Виталий Синеокий. Отверженный

images

 К 20-ти летию РСПП

Проклятие

Иногда мои ноги, покалеченные в детстве параличем, заставляют крепко призадуматься: что это за хворь такая? Почему она выбрала именно меня? И всякий раз я не нахожу ответа.

Родом я из села Дунаевки.  Осенью 1953 года прошла эпидемия полиомиелита. Интересно то, что недуг выбирал жертвы одного года рождения – 1952. Так в Дунаевке при наличии трёх мальчиков меченым оказался я. И не даёт мне покоя вопрос: почему на меня пал выбор? Если я был хорошо развитым, быстро бегающим, подвижным крепышом и выглядел здоровее, чем мои сверстники. Конечно, есть предположение, что в осенний мёрзлый день меня угостили скибкой холодного арбуза, вследствие чего я слёг. Но эта версия маловероятна. В последние годы я стал верить, что злое проклятье сделало своё чёрное дело. А прокляла меня моя родная кровная бабушка.

После войны приходилось не только восстанавливать заводы и фабрики, но и подымать сельское хозяйство. Райком партии для этого направил в Дунаевку в качестве председателя колхоза моего будущего отца. Там он и женился на моей маме. Бабушка Марфа была очень рада такому зятю: она надеялась через него прибрать к своим рукам колхозное добро. Но отец оказался слишком порядочным и честным: на тёщины притязательные попытки ответил твёрдым отказом. Бабушкины мечты о том, как разбогатеть за счёт коллективного хозяйства, рассыпались, словно дорожная пыль. Жадная старушенция затаила ненависть на зятя до конца своей жизни. Но не только она имела виды на артельный скарб: бухгалтер предложил отцу скрытно продавать скот, списывая его, как дохлятину, а барыш от продажи делить поровну.

-Чтоб я больше этого не слышал! – строго отрезал отец.

Счетовод крепко обиделся на своего начальника и ждал часа, чтоб отомстить ему. И дождался. Отец отбывал на три дня в командировку, доверив бухгалтеру чистые бланки накладных с печатью и своей подписью. Ефрем несказанно обрадовался, и только председатель за порог, как он – к Науму-кладовщику. Они быстренько вдвоём продали колхозных свиней, пропустив мошенническую операцию через отцовские накладные. А денежки в общественную кассу, разумеется,  не дошли, остались в карманах двух ловкачей. Отец вернулся из командировки – а его уже ждали работники ОБХС.

  • Где деньги от продажи свиней?
  • Каких свиней? Я ничего не продавал.
  • А в этих накладных Ваша подпись?
  • Моя…

Отец отделался малым наказанием: суд его обязал покрыть стоимость недостающего скота. И, конечно, его «попросили» с кресла руководителя колхоза, и теперь он вкалывал рядовым тружеником то на ферме, то на поле.

Через несколько лет родился я. Мне здорово не подфартило, что был похож на отца. За это меня не взлюбили тётя Лида и тётя Анюта, мамины старшие сёстры, а бабушка Марфа, видя во мне отцовское «отродье», наложила на безвинного, чистого, как белый ягнёнок, малыша чёрное проклятье. А что такое проклятье? Это злая сила. Это злые мысли, злые пожелания. Это чёрная энергетика, которая ослабляет человека, делает его уязвимым, а тем более, беззащитного ребёнка. Говорю «беззащитного» потому что я даже не был крещён, а значит, мой ангел не мог за меня заступиться. Я принял крещение в пятилетнем возрасте. Вот почему флюиды бабушкиного проклятья легко проникли сквозь мою ауру. Вот почему прицепилась ко мне страшная болезнь.

Когда я, парализованный, пребывал между жизнью и смертью, мои родители от горя не находили себе места. А бабушка Марфа, замечая на лице отца страдания, ликовала. «Это тебе, супостат, за меня!» — шептала она. Когда паралич, покалечив моё тело, отпустил меня, я стал ползать на коленях, встречая с работы отца, который при виде несчастного сына смахивал мозолистой рукой со щёк слёзы. Бабушка Марфа жила напротив нас через дорогу, и она постоянно со своего двора (в то время дворы были открытыми, без калиток и ворот) наблюдала за этой тяжёлой картиной, и грешной радостью наполнялась её чёрная душа. А вечером, когда к ней приходили тётя Лида и тётя Анюта, старуха сообщала дочкам «хорошую» новость, красочно описывая мои физические муки и моральные страдания отца. Лица у всех светились торжеством.

                                                                    Шелковица

 

Когда я, убелённый сединой, вспоминаю, как в детстве надо мной, бедным инвалидом, измывались мои родственники, мне становится страшно. Страшно от того, что такая дикость, недопустимая в человеческом обществе, произошла со мной.  Во мне же не только отцовские гены, но и кровь маминой родни. И по законам разума и логики родственники должны были окружить меня заботой, проявлять ко мне сострадание, доброту и тепло. А бабушка Марфа, наоборот, возненавидела больного внука да ещё и подбила против него своих дочерей. Не укладывается в моей голове всё это: бабушка, тётя Лида и тётя Анюта были религиозными  людьми, и в светлице у каждой из них красный угол украшала большая икона, выложенная золотой фольгой и обрамлённая вышитым рушником. Рядом днём и ночью горела лампадка. Как же могли мои верующие родственники издеваться над несчастным ребёнком? Ведь издавна христиане боялись оскорбить калеку или юродивого. Полагали, что ущербные бедняги находятся под покровительством самого Творца. И считалось тяжким грехом обидеть их.

Мне шёл восьмой год. Я заново научился ходить и даже бегать, но часто падал, разбивая колени. Ноги были уже не те: слабые, хромые и кривые; полуатрофированные мышцы не восстанавливались. К тому времени я уже  имел пятилетнего братишку Колю. Вот его-то родственники и признали сразу своим, так как он удался в Синеоковскую породу. И поэтому его холили, баловали.

Летом нам с братом, как и всем детям, хотелось фруктов, а дома росли только вишни с кислыми ягодами. Зато у бабушки Марфы тянулся в небо добротный сад. Помню, мы с братом пошли к ней есть шелковицу. Деревцо манило нас  чёрными продолговатыми плодами. Мы только протянули ручонки кверху, как послышался бабушкин голос: « Ты, Коленька, рви шелковицу с ветки. А ты, Виталька, поднимай с земли. Вон сколько нападало».

Я опустил руку и почувствовал горький ком в груди. Сдерживая слёзы, я вместе с курами  собирал с почвы ягоды, сдувал с них землю и ложил в рот. Но мелкие кусочки грунта хрустели на зубах, и от этого я не испытывал удовольствия, а только мучился. Бабушка Марфа, опершись на палку, пристально следила за мной.  Её маленькие серые глазки горели от радости. Старушка наслаждалась моим унижением.

Дома, разумеется, я дал волю слезам, жалуясь на бабушку маме. Она молча взяла мою руку и повела меня к дедушке Юхиму и бабушке Мелании, которые жили на той стороне улице, где обитала и баба Марфа, но только через две хаты. Они тоже были верующими. Но Боже! Какая разница была между ними и моей роднёй! Эти старики не просто молились, но и придерживались Божьих законов. Тётя Лида доводилась им невесткой и жила с ними в общем дворе, но в другом доме. Их  старший сын Зиновий погиб на фронте, и моя тётушка была вдовой. А её взрослые дети выпорхнули из родного гнезда и разлетелись кто куда.

Дедушка Юхим и бабушка Мелания проводили на войну и младшего сыночка Егорушку, который за границей сгинул в адской мясорубке. На него пришла бумажка: без вести пропал. С потерей старшего сына отец и мать смирились, а вот младшенького они всю жизнь прождали. Егорка часто им снился. По вечерам они стояли на коленях перед иконой и просили Господа сделать так, чтоб их сын был жив, чтоб он вернулся домой. А под их окошком росла молодая шелковица. И ночами от порыва ветра одна ветка, касаясь стекла, издавала загадочный звук. Старики просыпались и припадали к ночному окну, пытаясь разглядеть в темноте родное лицо. Им казалось, что то сын стучит. Они и дверь никогда не запирали на ночь: вдруг Егор придёт.

Мама поведала благочестивым старикам, как родная бабушка обидела своего внука.

— У нас тоже вот возле хаты шелковица растёт. Иди, Виталик, рви и ешь – сколько хочешь, — пригласил меня к дереву дед Юхим.

— Виталик, приходи в любое время, даже тогда, когда нас не будет дома. Рви шелковицу и не спрашивай нас, — добавила бабушка Мелания, излучая глазами доброту и тепло. – Только будь осторожен: эта веточка черкает по стеклу. Бывает, ночью нам спать не даёт.

— Так срежьте её ножовкой, — сказал я.

— Да нет, не надо. Мы уже привыкли, — дружно запротестовали старики. «То Егоркина душа живёт в той ветке», — подумали они.

                          Чернокорка

 

С нами соседствовала тётя Анюта. Её дети позаводили семьи и жили отдельно. Она же вековала с примаком дядей Мишей, который  приходился мне крёстным отцом. Наши усадьбы разделяла живая изгородь, состоявшая из кустарника жёлтой акации. И только между двумя высокими и колючими гледичиями пустовало пространство, а возле туалетов, рядом с межой, у тёти Анюты росла вишня-чернокорка. Ягоды её были крупными, сочными и сладкими. Я только мог, облизываясь, созерцать их. Но корневище дерева пустило корешок, который ростком из-под земли вышел на нашей стороне межи. Деревцо росло как на дрожжах. И уже нынешней весной плодоносило. Мама срывала ягоды и носила их мне. Но они, крупные и мясистые, ни капли не были сладкими и отдавали тухлятиной, так как дерево росло на месте старого туалета и питалось фекалиями. Как-то тётя Анюта увидела нас с мамой возле молодой чернокорки.

— Татьяна! То моя вишня! Не трогай её! – обратилась тётушка к маме.

— Она на нашей земле растёт – значит наша, — ответила мама.

— Но она пустила отросток от моей чернокорки! Значит, моя!

— Нет, наша!

Мама продолжала рвать ягоды.

— Ах, так! – крикнула тётя Анюта и подбежала с кулаками к маме.

Завязалась жестокая драка между озлоблёнными сёстрами. Они друг друга яро колотили и озверело тягали за волосы.  В ход пошли и зубы, и ногти, и ноги. Сёстры были похожи на двух разъяренных волчиц, только одна защищала права своего детёныша, а вторая ненавидела этого малыша. Запыхавшись и устав от мордобоя, в синяках и кровоподтёках, с подранными платьями, родственницы наконец-то разошлись по домам зализывать раны. Но на этом тётя Анюта не угомонилась. Тёмной ночью с бутылкой солярки она подкралась к деревцу и вылила всю ядовитую жидкость на корень.  Через несколько дней молодая чернокорка увяла, а потом окончательно засохла.

Мой крёстный отец тайком от тёти Анюты иногда подкармливал меня деликатесами. Так было и на этот раз. Хозяйка отсутствовала до обеда: работала в колхозной бригаде; и дядя Миша пригласил меня в дом.

— Садись, Виталик, за стол. Вот тебе хлеб, а остальное перед тобой, — сказал мягким голосом мой крёстный.

На столе стояла сковорода со свежей жареной рыбой, которая так аппетитно пахла, призывая к пиршеству. Я поднёс рыбий кусочек ко рту. Он был ошеломляюще вкусным. Такое лакомое блюдо я ел впервые.

— Дядя Миша, а откуда у вас рыба?

— Я удочкой наловил.

— А где? – спросил я, так как знал, что ни в нашем, ни в соседнем селе нет ни речки, ни озера.

— За карпами пришлось на велосипеде ехать аж в Новоукраинку. Там хороший пруд.

Мой крёстный был не только рыбаком, а и вениковязом, фотографом (он когда-то работал в городском фотосалоне) и отменным гармонистом. Без него не обходилась ни одна свадьба, ни одна гулянка.

— Дядя Миша, что-нибудь сыграйте, пожалуйста, на гармошке, — попросил я.

Крёстный вынул из футляра гармонь, взялся за кнопки-клавиши, и полилась по комнате лирическая мелодия, лаская мой слух и очаровывая мою детскую душу. Внезапно дверь с грохотом распахнулась – и на пороге появилась тётя Анюта. Гармонь в руках у дяди Миши на полуаккорде замерла. Я же с куском рыбы во рту от ужаса окаменел.

— А это что такое?! – взревела моя тётушка и набросилась на своего примака. – Значит, я со двора, а ты Витальку в дом?!

Затем хозяйка повернулась ко мне и свирепо гаркнула:

— Ану, выметайся отсюда! И никогда сюда не приходи!

— Анюта, это же мой крестник!

— Я тебе покажу сейчас крестника!

Уходя, я слышал за спиной, как тётя Анюта дубасила кулаками дядю Мишу, а он в ответ лишь жалобно просил: «Не надо».

Наутро, хоть я и увидел его издалека, но заметил, что его лицо было исцарапано – постаралась моя тётушка.

Яблоки

В послевоенное время не каждый колхозник мог иметь у себя хороший сад.  Действовал сталинский закон: на всякое фруктовое дерево селянин должен платить немалый налог.  А платить-то было нечем – колхозники работали почти даром, за трудодни, на которые выдавали раз в год 100кг пшеницы. Вот почему у многих крестьян на приусадебном участке отсутствовали фруктовые деревья. И вот почему меня с братишкой влекло в сад бабушки Марфы, где щеголяла своими пышными формами яблоня, с ветвей которой свисали большие ароматные плоды. Они созревали рано, в середине лета. В один из июльских дней мы с братом и попросили яблок у бабушки Марфы. Она повела нас в сад. А перед этим, ещё утром, она под яблоней собрала паданцы, которые получше —  порезала на сушку, а похуже – высыпала в корыто свиньям. Под деревом остались лишь гнилые фрукты. Бабушка Марфа схватила рукой ветку и нагнула её. Мы стояли, завороженные сочными и румяными плодами.

