Елена Хейфец. Краски


joe_sorren_1

Джо Соррен. Детские сны               

Пятое  утро жизнь Клима в селе начиналась с крайнего внутреннего раздражения, переходящего в злобу. Его будили звуки. Какие-то железяки остервенело бились друг о друга, звенели в Климовом мозгу, гоня прочь остатки сладкого сна. Гнусного грохота было всего-то пару минут, потом он удалялся и исчезал до следующего утра. Этого было достаточно, чтобы  прерванный сон уже не имел возможности вернуться в похмельную Климову голову. Как сегодня хотелось доспать! Хозяйка на цыпочках ходит, боится дверью скрипнуть, на котов шипит, а тут которое утро начинается с грохота. Звуки не были случайными. В них были закономерность и даже некая злонамеренность. После вчерашнего болела голова,  в ней  лупили  барабаны, и всё это сливалось с уличным кошмаром. Клим вскочил с кровати и босым вышел за ворота.

Мимо дома, по колдобинам размытой дождями дороги, шёл человек и тащил за собой большую четырехколёсную телегу. Она доверху была наполнена ржавым металлическим старьём  в союзе с прочим хламом. Содержимое телеги подпрыгивало и громыхало на каждой рытвине.   На телеге сверху сидела тощая полосатая кошка. Клим подошел к мужчине и, рванув его за плечо, остановил движение. Человек резко обернулся, испуганно вжав голову в плечи. В голубых глазах   какая-либо мысль отсутствовала. Глупая улыбка странно кривила лицо.

«Идиот», понял Клим, но разговор всё-таки  начал.

– Ты чего каждое утро гремишь своими железками? Тащишься под самыми окнами и будишь меня! Кто-то ещё спит в это время! Ты меня понимаешь? – усомнился Клим, глядя в остановившиеся глаза. Человек возраста непонятного. Линялая рубашка, штаны, подвязанные куском проволоки, еле держались на худом теле, на голове нелепая шапка.

– Ты   понимаешь, что я говорю? – Клим повысил голос, раздражаясь ещё больше.

Человек вдруг пригнулся и закрыл голову руками, словно ожидая удара.

– Не надо,  не надо, не надо! – скороговоркой начал он причитать, зажмурив глаза.

– Ты понимаешь, что я говорю?

–  Не знаю, – произнес мужчина, и глаза его наполнились слезами.

–  Черт побери,  к убогому пристаю,– остановил себя Клим. –  Тебя как звать?

–  Шурка.

– Шурка, ты куда весь этот мусор везешь?

– Туда. – Шурка  неопределенно махнул рукой.

– У тебя ремонт что ли дома? А-а-а… Иди. В следующий раз, чтобы ехал другой дорогой. Здесь не ходи. Понял?

Шурка молчал. Он  понимал, что на него за что-то сердятся, а это очень  страшно. Страшно, когда сердятся. Мамин Толик тогда бил его, маленького, по голове всем, что попадало под руку. Было очень больно. Мамочка плакала и закрывала его от ударов. За это Толик бил маму. Это очень страшно, когда сердятся… Воспоминания о маме расстроили Шурку, и он заплакал. Не вытирая лица, мужчина впрягся в телегу и продолжил путь.

На пороге  дома стояла Татьяна и с осуждением смотрела на Клима.

– Ты чего от Шурки хотел?

– Этот ваш дурак гремит под окном каждое утро. Я думал, война началась! Велел ему помойку свою возить по другой дороге.

– Ему эта удобна, он живет в начале улицы. Шурку  грех обижать. Божий человек. Его никто не  трогает, все жалеют.

–  Я не против. Только достал он меня! Каждый день гремит гад! Что он все время возит?

– Он один живет. Мать перед кончиной велела ему какой-то мусор отвезти в овраг. Он вернулся, а она уж мёртвая. От сердца. Царствие ей небесное… С тех пор Шурка каждый день  возит всякий хлам за село. Выполняет материн наказ. Утром  туда едет, а вечером назад  с другим мусором возвращается.  Занят все время.  Вреда от него никакого.

– Как же он сам-то живет? Без мозгов ведь совсем.

– Да устраивается как-то. И люди добрые подкармливают. У него картошка всегда посажена, лук, свекла. Все как при матери было.  Кабана держит, что от матери  остался. Старый уже кабан, клыки отросли, страсть какие, сам тощий, чисто волк. Шурке давно говорили, чтоб продал животину, да крышу себе залатал за эти деньги. Не продает, говорит материн кабан и все. В память о матери свинью бережёт или ждет, что мать вернётся. Дурачок, одним словом.

Климу жалко было   испорченного утра и  болела голова.

