Людмила Черкашина. И хватит Блока!

Караев Алексей. Надежда

Караев Алексей. Надежда

Леночка Воробьева с самого раннего возраста была очень доброй девочкой. Это стало ясно всем, когда ей исполнилось пять с половиной лет. Она долго наблюдала, как пьяный сосед дядя Гриша, валявшийся прямо у своей калитки, отмахивался во сне от мух. Беccтыжие твари почему-то облюбовали его щеки для совокупления, а нос и губы, судя по всему, — для охлаждения своих страстей и как бесплатную столовую… Из носа и полуоткрытого рта спящего постоянно вырывались селедочно-самогонные миазмы и на короткое время отгоняли назойливых дармоедов, но они упорно возвращались.

Девочка достала из кармашка джинсовой курточки кружевной платочек и прикрыла им лицо пьяного.

-Ты зачем это испортила свой платочек? – спросила бабушка Мотя, присматривавшая за внучкой.- Теперь его и не отстираешь — только выбросить и осталось

— А ты же сама говорила, что всем человекам надо помогать.

— Да разве он человек? – беззлобно возразила баба Мотя.- Он давно потерял всякое людское обличье. А платочек тебе мама небось за большие деньги в Германии купила

— Но ты же утром говорила маме по телефону, что никакая вещь живой души не стоит.

— Говорила. Но я тебя имела в виду. Чтоб родители твои или тебя к себе забирали, или тут работу искали. Как сирота растешь при живой-то матери с отцом.

— Да мне и с тобой хорошо. И ты же сама меня им не отдала, чтоб я тут на природе росла. Я тут с утра до ночи цветами дышу, курей и котят кормлю, с Бобиком наперегонки бегаю, а там – что? Прикажешь расклеенным асфальтом дышать?!.

— Раскаленным,. — поправила баба Мотя.

— Какая разница, все равно мягкий…А дядя Гриша, — добавила она, помолчав, — хорошая душа… Когда не пьяный… Он мне вон какую красивую лошадку — качалку сделал!. Сказал: «От всей души!» И свистульку вчера пообещал. Вот проснется и сделает. Ясно тебе?

В школе, и в металлургическом институте, где она потом училась, Лена оставалась такой же самостоятельной в своих поступках и душевно отзывчивой. Она делилась с одноклассниками и с однокурсниками бутербродами, деньгами и своим душевным теплом. Жила она, даже когда родители вернулись из-за границы, по-прежнему с бабушкой. Баба Мотя стала прихварывать и бросить ее без присмотра девушка не захотела. Соседа дядю Гришу, который постарел, но пить не бросил, она тоже опекала. Что сварит, что напечет, обязательно попотчует.

— Ленка твоя… сызмальства… – человек! – говорил он бабе Моте, подавая ей через забор пустую посуду. – Твое… воспитание, Макаровна!.. Молодца!..

— Так ты бы хоть при ней маты свои не гнул! – вразумляла она его. – Слова без мата на свет не произведешь.

— Так я же ей…объяснял, это… у меня — не от зла, а для связки слов… Иначе они б… у меня… рассыпались. И никто б… ничего…не понял!

Некоторые досужие соседки не могли уразуметь, зачем это молодой девушке опекать пьянчугу. Пережив и войну, и голод сорок седьмого года, они уже по привычке оценивали свои и чужие действия только с одной точки зрения: какая тут может быть выгода

— Наверно, Ленка думает, что Гришка отпишет ей свой дом! – предположила самая злобная и завистливая на всей улице Ирка по кличке Оглобля.

Она уже не раз подкатывалась к соседу с предложением записаться с ней и переписать на нее дом. С тех пор, как ее дочь Елена обзавелась мужем, матери в зубы не смотрела. Видно, у каждого – своя Лена, кому какая досталась. «Хоть вешайся! — не раз жаловалась Ирка соседкам, – Или в дом престарелых сбегай!.. Все вдвоем, все вдвоем. Запрутся в спаленке и не то, чтоб матери помочь по хозяйству, а и слова за целый день не скажут! А и во двор когда-никогда выйдут, когда накричу, так все молча и все по-своему делают. Прибираются вроде сами, а берут все мое – и метлу, и лопату, и грабли… Берут, как свое, а спросить – языка нету…Не думала и не гадала, что будет у меня такая старость…»

— У кого что болит, тот про то и говорит! – кивали головами соседки. В основном те, которые были постарше. А Мария и Анисья, родившиеся после войны, так те возражали:

— Да ты сама подумай, зачем Леночке Гришкин дом? У нее и бабкин есть и от родителей квартира достанется. Тебя, видать, злоба распирает, что Гришка тебя матами всякий раз накрывает — от репаных твоих пяток до макушки — и посылает, куда и сам не ходил… И Ленка твоя Леночке Воробьевой – не в пример. У твоей и снега посреди лютой зимы не выпросишь, а эта последним куском поделится.