— А ну, Коля, говори – какое яблочко на тебя смотрит? Может это? А может это? – так приговаривая, бабушка сорвала яблоко, вытерла его фартуком и подала брату. Он сразу же принялся его вкусно есть. А бабушка повернулась и уже собралась уходить из сада. Я в недоумении и растерянности оцепенел.

— Бабушка, а мне? – спросил я упавшим голосом.

— А, и ты хочешь? – на вопрос вопросом ответила старуха.

Она подошла к паданкам, подняла один из них, тщательно вытерла его фартуком и сунула мне в руку.

— Бабушка, так это яблоко гнилое! – запротестовал я.

— Гнилое наполовину, а вторая половина целая. Вот и ешь её.

Делать было нечего, и я надкусил паданок, но тут же выплюнул противную мякоть и выбросил гниляк на землю. А брат аппетитно уминал вкусный сладкий плод. Мне тоже очень хотелось посмаковать настоящим яблоком. И я, дождавшись, когда баба Марфа убралась со двора, перебежал улицу, с трудом прополз под колючей проволокой (тогда у людей вместо заборов были проволочные ограждения: на вкопанные в землю деревянные столбики набивалась проволока, оставшаяся от былой войны) и ринулся в сад к вожделенному дереву. Но мне так и не удалось украсть ни одного яблока. Не добежав до яблони, я вдруг увидел во дворе бабу Марфу и остановился. Она заметила меня.

— Ах ты, паршивец! – кричала она и, махая палкой, погналась за мной.

Я, хромая и падая, бросился назад к проволоке, под которой   перелезая, ржавыми шипами ободрал спину. Обливаясь кровью и умирая от страха, я бежал домой.

— Ах ты, ирод проклятый! Чтоб тебя хватил антонов огонь! — сердито кричала вслед калечке старуха.

Она объявила меня вором и запретила мне ходить близ её двора, а своего сына, моего дядю Володю, заставила нацепить на ограждение ещё два ряда немецкой «колючки». Более того, бабка устроила нелюбимому внуку моральную пытку. Мой братишка Коля и соседский мальчишка Лёнька стали сторожить её сад от Витальки, получая за это всякие сладости. Часто они, увидев меня на улице, по наущению бабушки Марфы выбегали со двора с яблоками в руках и кричали: «Ага! У нас яблоки! А у тебя нет! Ага!» А старушенция выглядывала из-за угла кухни, наблюдая за моими страданиями.

Отверженный маленький калека бредил назойливой мечтой: полакомиться яблоками. И однажды не выдержав, я раскрыл душу маме.

— Сынок,  у деда Юхима  растёт ранний сорт яблони. Сходи и попроси у него яблочек, — сказала мама.

Дедушка Юхим и бабушка Мелания мне очень обрадовались.

— Ты, Виталик, как раз вовремя, — произнёс старик – Яблоки уже созревают. Сейчас я тебе нарву самых спелых.

Дедушка направился в тётин Лидин двор, так как яблоня росла на её половине. Но, услышав наш разговор, из хаты выбежала сама тётя Лида. Она, вся побелевшая от злобы, схватила лопату, начертила на земле двора прямую линию и крикнула: «Если перейдёте эту межу, зарубаю лопатой!»

-Ты что, взбесилась? Дай пройти к яблоне. Я Виталику нарву яблок, — проговорил дедушка.

— Если Витальке, то Вас не пущу! Это мой двор! – горланила тётка.

— Так а яблоня – моя! – парировал ей дед.

— Яблоня-то Ваша! Но как хотите, так и добирайтесь к ней. Но только не через мой двор! – вопила разъярённая тётушка.

— Лидка! Ну как тебе не стыдно?! Ты что, совсем сдурела?! – увещевала невестку бабушка Мелания. – Яблоки для больного ребёнка. Ему же так нужны витамины! Это же твой племянник!

— Я уже сказала: переступите линию – зарубаю! – стояла на своём разгневанная, словно гарпия, моя родственница.

Дедушка тоже разозлился, взял мотыгу и пошёл в атаку на свою сноху. Я заплакал и бросился к ногам старика.

— Дедушка, не надо мне яблок! – просил я сквозь слёзы.

Дед  Юхим поставил в сторону тяпку, покурил самосада, посидел, подумал и успокоился. Потом встал, вышел со двора и с улицы подошёл к тёткиному саду, перелез через изгородь, взобрался на яблоню, нарвал спелых плодов, спустился с дерева и, улицей вернувшись к себе во двор, наполнил мою пазуху душистыми яблоками. Тётка с лопатой в руке, как статуя, стояла всё это время, не проронив ни слова. А когда я наконец-то вкушал долгожданные волшебные плоды, она, обозлённая ещё сильнее, в сердцах отбросила лопату и ушла восвояси. Это был мой праздник, но праздник со слезами, которые текли по щекам и, попадая в рот, смешивались со сладкой мякотью яблок, придавая им солёный привкус.

-Ты наведывайся к нам. Хорошо? – произнесла ласковым голосом бабушка Мелания и погладила меня по голове.

С того дня я зачастил к старикам. Маленького гостя бабушка угощала прямо со сковородки пирожками, начинёнными фасолью и капустой. Они были такими вкусными, что пальчики оближешь. Подобных пирожков я нигде никогда не едал.

— А ты знаешь, Виталик, бригадир назначил дедушку сторожем в колхозный сад, — сказала бабушка. – Если хочешь, сходи к нему.

Сад находился за селом, и мне с моими больными  ногами добираться к нему через всю улицу приходилось трудновато, но я всё же туда дважды на неделю делал походы. Брал у бабушки Мелании узелок и нёс обед деду Юхиму. Он у шалаша уже ожидал меня со спелыми яблоками, которыми я тут же насыщался. Немного посидев с дедушкой, поговорив с ним, я шёл к своей любимой развесистой яблоне. Её кроны располагались низко, и я легко по ним взбирался вверх до самой верхушки, и там, удобно сев на ветку, которую слегка покачивал ветер, часами слушал шум звенящей листвы и чарующее пение птиц, наполнявшие мою истерзанную душу покоем и умиротворением. Отдохнувший в царстве раскидистых деревьев, я брёл обратно домой с узелком в руке, где прятались яблоки разных сортов: Белый Налив, Цыганочка, Голубок.

Баба Марфа и тётушки, конечно, знали о моих прогулках в сад,  и это их раздражало и бесило. Сидя вечером на бревне за двором у бабы Марфы, они держали совет: как прекратить Виталькины путешествия.

— Надо бригадиру пожаловаться на Юхима,- предложила старуха. – Это сделаешь ты, Лида.

— Хорошо, мама.

Встревоженный дед Юхим встретил меня ещё в лесополосе.

— Виталик, кто-то доложил бригадиру, что я тебе даю яблоки, и он сильно кричал. Больше не приходи сюда, а то меня выгонят с работы. Вот я приготовил тебе. Сними майку.

Я разделся, дедушка завязал на узел нижний край майки, всыпал туда яблоки и подал мне самодельную сумочку.

— А теперь, Виталик, возвращайся домой не улицей, а иди за огородами, колхозным полем, чтоб тебя никто не видел, — грустно произнёс дед Юхим.

Он провёл меня, и я затерялся среди высоких стеблей кукурузы, жёсткие и острые листья которой, как бритвенные лезвия, резали моё голое тело. Шагая между стволами растений и касаясь их, я производил неимоверный шорох, отчего казалось, что кто-то идёт по моим пятам. Всю дорогу меня преследовал страх, сердце готово было разорваться на части. Поговаривали же, что сбежали из тюрьмы заключённые и что они могут находиться в нашей местности. Я с трепетом ожидал, что вот-вот из джунглей кукурузы передо мной появится какой-то беглый бандит. Порой я останавливался, чтобы передохнуть, а ветер теребил листву, создавая невероятный шум, отчего представлялось, что ко мне рвётся целая банда. И, затаив дыхание, я сосредоточенно всматривался в зелёную глубь поля. Я страшился живых. А когда проходил мимо кладбища, то боялся мёртвых. Кресты пугали своей скорбной угрюмостью. Мне чудилось, что покойники укрылись за кустами: того и гляди погонятся за мной. Разбитый и усталый, я еле дотащился к дому. Всё тело горело и ныло от порезов кукурузных листьев.

Несмотря на запрет бригадира, дедушка Юхим всё же передавал бабушкой Меланией мне яблоки, когда та приносила ему обед. Эти люди, совершенно чужие по крови, стали для меня родными.

  Кот-двойник

У бабы Марфы имелась большая голубятня, которая занимала полчердака. Голуби были не элитными, породистыми, а обыкновенными, домашними. Старуха если и любовалась ими, так только для того, чтобы нагулять аппетит. А то, как на крыше голуби красивым хором ворковали, как самцы ухаживали за капризными голубками, как пара крылатых влюблённых нежно целовалась, её ничуть не трогало. Баба Марфа разводила птиц для мяса. Она с утра сама подымалась по лестнице наверх и брала из гнезда двух-трёх жирных голубят, откручивала им головки, общипывала и потрошила тушки и бросала их в огромный казан, где готовился борщ. От этого блюдо становилось наваристым и божественно вкусным. А сваренные голубята подавались к гарниру на второе.

Баба Марфа заметила, что её пернатое хозяйство катастрофически  уменьшается. Сначала она подумала, что её обкрадывают крысы или куницы. Но молодняк оставался целым и невредимым, не хватало взрослых птиц.  «Значит, кто-то с улицы охотится,» — сделала вывод старуха. Теперь всё свободное время она проводила во дворе, приглядывая за голубями и подкарауливая нахального вора. Вскоре её засада увенчалась удачей. Несколько птиц сидели на круге разрезанной тракторной шины и мирно пили из неё воду, как внезапно со стороны огорода вылетел кот. Голуби вспорхнули, а один замешкался. Четырелапый охотник молниеносно прыгнул на него, крепко схватил острыми зубами нежно-белую спинку и, нагло прошмыгнув мимо бегущей старухи, рванул к нам во двор.

Палка просвистела возле кошачьего уха, но в цель не попала.

— Иван, ваш кот повадился жрать моих голубей, — такими словами тёща встретила нелюбимого зятя, возвращавшегося с работы домой. – Так что его поскорее убей.

— Не может быть. Он не трогает даже цыплят. А хорошо ловит крыс и мышей, — ответил отец.

— Я сама видела, как он схватил голубя и побежал к тебе во двор.

— А может, то чужой кот? Не наш?

— Будто бы я не знаю вашего Барсика, — усмехнулась баба Марфа. – Серый с рыжими опалинами.    Ваш?

— Да, наш.

— Так убей кота и заплати за недостающих голубей по базарной цене.

— А сколько не хватает?

— Двадцать штук, а может, и больше.

Мы слышали весь разговор со двора.

— Ну что ж, хоть и жалко Барсика, а придётся от него избавиться, раз мамка видела его с голубем, — сказала мама подошедшему отцу.

— Да подожди. Может, твоей мамке всё померещилось. Если наш кот виноват, так должны остаться во дворе голубиные перья. Не съел же он их. Так давайте поищем эти улики.

— А если найдём пелья, то Балсика накажем? – спросил Коля.

— Да, — закивал отец.

— А как? – не унимался братишка.

— Завезём в степь. Пусть там ловит перепёлок и куропаток, коль он такой негодяй.

— А я не хочу завозить его. Я к нему пливык, — захныкал Коля. – Он класивый. А давайте его отлупим лозиной по попе.

Мы обсмотрели двор, сад, сарай, курятник, летнюю загородку для свиней, исходили вдоль и поперёк огород, шаря по картофельным кустам и тыквенной ботве, но нигде не нашли голубиных перьев.

— Ула! – радостно закричал Колька. –Значит, Балсик останется с нами?

— Пока да. Но только его закроем на несколько дней в сарай. От горя подальше. И не выпускать его, — сказал отец, обведя нас строгим взглядом.

