София Волгина. Прощай, Осакаровка! (часть 3)

      Женщины,ждущие корабль. Рокуэлл Кент               Рокуэлл Кент. Женщины,ждущие корабль     

Клял себя Ильдур, что не отдал золотые монеты непрошеным гостям, но с другой стороны, не факт, что они получив их, оставили бы их живыми. Похоронив жену и детей, Ильдур Христопуло, понимая, что родственники казненных не дадут ему покоя, бросив недавно построенный дом и всё, что там было, тайком исчез вместе со своим двоюродным, ещё неженатым братом Христофором Метакса,  Бил-Бибилом. Горсть золотых монет Ильдур спрятал за пояс и, заплатив хорошие деньги хозяину баркаса,  братья ночью пересекли Чёрноe море. Выбраться из Османской империи было делом непростым. У людей не было средств, но они, не выдержав издевательств, хватали своих детей, прятали в корзины, в узлы и пытались  ночью незаметно покинуть территорию ненавистной страны по мосту через Босфорский пролив и добраться до Грузии. Турки зорко охраняли границы. Чтобы убедиться в этом, по крайней мере, достаточно было глянуть с моста вниз, на  ярко-синее побережье красавца-Босфора: там лежали обезглавленные трупы  христиан всех возрастов, посмевших решиться на побег.

Говорят, одна молодая, необычайной красоты гречанка, по имени то ли Санда, то ли Сандет, жившая в Грузии, по просьбе соплеменников, часто приходила на границу, отдавалась туркам, чтоб те пропустили еще одного беженца живым и невредимым.

Братья поселились в Царской России, в небольшом приморском городке Coчи, Черноморской губернии. Меж тем Билбил женился на гречанке из горного посёлка Красная Поляна, которая относилась к Сочинскому округу и находилась примерно в шестидесяти километрах от побережья Чёрного  моря. Дом Христопуло  купил в Сочи, как раз напротив четырехэтажной Греческой школы. Жена его, Агапи, по-русски Люба, работала поварихой в столовой этой школы, на втором этаже, на первом — находился интернат для тех, кто приехал учиться из дальних мест. Греки исстари селились по всему Черноморскому побережью и прилегающих горных селениях. Особенно много новых молодых поселенцев появилось в России в самом начале двадцатого века, когда многие греки, спасаясь от турецкого геноцида бежали в Россию под крыло русского царя Николая Второго и селились в большинстве своём в Крыму и на Кубани, получая вид на жительство в новом отечестве и мечтая когда-нибудь вернуться в свою любимую Элладу. Занимались самым разным ремеслом, были уважаемым народом, потому что зарекомендовали себя честными, непьющими, не боящимися самой тяжёлой работы, делали её добротно и умели обеспечить себя и своё потомство.

В Сочи у Ильдура появились новые друзья, которые называли его то Красным Паникой, то Кокинояни или просто Янко за красноватый оттенок его поседевшей рыжей густой курчавой шевелюры и совершенно красную бороду. Паника был не против. Имя Ильдур уж очень напоминало о страшном прошлом. Вскоре он женился опять. Жену привез из посёлка Краевско-Греческий, что недалеко от Мацестинской Долины, Хостинкого района. Свою симпатичную двоюродную сестру представил ему новый друг, Ставрос Ксандинов. Маленькая и быстрая Мария понравилась Красному Панике и не откладывая они сыграли свадьбу зимой, и поселились в Сочи, в большом доме возле церкви и морского вокзала. Через год завистники выжили обоих братьев из города, донесли куда надо, о том, что те не платили налоги. И в самом деле — грешным делом — не платили.

Пришлось срочно продать свои дома и переехать. Жена Билбила настояла уехать в родную Красную  Поляну, в горы. Как раз там совсем недавно по приказу царя пробили довольно длинный тоннель в самом труднопроходимом месте на берегу быстроводной горной реки Мзымта. Пробили его приглашённые турки-работяги, основным орудием труда которых был лом. Работу сделали добротно. Так что хоть и вела туда долгая извилистая дорога, зато стала намного безопасней, чем раньше. Говорят, незадолго до завершения строительства тоннеля, русский инженер, строивший его, повесился, решив, что дал указание пробивать тоннель в неправильном направлении. Да, в те временя потере чести, предпочитали смерть.

Но Кокинояни не желал уезжать далеко от моря. Жена тянула его в свой Краевский посёлок, но он решил поселиться в небольшом греческом посёлке Юревичи, где и купил  просторный дом с большим приусадебным участком.

