она протянула Рыбаку бинокль, взяла со стола пристройки миску с вымоченной рыбой и выбежала под дождь. Положила три куска на кочку у воды и вернулась. Рыбак снял с её плеч мокрую отяжелевшую куртку; в этот момент появился просвет в облаках и всё засияло, заискрилось волшебными красками.

– Слепой дождь! Давай пойдём в красоте такой за нашим камушком? Теперь не надо его смачивать – мокренький! – Она встряхнула волосы, рассеивая блестящие искры вокруг себя. – Дождевик твой просторный, вдвоём укроемся.

Не успели выбежать из дома, как накатилось очередное «солнечное затмение», заворчало, громыхнуло над головой и дождь ливанул как из ведра.

Но камень они всё же подобрали, довольные и слегка промокшие, вернулись в избу. Но при диодном свете никаких линий, никаких картинок в глубине камня не увидели. Рыбак зажёг керосиновую лампу, а потом и вторую, в комнате стало светло и радостно, однако камень «молчал».

– Ай да хитрец, ему нужно солнце!

17. «Песни песней»

– Когда «Песни песней» прочитала, жалко мне стало, что не в тот же день, как ты дал.

– А чё ж откладывала?

– Обложка чёрная. Не люблю чёрный цвет.

– Земля чёрная. Самая плодородная земля – чёрная.

– Точно! И строчки врезаются, как лопата в землю!

Прочитала, перечитала и ещё!

И плакала.

И смеялась.

И снова по новой начну и опять.

Вскочила, спасибо тебе сказать, а ты спал так сладко и не стала.

Зато теперь говорю спасибо тебе, что показал эту книжечку!

«…Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему, и с рук моих капала мирра, и с перстов моих капала на ручки замка».

«…Голова его – чистое золото, кудри его волнистые, чёрные, как ворон; глаза его – как голуби при потоках вод».

«…Уста его – сладость, и весь он – любезность. Вот кто возлюбленный мой, и вот кто друг мой, дщери Иерусалимские!»

Чтобы такие слова найти,

Надо и любить так!

Как эти двое друг друга.

Каждая строчка: замираешь от счастья.

И стала я храбрая, не хочу больше называть тебя Рыбак, когда есть у тебя имя от родителей – Иннокентий. Позволь называть тебя Иннка?

Впечатлённый Рыбак долго молчал. Наконец притянул к себе руку девушки и погладил её.

– Не надо. Ни Иннка, ни Инка не называй меня. Первое – девчоночье имя, а второе – от древних индейцев. Не хочу быть Инкой, не моё.

– А если просто Инн?

– Что за Инн такой? И не слыхал никогда.

– Эта река такая в Европе. В Альпах родится, в Дунай впадает. На ней город Инсбрук стоит, где давным-давно Олимпиада была.

– Вот теперь вижу, что ты «по карте ползать» любила! Инн – это м-м-м… неплохо, но ведь река – женщина. Как-то не подходит.

– Нет! На немецком река – der Fluss – мужского рода. И на русском тоже почти всякая текущая вода – мужчина. Смотри: ключ, ручей, поток, приток, источник, стрежень – все мужики! Лишь река и речка женщины. Как в семье братья и сёстры!

– Во! Я прям поумнел на килограмм!

– Не дразнись! Это училка объясняла. У меня как раз настроение было. Сидела, слушала как первоклашка. Интересно ведь! Значит, Инн?

– Погоди…

– А чё тут думать? «Инн» – слово не простое: во многих словах посред-инне спряталось!

– Да ну?

– Оленинна, строганинна, рыбинна и льдинна! Женщинна, мужчинна, детинна, образинна, дубинна!

– Н-ну, «дубина», «образина» – не из той оперы, и слова эти женского рода!

– Все! Все – женского! И «мужчина», и «детина» – женского!

– Неправда, это суффикс такой коварный: то в платье, то в штанах появляется. Неправильный он!

– Очень даже правильный! Раз много слов, значит правильный!

– Нет, неправильный!

– Нет – правильный!

– Неправильный!

– Пра…

Только так! Только поцелуем грамматические споры и доказывают. И любой суффикс исправляют!

Молодые люди занялись разгадкой грамматических тайн, а поскольку занятие это интересное, то они о-очень увлеклись. Но вдруг…

Ох, уж это «вдруг»! Сколько прекрасных мгновений нашей жизни исчезли бесследно из-за этого коварного слова!

Некстати загудел зуммер рации и замигала зелёная лампочка.

– Ой!.. Это мама! Она сердится, что я долго не… – Сара поправила волосы, взяла трубку и нажала тангенту приёма-передачи.

18. Ещё два дня

Рыбак невольно слушал одну половину разговора, догадываясь о второй половине по изменениям в мимике милого лица.

На лбу девушки, на щеках её, на нижней губе и подбородке остались белые полоски не успевшей загореть кожи.

Чуть прикроешь глаза, и вот он – первый день…

Откинутое травяное покрывало. Худенькая девочка-женщина с закрытыми глазами. Распухшее лицо, шея и руки измазаны грязью и тиной. В трещинах этой корки шевелятся серые нити кровопийц с рубиново-красными брюшками…

Наконец щёлкнула опущенная на рычаг трубка.

– Лёньке не терпится! Уже выехал. По дождю, по ветру. Вот бешеный! Через час-полтора будет. Как быстро! Как будто вчера ты меня от комаров унёс. В постель положил, простынкой укрыл, ранки обмыл. Я не совсем спала. Помню сквозь туман: пить хочу! Открыла глаза – вот и кружка стоит!

И мужчина рядом сидит, сеть починяет. Неправильно челнок держит, неправильно петли накидывает, неправильно сеть посажена: «барашки» по верхней тетиве бегут, сеть как резиновая делается, ячейки закрываются, рыбки в такую не попадают.

– Ещё как попадают! Золотая же попалась: ладная, стройная, зеленоглазая. С каштановым плавником. Хотел ей желание загадать, а потом передумал: после желания надо рыбку отпустить, а не хочется – пусть живёт в доме Рыбака, пусть ему каменный хлеб печёт да сказки рассказывает.

– Не может рыбка остаться, ей надо с родными повидаться, ремеслу научиться, подрасти, своё место найти, а потом… А потом, по весне, она, может, опять приплывёт.

– И тогда скажет Рыбак волшебное слово, и станет Золотая Рыбка девицей-красавицей, и станут они жить-поживать да добра наживать!

– Ах, Рыбак! Твои бы слова да Богу в уши!

Сара внезапно залилась краской, замолчала и уставилась в окно. Вскочила, распахнула форточку настежь и высунула наружу обе руки.

– Ах, какой дождь! Прямо ливень, не дождь! Зальёт ведь лодку. Хоть бы Лёнька догадался перед выездом тент натянуть!

Похлопала себя мокрыми ладонями по щекам.

– Жарко так! Хорошо холодной небесной водичкой остудиться! Я иногда и пью прямо из ладоней. Нальёт, нальёт сверху, и пью.

Пойдём! – И сняла дождевик с крючка.

Вдвоём под одним плащом выбежали под дождь. Вытянули вперёд руки и пили небесную влагу. Она из его ладоней, он из её ладошек. Смеялись, целовались и пили ещё. Плащик давно упал, а они всё бегали, бегали, смеялись, целовались и пили дождь. Потом долго стояли в дверном проёме, просто рядышком стояли в дверном проёме, мокрые и счастливые, крепко держались за руки и смотрели в даль, где в разрывах облаков гордо высились на западе Ая-Бырранга, Синие-Горы-Где-Нет-Людей.

Неожиданно дождь закончился, как отрезало. Стало светлее, тьма отступила и сгустилась на севере, в отрогах Хэнка-Бырранга[51].

И в наступившей тишине стало слышно гудение лодочного мотора.

Лодка медленно шла по течению против ветра, хаотично набегавшие волны поднимали тучи брызг и заливали лобовое стекло, за которым виднелась фигура в дождевике.

Сара опустила бинокль и крепко взяла парня за руку.

– Лёнька! Братишка! Инн, ты не пугайся: у него глаза разные.

– То есть?

– Голубой и карий, назло твоей умной теории. Один от папы, другой от мамы. Не смотри на него пристально. Он стесняется. Баба Пана его шаман называет. А какой с него шаман? Просто мальчик-подросток.

Лодка подошла к берегу. Инн принял от «шамана» причальный конец с якорем. Пробежав по носовой деке, рулевой спрыгнул на берег.

Сара кинулась обнимать брата. Инн сдержанно поздоровался-познакомился с парнишкой и обменялся с ним парой слов.

Вдвоём вытянули лодку высоко на берег, Лёнька выкрутил пробку из днища. Сильной струёй потекла мутная вода.

– Ишь нахлестало. Мотор едва тянет! – огорчённо крутнул головой.

В пристройке на столе – лепёшки, сушёное мясо, икра и юкола.

Лёнька глянул на накрытый стол, заулыбался, прогудел юношеским баском:

– Я только от стола, но ваша оленина, наверное, по-особому завялена? – Вынул нож, стал нарезать мясо на тонкие слойки и наполнять деревянное блюдо.

От этих простых слов и действий гостя Инн почувствовал, как потеплело на сердце: с этим парнем он сдружится.

Сара водрузила на стол чайник и большие жестяные кружки.

Поблагодарив Святую Троицу за хлеб-соль, Инн предложил всем отведать чем Бог послал.

Поговорили о сегодняшней необычной погоде. Затем о возможной завтрашней погоде. Затем о погоде, которая была в эту пору в прошлом году…

После ужина пошли смотреть палатку.

19. Расстались

Рано утром выехали.

Дождь перестал, но ветер дул теперь с востока и вода не падала. Инн вёл свою лодку за лодкой гостя в туче пронизанных солнцем брызг.