Нестерпимо палила жара, и я спрятался от неё в хате; раскладывал на подоконнике свою коллекцию спичечных картинок, любуясь ими. С улицы послышался знакомый лай Розки. Я взглянул в окно и оторопел: по двору бежал Барсик, держа в зубах сизого голубя. «Как же ему удалось выбраться из сарая?» — мелькнуло в голове. Я вышел из дома. Кота нигде не было видно, лишь Розка, бегая возле сена, сердито рычала. Но я перво-наперво кинулся к сараю: кольца на дверях стягивала проволока. Я её открутил и распахнул верхнюю створку – на соломе в углу безмятежно посапывал Барсик. От шума, производимого мной, он проснулся, флегматично посмотрел на меня, зевнул, потянулся и снова задремал. «Что за чертовщина?» — подумал я, закрывая сарай. И тут ко мне дошло, что в нашем дворе находится чужой кот, очень похожий на Барсика. Я нашёл палку и подошёл к сену, вокруг которого продолжала лаять Розка. Копна лежала на толстых брёвнах, между ними было свободное пространство. Вот туда я и уставился, предварительно растянувшись на земле. Передо мной предстала целая трапезная чужака. Весь проём был устлан голубиными перьями. Посреди этого мягкого ложе сидел сам незваный гость, вылитый Барсик, его копия: такой же размер, тот же серый в полоску окрас, те же рыжие опалины, такая же круглая мордочка с такими же умными жёлтыми глазами. Кот-двойник доедал свою кровавую добычу, когда я с криком тыкнул палкой в него. Ошарашенный злодей выскочил из-под сена с другой стороны и пустился наутёк через огороды. Я последовал за ним, чтобы узнать, кто его хозяин. Далеко не пришлось гнаться: беглец упрятался во дворе тётки Степаниды или попросту Степаниды, как все её называли, хотя она была уже старая. Дети боялись её, как Бабу-Ягу или как злую ведьму из народных сказок. Она носила на тощем, как скелет, и тёмно-коричневом, от загара, пота и пыли, теле одно и то же чёрное грязное платье, обувала одни и те же рваные, поношенные и кем-то выброшенные башмаки. Её седые патлы торчали клочьями во все стороны, а с худого морщинистого лица горел дикий, полуобезумевший взгляд. С безгубого рта сверху и снизу по краям виднелись четыре гнилых клыка. Её острый подбородок покрылся жидкой седой щетиной. Длинный с горбинкой нос дополнял зловещий вид Степаниды. Её иссохшие руки заканчивались покрученными пальцами с чёрными ногтями. Когда она проходила мимо, то разговаривала сама с собой, громко сморкалась и вытирала руку о платье, не замечая нас, ребятишек. Страх вселялся в наши детские души. Недаром ползли слухи, что Степанида по ночам занималась чёрной магией и додаивала чужих коров: летом-то они привязаны на улице. А у Степаниды – никакой живности, вот и приходилось ночью красть чужое молоко. А днём она просила еду у людей, и давали – кто ломоть хлеба, кто кусок сала, кто пару головок чеснока или лука, кто яиц. А не дать боялись: как бы ведьма не навела порчу. Вот так и жила Степанида. А в юности её, расфранчённую первую красавицу на селе, называли только Стешей, Стешенькой.  Все парубки с ближайших деревень дрались за её сладкие губки, за её пышные груди, за её стройные, красивые ноги.  Целовали её в очаровательные синие очи и милый носик. Но однажды Стеша затяжелела. А Яков, её возлюбленный, отказался жениться. Чтоб избавиться от беременности, она пила ядовитое зелье и прыгала с табурета. И допрыгалась…сорвала не только плод, но и разрушила свою обольстительную красоту и постепенно превратилась в страшную, безобразную ведьму…

— Бабушка Марфа! А наш Барсик не виноват. То чужой кот ворует ваших голубей.

—  А ты, Виталька, откудова знаешь?

— Я сам видел, как он тащил сизокрылого и съел его у нас под сеном. А наш Барсик в это время в тюрьме сидел.

— Что ты мелешь? В какой ещё тюрьме?

— В сарае.

— Ну и чей же это кот? Знаешь?

— Знаю. Степаниды.

— А почему он носит голубей не к себе домой, а к вам?

— Потому что умный и хитрый. Он понял, что похож на Барсика, как две капли воды,  и делает так, чтоб Вы подозревали в ловле голубей нашего кота.

— Ты мне сказки не сочиняй. Коты не бывают такими умными. Да и не замечала я такого у Степаниды. Передай своему папаше, пусть готовит грошики за голубей, сожратых вашим Барсиком.

-А я Вам говорю, что наш кот тут ни при чём. Идите до Степаниды и выясняйте.

— Ты не указывай, что мне делать. Нашёлся тут советчик! Коленька! Лёнька! – переключилась старуха на своих помощников. – Что ж вы так плохо смотрите за голубями? Кот ещё одного увёл у вас из-под носа.

Баба Марфа попросила дядю Володю вплотную заняться поимкой четыреногого вора.

— Только давайте, мама, сегодня вечером закроем голубей и не выпустим их денька два-три на волю. Им поставим ведёрко водички и насыплем зерна.

Рано утром дядя Володя достал с чердака сдохшего за ночь голубёнка и для приманки положил его на поилку, привязав его лапки к тракторной шине. А вокруг неё расставил охотничьи капканы и закрепил их штырями, чтобы добыча не сбежала. Затем маскируя ловушки,  посыпал их мелкой рыхлой землёй.

— Ну вот и всё. Только вы, мама, заприте нашу Мурку в пустой дровяник. А то ещё попадётся в капкан. А сами сядьте возле двери в летней кухне и наблюдайте, — сказал дядя Володя и на своём новеньком мопеде умчался на работу.

Старуха поначалу сосредоточенно всматривалась в отдалённую часть двора, каждую минуту ожидая пушистого разбойника. Но тот, как на зло, не показывался. И помаленьку она расслабилась, и, опершись на палку, вздремнула. Бабу Марфу разбудил шум. Она подняла голову и увидала кота, пытавшегося вырваться из капкана. «Ага! Поймался, ирод проклятый!» — закричала старуха и с палкой понеслась на своего врага. «Вот тебе, Барсик! Вот тебе!» — приговаривала она, лупя тростью изо всех сил оскалившееся и шипевшее животное. Она фанатично верила, что этот кот принадлежал нам, а не Степаниде, и Русанчик (так уничижающе она называла моего отца) обязательно ей заплатит за пропавших голубей.  Хвостатый пленник от очередного удара отрубился. Тогда баба Марфа с засохшего дерева, на сучках которого висели кувшины разных размеров, сняла верёвку, сделала петлю и затянула её на кошачьей голове. Освободив заднюю лапу из капкана, старуха подвесила кота на дереве. Животное повертелось в воздухе, беспомощно подёргало ногами и замерло.

— Виталька!

— Мы с братишкой выскочили на зов. Возле двора стояла баба Марфа и держала за хвост мёртвого кота.

— Ну вот, Виталька, я и поймала вашего кота, — с торжествующей улыбкой произнесла старуха.

— Балсика нету! Он мёлтвый, — заплакал Колька.

— Не плачь, братишка! Сейчас живого Барсика принесу!

Я подбежал к сараю, открыл его, взял на руки сонного кота и вернулся обратно. Колька не мог переварить быструю смену событий.

— Этот Балсик живой, а тот мёлтвый, — озадаченно повторял он.

— Да нет же. Тот не Барсик, тот чужой кот. Он только, как брат-близнец, очень похож на Барсика.

Баба Марфа ни слова не вымолвила. Она стояла как прибитая, потеряв надежду содрать с отца денежку. А со Степаниды нечего взять, ей даже ничего не надо говорить про кота. А то, не дай Бог, нашлёт ещё беду. И подавленная старуха с мёртвым животным потащилась домой. У себя в саду она тайком закопала труп кота-двойника.

— Ула! Наш Балсик жив! – радостно кружился Колька.

«Хорошо, что мы тогда не нашли под сеном голубиные перья, а то Барсик пострадал бы за чужую вину», — облегчённо вздохнув, подумал я. А кот, освобождённый из темницы, и Розка, довольная, что её друг опять рядом, весело гонялись за радужными мыльными пузырями, которые выпускал из трубочки братишка.

Степанида почувствовала, что с Яшкой случилось что-то плохое. Она вышла на улицу в тот момент, когда баба Марфа уже почти скрылась у себя во дворе. Но Степаниде хватило и этого мига, чтобы заметить в руке старухи страшную ношу. Она всё поняла. Горячие слёзы ручьём потекли из её давно выцветших глаз. Она зашла в свою лачугу, села, обхватила голову тёмными ладонями и, издавая полузвериное рычание, как живой маятник, закачалась на лавке, отмеривая определённый отрезок мысли, сполох воспоминания о Яшке. Он, худющий, весь израненный, облезлый, в коросте и лишае, два года назад откуда-то прибился к Степаниде.  Она его еле выходила: лечила травами, снадобьем и мазью, сделанными ею самой. И выздоровевший кот не остался в долгу. Зимой он спасал хозяйку от холода, обогревая её костлявое и малокровное тело своей шерстью, своим теплом. Он врачевал ей сердце, лёгкие и почки своим током, вибрацией своего мурлыканья. Кот нежно лизал старухе впалые щёки и такой уродливый нос. Он ласково тёрся об её огрубевшие палкоподобные ноги, пытаясь заронить искру в её давно остылой душе. И у него это получалось: удавалось на миг, на час вывести хозяйку из состояния животного. Прояснялось её сознание, пробуждались человеческие чувства. В такие минуты Степанида гладила кота шершавой рукой и приговаривала:  «Ты  мой хороший, Яшка!» Так звали его последнего кавалера. В честь него она и нарекла кота. Слёзы отчаяния катились и звонко падали, отбивая, словно бой на курантах, секунды, минуты, часы радости и печали. Степанида, словно затравленный зверь, всё качалась и качалась на хромоногой скамье. Как же ей жить без четырелапого друга? Она привязалась к нему. Он был истинным джентльменом: иногда принесёт голубя прямо в хижину и положит у её ног, мол, это тебе, хозяйка. Тогда к ним приходил настоящий праздник – она зажигала огонь в очаге и готовила голубиный бульон. А Яшка мурлыкал весёлую песню. Теперь она осталась одна-одинёшенька на белом свете. Кто её согреет? Кто её лизнёт? Кто её угостит дичью? Кто утешит  песней? Нет, она так это дело не оставит.

После утренней дойки тётя Любаша зашла в дом сама не своя.

— Мамка, — обратилась она к свекрови. – У Марты  что-то с выменем: только придавлю соски, как из них бежит молоко с кровью.

— Это Степанида попортила корову. Проклятая ведьма! Но как она узнала?

— Что узнала?

— Про кота. Это ж её кот ловил наших голубей, а я его повесила. Вот Степанида и отомстила.

Корову пришлось резать, так как лечению она не поддавалась.

               Крыжовник 

У тёти Анюты посреди огорода росла целая плантация садового крыжовника. Она уже второй день собирала урожай. Оборвав ягоды, тётушка понесла два наполненных до краёв ведра, и плоды, перемешав с сахаром, высыпала в большую кастрюлю, что стояла на печке, которую сложил недавно возле хаты дядя Миша. Затем хозяйка зажгла в топке дрова, из трубы повалил лёгкий дымок, и начался процесс готовки крыжовенного варенья.

— А ну, дети, налетайте на агрус, — пригласила нас, своих внуков и племянников, гуляющих у неё за двором, тётя Анюта.

Все шумной стайкой хлынули к остаткам кисло-сладких ягод.

— А ты чего не идёшь? – спросила меня тётушка.

— А разве и мне можно?

— Конечно, иди.

Со мной шла на огород и тётя Анюта.

— Дети, выстраивайтесь рядочком, рвите и ешьте ягоды. А ты, Виталик, иди сюда и только тут рви, — распоряжалась тётушка.

Она подвела меня к самому началу плантации, куда случайно прилепился к окультуренным кустам дикий крыжовник, ветки которого были сплошь усеяны колючками, а плоды – мелкие и зелёные. Искалывая руки в кровь и кривясь от боли, я сорвал несколько ягод и положил их в рот. От кислятины я ещё сильнее скривился. А мои родичи рядышком смачно лопали крупный сочный крыжовник. Они видели, какие я терпел муки, но молчали, с головой окунаясь в приятное пиршество. Лишь мой братишка поддразнивал меня.

— Ага! Мы едим сладкий аглус, а ты – кислый!

При этом в руке показывал мне большую, янтарного цвета, ягоду.

— Ага! У нас аглус не колется, а у тебя – колючий! – продолжал хвастаться Коля.

Ночью я долго не мог уснуть: болели  руки, израненные шипами дикого крыжовника. И ещё не давали мне покоя изумительные, божественные ягоды с плантации тёти Анюты. Они, жалея хромого мальчонку, неслышно подзывали его к себе. Утром, когда никого не было дома, я, пройдя свой огород, вошёл в колхозное поле и, скрываясь в кукурузе от чужих глаз, выбежал к соседнему огороду, как раз напротив тёти Анютиного крыжовника. Полдороги к нему удачно одолел, пробираясь сквозь высокие заросли сорга. А полдороги лежало на открытой местности: там изредка виднелись хилые кустики помидор. Я выглянул из сорга, воровато озираясь вокруг. Тёти Анютин двор был пуст, и я, набравшись отчаянной смелости, во всю понёсся вперёд. Добежав до кустарника и вырвав заветные плоды, тут же со всего духа кинулся назад. Спотыкаясь и падая, я пробежал сорго и кукурузу и остановился на своём огороде. Сердце бешено колотилось. Я осмотрелся – никто не гнался за мной, прислушался – никто не кричал вдогонку. Тогда, успокоившись, я приземлился среди цветущей картофельной ботвы и раскрыл кулачок: на ладошке, словно сказочные жемчужины, переливались солнечным светлым янтарём три крупные ягоды. Я их по одной ложил в рот, давил зубами, наполняя полость сочной и сладкой мякотью и подольше наслаждаясь королевской пищей. В полдень тётя Анюта, увидев маму во дворе, сказала:

— Иди, полюбуйся, что твой Виталька наделал на моём огороде.

— Не может быть. Виталик по чужим огородам не лазит.

— А ты вот посмотри. Это чьи следы? – тётя Анюта указала маме на цепочку отпечатков босых детских ног, ведущих до крыжовника и обратно. Оттиски были чётко видны на распушенной земле.

— Виталик не мог, — настаивала мама.

— Да?! А вот след левой ноги. Смотри. Ступня не прямая, а кривая, вывернута в сторону. У кого ещё в нашем селе искривлена левая нога? Только у Витальки. Это Виталька хозяйничал у меня на огороде.

— Больше такого не повторится, — подавленным голосом произнесла мама. А придя домой, грустно попросила меня:

— Сынок, больше не ходи на  тётин Анютин огород.

— Хорошо, мама, — покраснев, ответил я.

Тётушка повседневно проверяла тот участок, где нашла мои следы и каждый раз, как на границе постовые, рыхлила граблями землю, чтобы «чужак» не прошёл незаметно. Ей так хотелось поймать «нарушителя» границы! Но я уже не давал повода. И тётя Анюта разочарованно глядела на пустую почву.  

