Надежда Тубальцева, Виталий Старченко. Incognitus Gogol (Часть 12)


1imagesЦарь

Гоголь хорошо знает художественный «фокус» – рассматривает проблему с разных точек зрения: так будто он не личность, не величественная фигура в истории и культуре государства, а Некто во многих ролях, который выступает против категоричности в суждениях, говорит правду, но правда эта не «одинокий голос человека» (высказывание другого гения – Андрея Платонова) а многоголосье, в котором хорошо различимы различные мнения.

Гоголь ведет себя как Бог или народ…

Многоголосие – Слово Гоголя. Но писателю не хочется, чтобы его узнали таким – Янусом… (Здесь уместен отрывок из повести «Вий»: «Все смотрели на него (нечисть – на Хому Брута. – Авт.) и не могли увидеть его, окруженного таинственным кругом». Чудодейственный «круг» Гоголь сам умело вырисовывал при необходимости много раз…

Это во-первых.

Во-вторых, писатель абсолютно серьезно, правдоподобно и страстно раздает сомнительные комплименты… Хлестаков – это в некотором роде гениальный Гоголь, который решил пошалить… (Кажется, Старицкий писал образ Свирида Петровича Голохвостого, а Ильф и Петров – Остапа Бендера, находясь под сильным влиянием Гоголя. Почти – под гипнозом…).

Некоторые фрагменты из «Выбранных мест…»:

«Лишь тот, кто наделен пустяковым остроумием, видит в любви к царю лесть и желания что-то получить. Но у того, кто больше, чем остроумный (Свирид Петрович Голохвостий: «Я вам не что-либо как…». – Авт.), кто мудр, – (у того) слезы текут (и это касается не только россиян, но даже нечувствительных дикарей, которые живут на краю империи) от одного лишь прикосновения милости и любви, которую может дать народу только полномочная власть. И когда бы даже нашелся такой государь, который забыл бы на какое-то время о своих обязанностях, то, прочитав эти строки, вспомнил бы все и расчувствовался сам святостью звания своего». (Сомнительные гоголевские комплименты должны делать и такие чудеса! – Авт.).

 

«Только холодные сердцем упрекают Державина за лишние похвалы Екатерине:

«Такой другой нам не найти

Ни здесь ни впредь в пространном мире…»

Старик перед смертью не будет лгать».

 

О царе Гоголь говорит, наследуя Державина. Это гарантирует безопасность, хоть и вызывает недовольство великодержавных революционеров… А вот с монархами прошлыми Николай Васильевич не церемонится: Екатерина Вторая: «женщина небольшого роста, несколько даже дородная, напудренная, с голубыми глазами…»; Потьомкин: «…довольно плотный человек в гетманском мундире и желтых сапожках. Волосы на нем были растрепаны, один глаз немного крив…»

Как говорится: никакого уважения в царственным персонам…

 

Из письма к Жуковскому:

«…Был бы я актером, –  был бы обеспеченным. В настоящее время актеры получают по 10 000 серебром и больше. И вы сами знаете, что актером я был бы неплохим. Но я писатель и потому должен умереть от голода. Меня мучает ипохондрия – болезненное состояние, невозможность заниматься чем-то другим. Ожидаю вашего совета и поддержки. Я решил обратиться к государю. Он милостив, я буду помнить до гроба то внимание, которое он уделил «Ревизору». Скажите, что я невежда и не знаю, как писать к высокому лицу. Что я преисполнен такой любви к нему, которой может быть преисполнен лишь россиянин…»

«Найдите момент и укажите царю на две моих повести: «Старосветские помещики» и «Тарас Бульба». Это те две счастливые повести, которые нравятся абсолютно всем. (Все недостатки этих произведений понятны лишь вам, мне и Пушкину.) О, когда бы их прочитал государь! Но пусть будет так, как угодно Богу. На Него и на вас мои надежды».

Получив средства на проживание от царя, Гоголь пишет: «Как Бог, он рассыпает благодеяние и не хочет слышать нашу благодарность».

…Пушкин говорил: «Государство без монарха – автомат. Оно может достичь уровня Соединенных Штатов. А что такое Соединенные Штаты? Мертвечина». Возможно, сказанное Пушкиным повлияли на отношение Гоголя к самодержавию?..

Почему так неистовствовал Белинский, прочитав в последней книге Гоголя «признания в любви царю»? По-видимому, не читал «Вия». Или читал, но невнимательно… Не обратил внимания на «спасительный круг»…

А вот другое настроение, другой голос, апокалиптический мотив:

«Почему склонна к пророчествам лишь Россия? Потому что она чувствует Божью руку на всем, что происходит, и чувствует приближение другого Царства».