Примерно через час на берегах появились пушистые, как из новогодней картинки, лиственнички.

– Здесь, слева…

Обгорелый дочерна пригорок резко выделялся на зелёном фоне тундры.

Чёрные щупальца разбегались от него в разные стороны, один обрывался на берегу.

Лодка Леонида на скорости прошла мимо, рулевой и головы не повернул.

– Разве не остановимся, Сара? Палатку – здесь ведь?

– Нет. Лучше не строиться, где несчастье приходило или умер кто. На такое место даже не ходят, не смотрят, лучше и не думать вовсе.

Проехали ещё с километр. Наконец возле густой куртины невысоких лиственниц парнишка подвернул к берегу. Инн поставил свою лодку рядом.

Заякорились. Лёнька воткнул крепкую палочку у самой воды.

– Груз наружу! Будем ставить! – Подросток мигом превратился в хозяина своего участка.

Вскоре в двадцати шагах от куртины лиственниц появилась круглая чёрная палатка. Парни расправили и натянули жёсткий наружный купол, вбили колья, привязали растяжки, вставили окна. Девушка привязала внутренний бязевый купол и тамбур. Хлопнула ладошкой по крыше.

– Как хорошо, что чёрная! Солнце впитывает. Только поставили, уже тепло внутри!

– Владей, Леонид! – Инн крепко пожал новому хозяину руку.

Сара успела сложить кучкой дрова на берегу и протянула брату зажигалку.

– Ты. Начальный огонь – мужской

Вскоре в первом огне на первом костре первый чай закипел.

Пили не спеша, тянули время.

Ветер стал вдруг мягче и налетал порывами.

Возбуждённый Лёнька часто вскакивал и подходил к урезу воды, наконец сообщил:

– Вода падает. Палочка на два пальца обсохла! Это «окно» в погоде. Хиус потом сильнее задует. Проскочить бы. Нам пора!

– Уже?.. – Сара крепко ухватила Инна за руку.

Он тихонько вдавил ей в ладонь скатанную в трубочку бумажку.

– Что это?

– Номер моего спутник-телефона. Надеюсь, через месяц он будет в порядке. Можешь звонить, если что. Хоть пару минуток. Буду рад.

– Сара! – Лёнька навалился грудью на лодку и столкнул её в воду. – Впереди две больших шиверы. Успеем поднять в окне – сегодня же будем дома!

– Инн! Да ты каменный, что ли? Какие две минутки через месяц? Я сегодня же вечером – на рацию. В девять, ты знаешь, – Сара говорила твёрдо и смотрела прямо, но кончики девичьих пальцев жгли кожу мужской руки, рвалось дыхание, и слёзы в глазах.

Обняла его, прошептала:

– «Положи меня, как печать на сердце твоё, как перстень на руку твою; ибо крепка как смерть…»

 

Через час Инн был дома.

Мальчик с радостным лаем бросился навстречу.

В пристройке стрекотала Саввишна, шныряли, кувыркались её детишки. Саблер выписывал круги над избой, гуси паслись под солнцем, из новых луж вдоль низкого берега то там, то сям торчали утиные хвостики.

Всё как всегда. Даже если сейчас умереть, – всё как всегда.

В избе Инн бросился на лежанку. Сдёрнул со спинки стула шарфик, прижал к лицу. Боже мой! Почему запах этой девочки как огонь в ночи?

«Но остался в складках мятой шали запах мёда от невинных рук…»[52]

Говорят, есть любовь с первого взгляда, приходит она к мужчине через глаза, и вспыхивает сердце его, и загорается.

Но никакой костёр не может гореть вечно, и когда пронесётся шквал влюблённости и улягутся «волнения страсти», что останется на всю жизнь?

Останется уважение, чувство локтя, желание прикасаться и видеть.

Останется желание слышать.

Останется радость запаха.

Та, первая, волшебная, из самой древней древности.

Из Долины Запахов в Стране Детства.

А детство?

А детство с нами.

До последнего с нами.

20. Разговор с мамой

Обе шиверы Лёнька пролетел без проблем.

Вскоре слева появились контуры избы и подсобных строений, «могучая кучка» встречающих скопилась на каменистом мысу. Близнечата, похожие в своих меховых одёжках на пушистых зверушек, шариками скатились к воде.

– Сара-Мария! – Повисли на шее.

Девушка поцеловала, потормошила, потискала братиков и передала их Леониду.

Кто там следующий?

Мама, Андреич, сестрички Катя и Лена!

А бабушки?

А вот они, у входа в чум! Смотрят, улыбаются, старшая на посох опирается. Целовала, обнимала их Сара-Мария. Рады бабушки, что внучка-пра-правнучка живая из пожара выбралась. Без увечий на теле, без ожогов на лице.

Потом ужинали, пили «всеобчий чай» и прибывшие отвечали на вопросы.

Как-то незаметно все покинули помещение, и Сара с мамой остались одни.

– А теперь, доча, ещё раз. Помедленней и всю правду.

– Я правду рассказала! Балок загорелся, окно выбила, вылезла. Угорела, порезалась, комары… Решила к соседу идти, так ближе.

– Я не об этом Сара-Мария. Скажи, он жил с тобой?

– Мама!

– Ну что «мама»? Да – мама, и хочу знать, что с дочкой случилось. Молодой, крепкий мужчина. Живёт один. И вдруг ему пряник прямо в рот падает!

– Мама, если ты так, я сейчас убегу!

– Не горячись. Я тебе добра желаю. Скажи, было?

– Нет! Он порядочный, хороший, весёлый! Работящий! Природу любит, звёзды и небо. Телескоп у него, спутник-телефон. Солнечные батареи и ноутбук. Добрый он человек, и пёс такой же. Наши собаки всех птичек-зверушек кругом уничтожили, а у него гуси-утки под избой гнездятся, горностайчики бегают, варакушка поёт!

– Н-ну, вижу влюбилась…

– Мама!

– А звать как его по батюшке, знаешь? Откуда родом, сколько лет, кто родители, спросила?

– Мама, вот представь: приплелась чуть живая к незнакомому человеку и сразу: «Кажи паспорт»! И вообще, что я замуж за него собираюсь?

– А разве нет?

– Не было такого разговору!

– Н-ну слава Богу! А то я уже думала это…

Сара лишь хмыкнула в ответ.

Между тем Анна Дмитриевна достала из стола тетрадку и с нарочитым шорохом полистала страницы.

– Я методом радиоцепочки собрала кой-какие данные от наших женщин.

– От женщин? Н-ну, очень интересно! В народе это ОБС[53] называется!

– Не умничай, а слушай. Иннокентий Валентинович Фишер. Двадцать семь лет. А тебе, между прочим, только семнадцать!

– Через шесть недель восемнадцать!

– Не через шесть, а через семь!

– Мама! Тебе тридцать девять, Андреичу пятьдесят. Это как?

– И у него, и у меня это второй брак, а второй брак – совсем другое дело, чем первый! – строго заметила Анна Дмитриевна. – Родители у Фишера в деревне под Новосибирском. Одна сестра в Канаде, другая в Германии. Спутник-телефоны, батареи, компьютеры Иннокентия твоего – это сёстры помогают. Почти тридцатник мужику, а безденежный, несамостоятельный. – Хозяйка сделала паузу и продолжила зло и напором: – И не говори никому про телескоп, засмеют. И так уже анекдоты ходят: рыбак такой-то телескопом рыбу ловит! Наведёт стёкла, в сто раз увеличит – и вот тебе три бочки в один закид! Да рыбаку телескоп как зайцу щипцы. А стоит он больше лодки! Телефон со спутником ещё дороже. Батареи-нотбуки – не знаю, но, думаю, тоже на дороге не валяются.

И главное: на зимовке это не нужно! А нужен второй снегоход на горький случай, запасной лодочный мотор, ещё две-три лодки, по уловистым озёрам раскидать, запчасти, бензин-солярку, дрова-уголь, соль-сахар, гвозди, продукты и сто жизненных мелочей! Есть у него? Нет? Значит, нельзя за такого замуж: несерьёзный!

– Мама, у тебя, что, проблемы со слухом? Говорила же тебе: не предлагал.

– А послушай, не помешает. Уборщица заметила: Библию читает. Не сквернословит, на водку не падкий, готовит сам. Ну точь-в-точь твой папаша, пан Войцеховский. Вездеходчиком у геологов работал. Голубоглазый, белобрысый, подвижный как живчик. Имя редкое: Мечислав. Шутник, озорник – поискать такого. В кабине меня катал. Смешил, целовал – очаровал! Всю родню подарками завалил, маме паспорт показал: чистый, без штампа о браке. Я только через три года, уже с Лёнькой ходила, узнала, что у него семья на материке: жена и двое детей!

– А как же паспорт, мама?

– А он его «потерял»! Новый выдали. Десять рублей – и все дела! Пошептался с кем надо, очаровал паспортистку или на лапу дал, не могу сказать, но вот такой вот крученый-верченый! А крестик на шее. И «матка Боска» на языке!

– Я папу своего помню, очень хорошо помню, мама, и запах его сигарет, и руки. Никогда он меня не обманывал, а тут такое…

– Не говорила вам, не хотела, чтобы про отца родного плохое знали, и ты Лене не говори, рано ему. А Иннокентий этот – ненадёжный мужик, не ходи за него, даже позовёт если. Не хочу, чтобы ты мою судьбу повторила. Я счастья тебе хочу.

– А кто же тогда надёжный мужик, мама? Знаешь таких?

– Знаю. Михаил Андреевич мой – скала-мужчина. Сейчас покажу чего.

Анна Дмитриевна открыла дверь и кликнула ближнего из близнецов:

– Миша! Иди ко мне!