 Кизяк

В нашей местности не знали, что такое «уголь». В холода печи топили кизяком, который давал сильный жар, и поэтому грубка долго оставалась тёплой. Заготавливали топливо летом, когда в конце двора вырастала приличная гора навоза. А корову и свиней держал каждый – благодаря им и выживали люди, безжалостно эксплуатируемые колхозом. За свой тяжёлый рабский труд селяне не получали от государства  ни копейки. Так что за год в достаточном количестве накоплялся навоз, который тут же рядом по двору разбрасывал крестьянин, затем заливал водой и посыпал соломой. Апогеем процесса изготовления кизяка был замес. Хозяин в резиновых сапогах водил по неприятно пахнущему кругу корову, таким образом перемешивая навоз, воду и солому. Потом внешней стороной совковой лопаты жижу сглаживали, выравнивая поверхность замеса. А деньков через пять, когда его верх просыхал, покрывался твёрдой корочкой, то ещё сырую массу резали лопатой на небольшие квадраты, которые ставили рядами. Через две недели «кирпичи» (так почему-то называли кизяк) наполовину высыхали и для окончательной просушки их складывали друг на дружку в пирамидки, создавая  именно так сквознячки. Спустя ещё недельки две топливо было готово и его заносили в сарай или дровяник.  Конечно, во дворе стояла жуткая вонь, пока кизяк высыхал. Но зато какая благодать от него зимой! Немножко дровишек и всего лишь десяток «кирпичей» — и дом наполняла даже в лютый мороз пушистая теплынь. И летом мама выпекала хлеб в печи, протопленной кизяком. Мы сразу же ели румяную  душистую корочку, запивая её коровьим молоком, вынутым из колодца, который служил холодильником. Горячий свежий хлеб и холодный белый напиток – какое блаженство этот детский завтрак!

На сей раз месить навоз отец привёл старого мерина с колхозной бригады. Два года назад, когда я был ещё таким маленьким, как мой братишка, мама взяла меня с собой в город. Проходя мимо игрушечного магазина, я увидел на витрине деревянную лошадь-качалку рыжего окраса с чёрной гривой и смолевым хвостом. Словно очарованный, я прилип к стеклу.

— Мама! Купи коня! – взмолился я и, схватив мамину руку, переступил порог магазина. В салоне на полу среди разных игрушек скучала точно такая же, как и на витрине, лошадка. Она как будто поджидала меня. Я вскарабкался на неё и закачался.

— За сколько продаёте скакуна? – спросила мама продавщицу.

— За девять рублей, — ответила она.

— Сынок, пошли.  У нас не хватает денег на лошадку.

Со слезами я покидал магазин. И вот через года передо мной снова стоял рыжий конь с длинной черноватой с проседью гривой и густым пышным хвостом. Но только не карликовый, а большой, и не деревянный, а живой. Наши с братом глаза разгорелись при виде лошади. Мы нежно гладили её широкую грудь.

— Папа! А можно покататься на коне? – несмело спросил я.

— А чего ж нет? Ветер у нас смирный.

— И я хочу! – воскликнул Колька.

Отец нашёл старую фуфайку, привязал её к спине животного и посадил меня на буланого тяжеловоза.

— Но! – вскрикнул батя.

И Ветер могучими ногами зашагал по рассыпанному навозу. Я зашатался и чуть не свалился в жижу.

— Держись ногами, сынок. Сдавливай ими лошадиные бока, — поучал отец.

Я пытался, но у меня ничего не выходило: мешала частичная атрофия мышц ног и ягодиц, деформация позвоночника. И поэтому я не мог держать баланс . Я уцепился руками за гриву, чтобы не упасть. Моё туловище, не контролируемое мной, хаотично подпрыгивало, ёрзало на спине Ветра. Мне было неудобно, и моя радость сменилась мукой.

— Коленька! – послышался голос бабы Марфы.

— А ты чего не катаешься? – спросила она у подошедшего моего братишки. – Чё? Не дают? Обижают тебя? А ты вот возьми эту палку, и когда будет Ветер мимо проходить, то прутом тыкни в его заднюю ногу.  Но так сделай, чтобы никто не заметил. Конь взбрыкнёт, Виталька упадёт и больше не захочет ездить верхом. А ты тогда катайся, сколько душе угодно.

Но брату не довелось прибегнуть к подлому совету бабы Марфы.

— Папа! Сними меня с лошади, — попросил я, измученный и уставший. – Теперь очередь Колина.

Брат оказался отличным наездником. Он не только крепко держался ногами за брюхо животного, но и умело управлял уздечкой.

— Папа! Не делжи! Отпусти Ветел. Я сам.

Отец подошёл ко мне и присел рядышком, любуясь, как младший сын самостоятельно правил лошадью.

— А ты что тут сырость разводишь? – спросил батя, переведя взгляд на старшего.

— Никогда не быть мне всадником, — роняя слёзы, жаловался я. – У ездока сильные ноги, а у меня – слабые.

— Ну ничего тут уже, сынок, не поделаешь. Судьба. А ты не падай духом! Бери пример с Ветра. Он хоть и старый, а не желает мириться со своей долей. Хочешь, расскажу?

— Да, — закивал я, успокаиваясь и вытирая слёзы.

— Ну слушай. Недели три назад по сёлам ездила машина из города и собирала скот для мясокомбината. Колхоз и продал заготовителям нашего савраску. Его давно по старости забраковали и только ждали удобного случая, чтоб избавиться от него. Такая возможность и представилась. Животных благополучно доставили к пункту назначения. Но когда их, выгрузив, вели на бойню, Ветер почувствовал приближение смерти и, встав на дыбы, вырвал поводья из рук живорезов и выскочил через ещё не запертые ворота. Работники мясокомбината  бросились за ним вдогонку. Но разве можно поймать ветер? Даже если гнаться за ним на автомобиле? Вот ни с чем и воротились заготовители. А наш беглец спустя неделю уже околачивался возле конюшни и громко ржал, радуясь родному жилищу и давая знать о себе своей напарнице кобыле Ночке. А от города до нашего села аж семьдесят пять километров. Но и неудивительно, что Ветер совершил такой отважный поступок. Ведь он бывший фронтовик, закалённый войной. Служил при артиллерии тяговой силой: тащил по грязи и по снегу громоздкую пушку – гаубицу. Из неё наши солдаты дубасили фашистов, а когда освободили Дунаевку, то и оставили тут Ветерка в помощь колхозу.

— Как здорово, что Ветер спасся! – улыбаясь, воскликнул я.

— Жизнь, сынок, жестокая штука. Председатель колхоза позвонил на мясокомбинат и сообщил, что Ветер вернулся.

— А зачем он звонил?

— Ну как же? Ведь заготовители заплатили деньги за коня.

— Так пусть колхоз отдаст их обратно.

— Деньги уже потрачены. А за Ветром приедут в конце месяца.

— Жаль, — тяжело вздыхая, горько промолвил я.

А Колька, твёрдо сидя на лошади, довольный и раскрасневшийся, кружил по почти готовому месиву. Ветер косил чернильно-бархатные глаза, словно ими говорил: «Загружайте меня, как раба, самой чёрной, самой изнурительной работой. Только никуда не отправляйте».

Но вскоре коня всё же отдали на колбасу.

Шаровары и кошелёк 

У мамы была ещё одна старшая сестра Елизавета, которая жила в далёком Воронеже. Но каждое лето она с мужем Дмитрием и сыном Русланом приезжала к своей матушке в отпуск. Тётя Лиза среди родственников славилась талантом модистки, хотя этому делу нигде специально не обучалась и трудилась простой рабочей на заводе. Поэтому сёстры до её приезда заготавливали ткани, чтобы потом заказами забросать мастерицу. Тётя Лиза на немецкой машинке «Зингер» шила родичам красивые платья, блузки, юбки, брюки и даже костюмы, но денег за работу не брала. В магазинах с одеждой в то время возникали трудности,  да и стоила она дороговато. Так что приезд тёти Лизы для родственников был праздником, словно явление Ангела. Вот и в это лето уже, как неделю, прибыли в Дунаевку гости из Воронежа.

Мама взяла свёртки с материалом и с нами, со мной и братишкой, пошла к бабе Марфе.

— Здравствуй, сестричка, — обратилась она к тёте Лизе. – Хочу, чтоб ты пошила моим сыночкам шароварчики на каждый день и костюмчики на выход, а мне – платье.

— Хорошо, Танечка. Сейчас я с вас сниму мерку, — произнесла тётя Лиза.

Она взяла со стола сантиметровую ленту и стала нас замерять.

— Лиза, только Виталику пошей две пары шаровар, а то он часто падает и прорывает брюки на коленях.

— Таня, покажи, какой материал ты принесла.

Мама развернула свёртки.

— Это помазейка, — рассматривала ткани портниха. – Она пойдёт на шаровары. А этот штапель в полоску куда?

— На костюмчики детям, – ответила мама.

— Ну а этот голубой крепдешин тебе на платье?

— Да. Лиза, а когда будет готов наш заказ?

— Через полторы недельки.  А то вон ещё не пошила Анюте и Лиде.

Я с нетерпением ждал обновку: горел желанием поскорее надеть лёгкие шаровары. Мне так хотелось упрятать в них своё уродство!  Ведь я носил короткие шорты, открывая всем на обозрение покалеченные ноги. А те штанишки, что имелись у меня, для лета были жаркими.

В воскресенье отец не работал и решил проведать дядю Митю. Между ними с самого начала  сложились тёплые дружеские отношения, на которые не могла повлиять даже баба Марфа. Дядя Митя как раз отдыхал, когда к нему зашёл отец. Приятели крепко обнялись и завели душевную беседу.  Злая старуха,  узнав про визит ненавистного зятя, ухмыльнулась. Её лицо прояснилось и заиграло бесовскими бликами. Что-то пакостное созрело в её голове.

— Доченька, а где Митя хранит деньги? – спросила баба Марфа у тёти Лизы, готовившей обед.

— В кошельке, мама. А что?

— А где кошелёк?

— В кармане пиджака.

—  А пиджак где?

— Висит на стуле в доме.

— Прекрасно. Лизонька, а теперь ты возьми какое-то платье и зайди в комнату к Мите, будто бы что-то ищешь, а сама неприметно  вытащи  из  кармана Митин кошелёк. А Мите передай, что я его зову на минутку. Надо сделать так, чтоб Иван остался один в комнате.

— Мама! Я же готовлю обед!

— Я присмотрю, пока сходишь.

— Мама, не могу!

— Лизонька! Ты дочь мне или нет?

— Ну, конечно, дочь.

— Тогда иди и сделай то, что я прошу.

Когда тётя Лиза вошла в дом, дядя Митя и мой отец продолжали беседовать.

— Петрович, а на заводе ты всё так же работаешь электриком?

— Да, налаживаю станки, чиню электрооборудование…

Тётя Лиза, делая вид, что ищет что-то, прикрыла платьем пиджак дяди Мити и незаметно вынула из него чёрный кошелёк.

— Митя, тебя на минуточку зовёт мама, — бросила она, выходя из комнаты.

— Мне тоже пора , — сказал отец.

— Да нет, ты сиди, Фёдорович, — засуетилась тётя Лиза. – Митя сразу же и вернётся.

— Да, Фёдорович, посиди. Нам ещё надо обсудить один вопрос.  Я быстренько.

Вечером дядя Митя, расстроенный и сердитый, нанёс уже нам визит.

— Ну  никак, Фёдорович, от тебя этого не ожидал.

— А в чём дело? – спросил отец.

— У меня пропал кошелёк.

— А где он был?

— В кармане пиджака. А пиджак висел на стуле.

— Да, висел, я видел. А ты точно помнишь, что кошелёк сунул в карман?

— Да.  Перед тем, как отдыхать, я ещё пересчитал деньги.  Оставалось 153 рубля. А после того, как ты ушёл,  Лиза попросила дать рубль Руслану на конфеты.   Я – к пиджаку, а кошелька-то и нет.

— Петрович, и ты думаешь, что это я украл у тебя деньги?

— А на кого ещё мне думать? Ты же один находился в комнате. Может, ты, Фёдорович, пошутил? Так верни кошелёк – и всё забудем.

— Да ты что! Не брал я у тебя кошелька! И не шутил.  Да я за всю жизнь ни у кого  даже копейки, даже ржавого гвоздя не взял, голодовал — а не воровал.

На следующее утро баба Марфа, довольная и жизнерадостная, обнимала тётю Лизу.

— Молодец, доченька, услужила ты мне, — говорила она. – Знаешь, ты ещё с Татьяны запроси денежку за шитьё. За Колину и её одёжку – не бери, а вот за Виталькины шаровары и костюм обязательно возьми десятку.

— Мама, зачем? Мальчик и так судьбой обижен.

— Ты его не знаешь. Он шкодник. Ворует яблоки из нашего сада, а у Анюты лазит по огороду.

После визита дяди Мити мне совсем нельзя было выходить со двора, ибо я тотчас оказывался под обстрелом Лёньки, Руслана и моего братишки.

— Твой отец – вор!  А ты воришка! – горланили они.

Правда, брат орал только вторую часть: «А ты волишка!» И на том спасибо, что не трогал отца.

Всю ночь мне снился кошмар – будто бы озлоблённые люди забрасывали меня камнями и кричали:

«Твой отец – вор! А ты воришка!» И обливаясь холодным потом, я просыпался от душевной боли и опять забывался. И снова повторялся ужасный сон.

Наконец-то мама принесла нам обновки, и фиолетовые шаровары красовались на мне.  В них я чувствовал себя комфортно и уверенно.  Вдруг услышал из другой комнаты приглушенный голос отца.

— Таня, а чего ты заплакана?

— Ты знаешь, Лиза потребовала с меня за  Виталикины шаровары и костюмчик 10 рублей.  А у нас есть только 5, — говорила сквозь слёзы мама. – А я ей всегда насобираю яиц, дам лучшие куски сала…  Ну что они все так взъелись на Виталика?