За десять лет у братьев народилось по шесть детей: у Билбила – три сына: Костас, Георгис, Иван,  и три дочери: Парфена, Деспина и Марулла.

У Кокинояни — пятеро сыновей:  Илья,  Федор, Михаил, Кирилл и Харлампий.   Последней родилась любимица Кириаки — Кица.  Вообщк детей своих Кокинояни-Янко любил без памяти. Баловал, не показывая им, как ему казалось, виду насколько большой была его любовь. Особенно не мог надышаться на свою красавицу Кицу. Долго не хотел отдавать её замуж. Очень придирчиво относился к каждому претенденту на её руку. Всё ему было не так. А Кице того и надо было.  Замуж она не стремилась, ей и с отцом было хорошо. Кто лучше всех одевался, кто никогда не перерабатывал, хотя и от работы не отлынивала? Деньгами семьи ведала опять же Кица. У отца царские деньги водились мешками. После Революции, когда они обесценились, Янко сжёг их подбрасывая в огонь, чтоб сварить греческий шурван. Его спрашивали: »Что же ты наделал! Ты бы мог на эти деньги, до того как они обесценились, скупить весь золотой магазин в Сочи.» А он, сделав значительное лицо, резонно отвечал: «Никогда не думал, что такую глыбу, как Россия, можно развалить».

Сыновьям не разрешал роскошничать, не баловал их. Давал деньги на необходимые карманные расходы. Но братья часто уговаривали сестру стащить им ещё немного денег: много просить боялись — узнает отец, худо будет. Так Кица и руководила денежными делами своих братьев. А они её носили на руках. Отец и мать, само собой, обожали дочь.

Ирини часто думала, что если б ее папа пожил подольше, то и на её долю выпало такое счастье — любовь отца к взрослой дочери. Раз дедушка был такой, то и сын, то есть Иринин папа Илья, тоже должен был быть таким до самой старости. По крайней мере, отец запомнился ей добрым и щедрым

 ***

Пронеслись Революционные годы. Российская держава содрогалась. Свергли царя, началась гражданская война. Она докатилась и до Кавказа, до Кубанской губернии. В девятнадцатом и начале двадцатого года, верная царю Кубанская армия и частей Донского корпуса под командованием генерал Улагая вели свои последние кровопролитные бои на Ставрополье, затем сдали позиции у Усть-Лабинска, Екатеринодара и на остальных приморских  населённых пунктах. Красноармейцы под предводительством Будёного  прижали казаков к Черноморскому побережью. Белогвардейцы потеряли десятки генералов и офицеров. В армии наступил голод, нечем было кормить лошадей. Дорогу от грузинской границы до Геленжика в апреле двадцатого года можно было назвать лошадиным кладбищем. Армейская дисциплина резко снизилась и казаки, скрываясь в  горных лесах, и сметали в сёлах всё съестное. Население гор спустилось с незащищённого места жительства и ушло в Сочи и близлежащие поселки у моря. В городе казаки не появлялись. Но зато там царили суматоха, неразбериха и страх.

Года через два после этих событий русский друг Кокинояни — Кузьма Мирович, проживавший в Хосте, хвастался, что был знаком с атаманом кубанских казаков генералом Букретовым, который якобы поведал Кузьме, что казаков собралось здесь около пятидесяти тысяч в ожидании морского транспорта с Крыма, куда все надеялись эвакуироваться и, то ли воссоединиться с остатками царских войск, то ли отправиться за границу. Генерал также поведал, что у них начался голод и, что красные вовремя  подоспели с предложением о перемирие. При этом все казаки должны были сдать оружие и ни один человек не должен был пересечь грузинскую границу или уйти дальше Сочи. Всем им гарантировалась жизнь. Правда сразу после подписания  этого перемирия сам атаман Букретов и, как говорили потом пленённые казаки, почти всё их высокое начальство ночью успело удрать на стоящем в Сочи корабле »Бештау».  Оставшееся обезоруженное войско выслали сначала в концлагерь в Ростов, затем в Архангельск, а позже куда-то на Север. Последние сведения о них Мирович узнал от своего сына, работавшего в начале двадцатых годов в органах ОГПУ. По его словам, всех  гордых, безоружных казаков просто уничтожили.