Оба братца, краснощёкие, востроглазые, вбежали в избу.

Анна Дмитриевна откинула скатерть с угла стола, подхватила одного мальчика подмышки и поставила на край. Отошла на шаг, хлопнула в ладоши, позвала:

– Иди ко мне, сыночек!

Мальчишка обрадовался, замахал ручками, заискрился весь и шагнул с обрыва! Мама подхватила его, похвалила, подкинула вверх и чмокнула в щёчку.

Так же поступила и с Гришей, затем выставила близнецов за дверь.

– Ох, тяжёлые! – Перевела дыхание.

– Тоже мне игра! Не подхватишь – упадёт дитя, разобьётся!

– Не упадёт, я же рядом. Но смотри: мальчикам по три с половиной. Уже знают, что такое высоко и что такое больно. Но идут мне в руки. По воздуху! Не боятся, знают: подхвачу.

– Мама, зачем ты мне это?

– А чтобы поняла: в жизни и для женщины так. Такого надо найти мужчину, которому можно доверять, как ребёнок взрослому. Безоглядно. Всем сердцем. Чтобы уверенной быть на сто процентов: руки крепкие, надёжные, можно в них шагнуть. А Иннокентий этот…

– Мама! Я не совсем дурочка, повторять не надо. – И хлопнула ладонью по столу, подумав про себя: «И я к нему! По воздуху!»

– Вот и ладушки! Я, собственно, совсем с другого хотела начать. Погранцы обещали завернуть за юколой не сегодня-завтра. Лети в посёлок. Ты в Красногорск поступать хотела. На верхней полочке в шкафу документы твои: метрика[54], аттестат, паспорт, деньги… – Сара не дослушала, бросилась матери на шею.

– Ай, спасибо, мамочка! Спасибо, родненькая! Неуж мечта моя сполнится?

– Всё будет хорошо у тебя. Только головы не теряй!

– Ни за что, мамуля! – И Сара повисла у матери на шее.

– Осторожней, братика раздавишь! – Анна Дмитриевна отстранилась, взяла дочь за руку и положила её ладонь на свой выпирающий живот. – Видишь, возмущается!

Ребёнок, очевидно, толкался и ручками, и ножками. На стенках живота то тут, то там появлялись и исчезали небольшие выпуклости, а затем весь живот ходуном заходил.

– Ой, и когда тебе, мама?

– В конце августа. Может, в начале сентября.

– Как же ты без меня?

– На «пока» Клава приедет, сестра моя, да и Катя уже большенькая. И тебя хочу просить: если сдашь экзамены, переведись сразу на заочное отделение. Ты потянешь. А мне помощь.

– Хорошо, мама!

– В Красногорске жить будешь у Клавы. В общежитии не ночуй, всякая грязь по общагам. И тело себе, и душу спортишь. Вот это мне обещай крепко, Сара-Мария! – и Анна Дмитриевна пристально глянула в глаза дочери.

– Обещаю, мама!

– Хорошо! А теперь раздевайся!

– Мама, ты что!

– Хочу глянуть на шрамы, ожоги твои. Сердце успокоить.

– Всё давным зажило, мама!

– Вот и гляну – убедиться. Раздевайся.

Раскрасневшаяся Сара едва успела одеться, как загудел вертолёт.

– Надо же! Сказали пилоты: «на днях», и вот оно «на днях»! Пойдём, доча, пока они грузятся, вкусняшек тебе домой соберу.

Когда вдали растаял гул вертолёта, Анна Дмитриевна подошла к мужу и прислонилась к нему плечом.

– Вот. Проводила, как спрова́дила. Вроде всё сделала как хотела, всё путём уладила, а на душе неспокой, будто главное забыла. И что будет, что будет, Бог весть…

– Не переживай, Девонька, всё будет хорошо, вот увидишь. Большого оленя по частям едят, так и здесь: сначала экзамены потом дальнейшие планы.

21. Снова один

Вечером Сара на связь не вышла. Рация молчала и в следующие дни. Вызовы оставались без ответа. Что делать? Ехать узнавать? Незваный гость…

Инн расстелил карту на столе и проследил синюю ниточку речки Морошки.

«Река упала. Идти пешком? Ну и что ты скажешь там девочке этой и родителям её?

Что принял решение? Что хватит по белу свету болтаться, пора якорь бросать? «И куда же ты, парень, с молодой женой? – спросят тебя её родители. – На зимовку в тундру?»

Женщина с материка на такое предложение в лицо рассмеётся!

Милая девочка! Ты здесь родилась и выросла, и то я не уверен, что согласишься.

Но даже в лучшем случае это год-два. А потом дети пойдут, надо иметь квартиру в посёлке: центральное отопление, детсад, школа, магазин, больница, чтобы всё рядом.

Из посёлка многие уехали. Дома пустые стоят, потихоньку ветшают, разрушаются. К начальству зайти, потолковать…

И – прощай свобода! Прощай одинокое житьё на дальней зимовке, когда сам себе хозяин и не надо ни на кого оглядываться.

А честно говоря, надоело оно, это одинокое житьё-бытьё на краю света, где не с кем словом перемолвиться, где возвращаешься с подлёдной рыбалки – печка выстыла, на стенах иней, вода в чайнике замёрзла.

И вспомнились Иннокентию слова бабушки. Не сто десять лет прожила бабушка Гезинэ, всего восемьдесят, но многое повидала в жизни и слова её крепко запомнились только что отслужившему армию парню:

«Женись, внучек, не ходи один по свету, не меняй женщин, к одной прилепись. Молодость как облако в небе: вот оно над головой в полном сиянии, чуть мигнёшь – уже не видно его, прошло, проплыло.

Бывают в жизни народов войны, революции, нескладухи, перестройки. Но всё проходит. Всегда была лишь семья. И всегда будет. Потому что она от Бога. А что от Него, то останется до конца времён».

Так пусть же будет рядом это чудо зеленоглазое! И будет на душе тепло, и в доме тепло, и будет семья и дети!

И опять потянулись «угольные дни». Вода упала настолько, что нельзя было провести гружёную лодку даже по фарватеру. Рыбак поднимал полные мешки на крутой берег и оставлял там на виду: зимой на снегоходе заберёт.

Однажды утром молодо-зелено замигала рация и после пустяков о рыбалке и погоде бодрый голос Лёньки сообщил между прочим, что сестра «в тот же день» улетела с попутным бортом в посёлок и собирается дальше, в краевой центр, сдавать экзамены в колледж.

Прошло ещё несколько напряжённых дней, и в один ясный вечер неожиданно послышался гул вертолёта.

Ах, как волнует одинокого тундровика гул вертолёта!

Сначала ещё не слышно ничего, но какое-то непонятное беспокойство возникает в душе.

Затем начинает вдруг вибрировать воздух в помещении, будто невидимый волшебник подул в окно. Сама собой откроется форточка. Заскулит собака и бросится лапами на дверь. Дрогнут и откликнутся тихим звоном старые брёвна избы.

Выскочишь, вскинешь голову встречь уже ясно слышному гулу. И вот он, едва видный треугольничек с чёрточкой винтов поверху: вертак, вертушка, вертолётик, вертолёт!

Сколько раз спасал ты тундровых бродяг из тяжких передряг!

Сколько надежд сбылось!

Сколько страстей улеглось!

Сколько радостных слёз пролилось!

– Привет сожителям бабушки Тундры! – Знакомый механик Анастасиос Ликиди, весельчак и балагур из Мариуполя, спрыгнул на красный мох. – Тебе письмо от зазнобушки! – Передавая сложенный пополам конверт, сразу взял быка за рога: – Девчонка говорит, у тя рыба классная. Продаёшь?

В ле́днике Инн отсчитал два мешка юколы и восемь мешков сушёной рыбы.

Пилоты и пассажиры, выскочившие размять ноги, помогли перенести груз в машину.

– Анастас, вы назад этим же путём?

– Не совсем… Ты хочешь в посёлок?

– Да. Рыбалка кончилась.

– Наш заказчик – нефтяники. Вон видишь, дядечка полненький гуляет? Если он – да, и мы – да!

Инн подошёл к «полненькому дядечке».

– День добрый! Вы не могли бы взять меня на обратном пути до посёлка?

Дядечка как раз жевал юколу и жмурился от удовольствия.

– Зачем на обратном? Это нам крюк. Давай сейчас. Груза много?

– Рюкзак и пёс. И для вас мороженую оленью тушу и банку икры.

– Два! Два оленя. И две банки. Казак без пары не живёт!

В вертолёте Инн достал конверт из кармана, подержал на ладони, понюхал, открыл. Несколько неровных строк.

«Миленький, миленький Инн!

Пишу тебе с аэропорту. Стас отдаст, не забудет. Мы в тот же день улетели с погранцами. Не дождались рацию, спешили. Я на днях в Красногорск. Номер запомнила. Ужасно-преужасно тебя лбл. и крепко-крепко обн! С.»

22. Осенние хлопоты

Вернувшись из отпуска, Инн получил в поселковом Совете ордер на двухкомнатную квартиру в бывшем «квадрате геологов», большинство домов в котором стояли заколоченными. Перетащил из общежития пожитки, купил стройматериалы, пригласил в напарники местного бича[55] Симеона по кличке Конёк-Горбунок и взялся за ремонт.

В первую очередь предстояло застеклить выбитые местами окна и сменить прогнившие полы.

Дядя Симеон, странно горбатившийся, хромой мужчина лет пятидесяти с грубым шрамом в углу лба, имел привычку принимать по утрам сто грамм на грудь. «Для толчка, чтобы сердце заработало», – объяснил Иннокентию.