— Так с какой такой радости она питает его?

— Да как-никак живая душа.- поясняла не скандальная Мария, — И мы, как варим борщ, нальем тарелку. Жалко, что ли? Пусть идет в прием Господу. Гришка-то, когда не пьяный, — золотые руки. И сапу отобьет и наточит, и завалинку мне на днях поправил.Совсем, было, от дома отошла… Анисье вон сруб у колодца новый приладил — заместо гнилого…

— Мужик — он и есть мужик, – добавляла Анисья, — редкий не спивается, когда один остается. Если б Дарья его не померла, он бы те и жил, как человек.

При Леночкиной природной доброте и доставшемся достатке жить бы ей и жить, припеваючи. Да взрослая ее жизнь поначалу не на радость сложилась. Как будто сглазил кто. Влюбилась она в своего однокурсника Сергея Грузилова. Вот и грузил он ее целых двенадцать лет своей беспрестанной ревностью, капризами, а потом и приключившимися болячками. Даже от рукоприкладства одно время не воздерживался…

А как хорошо все начиналось!.. Но это знала только Леночка… Высокий, плечистый – прямо Атлант по виду. Голова курчавая, глаза синие и не бегают, как у некоторых прохвостов. Один к одному – Блок. И Блока читал, провожая ее домой:

«Небо — в зареве лиловом,

Снег лиловый на снегах,

Словно мы — в пространстве новом,

Словно — в новых временах»…

Леночка любила Блока и понимала: лиловый – то божественный цвет и божественный мир, где душа Блока уже не раз бывала, и потому он, конечно же, явно ощущал и то новое пространство, и те ожидаемые новые времена. И она вся была в новом для нее фиолетовом мире любви…

Прозорливые однокурсницы говорили ей: «Лен! Ты что совсем дура, чтобы ради него голову свою ни за что потерять? Неужели ты ослепла и не видишь, что он до мозга костей эгоист и без выгоды шагу не шагнет?! И ядовитый, как змея, — всем дал клички, у всех только одни недостатки видит!.. Ты к нему лучше присмотрись!»

Но Лене Сергей виделся в другом свете. Он казался ей сильным, умным с независимым и острым умом. И, главное, он любил ее! Или это она любила за двоих в своей природной потребности так любить?.. Один Бог знает, кому какую незаслуженную сладость или неоправданные мучения в той любви послать.

Три года Леночка жила в эйфории. Потом с Сергеем случилось то, что случилось. Как будто его подменили. Вдруг стал всем и всеми на свете недоволен, всё не по нём, все и во всём всегда перед ним виноваты. И грузил он этим бедную Лену. Совсем ни за что стал ее считать. Вместо Блока теперь она от него только и слышала: «Перевела мою жизнь!.. Угробила мои лучшие годы..»

Ирка Оглобля, от которой ушла на квартиру ее единственная дочь, не то чтобы ликовала, но как будто Леночкины неприятности ей душу медом помазали. «Не все ж время кошке сливки слизывать. Когда-никогда надо и супчику похлебать!» — говорила соседкам.

Леночка выматывалась на своей ответственной работе. Шутка ли, молодой специалист, а назначили диспетчером завода. Кто хоть на экскурсии бывал на металлургическом огромном заводе, тот знает, кто такой диспетчер. Фактически второй директор. За все ежеминутно отвечает, что бы ни случилось. И все решает или заставляет решать тех, кто по должности должен. После двенадцатичасовой смены на этой должности и мужик здоровый, как выжитый лимон. А тут девушка хрупкая, не употребляющая матерных угроз ни в каких ситуациях!.. И дома у нее — бабушка немощная, ребенок ясельный, огород хоть и шесть соток, а требует внимания и труда. И еще это повисшее на ее шее «грузило»…

Дело в том, что года через три после свадьбы Лена взяла на работе путевку и повезла своего Сергея в Карпаты на отдых — покататься на лыжах. Там он, спускаясь с горы, полетел кубарем и сломал руку. Да, наверное, не только руку, а и голову сильно зашиб, потому как стали возникать у него разные приступы. Чуть что не по нем, он брык на пол, хрипит и пену пузырями пускает.