— А я-то думал, что хоть Лиза и Митя порядочные. Ну да ладно. Не плачь. Я завтра одолжу пятёрку, и заплатишь сестре за пошив, — успокаивал маму отец.

Накануне своего отъезда дядя Митя снова заглянул к нам.

— Фёдорович, не обижайся, что я тогда заподозрил тебя в воровстве, — начал он. – Прости меня за это. Вчера Лиза убирала в комнате и нашла мой кошелёк. Он валялся под кроватью.  Ума не приложу: как он туда попал.

— А деньги-то все целы? – только и смог спросить отец.

— Да.  Все целы.

Конфликт и недоразумение были улажены.  Но дружба двух добрых хороших людей так и не восстановилась.  В их отношениях чувствовалась натянутость. Баба  Марфа частично достигла своей цели.

Отцовская  медаль

 Отец руководил колхозом три года. Никакой механизации не было: ни тракторов, ни комбайнов, ни машин. Только живая тяговая сила – две лошади, Ветер и Ночка, да десяток коров. Кони, запряжённые в телегу, перевозили грузы: то ли сено, то ли солому, то ли зерно, то ли овощи. А пахали землю, сеяли поля, убирали пшеницу с помощью коров, впрягая их то в плуг, то в сеялку, то в косарку. Труд был тяжеленным. Но никто из крестьян не возмущался – каждый понимал, что надо восстанавливать после военной разрухи сельское хозяйство. И в течение года отец вывел колхоз из отстающего в передовой. Энергичность нового председателя колхоза заметили в верхах и представили его к награде. На колхозном собрании под горячие аплодисменты представитель из области вручил отцу медаль «За трудовую доблесть».  И храниться бы той награде в шифоньере долго и долго. Да вот я заболел, плакал и кричал, особенно в полнолуние. Чем только не забавляли хворое дитя – ничего не помогало. Да и игрушек-то было –  раз-два и обчёлся.  Тогда отец, вынув из тайника свою медаль, подал её мне. Красно-рубиновая звезда ослепительно сверкала в серебряном круге, очаровывая меня колдовскими лучами. Я перестал лить слёзы, часами рассматривая новую «игрушку» и давая выспаться родителям. Болезнь давно отступила, сделав меня пожизненным калекой. И отец уже давно гнул спину простым работягой. И колхоз уже давно скатился вниз с очередными нерадивыми и нечистыми на руку  председателями. А медаль по-прежнему оставалась в моём распоряжении. На подоконнике детской комнаты лежали три красивые коробки из-под папирос «Казбек», которые курил батя. В одной, нижней, я и берёг медаль, а в двух других – хранились картинки из спичек. Собирать спичечные этикетки  было моим хобби, впрочем, как и у остальных мальчишек того времени. Среди коллекционеров происходил обмен как самих наклеек, так и какого-либо предмета на картинки. Помнится случай, когда перочинный нож менялся на пять спичечных этикеток.

Лёнька, взобравшись на лестницу, приставленную к стене дома, шастал руками под стрехой, вынимая оттуда воробьиные гнёзда с голыми птенчиками и бросая их на землю.

— Лёнька, так их, гадов проклятых! А то расплодились: и на огороде подсолнух клюют, и у голубей зерно отбирают, — гневалась на воробьёв баба Марфа. – Коленька, а чем Виталька занимается? – вдруг резко она изменила тему разговора.

— Смотлит свои калтинки из спичек, — ответил мой братишка, стоявший рядом со старухой возле лестницы. – А ещё иглается с цацкой.

— С какой цацкой?

— Ну, с класной звёздочкой на клужочке.

— Может, то медаль вашего батьки?

— Ах, да! Медаль.

— Коленька, отнеси голопузых воробьят свиньям, — машинально произнесла баба Марфа. «Как бы достать ту медаль?» — вот над чем глубоко призадумалась она.

Лёнька уже спустился с лестницы и помогал Кольке собирать птенчиков. А на ветвях шелковицы воробьи-родители  отчаянно кричали, рыдая по своим малышам. Птичьи сердечка разрывались от боли: люди разорили гнёзда, убили детей.

Под вечер дядя Володя подошёл к матери, пасущей за двором гусят.

— Мамка, дайте мне три рубля. Завтра еду в город по запчасти для тракторов и комбайнов.

— Вовчик, так сделай доброе дело. Купи спичек с красивыми этикетками.

— Мама, Вы удивляете меня. Спичек у нас ещё полно. А этикетки Вам зачем?

— Так они не мне. Я хочу их подарить Коленьке.

— Ну,  хорошо.

— Только постарайся, чтоб картинки были красивыми – со  зверьми, птицами.

— А сколько надо?

— Штук четыре.

— Ладно. Куплю.

Старуха достала из-за пазухи небольшой узелок, развязала его, отсчитала четыре купюры по рублю.

— Три тебе, а рубль на спички, — промолвила она, взглядом провожая уходящего сына и осеняя его крестом.

Перед сном баба Марфа помолилась у иконы, низко кланяясь и прося у Бога помощи в своём чёрном деле.

Дядя Володя приехал из города после обеда.

— Ты чего такой смурной? – спросила его баба Марфа.

— Да не все запчасти привёз. Председатель наорал на меня.

— Так чего ж ты так?

— А если их там нету? А председатель кричит: ты, мол, завхоз, а не знаешь, что делать? Чего не повёз кладовщику масла, мяса и яиц? И были бы все запчасти.

— А и вправду, сынок, чо так не сделал?

— Не могу, мама, я давать взятки. Ну, завтра повезу. А то не хочу терять работу.

— А спички купил?

— Да, вот возьмите.

Старуха высыпала спички в жестяную баночку и засунула её в ящик кухонного стола. А из спичечных коробочек она аккуратно вырезала ножницами картинки и вышла во двор. Лёнька и Колька играли в «ножичек» под шелковицей. Мой братишка всё время проигрывал. А победителю доставался выигрыш в виде одной копейки.

— Лёнька, подойди, — кликнула баба Марфа.

— Оставь мне ножичек. Я поуплажняюсь, пока тебя не будет, — попросил Колька друга и метнул орудие игры в начерченный круг. Перочинный нож попал как раз в середину, но не воткнулся лезвием, а упал плоской стороной, что значило проигрыш.

— Слушай, Лёнька, у меня к тебе есть секретное задание, — обратилась старуха к подбежавшему мальчишке. – Ты умеешь держать рот на замке?

— Вот Вам даю зуб, если что-то выболтаю, — выпалил Лёнька, коснувшись грязным  пальцем рта.

— И даже Коле не скажешь?

— Буду молчать, как рыба.

— Вот тебе картинки, — баба Марфа вынула из кармана фартука спичечные наклейки и отдала их мальчугану. – Поменяй их у Витальки на отцовскую медаль и принеси её мне. Я тебе за это рубль дам.

— Ух ты! Лады!

Лёнька полетел на крыльях исполнять задание старухи. Он никогда не имел столько денег. Даже на старый Новый год, когда он ходил в каждый двор «сеять-веять», то не мог насобирать такой суммы.

Я рвал вишни на компот, когда меня позвал Лёнька.

— Виталька, тебе нужны картинки со спичек?

— Смотря какие.

— А вот такие, — открыл Лёнька руку.

— Ух ты! – воскликнул я.

На ладони у Лёньки лежала спичечная этикетка с изображением степной куницы.

— Ой! Какая красивая! – восторгался я.

— А тут ещё есть!

И Лёнька стал показывать одну за другой остальные картинки.

— Ой! Какой тигр! А журавли? Я таких ещё не видел. А лисица какая забавная! – захлёбывался я от восторга. – А где ты эти наклейки взял? Ты их не коллекционируешь?

— В соседнем селе, в клубе у приезжих дядек выцыганил. Ну, так тебе они нужны?

— Да. Конечно. А что ты хочешь за них? Я могу взамен дать только свои этикетки. Но ты же их не собираешь.

— Ты прав. Но у тебя есть одна вещь, за которую я отдал бы все картинки.

— А что за вещь?

— Медаль твоего отца.

— Нет. Я не могу. Это же медаль отца, а не моя. А если он узнает?

— Да он уже давно забыл о ней. И если он отдал её тебе, значит, она  твоя. И ты вправе распорядиться с ней как угодно.

— Нет, не могу.

— Ну, как хочешь. А я пойду сейчас к Славке и предложу ему картинки. Он мне даст за них, что не попрошу.

И хитрый Лёнька торопливо зашагал по дороге, делая вид, что направляется к Славику.

— Подожди! – крикнул я ему вдогонку. – Ладно. Согласен.

Я вынес из дому награду отца и обменял её на изумительно красивые спичечные картинки.

Лёнька передал бабе Марфе медаль.

— Только никому ни слова. Как договорились, — произнесла обрадованная старуха, подавая мальчишке рубль.

— Могила! – ответил Лёнька и побежал до Кольки заканчивать игру.

— Вот, Русанчик, ты и в моих руках, — торжествовала баба Марфа, вертя в пальцах отцовскую медаль. – И поступлю я  с тобою  так, как ты этого заслуживаешь.

Старуха с горящими глазами важно прошествовала через двор мимо шумно вспорхнувших голубей и, войдя в туалет, со злобой швырнула медаль в дырку.

— Вот тебе, ирод проклятый!

Пятиконечная звезда, пролетев пустой проём ямы, упала плашмя на фекалии, чудно сверкая во мраке ярко-красным блеском. Её можно было достать, подцепив на мотыгу, если бы заглянуть в отверствие. Но никто туда не смотрел, кроме бабы Марфы, и вскоре звезда «погасла».

Я любовался новыми приобретёнными спичечными этикетками, разложив их на подоконнике, когда  в комнату вошёл отец.

— Сынок, дай мне медаль. Надену её на пиджак. А то завтра еду в район к начальству. Пускай видят, что я заслуженный колхозник, — сказал он.

Я оцепенел и онемел. Перед глазами поплыли круги. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Виталик, ты слышишь, что я говорю? Дай медаль. Да что с тобой?

Отец подошёл поближе и увидел на подоконнике картинки.

— А это откуда? Я у тебя их не видел.

Я по-прежнему молчал.

— Да что с тобой? Чего молчишь? Чего побелел? Последний раз  прошу – дай медаль, — строго произнёс отец.

— У меня её нет, — дрожащими губами вымолвил я.

— А где она?

— У Лёньки.

— А чего у него?

— Я выменял наклейки за медаль, — плача, ответил я.

— Эти наклейки? – отец указал рукой на подоконник.

— Да.

Он взял их и, расстроенный, покинул дом. Уже вечерело. Лёнька жил недалеко. Отец, закурив папиросу, постучал в дверь. Вышла тётка Катерина, Лёнькина мать.

— Катя, а Лёнька дома?

— Дома. А что случилось?

— Позови его.

Через минуту из низкой хаты вынырнула тётка Катерина, а за ней ступал Лёнька.

— Вот забирай свои картинки, а мне верни мою медаль, — сказал отец, протягивая мальчишке спичечные этикетки.

— А у меня её нет.

— Как нет?

— Я потерял её.

— Не ври.

— Я положил её в карман. А там дырка. Вот и выпала  где-то.

— Ану покажи карман.

Лёнька вывернул оба кармана стареньких латаных штанов, и в одном из них действительно зияла прореха.

— Катя, у твоего сына эти картинки Виталик обменял на мою медаль. Посмотри в доме, может, Лёнька где-то спрятал её.

— Ах, ты, оболтус! – шлёпнула по затылку сына тётка Катерина и пошла искать отцову награду.

— А где ты ходил после вашего обмена? Может, там потерял? – спросил отец у Лёньки, переминающегося с ноги на ногу.

— Я уже искал там. Может, медаль соскочила  в траву, — пробубнил мальчуган.

— А где это «в траву»?

— В посадке за селом, — нагло соврал Лёнька.

Появившаяся тётка Катерина не обрадовала отца.

— Всё перевернула, Иван Фёдорович. Везде всё перетрясла. Ничего нет.

— Ну, ладно, — грустно промолвил отец. – Если вдруг, Лёнька, найдёшь медаль и воротишь её мне, я тебе дам денег. Хорошо?

— Лады, — повеселев, согласился мальчишка.

Он составил целый план, как вернуть пропажу и потихоньку претворял его в жизнь. Лёнька осторожно выпытывал про медаль у бабы Марфы, но та оказалась очень ушлой и ни словом не обмолвилась. Маленький плут обшарил в отсутствие старухи все ящички, все коробочки, все полочки в летней кухне.  И всё без толку. О, если б он знал, где  погребена серебряная медаль с рубиновой звездой! Он всё дерьмо перерыл бы!

— Да, сынок, удружил ты мне, — печально проронил отец, возвращая спичечные картинки.

Я ждал наказания, но его не последовало. За необдуманный поступок меня всю жизнь терзала совесть. Как только заходила речь об отцовской медали или я вспоминал о ней, мою душу охватывали стыд и муки.

 Арбуз

 В ту пору крестьянству жилось очень тяжело. Налоги взимались не только с фруктовых деревьев, но и с бахчевых культур. Приезжал работник сельсовета и брал на учёт арбузы или дыни – и за каждую штуку изволь, хозяин, плати денежку. Поэтому  считалось большой и редкой роскошью, если кто ел кавун со своего огорода. Но у бабы Марфы всегда под баштан отводился маленький участок. На зиму она солила арбузы в деревянной бочке. Из них так же варила мёд. Нарезанный кусками арбуз очищала от корки, мякотью наполняла полотняную сумку и завязывала её. А дядя Володя ложил на хорошо вымытую оцинкованную ванну две доски, между ними укладывал сумку с арбузом. Затем он и тётя Любаша садились сверху по разным краям. От давления из арбузовой мякоти  выбегал сок через полотняную ткань и тёк в сосуд. Когда ванна наполнялась, то её ставили на плиту, поджигали дрова и уваривали жидкость, доводя её до сгущения. Это и был арбузовый мёд. Его разливали в алюминиевые бидончики и хранили в кладовке. Баба Марфа сладкий продукт порциями выдавала тёте Любаше. С удовольствием ели хлеб, намазанный приятным и целебным мёдом, запивая его молоком или чаем.