Закусив чем Бог послал, а посылал Бог всегда и неизменно горячий завтрак, приготовленный хозяином квартиры, Симеон с короткими перекурами работал часов до двух, после чего исчезал. Около семи вечера приходил ещё раз, чаще всего вполне вменяемый, но к таким точным, аккуратным действиям, как, например, забивание гвоздей в доски пола, уже не способный.

Но Рыбак не ругал мужика за такое отношение к устному договору, а использовал свободное время для подготовки завоза груза на зимовку.

Вместе с пожилым коллегой Иваном Шелеховым закупили ГСМ[56], продукты, запчасти и прочую необходимую в быту мелочь и закрыли всё на замок в просторном гараже Шелехова.

– Я вижу, тебе Симеон помогает. Как он тебе?

– Нормальный мужик, и руки на месте, но вот с этим шилом у него проблема, – и Рыбак щёлкнул себя по кадыку.

– Вот жешь! Раньше не был он такой. В старательской артели работал, прилично зарабатывал, Семья, дети, всё путём. И вот надо ж было ему после получки – на материк, да по пьяни в ресторане деньгами похвастать. Подкараулили, прутом по голове, деньги отобрали, да ещё, судя по всему, ногами пинали, уже в ауте когда. Искалечили мужика. Хорошо, кореша прознали, в приличную больничку поместили и за всё про всё заплатили. Так он, говорят, больше месяцу в себя не приходил, а потом память потерял…

– Надо же! Хромает – да, и шрам на лбу, а так нормальный, и с памятью в порядке. Как же он опять на Севера́ попал?

– Друганы жешь. Если б не запил он горькую, вообще бы и в артель вернули. А пьяница кому нужён? Работа ведь ломовая у них. Но я смотрю, он попытки делает. Раз за разом его встречаю – трезвый как стёклышко, и одежонка починена-поглажена, удивил прям.

– Знаешь, вот чтоб совсем в доску – и не было ни разу, не скажу. Может, выправится ещё?

– Дай-то Бог. В этом деле никакой ведь врач не поможет, если сам не захочешь.

На берегу Инн неожиданно встретил Лёньку Крюкова и едва узнал его. За какой-то месяц Лёнька вырос и возмужал, слово «парнишка» уже не шло к нему: это был крепкий плечистый парень!

«Богатырь будет!» – с доброй завистью подумал Инн, пожимая крепкую руку брата Сары.

Леонид прибыл в райцентр с такой же целью: приготовить груз на промысловую точку, и они вместе отправились к капитану грузового катера договориться о времени погрузки и отправления.

Капитан оказался дядечкой строгим, сказал, что при волнении реки более трёх балов поездка откладывается, взял задаток и потребовал подписать договор.

Иннокентий подписал бумаги первым, невольно скосил глаза на Леонида и заметил, что подпись у него получилась длинной, витиеватой и совсем не похожей на фамилию Крюков. Первой буквой была чёткая «Л», а вот вторая больше походила на «В», чем на «К». Впрочем, кто как подписывается – дело хозяйское.

По вечерам Инн и Симеон вместе ужинали, но все попытки напарника остаться ночевать «в углу на стружках» Рыбак решительно пресекал. Если Конёк-Горбунок плохо передвигался, то Рыбак давал ему отдохнуть пару часов на старом матраце и под ручку провожал затем в «музыкальную шкатулку». Так называлось в народе общежитие бывшего рыбозавода, где у Симеона был «свой угол».

Однажды, выведенный из себя исходившим от этого человека ужасной «потной спиралью», Инн не дал ему с утра опохмелиться и отправил в ванную с условием: «Мыться! Если – нет, на грудь тоже – нет!»

Симеон с философской миной на лице покорился обстоятельствам, а Инн бросил в стиральную машину его одежду, взамен уложив на стуле стопочкой свою ношеную, чистую.

Помывшись, переодевшись, Конёк-Горбунок побрился.

Свой стопарик принял на грудь не залпом, а в три приёма и, хорошенько закусив, тут же заснул. На этот раз улёгся действительно на свежих стружках в углу и проспал до обеда.

После этого случая Симеон с неделю не пил, и к середине августа ремонт стал подходить к концу.

 

Инн высмотрел в справочнике телефоны колледжа в краевом центре и, дозвонившись до председателя приёмной комиссии, попросил сообщить, есть ли в списках абитуриентов Сара-Мария Крюкова.

– Таких сведений не даём, звоните в общежитие.

В общежитии лениво пролистали список – было слышно шорох страниц – и сообщили, что таковой не числится.

Заметив, что Инн загрустил, Симеон пропел сказочным речитативом:

– Что, детинушка, невесел, что головушку повесил?

И Рыбак поведал напарнику суть дела.

– Это, паря, пустяки! Это службишка, не служба, служба будет впереди! Телефон есть?

Инн молча протянул ему свой сотовый.

Симеон стал набирать номера в крайцентре и через полчаса сообщил:

– Все денежки твои потратил. Давай ещё! Побегу на почту, заправлю говорилку и номер факса телеграфа скину другану.

Получив деньги, исчез и пропадал часа два.

Инн, решивший, что денежки пропиты, встретил Симеона настороженным взглядом.

– Держи, хозяин, телефон! Это тебе, это мне! – Протянул парню два листа бумаги, а для себя достал из кармана бутылку водки и палку колбасы.

Набулькал на два пальца в стакан и с хрустом отломил от палки «клок».

– За успех нашего благородного дела!

Инн, запрещавший горячительные напитки за работой, лишь улыбнулся.

Список абитуриентов! Поразительно! Человек, казалось бы, выброшенный из общества, из нормальных отношений между людьми, практически мгновенно нашёл правильное решение и так же быстро воплотил его в жизнь!

В списке никаких Крюковых не значилось, но нашлась некая Сара-Мария Войцеховская. Инн почитал эту строчку раз, другой, третий и услышал вдруг обиженный голос Сары: «Мой папа из Белоруссии. Поляк и католик. Это он настоял, чтобы мне такое имя дали. На самом деле у меня двойное имя, но раз ты своё не говоришь, то и я не скажу!»

И всплыла в памяти Лёнькина длинная подпись на договоре, и всё стало на свои места.

Чувствуя, как приливает к лицу кровь и сердце бухает как барабан, поднёс к лицу Симеона листок с подчёркнутой красным деловым карандашом строкой.

– Вот. Эту бы вызвонить.

– Запросто. Если прописана. В справочное позвонить. Но щас эти жлобы и справочное платным сделали. Не знают, как ещё народ ободрать.

Инн сам пошёл платить и звонить, но ничего не добился: номер телефона сообщали по адресу. Или, если был известен телефонный номер, сообщали адрес.

Но дядя Симеон не стал унывать.

– Не беда, Рыбалко! Конёк-Горбунок и тут тебе службу сослужит. Давай внешние приметы зазнобушки.

Весь следующий день Симеон не появлялся. Пришёл вечером почти трезвый, весёлый, с полной сеткой продуктов.

– Не серчай, хозяин! Другану дымоход перекладывал. Вот. Заработал! – И опустил набитую сетку на пол. – Не всё тебе покупать, я не подзаборник какой! Чё смотришь? Вот твоя мобила и вот… – Обрывок бумажки с грубо нацарапанными цифрами появился у него в руке. – Домашний. Я как знал, что на квартире живёт.

Не веря в происходящее, Инн набрал номер.

– Да? Антоновы. Слушаю!

Какие Антоновы! Этот голосок Инн узнал бы из миллиона!

– Сарра, Сарра без товарра, навер-рнулась с тротуар-ра!

– Инн?! И-и-иннн! Ой, Божечка, Инн!

– Сарра, Сара, Сара-Мария!

– Инн, Иннушка, Иннуля!

– Сара-тов, Сара-госа, Сар-раево! Хочу в это раево!

– А я хочу в Иннсбрук, с инндейца инней стряхнуть!

– Туда в Сара-фанах не пускают!

– А я в джинсах, иннопланетянинн!

– Сара-банда!

– Сам бандит!

Рыбак в голос рассмеялся, и такой же радостный смех был ему ответом.

Стали говорить спокойней, Инн узнал, что Сара экзамены сдала «почти без троек», что завтра последний.

– Если зачислят, переведусь на заочное, и – назад. Не зачислят, тоже назад. Увидимся ли, инндеец Инн?

– Непременно, если успеешь до двадцатого. Двадцать первого утром мы с парнями закупаем на пять дней катер и отплываем груз по точкам раскидывать. И твой брат Лёнька здесь. Вместе поедем.

– Боже, как хорошочко! До завтра, инндивид! После такой радостной иннъекции – экзамен только на «пять»! Кстати, как ты меня нашёл?

– Да я тут полы настилаю. Через иннтер-пол и нашёл.

– Ой! Не поняла…

– Найти человека просто: взял кредит в Сара-банке, отстегнул Сара-банде, шепнул, навёл[57] – и всё путём!

– Ха-ха-ха!.. Чмок тебя, Инн! И тысячу раз, и полтора мульёна! Ой, тётя Клава идёт! Не люблю, когда слушают. Пока!

– Погоди! А почему не два? Полтора неполное число!

– А чтобы хотенье не пропало! Завтра, после экзамена, сама тебе на мобильник брякну. Да! Со всеми новостями этими номер твоего «спутника» забыла. Пожалуйста, повтори!

Инн продиктовал.

– Не звони пока, он на зимовке.

– Поняла. Чмок!

Как просто сказано: «Завтра, после экзамена».

На самом же деле это почти сутки. Это почти двадцать часов! Это тысяча двести минут. Или семьдесят две тысячи долгих-предолгих секунд ожидания.

Наконец позвонила: экзамен сдан. Скоро вывесят списки зачисленных.

– И знаешь что, Инн? Папка мой приехал. Тот самый. Поляк из Белоруссии. Войцеховский. И приглашает меня в гости. Там братья мои, куча родни. Познакомиться и всё такое.