Подвявшее лето было самым приятным  временем для работы, и в сентябре  художник  выезжал   в свою Болдинскую осень. Одно время пристрастился писать старые поселковые станции. Получалось мило, с настроением грусти и ожидания. В этом  сентябре  внутренний голос заставил  Клима выйти  на станцию Большие Липки. Снял комнату у Татьяны – женщины  средних лет со следами былой красоты. В городе он оставил холостяцкую квартиру, от которой сам устал:  неуютную, неприбранную, недомытую, с вечными горами грязной посуды в раковине, на столе и подоконниках, наполненную запахом красок, вещами, никогда не знавшими своего места,  кучами картона,  разбросанными кистями и всем тем, что давно можно и нужно было выбросить.

Когда являлась Машка – любимая приходящая женщина – жилище преображалось. Она раскладывала вещи, отмывала  засохшую  закуску со щербатых тарелок, выносила пустые пивные бутылки и варила суп, осознавая полную бесперспективность происходящего, понимая, что художник должен быть свободен. От всего. Возможно и от неё тоже…

Клим собрал этюдник и двинулся в поля. Сегодня был удачный день. Он сделал две подмалёвки: старую, уставшую яблоню, раскорячившуюся за околицей, и чёрные, полные семян  подсолнухи на фоне розовеющего неба. Клим был собой доволен. Задумавшись, не услышал  шаги. Обернулся. Перед ним стоял Шурка. Улыбаясь от волнения, потирал руки. У его ног верным псом села, обернув себя хвостом, серая кошка.

– Что ты делаешь? – Шурка заворожено смотрел, как  на холст ложились мазки. Такого  он никогда не видел. Его потрясло смешение  красок и сходство с тем, что он видел перед собой.

– Рисую.

Ответ Шурку удовлетворил. Он продолжал стоять за спиной ещё довольно долго,  внимательно следя, как Клим вытирает кисти, как собирает этюдник.

– Как кошку звать?

– Кошка, – ответил Шурка и засмеялся.

На  другое утро не гремела телега. Климу на секунду стало не по себе, что это  он  нарушил  жизненный  уклад несчастного человека.

– Сегодня хаты старые рисую,–   объявил  Татьяне.

– У нашего дурачка Шурки хата, такая, что тебе надо. Сплошь разруха. С краю села, там с одной стороны двора поле, с другой – улица наша начинается. Заодно  молока Шурке занесёшь.

Шуркина хата выделялась съехавшей набок крышей. Посреди двора стояла телега, гружённая старыми  табуретками и тряпьем. В углу двора  находился  смрадный щелястый сарай. Клим заглянул в дыру и отшатнулся. На него в упор смотрели злые свиные глазки в белёсых ресницах. Это было тощее существо с обвисшей до земли  грязной кожей и длинными жёлтыми клыками. Чудовище,  по старости разучившись хрюкать, издавало зловещие  хриплые звуки.

Возник Шурка с охапкой лопухов. Он испуганно смотрел на гостя, стараясь понять,  что этот сердитый человек делает возле материной свиньи.

–  На вот, тебе Татьяна молока с хлебом передала.

Шурка обрадовался гостинцу, налил кошке, остальное выпил разом, и лишь потом начал жевать хлеб.

– Я  дом твой буду рисовать.

Дурачок нахмурился, пытаясь понять, что же теперь будет происходить, хорошо ли это, и  что в связи  с этим делать Шурке. Беседа с  ним  в планы  Клима не входила. Надо работать.

Художник устроился за домом со стороны поля, собираясь помимо хаты прихватить кусок дырявого забора и колодец, открыл этюдник и начал творить.  Гость сел рядом на землю. Кошка расположилась в ногах. Шурка, затаив дыхание, внимательно наблюдал за тем, как создавалась картина, иногда тихо смеялся, когда улавливал  сходство  со своим жилищем.

Так  неделю  Клим приходил  к Шуркиному дому, рисуя его развалюху со всех сторон, двор с телегой, сарай с колодцем, страшного хряка в  его закутке.  Рядом на траве в течение всего дня неизменно располагался Шурка. Клим стал к нему привыкать. В середине дня Шурка  исчезал,  чтобы принести  в алюминиевой миске несколько горячих варёных картошек.

Как-то Шурка  попросил дать ему порисовать. Было жалко дорогих красок. Клим выдавил начинающему художнику кое-что из завалявшихся старых: подсохшие краски червячками легли на дощечку. Шурка понюхал их, запах был  удивительным. Он устроился на траве, положив на колени картон и, высунув язык, начал творить. Он радовался, как ребенок, смеялся, что-то лопотал и был чрезвычайно доволен результатом. На картоне в это время  происходили  чудеса. Краски ложились пёстрыми разводами, разноцветными пятнами и замечательными полосами. Шурку восторгало смешение красок, он  никогда не был так  счастлив! Но краски закончились быстро, а других Клим не давал. Дурачок огорчение свое не скрывал,  вздыхал и не сводил глаз с  рук Клима, приходя в восторг от каждого нового мазка.