Многие греки в срочном порядке выехали в Грецию, потому как видели, что в стране происходит что-то невообразимое. В ту пору почти у всего греческого населения был только вид на жительство в России, они не являлись её гражданами, поэтому  могли беспрепятственно уезжать, если имели деньги на выезд. Многие решили ехать более дешёвым путем — по морю. Небольшой  абхазских поселок Пиленково, недалеко от реки Псоу, был пограничным с Россией местом, где в конце весны 1921 года греки встали палаточным лагерем, ожидая обещанные греческим правительством два парохода с родины. Семья Христопуло тоже решилась на отъезд. Кокинояни ездил за месяц до этого в Красную Поляну к  Билбилу, но брат не решился на отъезд: младший сын его сильно болел. Да и не хотелось ему прерывать учёбу старшего и одарённого сына Георгиса, который учился в Ростове на учителя.  В семье же Янко в том двадцать первом году старшему сыну, Илье только что исполнилось восемнадцать лет, и остальные сыновья были уже крепкими ребятами. Каждый нёс на себе тяжёлые поклажи, кто сколько мог  унести. Пароходы должны были прийти в сентябре, люди собирались раньше, чтоб не пропустить их. Продали, кто смог, свои дома, имущество и с одним только необходимым скарбом сходили с окрестных горных сел и близлежащих городков и посёлков.

К концу лета собралось около трех тысяч людей. Здесь были и Парфале — греки, говорящие на турецом языке. Когда-то они проживали в турецком городе Парфа, где им запретили говорить на родном языке. Собрались здесь и Герасундийцы, греки говорившие на греческом. Они когда-то жили в турецком городе Герасунд. Там не было запрета на родной язык. Герасундийцы, к ним относились Христопуло,  недолюбливали Парфалов. Кокинояни всегда возмущался по этому поводу: »Спрашивается из-за чего их презирать? – вопрошал он сверкая глазами,- В чём они виноваты, если под страхом смерти их заставили говорить на турецком? Ведь им предлагали на выбор: или забыть язык или веру в Христа. Страшнее было бы, если б изменили  веру. Не так ли?».

И вот они все  оказались здесь, на побережье: скопище молодых, старых и малых. Не было там ни уборных, ни нормального количества воды — никаких других элементарных условий пребывания. Огромное поле-пустырь у моря. Близрастущая трава побережья вытоптана людскими ногами. Ничего не радовало глаз, кроме синего, а в шторм — чёрного бескрайнего моря. Местность кругом была болотистой, но несмотря на тучи кровопийц-комаров, люди первое время сидели часами на берегу, высматривая корабли с противоположного берега. Но уже через месяц перестали вглядываться в далёкую даль.  Начался голод, а позже и холод. Сначала спасало лето и дешёвые овощи из Пиленково, но когда ни в сентябре, ни в октябре люди не дождались кораблей, начались болезни, а затем и смертность. Хоронили умерших рядом с лагерем. Наконец, в ноябре пришел один корабль. На борту его крупными буквами красовалось на греческом языке «Святой Георгий». Обещали, что второй придёт через месяц. Но люди хотели уехать сей же час. В страшной давке погибло несколько человек, задавило троих детей.

Когда перегруженный корабль ушёл, на берегу осталось около тысячи растерянных и плачущих людей. Что им было делать? Куда идти? Везде их ждала смерть. Кругом война, убийства, голод и холод.  Многие люди уходили кто куда, с тем, чтоб через месяц вернуться, многие же боялись хоть на день уйти в близлежащие поселки за продуктами или лекарством — а вдруг придёт второй корабль? Так их и застала зима, которая прошла в страшных мучениях голода. Весной посеяли семена овощей прямо на этом пустыре. Получили неплохой урожай и смертность из-за голода прекратилась. Но антисанитария привела теперь к массовой болезни брюшным тифом. Немало людей скончались в муках. Не было дня, чтоб кто-нибудь не умер. Заболел и Илья Христопуло. Боли в кишечнике, высокая температура мучали его уже около недели. Все ждали его конца, так как даже под кожей его уже жили какие-то паразиты, похожие на крошечных червей. Отчаявшийся Янко сам отправился в город, отдал чуть ли не всё золото, чтоб уговорить доктора осмотреть сына. С трудом согласился старый доктор-немец поехать с ним к больному. В Пиленково попросту боялись появляться как страшному очагу тифа. Илья и сам рад был бы умереть, только бы не терпеть адские боли. Немец не долго осматривал его, сказал ещё день-два и наступит кризис, а там как Бог даст. Отец, мать и братья больного ухаживали за ним сами едва живые. Но ещё не больные тифом. Позже от этого умрет младший брат Харлампий. А пока в самодельной палатке лежал и бредил один Илья.  Кто- то из родных сказал, и он это слышал, что если он переживет эту ночь, то выздоровеет. Илья не надеялся на это и в промежутках между спазмами молился Богу, просил забрать его. Наступила ночь, через открытое отверстие в виде оконца он видел звезды. Тело его пылало, голова гудела. Вдруг, в какой-то момент открыв воспалённые глаза, он увидел, как раскрывается  над его головой полог палатки и перед ним появляются два человека с крыльями. Наступила резкая и какая-то блаженная тишина. Они подхватили его под руки и стремительно втроём взмыли в небо. Илья пришел в себя и еле слышно спросил, что происходит, кто они и куда его несут.