Инн! Голова кругом, не знай, чё делать. Мне скоро восемнадцать, а нигде не была. Подружки и на Чёрном, и на Красном море загорали, а я из-за нищеты домашней и в крайцентре-то в первый раз.

Хочу поехать с ним, Инн! Отпусти, не серчай. Я всё-всё посмотрю и всё-всё тебе расскажу. Там папка мой! Как я скучала без отца, Инн! А теперь он рядом. Большой, важный, «снег» на висках. Любит меня, пода-а-арков накупил! Можно, я поеду, Инн?

– Сара, обязательно и непременно поезжай. И не надо у меня спрашивать, сообщила и ладно. В семью позвони, предупреди, а я поддерживаю твоё решение, Сара! И рад за тебя. От всего сердца рад!

Ещё о чём-то говорили. Иннокентий пытался острить, но шутки получались натянутыми и таким же нарочитым и далё-о-оким стал вдруг голос девушки.

Пожелав ей счастливого пути, отключил телефон.

23. Семейная община

Тем же вечером Инн встретил на улице старшего Крюкова. Бывший вертолётчик был без густейшей бороды своей, и, если б не окликнул соседа, тот прошёл бы мимо.

– Ну вы даёте, Михаил Андреич! Едва признал! Попутным бортом?

– А то как? Ночи тёмные стали, кумжа пошла. Икряная. Следом вертолёты косяками. «Случайные», – и негромко, печально рассмеялся. – А я ведь… На ловца и зверь. Может, зайдём ко мне? Разговор есть.

В просторной квартире Крюковых ни души. За кружкой чая Михаил Андреевич изложил суть дела.

После развала Союза развалились и колхозы-совхозы. Но не все и не сразу. Многие долго трепыхались, многие даже ещё земли прикупили от обанкротившихся соседей и поменяли названия. Особенно долго держался этот «пережиток коммунизма» по северам России, где люди привыкли жить коллективно, где одному не выдюжить.

В настоящее время исчезли последние рыбозаводы. Промысловики сбиваются в ПРА, промысловые рыболовецкие артели, это юридические лица такие навроде бывших совхозов, где люди, как в бывшие времена, получают зарплату. Артель имеет свой устав, платит налоги и предоставляет ежегодный финансовый отчёт в налоговую инспекцию.

Практически эти артели едва сводят концы с концами из-за высоких цен на продукты и ГСМ. Обеспечить семье безбедное существование, а детям достойное будущее таким путём невозможно.

«Говорит, как пишет!» Рыбак краем уха внимал газетной речи своего соседа по участку. Перед его мысленным взором стояла Сара, какой он увидел её в первый день. В старой, вытертой, ветхой одежонке, не представляющей никакой защиты от комаров. Вне всякого сомнения, Михаил Андреевич помогал падчерице и словом и делом: балок в тундре построил, лодку купил, мотор к ней, бензином обеспечил, наверняка и охотбилет помог получить, и лицензии на отстрел «дикаря». Нельзя сказать, что обижал отчим падчерицу, и она ни словом плохим о нём не обмолвилась, однако всё же не отец родной. Или это проблема каждой семьи, где есть неродной ребёнок, где тень кровного родителя незримо присутствует рядом?

– Побыл я годик в артели, решил, что так дело не пойдёт, и подали мы с женой документы на регистрацию семейно-родовой общины.

– Поясните, пожалуйста, Михаил Андреевич.

– Конечно, для того и пригласил тебя. – Андреич снял с припечка помятую пачку, закурил сигарету, пыхнул раза два и аккуратно погасил её в пепельнице. – Врачи запрещают… Не много радостей осталось, и те – с оглядкой… Так вот: семейно-родовая община – это почти то же самое. Так же составляется устав, за подписью не менее трёх человек и созывается общее собрание, в котором определяется вид хозяйствования общины. Эти документы так же подаются в налоговую инспекцию, а вот сколько отчислений с доходов, не могу сказать, и даже в самой налоговой толком не знают. Зачастую просто нет никаких доходов. И без отчислений многие семьи в холодные зимы на грани жизни и смерти живут.

– Что-то слишком много бюрократии.

– А без бумажки ты букашка! У нас бюрократическая страна.

Услышав про бюрократов, Инн зевнул и отключил сознание.

Пришёл в себя от лёгкого толчка в колено.

– Вот, держи бумаги. Прочитай внимательно. Если согласен, занеси свои данные в списочный состав и распишись. А я пока в коридор, бычок докурю да Девоньке брякну в больницу.

– То есть?

– Не сказал тебе, что ли? Обеспамятел совсем… Нас четверо здесь. Лёнька уже с неделю как, а мы с женой и дочкой Катей вчера. Аня моя в роддоме. На днях ждём… Врачи говорят, парень на свет просится.

– Вот это новость! Желаю Анне Дмитриевне благополучного разрешения, а вам прибавления в семье!

– Спасибо на добром слове!

– Михаил Андреевич, а когда у Сары день рождения?

– У Сары? Ммм… Щас… Седьмого сентября.

Инн прочитал все три листочка, вписал в нужные места своё ФИО и подписал документ.

Странное пятно в ряду предыдущих сигнатур привлекло его внимание.

Поднёс бумагу ближе к лицу. Пятно оказалось отпечатком человеческого пальца. Наверное, большого пальца правой руки. Наверное, так расписалась патриарх семьи, Прасковья. Прабабушка Анны Дмитриевны, пра-прабабушка Сары и пра-пра-прабабушка будущих детей Иннокентия и Сары.

«Сто десять лет этой женщине! Наверное, знает множество пословиц, поговорок, сказок и преданий как пришлых людей, так и местных? Наверное, Анна Дмитриевна или Сара записали всё интересное?»

Сложил листы пополам, вложил их в конверт и уставился в окно.

Над рекой Великой гуляла вечерняя заря. Чайки чертили белым по красному, силуэт катера впечатался в небо, первая звёздочка проколола синь и смотрела прямо в глаза.

Сара-Мария, где ты?

24. Август – месяц золотой

С отправкой задержались на три дня: штормило. Потом исчез Мальчик. После долгих поисков проныра и сластолюбец был обнаружен в старом рыбном сарае, в самый разгар его романтической встречи с волоокой колли по кличке Пройда. Окончания сего трепетного свидания пришлось ждать два часа.

Во время погрузки неожиданно подошёл Конёк-Горбунок, стал помогать носить коробки, ящики, доски. Видя, как горбится и тяжело хромает этот человек, Инн крикнул ему с палубы:

– Дядя Симеон! Не надо, мы сами!

Но тот лишь мотнул кудлатой белой башкой.

Во время короткой передышки подошёл к Иннокентию и прошептал тихо, одними губами:

– Рыбалко! Возьми меня с собой. Обузой не буду…

Поражённый Инн уставился на Симеона, не зная, что сказать.

– Возьми, Христа ради. Я тут… Друганы каждый день, грязь, водка и мат. Устало сердце, вдруг кончится не ко времени, а у меня дочь на материке и внучок пять лет. И не надо зарплаты. Кусок хлеба и рыбину – будет с меня. Мне бы чистой воды попить, гадость эту из тела согнать. Я ведь не всегда был алкаш, Рыбалко. А работы не боюсь, ты знаешь меня.

– И рад бы, дядя Симеон, да девушку жду. Хочу, чтоб семья. Ремонт делали, наверное, догадался ты?

– Я думал, может, есть какая избушка поблизости.

– Только баня и гараж. Но постой-ка!.. На минутку, Лёня!

Брат Сары подошёл, улыбаясь, нарочито качая широкими плечами. Инн познакомил мужчин, объяснил суть дела.

Леонид не мог скрыть своей радости.

– Дядя Симеон! Да вас Бог послал! Вот щас прибудем, а на зимовке две бабушки, двое братишек мелких, – чиркнул ладонью у колена, – и сестрёнка семь лет. А кумжа прёт. Надо второго человека, на проверке лодку держать. Я вижу, хромаете, но руки-то целые?

– Целые и хорошие, умелые руки, – ответил за Симеона Инн.

– Вот и класс! Пожитки есть?

– Есть мелочёвка. В рюкзак умещу.

– Тогда поспешайте, – парень глянул на часы, – через час отходим.

Ударили по рукам, и Симеона как ветром сдуло.

Через двое суток выгрузили Иннокентия на песчаном мысу в устье Морошки. Леонид передал ему просьбу Михаила Андреевича встретиться ещё до начала сезона на зимовке Крюковых, чтобы обсудить все детали предстоящей совместной работы в соседской семейно-родовой общине, и на том расстались.

«Всё проходит. Всегда была лишь семья. И всегда будет. Потому что она от Бога».

Накрыв груз пологом и крепко перетянув его верёвкой, уложил в лодку самое необходимое, прикрутил мотор, кликнул собаку и потихоньку, с оглядкой на камни в фарватере отправился вверх по реке.

В низовьях Морошка исполнена спокойного достоинства и осенью лениво течёт среди золотых холмов, покрытых киноварью листочков карликовой берёзы, усыпанных кустиками зрелой голубики да красными дробинами незрелой брусники.

Инн часто останавливался, не в силах смотреть на такое богатство зря пропадающее, янтарь и лазурь осыпающее, проезжего с мольбой приглашающее: приди же, человек, угостись! И возьми, возьми сколько надо!

Рыбак горстями ел арома-а-атную, вкуснейшую, рыжую, брызжущую сгущённым соком сла-а-авную, сла-а-адкую ягоду морошку и заедал кислов-а-атой, небесно-голубой голубушкой голубикой. На следующей остановке поступал наоборот: ел голубику, а заедал морошкой. И снова плыла лодочка в синей воде среди облаков, и снова сидел на носу Мальчик, вдохновенно тявкал и чесал лапой затылок: сочинял оду красавице Пройде.