Лечили его, лечили года этак с три. Леночка моталась, как угорелая, — работа – дом — больница. Сергея то выписали, назначая депрессанты, то опять госпитализировали… Падать и пену выпускать перестал, а ни ревность свою, ни злобу на весь мир, ни рукоприкладство свое, не смог унять. Лечащий невропатолог Софья Ильинична сказала Лене:

— Мы уже все испробовали. Дальнейшее лечение без пункции не имеет смысла. Но надо разрешение его родителей или ваше.

В шестидесятые годы прошлого столетия удачную пункцию из позвоночного столба редко кто из наших врачей умел делать. Чаще всего такие уколы заканчивались параличом и инвалидностью на всю оставшуюся жизнь. Лена испугалась и побежала к родителям Сергея советоваться.

— Пусть она пункцию у своих котов берет, а моего сына я на эксперименты не отдам! – категорически разрешила этот вопрос свекровь Тамара Ивановна.

— Тогда попросите ее, — посоветовала врач, — взять сына к себе и пусть она за ним с годик поухаживает.

Этот совет изменил позицию свекрови на сто восемьдесят градусов. Пункция удалась и показала, что Сергей практически здоров и подлежит выписке.

— Но что же мне с ним делать? —  спросила Софью Ильиничну убитая горем Лена. – Я уже не выдерживаю, у меня уже руки трясутся, как только подхожу к дому. И, главное, дочка все видит…  А сосед дядя Гриша грозится его по стенке размазать. А он такой, что и сделает.

— Давайте мы его в психиатрию переведем. Вся его болезнь – в голове. Пусть еще там попробуют ему мозги вправить. А нервы не ему, а вам нужно лечить.

Пять дней из-за болезни дочери Лена не навещала мужа. И вдруг ей звонит на работу врач психиатр  и приглашает к себе на беседу. Пришлось идти. Беседа была сначала наедине.

— У вашего мужа к вам много претензий, и я хотел с вами познакомиться, чтобы понять ваши взаимоотношения. Без этого я не могу назначить ему лечение… Вы можете откровенно ответить на несколько вопросов?

— Да, конечно, спрашивайте,- устало согласилась измученная Лена.

— Почему вы за эти пять дней, что он у нас лежит, ни разу его не навестили?

И впервые за шесть с половиной лет семейной жизни молодая женщина решилась чужому человеку все рассказать. Однако во всем она винила только себя. И за то, что повезла мужа в Карпаты, и за то, что он сломал там руку, и за то, что не уделяет ему достаточно внимания из-за больной бабушки, болезненной дочери и за-за своей работы, выматывающей все силы. Краснея, призналась, что уже полгода они с мужем не были не то что в театре, в кино или у друзей, но и в интимных отношениях.

Врач все внимательно выслушал и спросил:

— А вы бы согласились все это повторить при вашем муже, если я его приглашу? Мне хотелось бы, чтобы вы оба откровенно высказали все, что вас разъединяет. Вы, как я понял, хотите сохранить семью?

— Я — да… У нас дочка, она нас обоих любит, и я бы не хотела оставить ее без отца.

Приглашенный Сергей сел поодаль от жены и бросал в нее взгляды, молнии подобные.

— Я побеседовал с вашей женой,- сказал врач,-  и она в моем присутствии хочет вам кое-что сказать. Согласны ли вы ее выслушать?

— А что она, бестолочь, может мне нового сказать? – сдвинул тот плечами.

— Прости меня, Сережа, пожалуйста! – Лена села рядом с мужем и попыталась взять его за руку, — я виновата, что мало уделяла тебе внимания. Но я уже перевожусь на другую работу и буду теперь занята только в первую смену… И мы сможем вечерами ходить в театр, к друзьям или просто дома побыть всей семьей…

Тот отдернул руку и резко встал:

— Нужна мне такая семья, — сказал в сердцах, — эта придурковатая бабка с ее склерозом… Этот сосед — пьяница вечно ошивается у забора и грозится меня прибить… И дочка — звереныш какой-то, а не ребенок!.. Забьется в угол и сидит там – слова из нее не вытянешь!

— Ну, а к жене, какие у вас претензии? – встал и врач. Он успокаивающе похлопал пациента по плечу. Мол, спокойно, спокойно, дорогой, не нервничай. Усадил его и отошел к открытому окну, из которого виден был больничный двор и примыкавшая к нему липовая аллея. Бежавшая  по аллее молоденькая медсестричка послала ему воздушный поцелуй.

— Вы-то, Сергей Юрьевич, любите свою жену?.. – спросил врач, улыбнувшись в ответ влюбленной в него девушке.

Тот молча пожал плечами.