— Пришёл твой час, сейчас предстанешь пред Богом, — был ответ.

— Перед Богом!? — Илья затрепетал, язык как-будто отнялся. Больше ничего спросить он не смог.

Через мгновение яркий свет ослепил его и он услышал звуки трубы. Ангелы, а это были они, остановились перед сияющими воротами. Открылась маленькая дверца и Илья увидел голову старого человека, от которого исходило мягкое сияние, отчего его седая голова и борода были ярко-серебряного цвета.

— Кого вы привели? — спросил он.

— Сына Божьего, Илью, — последовал ответ.

—  По-моему, вы не того Илью привели, — последовал ответ. — Сейчас проверю.

Старец открыл что-то перед собой, провел рукой по ней и сказал:

— Это не тот Илья. Отправьте его назад. Его время настанет ещё не скоро.

Ангелы склонились перед старцем, подхватили Илью и через мгновение он увидел себя на своём месте в палатке. Он долго лежал с широко открытыми глазами, пытаясь осмыслить, что произошло. Своё состояние он ощущал как испуг. Была глубокая ночь. Все спали. Ему так хотелось сейчас поведать всем, что ему ещё не время умереть, что он ещё поживёт. По щекам текли счастливые слёзы. Боли он не чувствовал. Заснул с улыбкой  на губах и с ней же проснулся от удивленного возгласа матери. Илья с трудом разомкнул слипшиеся веки.

— Сыночек, как ты? — на него тревожно смотрели измученные, почти неузнаваемые глаза матери. — Яврум, пос исе? Ты улыбался во сне и цвет лица твоего посветлел. Неужели о Теос услышал меня и ты не оставишь нас?

Ночную историю Ильи она и все остальные слушали плача и причитая. На удивление, голос больного был крепок и звучал вполне внятно. С того дня он резко пошёл на поправку. Через неделю он уже мог ходить. Что послужило выздоровлению? Ведь он так захирел, что от него оставались лишь кожа да кости. Было это видением, или всё это в самом деле имело место? Божье ли это дело, или шок заставил организм перестроиться? Кто его знает? Но Илья свято верил, что то был Божий промысел. И не уставал благодарить Всевышнего за чудесное выздоровление.

Вскоре заболел и умер его младший брат Харалампий.

Второй корабль «Кокинос Энос», пришедший в марте, был затоплен на глазах у ожидающих артиллерийским огнём с побережья. Недавно народившаяся страна Советов не признавала никаких посторонних кораблей в своих морских водах, какие бы гуманные цели не преследовал его экипаж. К тому же, страна не собиралась демонстрировать миру свои язвы и болячки. Они полагали, что явление это временное, естественное и вполне излечимое со временем.

 ***

Оглушённые несчастьями последнего года, поредевшие ряды отчаявшихся греков вынуждены были снова решать куда идти и что делать. Многие остались в селах вблизи Пиленково, многие ушли в Грузию. Семья Христопуло, истощённая, потерявшая  младшего сына и брата, вернулась в Хостинский район в свои Юревичи. Благо мудрый Кокинояни дом не продал а отдал в распоряжение своему русскому другу Кузьме Мировичу. Всё это время там  жил его холостой сын Никита, который был рад вернуться в город к отцу. Видать, не весело ему жилось среди немногих оставшихся греков, не зная языка. Хотя, к водпращению хозяев домой, он уже изрядно изъяснялся. В тридцать седьмом бедного парня посадили за «общение с греческими заговорщиками». Единственная же вина Никиты была в том, что у него в Хосте был друг-грек, у которого тот бывал дома и разговаривал со всеми  членами семьи на ломаном греческом языке. Кому-то это не понравилось и, не долго думая, донёс на него в органы. А там не церемонились даже со своими ОГПУшниками.