Но каким же одиноким и покинутым показался Рыбаку старый дом!

«Вот пишут в журналах, что есть в центрах галактик чёрные дыры, глотающие свет звёзд, но разве изба не галактика, разве она не центр притяжения многих? Разве окошко не чёрная дыра? Снаружи свет проникает, изнутри наружу – ни граммочки. Смотришь в эти пустые глазницы, а там тайна!»

Саблер, Сабля и саблята поднялись со своей кочки и огласили воздух приветственным криком:

– Кья-оу! Кья-оу! Кья-оу!

Пёс сиганул на мох, едва лодка подошла к берегу, и тихо зарычал. Навстречу ему поднялись три выводка красных гусей, отдыхавших в затишке под стеной дома, а лаять на гусей запрещено.

– Стой, Мальчик! Нельзя!

Пёс недовольно оглянулся.

– Р-р-гав! (Да помню я, помню! Не трону краснюков. Хотя, если честно, во-он тому, жирненькому, ох, как хочется шею свернуть!)

Гуси, старики и молодёжь, стали кланяться человеку, пригибая шею до земли, издавая негромкие звуки, так похожие на радостное бульканье весеннего ручейка:

– Вуль-вуль-вуль! Вуль-вуль-вуль! Вуль-вуль-вуль!

Из-под берега выплыл целый табун уток, закряхтели, закрякали, заволновались.

– Здравствуй, Рыбак, с возвращением!

Молодёжь щеголяла новенькими блестящими перьями, старики успели вылинять и радостно махали крыльями, показывая их надёжную крепкую изнанку.

Гагарин Тактакер с гагарой и двумя гагарятами демонстративно низко пролетел над лодкой, хвастаясь подросшим потомством, показывая детям, что наблюдение за порядком превыше всего.

– Гага-рра! Гага-рра! Так-так-так! Так-так-так!

«Сказка, Инн! Это сказка. В сказку вернулся!

Сара-Мария! Как жаль, что нет тебя рядом!

Как бы ты обрадовалась старым знакомым!»

В избе всё отсырело и набрякло тяжёлой тундровой влагой, даже доски стола. Печка, отвыкшая от исполнения своих обязанностей, сначала бастовала: дымила, кашляла, ворчала, но вскоре устыдилась и жжжарко за работу принялась.

Развесив на просушку одеяла и постельное бельё, Инн взял свой походный солдатский котелок без крышки и выскочил на улицу, набрать ягод для чая.

Проходя мимо гаража, остановился. Вечернее солнце светило прямо на балок, и он казался золотым пряничным домиком из сказки. Фанерные петухи, искусно раскрашенные Сарой, важно гуляли над окнами и дверью и выглядели как настоящие, даже глаза влажно, по живому, блестели.

Инн подошёл ближе и всмотрелся. Глаза, шарики картечи, были наполовину утоплены в ямки на фанере, вокруг шарика шёл серый ободок, затем чёрная полоска с ресничками и крупная, выпуклая, налитая красным соком бровь. Куропатки как живые!

«Какая мастерица! А ты, занятый своими угольными проблемами, даже не подошёл ни разу, не посмотрел!»

Парень вспомнил аккуратно обшитую мелким стежком прореху на правой штанине Сары и пуговки вдоль неё, чтоб удобней было ранку смотреть-обрабатывать, не снимая брюк.

«И в тот раз ведь не заметил, не похвалил рукоделицу…»

Собирая морошку, мельком глянул на запад, оставил котелок и побежал за телескопом. В горах выпал снег. И без оптики видны были чёрные пылинки, медленно скользящие по склонам.

В окуляре проплывали группки, табуны и рогатые толпы с неизменным направлением вниз. Вскоре огромное стадо дикого оленя, сотни тысяч голов, выйдет в предгорья и растечётся по обширной долине от моря Лаптевых до Енисея, направляясь в тайгу, чтобы спрятаться от зимних ветров. Закипит вода от великого множества пересекающих реки животных, захлопают карабины охотников, добывающих пропитание семьям, обленится отяжелевший на дармовщинке Мальчик и будет лишь взлаивать для порядка, отпугивая любопытных рогачей.

Вечером неожиданно – звонок.

– Да?

– Инн!

– Сара-Мария!

– Божечки, Инн! Я в мульённый раз уже… Что случилось, Инн?

– Всё в порядке: штормило. Как тебе Белоруссия?

– Город большой, красивый, но шумный и всюду авто. Воздух пыльный, тяжёлый, вода невкусная. А папа просит остаться на три месяца. Маме сообщила, она не против. А я… Народу толпы, везде толкотня. Устала.

– А здесь Синие-Горы-Где-Нет-Людей, но огромные толпы олене́й. Дикий пошёл, Сара! Густо пошёл по распадкам.

– Инн! Я не знай, чё делать. Не хочется отца обижать, Инн…

– Уже кумжа пошла на нерест, икринка с горошину. Потом сиг и чир.

– Инн!

– Ягоды, Сара! Морошка, голубика, брусника. Воздух – хоть ложкой ешь!

– Инн!

– Лёнька вчера был на связи с катера: у вас братишка родился!

– Божечки, Инн!

– «…Волосы твои – как стадо коз, сходящих с горы Галаадской»?

– Я помню, помню, Инн!..

– И вместе смотреть закат над горами, Сара!

– Инн! Я сейчас заплачу, Инн!.. – И щелчок в трубке.

25. Волшебный куст

«Вот пожалуйста! «Крепка, как смерть…»

А стоило уехать – уже не крепка!

С глаз долой – из сердца вон!

И трубку бросила!

На три месяца остаться? Боже мой! Это ведь всё равно что на триста лет! Значит, перешла на заочный, а мне ни слова! Как бы папочку не обидеть… Здесь день за год. А там братовья. У них друзья. Молодые, озорные, крепкие парни. Неужто «девичья память» – это и про тебя сказано, Сара?»

Как был, в одежде, бросился в реку.

Ледяная вода обжигает кожу.

Но успокаивает чувства.

Выскочив на берег, с трудом стянул с себя полные воды рыбацкие сапоги и, выбираясь из прилипших к ногам штанов, грохнулся во весь рост на песок. Мальчик озвучил сей поступок радостным лаем и толкнул хозяина носом в бок, приглашая к игре, но Рыбак шлёпнул пса мокрыми штанами и припустил домой греться.

Переодевшись, набрал всё же немного ягоды в котелок, схватил чайник, спустился к реке за водой. И заметил в центре ивового куста забытую ножовку. Собирался как-то отпилить старый пень на растопку, да отвлёкся.

Поднял пилу, осмотрел. Заржавела. Удастся ли отпилить деревяшку?

Но едва прикоснулся к почерневшему столбику, как пень хрупнул и отломился. Пытаясь вытащить его из ямки целиком, Инн немного углубился в рыхлый галечник и увидел коричневый круг. Убрал гальку с боков, углубился ещё и вытянул на свет берестяную коробку. Береста не гниёт, но эта шкатулка была разорвана старым корнем ивы.

Внутри шкатулочки вместе с тиной и гальками и лежали небольшие, с латунным блеском, окатыши. Рыбак положил штуки три на ладонь, поднял их к лицу, покатал палочкой. Тяжёлые. Жёлтые. Волнующие.

Принёс лопату, жестяной таз и пустую стеклянную банку. Собрал в банку металлические камешки, большие и малые, удалил из ямки песок и гальку и на скорую руку промыл грунт в реке. Нашёл ещё пару металлинок размером с горошину и одну звякнувшую о стекло крупинку с просяное зёрнышко.

Эта последняя золотинка и была самой главной. Мысли Рыбака сразу попали в другое русло. Таких «просяных зёрнышек» у него было десятка два припасено в стеклянной баночке из-под горчицы. Нашёл в желудках тундровой птицы, разделывая куропаток гусей и уток. Старые охотники подсказали, объяснили, что у птицы нет кислоты в желудке и она заглатывает мелкие камешки, помогающие растирать траву в кашицу. Вместе с камешками попадают и золотинки.

И крупные, и мелкие самородки наверняка здешние. Кто-то принёс и закопал в галечник на берегу вместе с семенами ивы.

Но зачем? С какой целью? Что за обряд такой?

Настоящая ива здесь не растёт. Только карликовая. Значит, из тайги принесено, километров за сто.

Нынешняя промысловая изба, как сообщили ему пастухи-оленеводы, построена «в начале Брежнева», значит ей примерно полста лет.

А сколько лет пеньку?

Взяв из набора инструментов ножовочку с мелким зубом, отпилил от пенька кусок и зачистил срез наждачной шкуркой. Но на потемневшем дереве не удавалось пересчитать тоненькие, едва заметные годовые кольца.

Как поступила бы в таком случае Сара-Мария?

Наверняка бы что-нибудь придумала!

А что?

Инн вспомнил, как она делала краску для «петухов» из подручных материалов, одним из которых была зубная паста.

Эврика!

Разболтал с горошину пасты в стакане, залил срез мутной белой жидкостью и дал высохнуть. Кольца контрастно проступили на тёмном дереве. Вооружившись лупой и крупной «цыганской» иглой, Рыбак пересчитал древесные овалы трижды. Сто девять, сто двенадцать, сто восемь.

Ладно. Пусть среднее число будет сто десять. Ива не лиственница, разрушается быстро. Ещё лет десять накинуть на время между тем, как деревце перестало расти и засохло, и нынешним временем, когда весенним потоком накрыло куст, отломило сушину и унесло течением. Значит, аж в конце девятнадцатого века посажено здесь семечко ивы! Значит, где-то рядом стоял дом, где жили люди.

Но где?