Лето было в разгаре. Появились первые арбузы. Баба Марфа принесла с огорода шарообразный в зелёную полосочку плод и на дворовом столике его разрезала.

— Ну, слава Богу, не зелёный, — произнесла старуха, глядя на ароматный алый арбуз. – Берите скибки и ешьте их на улице, чтоб Виталька видел, — обратилась она к своим помощникам.   — А после этого ты, Лёнька, подбей Витальку сходить на колхозный баштан украсть кавун. Ты же там бываешь?

— Да. Уже два раза,  — гордо ответил мальчишка.

«Вот и хорошо, — подумала баба Марфа. – Пусть младший Русанчик стащит арбуз, а я доложу бригадиру».

Я игрался с Розкой во дворе. Она кружила вокруг меня, а я пытался её схватить.

— Ага, Виталька! У нас кавун. А у тебя нету!

Я повернулся и увидел своего братишку и Лёньку. Они держали в руках куски арбуза и, выплёвывая косточки, жадно поглощали красную мякоть. У меня наполнился рот слюной, засосало под ложечкой – так захотелось райской пищи! Арбуз – это вершина всех яств, всех лакомств, всех деликатесов. Кушать арбуз – это высшее блаженство. Будучи взрослым я мог несколько дней подряд питаться только кавуном и хлебом. Я всё глотал слюну, а Лёнька и Колька на дороге прыгали, плясали, орали, дразня меня красными кусками. Когда закончилась эта мучительная пытка, Лёнька как ни в чём не бывало подошёл ко мне.

— Ты хочешь кавуна? – спросил он.

Я молчал.

— Давай сходим на колхозный баштан? – предложил Лёнька.

— А где он?

— За селом. За второй посадкой.

— Ого! Далеко!

— Так зато наедимся кавунов!

— А если поймает сторож?

— Не поймает. Мы ползком. Я уже туда ходил.

— Так ты ж только что ел кавун?

— Да сколько там его было? Мне этого мало. Ну, так как? Пошли?

— Далековато. У меня заболят ноги.

— А мы будем идти с передышками, — продолжал уговаривать Лёнька.

— Ну, хорошо, — сдался я. – Только я красть не буду. Лучше попрошу у сторожа.

— Так он тебе и дал! Нагонит тебя и всё. Он злой.

— А может, и даст. Но воровать я не согласен.

— Лады. Тогда пошли.

По дороге к баштану мы несколько раз садились на обочину и на мягком спорыше отдыхали. Лёнька всё стращал дедом Матвеем, его ружьём, заряженным солью. Подбивал меня к воровству. Но я упрямо стоял на своём.

— Ну, вот и пришли, — сказал Лёнька, когда мы поравнялись с посадкой. – Дальше нужно ползти.

Сразу за лесополосой начиналась бахча, посреди которой невозмутимо стояла, впираясь в небо, сторожевая башня деда Матвея. С неё он весь баштан как на ладони видел. Смельчаки только в темень умудрялись делать наскоки. Ну и дед был не промах: ночью отпускал своего овчара Мухтара.

— Он, видишь, в бурьянах лежат арбузы, — грязным пальцем указал Лёнька. И он, словно уж, тихим ползком к ним пробрался, вырвал один  мячеподобный плод, расколол его на две половины, ударив об землю, и стал наворачивать чуть-чуть порозовевшую мякоть, выбирая её рукой из арбузовой скорлупы. А я наблюдал за Лёнькиной трапезой.

— Кавун зелёный, а ты его ешь, — не выдержав, сказал я.

— Ну и что. Зелёный, а сладкий.

— А чего ты кавун с косточками ешь?

— Буду  ещё тратить время на выплёвывание косточек? Они всё равно выйдут, когда в туалет схожу, — философски произнёс Лёнька. – Ползи сюда. Присоединяйся.

— Нет. Я пойду к деду Матвею,- промолвил я, направляясь на поиски сторожа.

— Только обо мне – ни слова.

— Ладно. А ты подождёшь меня?

— Подожду. Тут, в посадке.

Я шёл, облитый золотыми лучами жаркого солнца. За мной увязалась белогрудая сорока  и, оглушительно стрекоча, возвещала о моём визите. А по бокам стояли страшные огородные чучела в ярких рваных рубашках истарых пиджаках, рукава которых болтались от ветра. А одно пугало было одето в красочное платье и в один красный сапог. Плечи его украшала продолговатая тыква, вывязанная красной косынкой. И когда платье развивалось, то казалось, что пляшет цыганка. Почему цыганка? Да на тыквенном лице были аккуратно выведены чёрным угольком брови, глаза, носик и губы. У остальных чучел вместо голов сверкали стеклянные банки. Эти огородные жители с любопытством взирали на хромого гостья. Сорока, медленно летя, от страха чуть ли не касалась меня. Наконец-то среди бахчевого царства я увидел курень, покрытый жёлтой соломой. Возле него сидел дед Матвей. Длиннополая соломенная шляпа украшала его голову, а длинные седые усы придавали его лицу строгость. Одет он был в белую вышитую сорочку и лёгкие шаровары. Ну, вылитый запорожский казак! Только вместо курительной трубки у него изо рта торчал мундштук с дымящейся папиросой.

— Доброго здоровья Вам, дедушка!

— И тебе доброго здоровья!

— Дедушка, пожалуйста, дайте кавуна, — тихо и несмело попросил я.

— Тебе с собой или тут поесть?

— Тут.

— Тогда располагайся. Я вот недоел. Половины кавуна хватит?

— Да.

Дед Матвей порезал арбуз, скибки разложил на широкой доске, служившей ему вместо стола,  вынул из корзины ломоть хлеба и подал его мне.

— Кавун без хлеба, что вода, хотя и сладкая. Помочишься – и все полезные вещества с мочой выйдут из тебя. А хлеб помогает организму усваивать кавун, в котором не только сахар, а и целый ряд витаминов. «Пришёл» к нам этот ценный продукт аж из тропической Африки, — рассказывал мне дед Матвей.

Я слушал его, уминая за обе щеки ароматно-сладкий жар арбуза. «А сторож совсем не злой. Вон его глаза какие добрые»,- думал я, отгоняя назойливых мух.

— Спасибо, дедушка, я уже наелся, — сказал я, собираясь уходить, хотя на доске ещё оставались две скибки.

— Подожди. Я проведу тебя.

Старик повёл меня по бахчевому полю. Когда проходили мимо сторожевой вышки, мне захотелось залезть на неё.

— Нет, браток, эта затея не по тебе. У тебя шибко слабые ноги. Можешь разшибиться.

А знакомая сорока, сидящая на верхушке соломенной башни, насмешливо застрекотала, как будто бы смеялась над моим бессилием.

— Ах ты, бесовка! – разгневался дед Матвей. – Да я её сейчас со своей берданки хлопну!

— Не надо, дедушка. Не надо! – взмолился я.

— А ты добрая душа. Жалеешь всех. Но вот за это тебе дам целый арбуз. Давай выбирать.

— Так. Это не то. И это не то,  — произносил дед Матвей, наклоняясь и ударяя щелчком по арбузам.- А вот это оно, — указал сторож на очередной плод, издавший гулкий звон. – Это кавунычка.

Он осторожно сорвал арбуз и дал его мне.

— Донесёшь?

— Донесу, — обрадовался я.

В лесопосадке никого не было. Я звал Лёньку, но он не откликался. А я так надеялся, что он поможет нести арбуз. Знакомая сорока тарахтела надо мной с дубовой ветки. Я присел на травку отдохнуть, представляя себе картину за семейным столом: когда уже  съеден борщ, я выхожу в сени и выношу кавун.

— А где ты его взял? – спрашивает отец.

— Меня угостил на баштане дед Матвей.

— Ану, посмотрим – не зелёный ли?

Глава семейства  разрезает арбуз –  и все ахают: он такой красный и аж светится!

— Да, сынок, сделал ты нам сегодня праздник,- в восторге произносит отец, обнимая и легонько хлопая меня по плечу…

Я поглядел на праздничный шар в зелёную полоску. «Как мне его донести? Хотя бы майка была», – печально подумал я. Вспомнилось, как из неё дед Юхим смастерил сумочку для яблок. А на мне висели только шорты. Отдохнув, я с новыми силами обхватил двумя руками арбуз и тронулся дальше по пыльной грунтовке. Сорока неотвязно следовала за мной и громко кричала, как будто требовала поделиться ношей. Солнце уже бросало на меня не лучи, а целые снопы пламени, от чего в голове гудело, а ноги становились ватными. К тому же донимала туча мошкары: лезла прямо в глаза и рот. А отогнать – никак, обе руки были заняты. Я ими прижимал к животу кавун.  Но вот моя правая сандалия зацепилась то ли за бугорок, то ли за камушек, и я упал, выпуская драгоценную ношу. Арбуз лопнул и покатился по дороге. Сорока, умостившись на куст шиповника, сильнее затараторила. Поднявшись и увидев трещину на волшебном плоде, я горько заплакал. Потом, успокоившись, вытер слёзы. «Хорошо, что только треснул, а не разбился», — утешил я сам себя и со своим сказочным грузом неторопливо зашагал дальше. К моим врагам – мошкаре и жаре – прибавился ещё липкий сок, который вытекал из трещины арбуза и капал мне на ноги. Полдороги было уже пройдено. Я то и дело чаще опускался на траву передохнуть. Идти становилось всё труднее. Пот лился из меня ручьём, руки устали и болели от тяжести, ноги ослабли, я еле передвигал ими. И вот почти у села я снова споткнулся и плюхнулся на землю. «А что с арбузом?» — мелькнуло в голове. Две его равные части, пламенея огромными рубинами, лежали посреди дороги. Я опять залился горючими слезами, долго валяясь в дорожной пыли и ничего не слыша, кроме своего всхлипывания. Этим воспользовалась сорока. Она,  подлетев к одной половине арбуза, выхватывала клювом красную мякоть и, словно кровавые кусочки мяса, с наслаждением уписывала её. Постепенно мой слух стал различать степные голоса: шелест кукурузы в поле, песню жаворонка вверху, гул проводов на электростолбах. Эти звуки утихомирили меня. «Что же мне делать с кавуном? Я же две половинки не донесу? Надо съесть одну», — туго соображал я. Поднявшись,  увидел, как сорока, сожрав часть арбуза, чистила свой клюв. Я её прогнал, и, следуя Лёнькиному примеру, пальцами вынимал оставшуюся после птицы сладкую мякоть, и, засовывая её в рот, невольно глотал. При этом удовольствия не испытывал, так как был весь разбитый и телом, и душой. « Хорошо, что половинки упали в пыль внешней стороной, коркой, а не внутренней», — тяжело вздыхая, успокаивал себя.

С половиной арбуза я медленно, словно черепаха, тащился к дому. Баба Марфа, Колька и Лёнька стояли за двором и с интересом смотрели на меня.

— Нет, не донесёт Виталька домой кавун: упадёт сейчас, — нарочито громко, чтобы я услышал, проговорила злая старуха, уставившись колючим взглядом на нелюбимого внука.   У меня померк свет в глазах. Я слабел с каждой секундой. Ноги мне уже не повиновались: подломились возле родной хаты, и я, как подкошенный, грохнулся наземь, разбивая колени в кровь. Остаток арбуза, мой праздничный подарок к обеденному столу, под дружный злорадный хохот разлетелся на множество мелких кусочков.

— Ну, я же говорила: упадёт Виталька, — сквозь смех съязвила баба Марфа.

Я, превозмогая боль, кое-как поднялся и, шатаясь, доковылял до двери и на пороге свалился в мамины руки. От безысходности зарыдал. Мама, уложив меня на кровать, пыталась выяснить, что случилось. Но я ничего не мог вымолвить, только стонал, истерически рыдая. Моё тело била дрожь. И видел я перед собой не маму, а кровавое  арбузовое крошево, обсыпанное дорожной пылью.

Розка

 Нельзя сказать, что моё детство проходило безрадостно. Радость была и, причём, большая. Это моя четырелапая подружка крошечного роста и чёрно-белого окраса, от чего и получила от мамы имя Роза. И хоть собачка не породиста, а обычная дворняжка — она стала для меня всего дороже.  Я был на год старше её. В полтора года мы с ней устраивали бег вперегонки, и я всегда выигрывал, мчась впереди, а щенок бежал позади. Я смеялся, упиваясь победой, смеялся над Розкой, обижая её. Но вот постучала беда, и маленький сорванец заболел, а после хвори не мог встать на ноги, ползал на коленях. А Розка не обгоняла меня, не радовалась моему горю, а наоборот, в знак солидарности и поддержки тоже ползла рядом со мной. О! А как она возликовала, когда я сделал своими слабыми ногами первый шаг! Она радостно кружила вокруг меня, подбадривающим взглядом посматривая в мои глаза, как бы говоря: «Ну, ещё шагни! Ещё разок!» И я, силясь, медленно ступал ещё и ещё. Так и научился сызнова ходить, а потом и бегать.

Гоняя мяч с детьми, я часто падал и разбивал колени. Розка осторожно облизывала моё рваное тело, языком убирала грязь и микробы. Мне, конечно, было больно, но я терпел. Затем уже мама обрабатывала раны йодом, зелёнкой или соком подорожника – и никогда не наблюдались инфекции. А без Розкиного лечения обязательно появлялось нагноение. Собачонка помогала мне на каждом шагу. Когда я пас гусей, она заворачивала их, лишь только взмахну хворостиной в их сторону. А если выскочит из загона поросёнок, то Розка тут как тут – и сама могла загнать его обратно.