Иногда «хлестаковщина» совсем исчезает:

«Уже жалобы на безобразия, неправду и взятки – не просто возмущение граждан, а вопль всей земли о том, что чужеземные враги ворвались, рассыпались по домам и положили жестокое иго на каждого; уже и те, которые приняли добровольно к себе в дома этих врагов духовных, хотят освободиться сами, но не знают, как это сделать. …Крики  сливаются в один страшный вопль, уже и нечувствительные начинают кое-что понимать. Но любви еще нет ни в ком». (О чем и о ком пишет Гоголь? Об империи? О народах, которые втянуты в империю? …Молчание…– Авт.)

 

Для сравнения – моментальная ассоциация, которая возникла у Шевченко относительно царя (во время посещения Эрмитажа): «В этом прекрасном храме искусств отразилась тяжелая казарменная лапа дрессированного медведя, которого неудобно (не «трудно», а именно – «неудобно»! – Авт.) забыть».

 

 

Часть тринадцатая. Выбор

 

«Наше время не для такого писателя, как я. Это переходное время. Мир в дороге, а не на пристани», – писал Гоголь. Под его словами могли бы подписаться Овидий, Сервантес, Вийон, Коцюбинский, Ань Ци Минь, Кавабата. И еще многие. Благоприятных времен для совестливых писателей не было никогда.

«Сильные мира» пытались «приручить» писателей и отправляли на смерть… Бедность вынуждала художников служить, унижаться, бунтовать, шифровать произведения так, что поколения герменевтов бесились от сложности головоломок… Бывали между «переходами» времена остановок. На «пристанях» одних писателей подкармливали, а других бросали в воду – на корм хищным рыбам. А вот для тех, кто «обслуживал» ту или иную власть, бывали времена роскошные.

 

Не бывает хороших времен не только для творцов, но и для обычных людей, которых во все времена беспощадно эксплуатируют (как на полях Шумера, так и на колхозных ланах) и которые и в наш час, порвав жилы работой, не живут достойно.

Так было, так будет. Разоблачения малоэффективны. К инвективам  чувствительна лишь бумага, ведь именно она дает им такую-сякую жизнь.

 

У Гоголя был жадный интерес к жизни, и он настойчиво требовал от Творца интереса к себе.

«Клянусь, я сделаю то, чего не способен сделать обычный человек…». «…Все написанное доселе мало значит по сравнению с тем, что я делаю сейчас». Так он говорил. И главное –  говорил правду. Гоголем можно увлекаться до умопомрачения и обвинять в чем угодно. Что с того? Мы уйдем, родятся другие, которые будут делать то же…

…Гоголь – как феномен – двигается по пресловутой «спирали развития цивилизации» уже почти двести лет. И будет двигаться бесконечно. Тайна следует за ним.

«Искусство стало самым главным в моей жизни. Мне показалось, что я уже не должен связывать себя никакими узами на земле: ни жизнью семейной, ни жизнью гражданина –  словесное поприще также служба».

Это – выбор: литература, то, что ей не мешает, и ничего больше. Гоголь построил монастырь литературы и стал в нем монахом. Монахом-пещерником, который докричался до Бога… Ему казалось, что Бог хочет от него именно этого. Не нам судить. Богу и Гоголю виднее. Как гений хотел, так и сделал. Кому еще из смертных это удалось? О чем мечтал, то и осуществилось.

 

В любом случае: жизнь по сравнению с вечностью – время полета звезды в августе. Сорок два или сто два года? Он прожил сорок два, но доказал, что Бога не стоит бояться, Ему нужна лишь наша любовь. Христос испугался, попросил отвести чашу судьбы – и что из этого вышло?..

У Гоголя никого, кроме Бога не было. Каким был промысел Отца по отношению к Сыну – не наше дело.

В русском – так же, как и в украинском языке достаточно слов, чтобы рассказать о ком угодно и что угодно. Поделиться впечатлениями о Гоголе невозможно. Чувствуешь себя комаром, который «пыряет» хоботком твердь, пытаясь напиться земной крови…

Познать его невозможно, не знал его достаточно никто и никогда.

 

Вот то, что писали о нем современники:

Петр Александрович Плетнев: «Что такое ты? Человек скрытный, эгоистичный, …недоверчивый, который всем жертвует ради славы. Может, так и должен быть… И можешь ли ты иметь друзей? Рядом с такими поэтами, как Пушкин, Жуковский, Крылов, ты лишь гений-самоучка».