Над протокой озера Мочегор[58], у места её впадения в речку Морошку, есть небольшой прямоугольник настоящей тёмно-зелёной травы, где любят гнездиться утки. Наверняка это контур фундамента избы. Самой первой избы. Но почему закопали самородки не там, а здесь, за целый километр от постройки?

А потому что до избы здесь наверняка стоял чум, и золото вместе с семенами ивы закопал здесь хозяин этого места для привлечения удачи – не раз слышал Инн о таком обычае от стариков.

Странное сердоликовое яйцо с картинками внутри тоже ведь найдено Сарой именно под этим кустом. Мелкого, щебнистого сердолика много кругом, но такой крупный экземпляр – из редкости редкость. Нет сомнения, что и этот камень кто-то намеренно принёс и оставил здесь. Зачем? В надежде, что потомки найдут? Но что с того ушедшему в мир иной, если кто-то из будущего найдёт крупный обломок сердолика? Не иначе был этот неведомый «первый» доброй души человек и жил с оглядкой на будущее.

И стали собираться все нити в узелок, и вот что получилось: молодой парень устроился работать на заброшенную рыбацую точку.

Заменил полы в доме, сложил новую печь, перебрал крышу пристройки, построил три небольших балочка на самых рыбных озёрах.

В первую же осень выкопал на границе леса пяток росших группкой лиственнят и посадил их на бугре у дома. Деревца принялись и радовали глаз зимой и летом. Под ними устроила гнездо куропатка, а затем и варакушка присоединился.

Убедившись, что человек не шумит, не пугает, не гонит, прямо под стенами избы и неподалёку от неё стали во всё возрастающем количестве гнездиться краснозобые казарки, кроткие доверчивые создания, самые маленькие и самые красивые из гусиного племени.

Гагары и чайки стали возвращаться каждое лето. Всё прибавлявшая в числе колония уток-морянок расположилась по обе стороны речки Морошки, недалеко от избы.

На ближние озёра, подальше от волка, поближе к человеку, перекочевали тундровые лебеди и крупные гуси – белолобые и гуменники.

От великого множества рыбы рвутся и ложатся на дно сети, великому множеству дикого оленя радуется глаз.

Появился в тундре Хозяин, и всё живое пришло к нему под защиту, а кому защиты не надо, тот пришёл посмотреть, да так и остался.

Природа нужна человеку, но и человек нужен природе.

Даже кустарники и травы, пользуясь многолетним потеплением, переселились поближе к избе: «Посмотри на нас, человек, может, и мы пригодимся тебе!»

Пришла Сара-Мария, и вместе с ней пришли узорчатые петухи-наличники на окнах гаража. И стало радостно глазу, и стало весело сердцу.

Даже ниточка от Конька-Горбунка, казалось бы, нарочитая, случайная, никуда не ведущая, прочно вплелась в узелок нарождающихся новых отношений: по слухам, правительство разрешило старательскую добычу золота на небольших, не имеющих промышленного значения месторождениях. И как же здесь понадобится твой опыт и твои знания, дорогой дядя Симеон!

Лишь тебя не хватает, Сара-Мария! Лишь тебя.

А вот самородки и странный камень надо положить где были. Наверное, не возбраняется брать их для просмотра и любования, но место им в родной земле.

Внимательно вглядываясь в середину куста, Инн увидел вдруг Сару-Марию.

Как и тогда, сидела она на вязанке хвороста, улыбалась и махала рукой. Каштановые пряди волос смешались с осенним багрянцем веток, зелёные глаза лучились радостью, зелёные капельки дрожали в ушах.

«Иди скорей! Смотри, что я нашла! – И положила ему в руку тяжёлый оранжево-красный камень величиной и формой с гусиное яйцо. – Ну прямо яичный день сегодня! Знаешь, как называется?»

Инн вздохнул и прикрыл глаза ладонью.

«Сара-Мария! Вернёшься ли ты к родным горам или навсегда отдала своё сердце новому месту, куда призывает тебя твоя кровь?»

26. Горит, как сердце моё

Вместе с первыми по-настоящему тёмными ночами настала и горячая пора. В озёрах поднялась из глубины, пошла на нерест и стала жаться к берегам кумжа. Чир, сиг и пелядь устремились вверх по течению малых рек, тощий, прогонистый хариус наполнился золотыми зёрнами, нагулял жир и стал круглый как скалка.

Стада дикаря шли с неделю, а потом пропали, как и не было их. В предгорьях остались небольшие табунки не кочующего, «местного» оленя, как называют его жители тундры. Этот странный барашек почему-то не уходит вместе с другими прятаться от зимних ветров в тайгу, а остаётся там, где родился. Как он выживает в долгую зиму, полярной ночью на равнинах, где негде укрыться в морозы за сорок, и представить страшно. Но факт, что выживает.

Рыбак за эти дни плотно набил ледник полутушами зрелого, красного мяса, субпродуктами[59], лбами[60] и камусом[61]. Отдельный карман набил рыбой.

Крепких морозов всё не было, тундра лишь седела по утрам от заморозков, да хрупкий ледок прихватывал берега ручьёв. Озёра дымились туманом, который лишь к середине дня поднимался к небу мягкими пушистыми облаками.

Звёзды по ночам опускались на землю, плыли по речкам, стыли в озёрах, жёлтыми фонариками мигали в горах.

Гуси-лебеди, чайки, кулички да утки откочевали на юг, лишь краснозобые казарки каждое утро выныривали из тумана у самой избы, здоровались тихим, вежливым «вуль-вуль-вуль, вуль-вуль-вуль» и выходили пастись на бережок.

Иннокентий закрепил телефон на шнуре и повесил его на шею, а перед сном снимал и подключал зарядку. Звонка всё не было. Рация тоже молчала. Видать, Лёнька был так же занят, как и он.

А в это время…

А в это время, ранним утром, тот же катерок, который в августе высадил Рыбака с его грузом, прижался острым носом к берегу в устье речки Морошки. Молодой матрос Женька Силин подтянул к борту привязанную к корме катера лодку, помог перебраться в неё девушке в рыбацкой куртке и болотных сапогах и передал ей рюкзак, полмешка муки и пару коробок.

– Не густо у тебя с грузом, Сара!

– Так вода упала, боюсь застрять.

– Не-а, проскочишь. Хиус речку подпирает. Прилив вот-вот начнётся и подмогнёт, а там, вижу, лопату взяла, пластов дёрна нарежь, на нос накидай, корма поднимется. В норме мотору ноль шесть метра надо глубины, а так и ноль три хватит.

– А то я не знала! Скажи лучше, какое сёдни число, запуталась навсе.

– Седьмое с нуля часов. Месяц и год сказать?

– Ох, и жулик ты, Женька! Всё бы дразнился!

– Есть немножко… Бывай, Сара! И пусть валуны подводные ужмутся-скукожатся и пропустят кораблик твой!

– Да исполнится слово моряка! Бывай, Жека, не забывай!

Катер дрогнул и отошёл на быстрину. Капитан открыл дверь рубки и взмахнул рукой.

– Счастливо, Сара!

– И вам так же, парни! Спасибо!

Проводив взглядом судно, девушка прочертила носком сапога черту у воды: проследить прилив. Увидев, что волна тут же смыла черту, воткнула палочку в песок.

Выгруженные ранее Рыбаком бочки и ящики, прикрытые пологом, сиротливо, как большой валун, бугрились на песке. Подошла, проверила, крепко ли затянута верёвка на пологе, уселась на рюкзак, вздохнула.

«Вот передала тебе записочку:

«Миленький, миленький Инн!

Легко так пишется и быстро. А почему не говорится? Обнимались, целовались, под дождём пробежались, а слова не сказались. Почему? И написала тебе: ужасно-преужасно тебя лбл. и крепко-крепко обн! А надо было не «лбл». Надо было это слово полностью и большими буквами написать!

И надо было не «обн»., а тоже полностью и большими буквами! Но не написалось, постеснялась… Почему? Разве должен быть стыд в чувстве девушки к парню?

Но вот теперь-то, вот сегодня-то, вот как приеду-то, сразу всё и скажу тебе, Иннушка-Инн! Полностью скажу. Большими буквами и громким голосом! А ты снова возьмёшь меня на руки. Правда же, возьмёшь меня на руки? Так хорошо у тебя на руках. Спокойно. Только папочка родненький брал меня на руки. И ты…»

Сара прошлась немножко по-над берегом. Сказочное, румяное светило поднялось над миром, вершины сопок зажглись оранжевым светом, вода в речке стала прозрачной и открыла чёрные базальтовые валуны, пробитые молочными пятнами кварца. Дно реки – как шкура леопарда!

«Кварц – спутник золота, – вспомнился знакомый геолог. – Морошка – золотая река».

«Конечно, золотая! – подумалось. – Я даже знаю, где это Золото живёт и что делает, и очень хочу стать его спутником».

Когда девушка вернулась к лодке, палочка уже скрылась под водой. Прилив «на горке». Пора, Сара-Мария, пора!

А Рыбаку опять приснился огонь в горах: яркое жаркое пламя поднялось на полнеба. Ожиданием чуда наполнилась грудь.

Едва проснувшись, бросился к рации. Но та молчала на все вызовы, молчал и телефон.

«Эх! Если нет радости от судьбы, будем делать радость сами!»В этот день Инн просмотрел лишь часть сетей, обработал улов и устроил себе полувыходной: замесил тесто для хлеба, нагрел воды в бане и устроил постирушки. Вымывшись и нахлеставшись ольховым веничком, долго сидел, как дед на завалинке, подставив лицо солнцу, легко и вольно дыша, чувствуя, как уходит усталость из тела, как сильно и крепко бьётся сердце.