Она любила не только работать, но и резвиться со мной. Пойдём, бывало, на лужайку – и давай качаться по мягкому малахитовому ковру, и давай, кувыркаясь, бороться. Я, разумеется, поддавался Розке. Она догадывалась об этом, но всё равно оставалась довольной, весёлой и счастливо облизывала меня. Как-то я смотрел по телевизору балет, где танцоры не бежали по сцене, а, подскакивая, парили над ней. Мне тоже безумно захотелось своими больными ногами  вот так попробовать. И мы с Розкой отправились за село на пустынную дорогу, чтобы никто не видел наше чудачество. Я пробовал и пробовал хоть чуть-чуть повторить взлёты балетного танцора. У меня не получалось. Но вот с пятой попытки я разбежался и, подпрыгивая, как бы порхал над землёй. Мне удавалось, чуть касаясь ногой дороги, взлетать в воздух и продержать в нём своё движущееся тело на целую секунду. О! Это было великое Счастье и огромнейший Восторг моей души! Сию великолепную картину дополняла Розка, которая повторяла мои движения и рядом со мной тоже «парила», издавая радостное повизгивание.

Моя подружка была не только умна, но и талантлива. Мы с дядей Мишей научили её танцевать и петь. Крёстный играл на гармошке, а я брал Розку за передние лапки и под музыкальный ритм кружил её. Она быстро запомнила танцевальные па и вскоре сама без моей помощи становилась на задние ножки и описывала круги  под знакомую мелодию. А когда дядя Миша случайно нажал кнопку, издавшую  тонкий, но громкий звук, то Розка забавно залаяла. Так стала она ещё и певицей. Мы с крёстным даже организовывали её концерты. Зрителями были не только дети, но приходили посмотреть на дунаевское чудо и взрослые. И теперь в представлении, кроме гармониста, участвовал и я: на бубне выбивал весёлые ритмы. Все восхищались маленькой артисткой, её одаривали печеньем и куриными косточками.

А прошлым летом Розка совершила подвиг: спасла меня. Дело было так. Мы с подружкой пошли на пустырь. Я нёс ведёрко с водой для телёнка, что на цепи пасся среди других своих собратьев. Вдруг навстречу мне с оборванной цепью кинулся разъярённый двухгодовалый бык. Как позже выяснилось, его укусил ядовитый паук, когда он, нагнувшись, пощипывал травку. От боли животное взбесилось, разорвало цепь и рвануло на меня. Я поставил ведёрко и что силы драпанул, но споткнувшись о камень, со всего маха упал. Бык, тяжело дыша, неумолимо приближался. Ему нужно было на ком-то вылить свою злость. Он видел перед собой валявшуюся мишень и спешил к ней. Но Розка за два шага от меня перехватила его, прыгнув на его переднюю ногу, и впилась своими острыми зубами в голень животины. Бык от новой боли дико взревел, оторопело остановился и резко взмахнул копытом. Розка кубарем пролетела несколько метров и упала на землю. А бык очумело потряс головой, развернулся, неторопливо проследовал к ведёрку, напился воды и умиротворённо удалился. Я сильнее, чем обычно, нахрамывая, подошёл к Розке. Она лежала без признаков жизни, но чуть заметно ещё дышала. Я взял её на руки и понёс домой. Мама сходила по ветеринара. Какая удача, что он жил в нашем селе! Дядя Костя осмотрел и прослушал Розку, утешил нас, что внутренности целы и даже не поломаны кости и рёбра, а воспаление от сильных ушибов. Он сделал собачке укол, оставил капли и таблетки, которые я размешивал с водой и вливал жидкость в Розкин рот. Через два дня ей немножко полегчало. А спустя неделю Розка совсем поправилась. Мы с дядей Мишей устроили ей экзамен: мой крёстный перед ней заиграл её любимую мелодию. И что ж вы думаете? Она, как ни в чём не бывало, повизгивая, пустилась в пляс. И я окончательно убедился, что моя Роза жива-здорова.

Я шёл к дедушке Юхиму и бабушке Мелании. Моя подружка, как всегда, семенила рядом. Она когда-то была на привязи. Но я упросил отца дать ей полную свободу. Ведь она такая маленькая и добрая, что зла никому не причинит: человека не укусит, цыплёнка не задавит. От былой неволи остался на ней лишь ошейник. Мы весело переходили дорогу, когда нас нагнали мой братишка и его дружок. В руках у них были длинные лозинки.

— Бабушка сказала, — начал Коля, — что тебе заплещено ходить по этой столоне улицы.

— Так а как же мне пройти до дедушки Юхима? — удивлённо спросил я.

— Мы не знаем, — продолжил Лёнька, — вертай назад, а то мы как огреем сейчас тебя!

Они замахнулись прутиками. Розка схватила зубами кончик лозины и, вырвав её из братовой руки, с лаем напала на него.

— Лозка! – вскрикнул от испуга Коля и с рёвом бросился к бабе Марфе, которая стояла за двором и наблюдала разыгравшуюся сценку. Лёнька тоже, боязливо оглядываясь, убежал следом за своим младшим другом.

— Ах ты, ирод проклятый! – кричала злая старуха и грозила мне палкой.

Вечером на колоде за двором баба Марфа совещалась со старшими дочерями.

— Надо что-то делать, чтоб Виталька перестал ходить до Юхима, — говорила она. – Моим сторожам мешает Виталькина собака.

— А давайте я ей подброшу отраву, — вызвалась тётя Анюта.

— Я лучшее придумала, — сказала, зло улыбаясь, старуха. – Надо написать заявление в сельсовет на Русанова, что, мол, для него никакие законы не писаны, а именно: его собака бегает без привязи, кусает людей, а его сынок ещё натравливает псину на детей.

— А кто напишет?

— Ты, Лида.

— А чо я?

— А того, что не можешь разбить дружбу Юхима с Виталькой.

— Ну, хорошо.

— Кроме тебя заявление подпишет Касьянчиха. Она тоже злая на Русанова.

Я сидел под вишней и на свирели наигрывал придуманную мной мелодию, в такт которой покачивались стройные, с пышными и яркими цветками, мальвы, что украшали наш скудный сад. Розка безмятежно лежала у моих ног и прислушивалась к трелям свирели, удовлетворённо помахивая чёрным хвостиком. Новый порыв ветра обдал приятной прохладой её горячую шерсть. Но вместе с тем свежая струя принесла незнакомый запах. Розка вспомнила его. Это запах пороха и стального дула. Это запах смерти. Её смерти. И от неё никуда не спрячешься. Розке не хотелось умирать. « Кто же будет утешением и защитой для этого бедного мальчика?» — пронеслось в её голове. Но деваться от реальности некуда. Смерть стремительно, нещадно и неотвратимо приближалась. Розка ноздрями уловила её отчётливо резкий запах. «Надо приготовиться», — печально подумала она и приподнялась, лизнула мне ноги и щеку и села посреди двора, ожидая своих врагов. Её карие глаза смотрели спокойно и смело. Она была невероятно красива.

Послышался гул мотора, и я увидел машину возле нашего двора. Из кабины выпрыгнул незнакомый дядька. В руках он держал ружьё. «Ага, вот ты где, милая», — с ухмылкой произнёс он. И тут я всё понял. Отбросив свирель, я мигом очутился возле Розки, закрыл её собою.

— Дяденька! Не убивайте мою собачку! – взмолился я.

— Отойди, пацан! Есть постановление. Так что отойди! – холодно проговорил дядька, жестикулируя ружьём.

Но я не отходил.

— Не убивайте собачку! – рыдая, по-прежнему просил я.

— Петро, иди помоги, — охотник за собаками обратился к водителю. – Убери пацана!

Второй дядька  вышел и стал оттаскивать меня, а я, вырываясь и истерически плача, всё кричал «не убивайте». Розка, видя, что надо мной чинят насилие, кинулась на водителя. И в этот момент раздался выстрел. Моя любимица замертво рухнула. Живодёр подошёл, поднял её за ошейник и, как грязную мокрую тряпку, забросил в кузов. Шофёр оставил в покое кричащего меня и сел за руль. Я же, не помня себя, ринулся на убийцу моей Розки, схватил его руку своими ручонками и крепко вцепился зубами в запястье врага.

— Ах ты, гадёныш! – он взвыл от боли и бешено отшвырнул меня.

Я упал и потерял сознание, сильно ударившись головой о твёрдую землю.

— Что, сучонок, хочешь и ты в кузов?! – озлоблённо прошипел живодёр, сел в кабину, и грузовик уехал.

Баба Марфа стояла за двором и упивалась печально-кровавым зрелищем, наблюдая за моими страданиями. Её глаза светились, горели от эйфории. Старуха парила на крыльях экстаза. Она, наверное, подобной радости не испытывала даже в молодости, когда лежала с парубками на сеновале. За ужином баба Марфа попросила невестку принести ей сто грамм самогонки и, вытащив из огромной связки, которую хранила днём и ночью у себя на боку, ключ от кладовки, подала его тёте Любаше.

— Только смотри – ничего больше не бери, — строго приказала старуха.

— Мама! А какой сегодня праздник? – всполошился дядя Володя.

— Успокойся. Это для меня праздник, — загадочно усмехнулась мать.

Она не стала распространяться о своей радости, так как знала, что и сын, и невестка её не одобрят. Тётя Любаша поставила перед свекровью рюмку, которую та тут же и опустошила. Закусила солёным огурчиком и принялась за трапезу: разломала пополам варёного голубёнка, вынула изнутри сердечко и стала его жевать оставшимися несколькими зубами.

— А ну сыграй что-то весёленькое, Вовчик, — попросила сына старуха, продолжая поглощать голубиное мясо.

Дядя Володя, уставший за день на работе, нехотя взял с полки гармонь, и комнату заполнили озорные рулады. Так отпраздновала свой триумф Баба Марфа.

Я очнулся в доме на кровати. Возле меня суетилась мама. Она ложила мне на голову холодный компресс. Я весь горел. Ночью бредил. Температура подскочила к сорока градусам. На рассвете мама попросила у дяди Кости его рабочий колхозный транспорт: бедарку и лошадь – и повезла меня в больницу.

Качели

 Из лечебницы я возвратился домой не совсем выздоровевшим. Физически – да. А  вот психически.…Не мог свыкнуться, что Розки со мной больше нет. Зачастую я плакал, вспоминая то один, то другой эпизод из её жизни. Ночами вскрикивал сквозь сон, звал её. И родители, чтобы рассеять хоть немного мою тоску, решили сделать качели. За летней кухней на меже с тётей Анютой росли две одинаково крепкие и одинаково высокие, словно сёстры-близнецы, гледичии, или как их в народе называют – дикие акации. На равном расстоянии от земли (более двух метров) их стволы переходили в кроны, между которыми лежала перекладина в виде толстой трубы, соединяющей два дерева. Отец сюда приводил годовалого бычка, а дядя Захар молотком бил его в лоб, животное отключалось и падало. Тогда его подымали кверху и его задние ноги привязывали к железной перекладине. Когда бычок висел головою вниз, дядя Захар перерезал ему глотку, из которой фонтаном ударяла дымящая паром, горячая алая кровь. Я не мог смотреть, как убивают и разделывают животных. В таких случаях я запирался в комнате и не выходил оттуда, пока не было спрятано всё мясо и все его отходы. Место бойни скота я обходил стороной. И именно тут родители соорудили качели. Отец достал длинную цепь и, взобравшись на лестницу, прикрепил её концы до перекладины. Мама нашла дощечку и приладила её к цепи. Вот и готовы качели.

— Виталик, иди садись, — приглашали родители.

— Нет. Не хочу, — отвечал я.

Пока они упрашивали меня, мой брат быстро плюхнулся на сидение, ухватился руками за цепи и кричал: «Качайте!» Отец толкнул качели, и они, скрипя, взметнулись в небо. Коля весело засмеялся. «Сильнее!» — кричал он отцу. Не прошло и полчаса, как возле качелей образовалась оживлённая ватага детей. Они по очереди катались, получая порцию адреналина. Кто визжал, кто вскрикивал от восторга. Я со стороны следил, как резвится детвора. Качели были и вправду замечательные. Мне тоже хотелось полетать  на них. Но в том месте умирали животные, издавая предсмертные стоны; там ещё остался запах их сырой плоти, там ещё сохранилась их кровь. И я не в силах был переступить невидимую черту.  Ночью мне приснился телок, которого тащил за верёвку до качелей живодёр со страшной ухмылкой. Животное учуяло, что его ведут на казнь и из его больших фиолетовых глаз падали крупные, как виноградинки, слёзы. Палач поднял ружьё. «Не убивайте!»– кричал я сквозь сон…

Уже пятый день у нас во дворе стоял неимоверный детский гомон. Ведь таких качелей ни у кого не было. Мимо них несколько раз прохаживалась тётя Анюта, высматривая меня среди весёлой гурьбы. А я стоял поодаль, боясь приблизиться. Страх имел положительный результат. Он, наслаиваясь на мою душевную рану, частично отвлекал меня от страданий.

— Сынок, а ты чего не катаешься? Тебе не нравятся качели? – спросила мама.

— Там бычья кровь, — уныло ответил я.

— Её уже давно смыли дожди.

— Она там, в земле, — не соглашался я.

— Ну, хочешь, я верхний слой сниму лопатой и выброшу его на огород, а оттудова принесу новой земли и насыплю её под качелями?  Тогда будешь кататься?

— Буду, — сдался я.