Что успели, по возвращению, Христопуло посадить в огороде — посадили, но, как на грех,   урожай был совсем плох. Сказались на редкость дождливая погода и их слабые рабочие силы.  Наступившую зиму 1922 года потрёпанная невзгодами семья с трудом пережила. Спасибо этому самому другу Мировичу: он занял Красному Панике денег. Поздней осенью и ранней весной вся семья ходила в лес искать орехи и каштаны, ловили в капканы птиц и зайцев. Следующей весной всё уже было по другому. Ещё слабые, но уже почти все здоровые, они работали день и ночь на своем огороде в тридцать соток. Осенью, когда был собран богатый урожай, в воскресный день вся семья собралась в церковь. Надели свою приличную одежду (Старший Илья уже не вмещался в свой костюм, его надел Федя), а старшему сыну отец отдал свой. Костюм с отцовского плеча сидел неловко и Илья оглядывал себя беспомощно, приглаживая топорщившиеся штаны.

— Ничего сынок, с ремнём не упадут, — успокаивала его мать.

— На днях продадим несколько поросят. Первое что купим  с вырученных денег — самый лучший костюм для тебя, — сказал отец. В наступившей тишине, он обвёл всех глазами, и как всегда задержал  взгляд на дочери. В следующий момент все заметили выступившие у него на глазах слёзы. Дрогнувшим голосом он добавил:

— И всем остальным тоже купим обновы, чтобы вы могли в приличном виде ходить в школу.

Кица потом часто вспоминала, как её братья радовались вельветовым курткам, простым нитяным штанам и новым ботинкам. Ей же отец купил коричневое шерстяное форменное школьное платье, чёрный фартук и новые коричневые полуботинки. Жизнь продолжалась и все надеялись на лучшее. Ребята — почти взрослые не пропускали хороны — греческие танцы, сопровождаемые музыкальными инструментами: кеменже и бузуки. Приходили оттуда в полночь усталые, но весёлые. А утром опять надо было кому делать работу по дому, кому — на работу, а кому — в школу. Илья много работал на отцовском приусадебном участке, пас скот на горных перевалах.  Он серьёзно подумывал о женитьбе.

В первый же год, после возвращения с Пиленково, Илья стал обращать внимание на повзрослевшую голубоглазую соседскую девочку Наталию Фанайлиди. Она росла сиротой при отце. Очень красивая и скромная. Интересно только, что безымянный палец и мизинец на левой руке были как-будто немного скрючены. Но это не убавляло ее очарования. Ей было четырнадцать, но Илья твердо решил дождаться ее шестнадцатилетия и тогда просить благословения её отца Пантелея на женитьбу. Чернобровый, симпатичный, крепко скроенный Илья потихоньку, чтоб никто не увидел и не догадался, оказывал ей знаки внимания. То корову поможет найти и загнать домой, то бросит красноречивый взгляд, то отцу её вызовется помочь тяжести какие перенести. Соседи же, как-никак.

Он видел, что Наталия все это замечала. И что его ухаживание ей нравились. Он узнал от людей, что когда турки угнали её семью с насиженных мест, их отец  был на заработках в России. По дороге, гонимые штыками сёстры: восьмилетняя Наталия четырнадцатилетняя Гликерия, шестнадцатилетняя Христина и двенадцатилетний Георгос, потеряли мать. Она затерялась среди сотен других женщин. Может устала, присела отдохнуть, потом выпустила из виду своих детей, которых ей не суждено было больше увидеть. Может, споткнулась, упала, не смогла дальше идти и её бросили среди дороги погонщики, не дав проститься с детьми. Через несколько дней потерялась и Гликерия. Уже на месте, в Роконе, на туретчине, старшая сестра её Христина вскоре вышла замуж за молодого односельчанина, Ивана Тополиди. Молодые знали друг друга ещё с родной Верии, в Греции. Георгос и Наталия, естественно, поселились  с ними в их небольшом домике. Прожив там несколько месяцев они все вместе, тайно заплатив большие деньги, и, как в основном делали беженцы-греки, переплыли Чёрное море на баркасе и поселились в России, в Севостополе, куда как раз перед тем как их угнали турки,  уехал на заработки их отец, Пантелей Фанайлиди.  Христина ещё живя в Турции, всё время долбила брату и сестре, что отец в России и они должны его разыскать. Настойчивость старшей сестры была не напрасной, они-таки  разыскали отца в Крыму, в Ялте. Христина уехала назад в Севастополь к мужу, а Наталия и Георгос остались с отцом. Чуть позже в Ялте произошло разрушительное землетрясение и отец не захотел больше там жить. Георгос переехал в Севастополь, к сестре, а Пантелей с младшей дочкой переехали куда подальше от «гиблого», по его мнению, места, но всё же поближе к тёплому морскому климату. Так они оказались, в посёлке Юревичи, Сочинской волости, Туапсинского отдела, Кубано-Черноморской области.