– Я обязательно привезу тебе краски. Куплю тебе специальные! Они долго не будут заканчиваться, –  пообещал Клим.

Когда это случится, больному человеку уразуметь было не под силу. И он начал ждать. Ждать утром, днём, вечером и даже ночью, потому что краски Шурка стал видеть во сне.  Мысль о красках наполнила его жизнь радостью и смыслом. Прежде такие чувства вызывала только мама, потом конфеты, кошка и старая свинья. Каждый раз, когда дурачок видел Клима, думал, что   вот сейчас тот протянет  Шурке долгожданные краски. Но красок ему не давали.

Осуществив задуманное, художник засобирался в город. На станцию его провожали   Татьяна и Шурка. Оба были огорчены.

Татьяну затянула работа, но Шурка с того дня стал каждый день ходил на сельский вокзальчик вместе с Кошкой и там ждал Клима с красками.

Клим же забыл про свое обещание, как только сел в поезд. Да и мало ли  что дураку можно  сказать? Он  сам  уже и не помнит ничего…

Время летело быстро. Осыпалась осень. Крестьяне, собрав урожай, вошли в зиму. А Шурка всё видел свои сны про краски, и всё ходил на станцию, пристально вглядываясь туда, где сбегались рельсы, превращаясь в черную точку. Когда он видел приближающийся поезд, то начинал всхлипывать и радоваться, как ребенок, раскачиваясь, приседая и хлопая в ладоши. Но не все поезда останавливались в Больших Липках, и это было очень плохо. Он считал, что как раз  в  нём-то и едет Клим с красками. Шурка вглядывался в окна проезжавших мимо вагонов, стараясь поскорее заметить Клима, чтобы показать ему, где он стоит. Когда поезд притормаживал на пару минут, из него выскакивали торопливые люди, но Клима среди них не было. Дурачок оставался на платформе ждать следующего. Грянули морозы. Шурка надел материно зимнее пальто и валенки. Кошка деловито шагала по маленькому перрончику и тоже находилась в ожидании. Шурка мёрз, но в крохотное вокзальное зданьице не заходил, боясь  пропустить поезд.

Начало года для Клима было нескладным. Машка ушла. Свобода преобразовалась в одиночество. Картины не писались. Тоска разъедала душу. В один из таких беспросветных для него дней случился в Климовом мозгу неожиданный переворот, ставший итогом трудных многодневных размышлений. Среди прочих картин для продажи, встретилась ему та, на которой   изображена была Шуркина хата. Все до одной «ушли», а эта затерялась. Была она солнечной и    тёплой. Ёкнуло сердце. Вспомнил Шурку и чувство радости, которую доставил горемычному человеку. Бывает, оказывается, и такое – радость от чужой радости. Вспомнил  христианскую мудрость: «Что отдал, то твоё…»  и от того, что обещание не выполнил, захлестнуло вдруг чувство стыда, требуя немедленных действий.

Собравшись  в одночасье, он сел в поезд до Липок.  Клим  вёз краски, бумагу и кисти.

Подъезжая к  станции, в окне   он увидел, как по пустому перрону двигается  странная    фигура. Человек в нелепой одежде, перевязанный большим женским пуховым платком, в валенках и потрёпанной ушанке, шагал по перрону. Он торопился, подпрыгивал, радовался чему-то, махал поезду рукой, внимательно всматриваясь в окна. За ним, стараясь не отставать, семенила  тощая  серая кошка…

рассказ Елены Хейфец «Краски»  занял первое место в областном литературном конкурсе «Редкая птица» в номинации «проза».  Автору присудили  также приз зрительских симпатий.                               

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике проза, Uncategorized. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 отзыва на “Елена Хейфец. Краски

  1. lana:

    Очень понравилось.

  2. Богатство отягчает. Божье слово заглушат.
    Бранных помыслом явления: прилог , страсть, сочетание,
    пленение, и сосложение.
    Святоотеческое чтение даёт смирение.
    Привычки грехам отмычки.
    Фотий не угождай плоти.
    Беда и покаяния к Богу деяния.
    Ярость кум отключает ум.
    Безгневие Ева от смирения древа.
    Господен страх и грехов крах.

    Слёзы не смех — очищают грех.
    Не ищи Фаддей чести и славы от людей.
    Сознание вскорости порождение совести.
    Совесть воители — слово и обличие Ангела хранителя.

    В псалмах поётся -Ангел нам при рождении даётся.
    Глубина догматов едина и неисследима.
    Имея и одну страсть не касайся богословия, Насть.
    В иных мирах всё тот же прах.
    Хочешь омолодиться тебе трава душица.
    Чабрец здоровью отец.
    Болит ног – порошок чага.
    В щи крапива — будешь красива.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s