— Что, по-вашему, она должна сделать, чтобы вам было комфортно в своей семье?– задал врач новый вопрос, не дождавшись ответа на два предыдущих.

— Я ей уже сто раз говорил. Пусть ее драгоценные родители переезжают сюда и смотрят за своей бабкой, а мы в центр – в их двухкомнатную квартиру. Сдался нам этот огород и этот сад! Не столько тех яблок, сколько осенью листьев…

— Но, Сережа,- робко возразила Лена, — наша дочка здесь всегда на свежем воздухе…

— А мне не нужен свежий воздух с твоей бабкой!..

— Но баба Мотя – тише воды, ниже травы! — заплакала Лена.- Она же за Светочкой смотрит. И у нее своя комната. Когда ты дома, она и не показывается…

Врач сел за стол, долго что-то писал в карточке, потом сделал какую-то запись  в больничном листе  и протянул его пациенту.

— Вы, Сергей Юрьевич, совершенно здоровы, и я вас завтрашним числом выписываю. Вот ваш больничный. В тридцать третьей комнате на третьем этаже вам все оформят. И с Богом! На работу! Мы от эгоизма не лечим. До свидания! А Вас, дорогая Елена Ивановна, попрошу на пару минут задержаться. Для вас у меня есть персональные рекомендации.

— Советую вам, милая женщина, и как врач, и как человек, — сказал он Лене, — бросить своего  драгоценного Сергея Юрьевича как можно скорее. И забыть его как дурной сон… Он болен на всю жизнь только эгоизмом. Это такой тип. Вам из-за вашей природной доброты он и достался У него с детства вошло в привычку считаться только с собой. А привычка, как известно, – вторая натура. А любая натура – это судьба. Главная ценность его жизни – это он сам. Ни вы, ни ребенок, ни его родители ему не дороги. Ко всем у него только претензии. Ни любви, ни заботы вы от него не дождетесь.

— Но я люблю его, и у нас ребенок, — подняла Лена на доктора глаза, полные слез.

— Поверьте мне, как врачу: у вас такая душа — с неистребимой потребностью любить. Вы еще встретите достойного человека. И чем быстрее вы решитесь бросить Сергея Юрьевича, тем скорее устроите свою жизнь.

Но решилась Лена на такой шаг только через семь лет. Терпела, терпела, уступала, уступала во всем, а потом вдруг – раз! —  и что-то щелкнуло в сердце:

— Все, Сергей! Я подаю на развод!

— А я тебе развод не дам, и ты никуда от меня не денешься. И мне идти некуда. Ты же меня не выгонишь на улицу, как собаку бездомную!..

Да, она не выставила его на улицу. Бабы Моти уже не было в живых. Она оторвала от сердца и дом, где выросла, и сад, который так любила ее дочь. Продала и купила двухкомнатную квартиру для себя с дочкой и однокомнатную – для Сергея. На суде Сергей скандалил, нисколько, не стесняясь судьи, обзывал Лену «стопроцентной бестолочью», «дурой стоеросовой» и требовал себе двухкомнатную квартиру. Пусть, мол, ее родители из своей квартиры переедут в однокомнатную, назначенную ему, он в их двухкомнатную, а Лена с дочерью — в купленную.

Словом, вел себя так сумасбродно и истерично, что судья-женщина развела их за десять минут. И сказала Лене на прощание: «Вы просто героиня — двенадцать лет терпеть такого монстра!.. Да если б вы тут, на моих глазах, убили его или покалечили, я бы вас оправдала!»

Прошло несколько лет. Леночка воспитывала дочь, заботилась о престарелых родителях. Раз в неделю обязательно навещала и бывшего соседа дядю Гришу, которого социальная служба определила в Дом престарелых. Свой дом он отписал Лене, но она поселила в нем многодетную семью, проживавшую до этого в сыром подвале.   Сергей Юрьевич время от времени приходил, якобы затем, чтобы повидаться с дочкой. Но девочка от общения с ним уклонялась. Лене он снова стал объясняться в любви и делал всяческие попытки помириться, даже Блока читал: «Ты в поля отошла без возврата…»

Но Лена с неожиданной для ее характера твердостью отвечала:

— Вот именно: без возврата! И хватит Блока!.. Он для меня навсегда умер!.. Особенно в твоем исполнении… «Язык огня взлетел, свистя, над нами, чтоб сжечь ненужность прерванных времен!» Ясно?

Блок, конечно же, не умер. Они с дочкой зимними вечерами зачитывались им. Просто умерла любовь, и рана еще не затянулась…

 

Реклама

Об авторе Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s