На открытой ладони его лежала память первого дня: заколка для волос из мамонтова бивня. И то ли от толчков горячей крови, то ли от дуновения ветра, то ли от жара мужской руки всё крутилась-шевелилась как веточка от огня. Всё крутилась-шевелилась, всё указывала расщеплённым концом на ивовый куст, будто компас на север.

«Что за чудесный день сегодня!»

Улыбаясь про себя, Рыбак чуть копнул грунт под корнями ивы и достал облепленное зелёными мшинками сердоликовое яйцо.

Ополоснул его в ведре с водой и глянул через камень на свет.

Высоко поднял брови, ещё раз глянул и так и этак, снова ополоснул, внимательно и долго любовался открывшейся картинкой.

«И-эх!»

Высоко подбросил оранжевый кристалл, поймал его и положил в левый нагрудный карман рубашки.

Повинуясь неожиданному порыву, вынул «хлебные камни» из старого кострища, сложил их в сторонке, развёл на старом месте новый костёр и поставил рядом кастрюлю с тестом, чтобы подошло от тепла.

«Испеку лепёшек, выпью чаю с юколой, вспомню былое. Чем не праздник? Не так ли, Мальчик? Гав-гав?»

– Конечно! – ответил Мальчик. – Когда остынет, попадёт и мне на зубок!

Уже давно пора было класть камни в огонь, уже давно Дух Теста поднял крышку над кастрюлей и всё высматривал, куда б ему растечься своим мягким почти человеческим телом, а Рыбак всё сидел и высматривал в танцующем пламени Духа Огня. И не единожды явил добрый Дух свой жаркий, изменчивый лик сердоликовый, не единожды указал раскалённым перстом на реку и ободряюще улыбнулся.

Но пора и стирку заканчивать. Инн закатал штанины выше колен, вошёл – бр-р-р – в ледяную воду и стал выполаскивать стираное на том же месте, где полоскала бельё Сара, и так же укладывать его на большой плоский камень.

А в это время…

А в это время Дух Теста решительно столкнул крышку с бесформенной лысины на мох. Радостно пых-пыхнул и потёк через края кастрюли прямиком к огню в надежде утвердиться в теле и приобрести форму, даже пусть и путём обгоревших щупалец.

Но Дух Огня – друг человека! И никогда не допустит огорчения Хозяину. Поэтому втянул он свои красные когти под чёрные подушечки углей и убавил жар.

Дотянулся Дух Теста до волшебного круга, приподнялся, отвердел и принял вид очаровательной Душки-Пышки с румяными, амёбными выступами по бокам, истекающими ароматом свежего хлеба.

Неожиданно фыркнул Мальчик, залился лаем и рванул вдоль берега реки.

Рыбак замер чуть дыша.

На грани слышимости – лёгкий перестук идущего на малых оборотах мотора.

Бросил постирушки, тут же подхваченные потоком, и схватил бинокль.

Примерно в километре медленно шла против течения лодка. За румпелем, на корме, виднелась женская фигурка с каштановым облаком на плечах.

И забилось сердце.

Отчаянно забилось, затрепетало, запрыгало сердце.

Всё ближе лодочка. Рулевая откинула прядь волос, и блеснула зелёная искорка. Чуть повернула голову – и вторую искорку выхватила из пространства сильная оптика.

Но вот женщина оставила румпель и вскинула обе руки.

Имя, данное Рыбаку от рождения, жаркой волной прокатилось над тундрой, медный крестик выскочил из уютного домика своего, и оранжевая искорка вспыхнула чуть ниже зелёных.

И лёгкий гул в небе высоком.

По синему куполу над синей рекой скользил сверкающий крестик самолёта.

«Горит, как сердце моё!»

Бинокль – в сторону!

Прыжок!

И – по воздуху!

И никогда Рыбак не летал быстрее!

Поравнявшись с лодочкой, бросился в воду.

Два маха – ухватился за борт и вскинул голову.

– Здравствуй, Сара-Мария!

– Здравствуй, Иннокентий! Сумасшедший, простудишься!

– Простудишься? Вода кипит!

– Иннушка! Ты… Неужели?

– Ужели, ужели!

– Сегодня седьмое. У меня… – И вспыхнула вся, зарделась.

– Я знаю!

Улыбнулась, встрепенулась, через борт перегнулась, буйную головушку жаркими руками обхватила.

Стала цiха, цiха на усёй зямлi…

Па раце далёка ручнiкi плылi.

На севере солнце.

На западе горы.

На небе след.

Чистый. Белый. Двойной.

 

Конец текста

[1]

[1]. — Лакамбой — до свидания (ненецк.).

[2]             [2]. Алто — Чёрный.

[3]             . Сеэк — Сердечко. Так часто называют собак с белым пятнышком на груди.

[4]             . Голомо — Hепереносной чум, обложенный глиной и дёрном. Инногда избушка с односкатной крышей.

[5]             . Шкерить рыбу — чистить её, удалять внутренности.

[6]             . „Дружба» — бензопила.

[7]             . — Полярка, —  здесь: полярная ночь.

[8]             . Фальшфейер — небольшой факел заводского изготовления. Горит ярким пламенем пять минут. Можно им подавать сигналы или отпугивать животных.

[9]             . Ледник — погреб для хранения рыбы и мяса, выкопанный в вечной мерзлоте. Температура в таком погребе зимой и летом всегда около минус восьми градусов.

[10]           . Бутор — внутренности животных. Требуха.

[11]           . Лемминг — тундровая мышь с красноватым мехом и коротким хвостом.

[12]           . Курумник — крупные камни, зачастую с острыми гранями, нетвёрдо лежащие на склоне. Ходьба по курумнику опасна, требует навыка и внимания.

[13]           . Пуночка: пёстрая северная птичка величиной с крупного воробья.

[14]           . «Буран» название снегохода с одной лыжей и двумя гусеницами.

[15]           . Балок — небольшая избушка. Иногда просто палатка из крепкого брезента. Но всегда с печкой.

[16]           . Кумжа — озёрный лосось. Рыба семейства сиговых с красным мясом и без чешуи.

[17]           . Шкерить рыбу — чистить рыбу, освобождать её от внутренностей. Тяжёлая, грязная, безрадостная работа.

[18]           . Ваня говорит о краснособой казарке, породе гусей, занесённых в Красную книгу.

[19]           . Копытка. — Инфекционная болезнь копытных животных поражающая нижнюю часть копыта.

[20]           .[20] Шивера – перекат. «Поднять шиверу» – пройти перекат.

[21]                 [21]. Балок – небольшая промысловая избушка.

[22]           .[22] Драники – картофельные оладьи.

[23]           [23]. Курти́на – группа отдельно стоящих деревьев.

[24]           . Лиственница – самое северное дерево Земли. На Таймыре поднимается до 73-й параллели северной широты.

[25]           .  Лайда (диалектн.) – заболоченная низина.

[26]           [26]. Цевьё – отделяемая часть ложи ружья.

[27]           . Дикий – здесь: дикий северный олень.

[28]           . «Ветерок-8» – маломощный лодочный мотор.

[29]           . Древесина ивы содержит мало смолистых веществ и поэтому годится для приготовления копчёностей.

[30]       . Юкола – собым образом обработанная вяленая рыба.

[31]           . Тёша – полоска, срезанная с брюшка рыбы. Она без костей, жирная и богата витаминами.

[32]           ..Ая-Бырранга (пер. с нганасанского) – Синие горы, где нет людей. Ая – синий, бырр – пусто, нга – человек.

[33]           . Курья – заливные луга, куда выходит пастись рыба в половодье.

[34]           . Орнитологи – специалисты по биологии птиц.

[35]           . Делавары – индейское племя в Северной Америке.

[36]           [36] Иван-чай – растение семейства кипрейных.

[37]           [37] Копеечник – растение семейства бобовых.

[38]           Брусника – растение семейства вересковых. Из ягод брусники варят варенье, листья годятся на чай.

[39]           [39] Кукла – фабричная заготовка для сетей. Обычная её длина – 75 метров, высота – 6 метров.

[40]           Расколоть куклу – нарезать из заготовки нужные по длине и высоте сети. Работа эта кропотливая, требует высокой квалификации, внимания и усидчивости.

[41]        .. Посадить сеть – привязать дель сети к верхней и нижней тетиве. Привязать наплава и кибаса.

[42]        .[42] Наплав – поплавок сети.

[43]        . Кибас – грузило сети.

[44]

[44] Стожары – созвездие Плеяды.

[45]           .[45] Рыбак спешит и сокращает слова.

[46]        . Посадочная нить – специальная суровая нить, которой привязывают дель к верхней и нижней тетиве сети.

[47]        .[47] НЗ – неприкосновенный запас.

[48]        . Плексиглас – органическое стекло.

[49]

[49] Пла́вник – дрова, принесённые течением воды.

[50]        .[50] Мустанги – дикие лошади на Северо-Американском континенте.

[51]        . Хэнка (пер. с нганасанского) – чёрный.

[52]        . Из стихотворения С. Есенина «Не бродить, не мять в кустах багряных…».

 

[53]

[53] ОБС – одна баба сказала.

[54]        . Метрика – свидетельство о рождении.

[55]        .[55] Бич – бродяга, опустившийся человек без определённого места жительства.

[56]        . ГСМ – горюче-смазочные материалы.

[57]        [57] Рыбак неточно цитирует песню В. Высоцкого: «Я был душой дурного общества».

[58]

[58] Мочегор – тундровая рыба, подвид сига.

[59]        . Субпродукты – годные в пищу внутренности, головы и ноги животных.

[60]        . Лоб – шкура снятая с передней части головы оленя. Употребляется для пошива подошвы обуви.

[61]        . Камус – шкура с ног оленя, очень стойкая на износ. Употребляется для пошива голенища обуви.

Реклама

Об авторе Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s