Дети постепенно разошлись, занятые другими играми. Я несмело ступил на свежевтоптанный мамой грунт и с опаской сел на качели. Во мне боролись два чувства: страх от призрака висящего телка, с которого снимал шкуру дядя Захар, — и жгучая жажда покачаться на цепях. В конце концов желание победило. Братишка раскачал качели, и  я, взлетая к плывущим облакам, ощутил досель неведомое мне блаженство. Цепи тёрлись о железную перекладину и оттого громко и тягуче-напевно скрипели, успокаивая меня. Им подыгрывал ветер, порхая по ветвистым верхушкам гледичий среди здоровенных колючек. Он тряс продолговатые покрученные прошлогодние стручки, в оболочках которых тарахтели зёрна, создавая, словно  погремушки, экзотические звуки. Захватывающие стремительные взлёты в небеса и крутые падения вниз под необычное музыкальное сопровождение убаюкивали меня. Но блаженный покой прервала тётя Анюта, неожиданно выросшая перед качелями.

— Ты, Коля, катайся, как и положено. А ты, Виталька, качайся только на своей стороне, — распорядилась она.

— Качели же как раз на меже и полразмаха делают на Вашу сторону, а полразмаха – на нашу. Я никак не могу кататься только на своей стороне,- возмутился я.

— Меня это не касается. Я сказала, чтоб ты не катался на моей территории!

Но мы с братом продолжали проводить время возле качелей.  И нашу тётушку очень коробило, что я развлекался у неё под носом. Она сердито пялилась в окно, которое выходило просто на нас. Она вытворяла всякие пакости: то кидала под качели целую гору хвороста (мы его передвигали), то орала, что шум и скрип мешает ей отдыхать, то лупила дядю Мишу, заставляя его поставить изгородь между гледичиями, чтобы тем самым положить конец моей забаве.  А один раз ночью, словно злая ведьма, тётя Анюта вырыла перед качелями на своей земле яму. Пыхтя и бормоча ругательства в адрес моего крёстного, что он отказался ей помогать, она вынесла из дому большой комнатный фикус и прямо с горшком опустила его в земляное углубление. За чёрным делом тётушки следили немые гледичии и ветерок, дремавший на верхушках сестер-великанш. Поступок тёти Анюты их дико возмутил, и они решили её наказать. Ветерок подул изо всех сил – и из веток наземь посыпались старые ежистые колючки, на одну из которых и наступила черевиком ночная злодейка. Острый длинный шип, пробив подошву, вонзился ей в ногу. Тётя Анюта, завыв от боли, вытащила колючку и, сильно хромая и опираясь о лопату, побрела вымещать злобу на примаке.

Утром мы с братом молча стояли у качелей и изумлённо созерцали необыкновенное деревцо с фантастическими листьями, что чудеснейшим образом, будто в сказке, выросло за ночь.

— Это тётка Анютка посталалась, — нарушил тишину Коля. – А давай делево полубаем тополом?

— Нет. Не надо, — расстроенно ответил я.  Фикус, хотя его и поливала тётушка, от резкой перемены температуры заболел, листья желтели и опадали.

                                                          

Небесная кара

 Заканчивалось лето. Август выдался нестерпимо жарким. Так же беспощадно палило солнце и в тот день. На небе – ни облачка. На деревьях – ни малейшего ветерка. От невыносимого пекла страдали не только люди, но и животные, и птицы. Баба Марфа за полдня уже в третий раз наливала курам и цыплятам воду. Вдруг сорвался сильный вихрь, ломая ветки и колошматя листву. Небо враз покрылось чёрными тучами.

— Любка!  — позвала старуха невестку. – Помоги загнать в сарай цыплят, а то сейчас будет дождь.

И только вышла из хаты жена дяди Володи, как поблизости ударила гроза. Розовая змейка молнии чуть задела старуху, но и этого оказалось достаточно: под ужасный раскатистый гром она упала на землю.

— Мамка! – закричала тётя Любаша и подбежала к свекрови.

Та не шевелилась, была без сознания. Молодая женщина с трудом приподняла бабу Марфу, еле её затащила в дом и положила на кровать. Тем временем гроза, набедокурив, куролесила уже дальше. Молнии сверкали не так угрожающе. На пересохшую почву хлынул спасительный ливень.

Инсульт полностью приковал к постели бабу Марфу. У неё была парализована вся правая сторона тела и нарушена до неузнаваемости речь. Тётя Любаша и мама кормили старуху с ложки, меняли под ней запачканные пелёнки, мыли её – одним словом, ухаживали за ней. Мы же с братом попеременно, сидя на табурете, дежурили возле больной: подавали ей стакан с водой, гоняли от неё мух и если что – звали маму или тётю Любашу. Баба Марфа хоть и пребывала в полубредовом состоянии, но зорко стерегла ключи у себя на боку. Невестка хотела взять связку, но свекровь мёртвой хваткой уцепилась за неё и что-то сердито прорычала. Ведь только она является хозяйкой и хранительницей всего добра, что находится в доме. Старуха раз в неделю открывала амбар, кладовку, погреб, чердак, сундуки и выдавала тёте Любе продукты, корма и хозяйственные вещи, отмеряя их весами, кружками, вёдрами. Никогда не отпускала больше нормы, которую устанавливала сама. И если в конце недели не хватало сала или лука для приготовления блюда, скупая старушенция не поддавалась никаким уговорам. На помощь тёте Любаше пришёл дядя Володя. Поначалу он свою мать стыдил, просил, убеждал. А потом, не выдержав её упорства, закричал, вырвал из руки матери связку ключей и передал её тёте Любаше. Баба Марфа полупомутневшим рассудком поняла, что она «сброшена с трона» и теперь хозяйкой в доме стала её невестка. Лицо старухи, испещрённое морщинами, похожее на печёную грушу, задёргалось от судорог, а из потухших глаз потекли слёзы.

Братишка меня сменил, и я, уставший от сидения и от спёртого воздуха, поспешил на улицу.

— Ты что, Виталик, домой? – спросила тётя Любаша.

— Нет. Я б хотел посмотреть Ваш сад, если можно, — робко промолвил я.

— Ну, конечно, можно, — улыбаясь, ответила тётя Любаша. – Ходи в сад, когда захочешь – и не спрашивай. Правда, яблоки уже отошли. А вот сливы начинают созревать. Иди и ешь – сколько хочешь, — ласково ущипнув мою щеку, дяди Володина жена с ведром направилась на огород.

В саду было тихо и прохладно. Я быстро нашёл развесистую сливу, легко взобрался наверх и, разместившись на ветви и треская небольшие сладкие плоды, рассматривал горизонт, что открывался предо мной. Белые облака старинными каравеллами проплывали мимо. Их бежевые , клокочущие паруса манили мою душу в таинственную даль, где люди жили по-иному, где вместо зла вечно сияла доброта. Солнце уже пряталось вдалеке за лесопосадкой, и оттого край неба горел неистовым пожаром, очаровывая меня пурпурно-малиновым пламенем. Вечерело. Скоро сад заполнится призраками невидимого параллельного мира. Я медленно слез с дерева и, убаюканный грёзами и стрекотанием сверчков, поплёлся домой, оставляя позади себя оживающие тени.

Через неделю баба Марфа скончалась. В чёрном гробу она выглядела такой же властной, как и при жизни: тонкие губы были плотно сжаты, крутой демонический подбородок выдавался вперёд, а заостренный нос напоминал клюв хищной птицы. Гроб стоял на грузовой машине, открытые борта которой болтались внизу. Возле покойницы в трауре сидели тётя Лида, тётя Анюта, тётя Лиза, мама и дядя Володя. Тётя Лида держала икону Пресвятой Богородицы, а тётя Анюта – зажжённую церковную свечу. У ног усопшей расположились певчие, облачённые в чёрные одеяния. Со всего села сошлись люди, чтобы проводить бабу Марфу. Катафалк тронулся, и за ним потихоньку двинулась похоронная процессия. Певчие жалобно запели молитвы.

— Ой, на кого ты нас, матушка золотая, покинула?! – запричитала, голося, тётя  Лида.

— Ой, лучше б я умерла вместо тебя, моя голубка сизокрылая, —  заломив руки, вторила сестре тётя Анюта.

А рядом тётя Лиза, мама и дядя Володя плакали навзрыд.

Проведя бабу Марфу в последний путь, мы с братом, запыхавшись, вернулись домой.

— Когда папка нам плинесёт щенка? – спросил Коля, указывая на пустую собачью будку.

У меня под сердцем заныло, заболело.

— Розка! – простонал я. – А мы её не смогли даже похоронить.

— А куда делась она?

— Плохой дядька её забрал.

— А зачем заблал?

— Чтобы из неё мыло сварить, — горестно произнёс я.

Недалеко греблись куры в золе, принимая пепельные ванны. Неожиданно что-то ярко оттуда блеснуло. Брат прогнал кур и стал сам рыться в мусоре. Вскорости перед ним стояла целая батарея стеклянной тары.

— Смотли, сколько бутылок, — тешился находке Коля, весь измазанный золой. – Помоем, сдадим в магазин и купим ситла.

— Нет, братишка. Не получится ситро. Бутылки бракованы. Вон видишь, горлышки выщерблены.

— А-а. Жаль, — огорчённо протянул он и, звеня посудиной, бросил её обратно в золу.

Звон мне показался музыкальным.

— А ну, назад поставь, — попросил я брата.

Семь бутылок стояло в ряд, и все они были разные и по величине, и по колеру, и по форме.

Всякие цвета: зелёный, белый, коричневый и голубоватый – приятно ласкали глаз. Я, потоптавшись около мусора, поднял железную ржавую ложку и ею легонько ударял каждую бутылку. И в лазурные небеса медленно поплыл мелодичный хрустальный звон, наполненный до краёв неуёмной печалью. Это был реквием по убитой Розке. И будто бы услышав траурные звуки моего благовеста, на его зов из небесной глубины прилетела острокрылая ласточка и, проносясь низко над нами, чуть ли не подстригая крылом наши чубчики,  что-то весело прощебетала и исчезла среди облаков.

— Ух ты! – восторженно вскрикнул братишка.

— Это была Розкина душа, — сквозь слёзы сказал я.

— А душа бабушки Малфы  тоже взлетит в небо?

— Нет. У неё злая душа.

Вместе со старухой в могиле похоронили и ненависть, которую ко мне питали родственники. Дискриминация, гонения на меня со стороны тётушек прекратились. Завершался последний день лета. А первого сентября я шёл в школу, где хромого первоклассника ожидал новый ад, новый садист в лице деградированного второгодника-переростка. Но это уже другая история.

                 Эпилог 

Сегодня я, седовласый старик, словно пацанёнок, радуюсь, когда снимаю ароматное яблоко с дерева моего сада. Сажусь на скамейку и наслаждаюсь, вгрызаясь в сладкую хрустящую  мякоть плода. Для меня не существует лучшего фрукта, чем яблоко. Бананы, киви, ананасы, мандарины и апельсины ему в подмётки не годятся. Наверное, с детства привита такая тяга к этим плодам, когда они были недоступны мне.

Ещё в моём саду растёт небольшая плантация крыжовника. Я люблю летом ежедневно пастись среди его кустов: срывая жёлтые с румянцем ягоды, горстями их лопаю, упиваюсь кисло-сладким вкусом.

Эти две радости с самого детства шагают со мной из года в год. Но есть и печаль, тоже память детских лет. Это моя четырелапая подружка. В моей жизни было ещё семь собак, но ни одна из них даже наполовину не смогла заменить Розку. Её гибель – это незаживающая, кровоточащая рана, тягучая боль и глубокая печаль. Когда я вспоминаю свою любимицу, то всегда из глаз льются горькие слёзы. Розка в моей памяти, в моей душе. Она будет со мной, пока я не умру.

Об авторе Международный литературный журнал "9 Муз"

Международный литературный журнал "9 Муз". Главный редактор: Ирина Анастасиади. Редакторы: Николай Черкашин, Владимир Спектор, Ника Черкашина, Наталия Мавроди, Владимир Эйснер, Ольга Цотадзе, Микола Тютюнник, Дмитрий Михалевский.
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

3 отзыва на “Виталий Синеокий. Отверженный

  1. Ника:

    Редакции «9 Муз» огромная благодарность за то, что в эфире дан не отдельный рассказ, а уже готовый сборник рассказов ( а, может быть, и готовая повесть!) Виталия Синеокого. И каждый отдельный рассказ является большой удачей автора, а все вместе — это его душевный подвиг. Талант всегда узнается по обнаженности той боли, которую пережил автор или его герой. Виталий Синеокий сумел обнажить не только свою детскую боль. Он мастерски обнажил душу через судьбу главного героя Виталика, душу злой бабы Марфы, ее родственников. Он, исподволь, несколькими штрихами показал то время со всеми его бедами, с проявленным в людях добром и злом.
    Спасибо Вам, дорогой Виталий Синеокий, за правду жизни и Вашей души. Они так роднят Вас с мальчиком из далекого континента Австралии — героем книги «Вино из одуванчиков».
    Все мы — словно одуванчики на лугу жизни. И из наших страданий, переживаний, наших мимолетных, как одуванчики, радостей и бесконечных моментов преодоления себя и вызревает настоящий талант. Вино из одуванчиков или посаженный сад — символ жизни, символ людской души, выстоявшей в любых испытаниях.
    Крепкого Вам Духа, Виталий Синеокий! Мужайтесь! Своим талантом Вы обогатили нас всех.

  2. Светлана:

    Cпасибо,Виталий, за Вашу душу! За Ваш талант! Вы так выпукло показали характеры и эпоху, что я пережила всю эту боль вместе с Вами. А от ненависти людской просто ужас в сердце поселился! Ненависть — это разрушение, мрак и боль. Как здорово, что Ваш герой не озлобился, не замкнулся в себе, а остался открытым для мира и любви. Вы своим талантом делаете бытиё светлее и добрее! Успехов Вам и удач!

  3. Рубан Любовь:

    Спасибо большое. Только человек большой души может так писать.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s