Михаил Петрович Погодин: «Какая жалкая твоя книга («Выбранные места из переписки з друзьями». – Авт.)  перед русскими вопросами! …Ты не умеешь поправлять, вместо этого переделываешь. Первое твое произведение должно было быть и последним и появилось бы после смерти (не такой ли помешанный и Иванов?) Вместо переделывать – пиши новое».

Сергей Тимофеевич Аксаков по крайней мере дотронулся до тайны Гоголя: «У вас есть в характере не то, что неискренность, а какая-то недосказанность… Это ваша особенность, которая раздражает».

 

Действительно, «недосказанности» много во всем, что Гоголь писал:

«Тебя не может удовлетворить праздность и однообразие жизни. Удовольствия нет для тебя! Никакими выгодами ты не получишь его, не получит спокойствия душа»!

«Только труд, только жизнь, преисполненная стихии твоей природы, нужны тебе! Делай свое добросовестно и спокойно. После работы представляй себе будущее, наполненное трудностями, и твердо иди навстречу им».

«Моя жизнь давно уже проходит во мне самом. Я – в себе!»

«Только глубинная тоска и душевная пустота заставляют нас взяться за ум, понять глубину глупости».

«Мы так устроены, что все добываем силой и ничего не дается нам просто так. Спокойствие – противоядие от беспокойства».

Гоголь умел радоваться успехам других людей, которые избрали свой творческий путь в жизни.

В письме к товарищу по лицею Николаю Прокоповичу Гоголь пишет о посещениях в Париже (1837 год) «Театра Францез», где давали пьесы Мольера «Тартюф» и «Мнимый больной». По окончании спектакля занавес поднялся. На сцене был установлен бюст Мольера. В конце постановки …у Гоголя перехватило дыхание. «Актеры попарно …поздравляли бюст автора. Куча венков вознеслась на голове скульптуры. …Меня окутало какое-то странное чувство, – пишет Гоголь, – слышит ли он (Мольер) и где он в это время?»

«Все что-то выигрывают по службе. Почему же мне одному – поникшему от горя, отказано? Я никогда не жертвовал миру своим талантом. Никакие развлечения, никакие страсти не в состоянии были даже на минуту отвлечь меня от своей обязанности. Для меня нет жизни вне моей жизни».

К тем, кто портачит «духовный продукт», и к одномерным потребителям Гоголь безжалостен:

«В своих желаниях публика всегда дура, потому что руководствуется лишь мгновенной потребностью».

«…Книги, я надеялся, будут благородной толщины, а взамен они тоненькие. Негодяй издатель дал гадкую бумагу – такую тонкую, что просвечивается, и цена 25 руб. за экземпляр кажется теперь слишком высокой…»

«Книготорговцы – такой народ, что их без мук совести можно вешать на деревьях».

А как понять написанное Гоголем в 24 года: «В самой природе моей заложена способность только тогда живо представлять себе мир, когда я оставил его…» Мистическая запись. Понимаешь, что скорее всего Гоголь пишет о светской жизни, но а вдруг это не так?.. Что если мы должны воспринимать его слова в прямом смысле?..

В 42 года он насовсем оставил мир и только тогда получил полное представление о нем….

Вовсе не кичась, Гоголь пишет: «Мне всегда казалось, что я стану человеком известным. Я думал о государственной службе. Я не думал, что стану писателем комичным и сатирическим, хотя и в юности, имея нрав меланхоличный, надоедал другим своими шутками. Говорили, что я умею «угадать» человека»,

Гоголь становится старшим и, будто удивляясь самому себе, замечает: «Я не сгораю от желания достичь совершенства».

«Творчество дает возможность понять кое-что из тайн Божьего Созидания».

«Как отдаться воображению, если мозг задает вопрос: зачем?»

Позже, в приступе отчаяния, он заявляет: «Теперь я уже не могу утверждать, что мое поприще – быть писателем».

Выбор Гоголь сделал еще в лицее:

«Мне тяжелее, чем другим отказаться от творчества, ведь я все «приманки» жизни разорвал, как монах; все связи с тем, что является милым человеку на земле, затем, чтобы ни о чем другом не думать, кроме творчества».

Шокирует «порядок», наведенный им под конец жизни в творческом наследии: «Ничего не существует из мной написанного: все, что было в рукописях, мной сожжено как бессильное и мертвое, написанное в болезненном состоянии насилия над собой».

Какое счастье, что написанное Гоголем в 1831-36 гг. было напечатано!

 

 

 

Реклама

Об авторе Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s