Купили дом с большим наделом земли, завели хояйство, построили на месте старого домика двухэтажный домище. Пантелей говорил: «Дочке — в приданное». Кстати, Пантелей Фанайлиди, один из немногих, не захотел идти в Пиленково, ждать греческих кораблей. Ему надоело мотаться по свету, он устал от бесконечных переездов. Да и в Севостополе его дети никуда не собирались. Не хотели менять привычный уклад жизни.

«Неизвестно ещё как всё сложится в Греции. А нам с дочкой и здесь хорошо, лишь бы здоровье было, а на хлеб мы всегда заработаем», — как бы оправдывался он перед отъезжающими на арбах односельчанами.

В молодости он много работа на стройках, сколотил кое-какое состояние, отстроил в Верии, на севере Греции, просторный двухэтажный каменный дом. Потом занялся ведением домашних дел, пахал свой участок земли, держал скотину, на том и жил в  этом маленьком греческом городке. К тридцати годам завел за правило ходить на все службы в местную церковь. Со временем ему доверили вести кое-какие церковные дела, как, например, делать из воска свечи и продавать их.  Говорят, он, хитрец, стал подкручивать свечи, делал их короче, чтоб меньше воска тратить, таким образом заработать лишние деньги и положить себе в карман. В то время  стали строить лестницы в дом из мрамора и ему захотелось такую же. У него стояла деревянная. Вот эти бы деньги ему пригодились на желанную лестницу. Жена была беременна уже половину срока и ему пришлось работать одному. Он спешил сделать лестницу до Пасхи. Люди ему говорили — остановись, уже вечер, уже время праздника, нельзя работать. А он всё-таки довёл дело до конца. В ту ночь, перед Пасхой, вдруг поднялся дикий ураган, какого сроду не видывали в этих местах. Всё замело, закрутило. Пантелей выглянул в окно: казалось земля и небо смешались — до того всё кругом было черно. Вдруг загремел гром и сверкнула молния. Пантелей и жена отчетливо увидели огненную колесницу управляемую человеком в сияющих одеждах. Колесница резко завернула  к их дому и понеслась на него. Снова всё загрохотало, весь дом задрожал, казалось, что сейчас развалится. Жена упала, а Пантелей будто остолбенел. Через минуту всё утихло, как будто ничего не было Пантелей выскочил за порог и чуть не свалился вниз — лестницы не было. Мелкие мраморные куски валялись по всему двору. Вдали слышались удаляющиеся раскаты грома.  Утром, увидев разбитую лестницу, удивлённые люди говорили, что слышали гром, думали гремит где –то далеко. Пантелей рассказал кое-кому из близких, что они видели с женой из окна. Ему говорили, что сам Господь выразил ему за что-то недовольство. За что? Конечно, грешен он, как все… Приходили мысли о свечах, но не верилось, что дело в этом. Сомнения ушли, когда родилась красавица дочь, с двумя крайними пальцами как-будто скрученными как свечи на концах. Пантелей схватился за голову. С тех пор  Пантелей забыл, что значит брать чужое. Семья прибавлялась и, чтобы прокормить её, Пантелей три года подряд ездил в Россию с бригадой греков на строительные работы. Русские высоко ценили добротный и добросовестный труд греков, живших вокруг, а приезжие были ценными работниками, потому, что  просили за свой труд гораздо меньше местных, и не пили горькую.

 ***

Совсем ещё девочке, Наталии Фанайлиди, приходилось нелегко, так как вела почти всё хозяйство, особенно по женской части: мыла стирала, штопала, готовила, доила коров, варила пойло скотине, ходила за водой. К вечеру валилась с ног и спала как убитая. В пятнадцать лет она была писанной красавицей с маленькими, но грубыми, красными руками, в придачу со скрученными двумя пальцами. Слава о её красоте, скромности и трудолюбии далеко распространилась. так, что её однажды украли ребята с дальнего села — Братья Иосифиди, которые тоже славились: они были богаты и видные собой. И вот повезли они её на коне, перебросив поперёк коня. Она и дёргалась и кусалась и плакала и ругалось — бесполезно. Долго ехали, наконец, её сняли с коня, развязали руки и повели в каменный дом. Наталия огляделась. Комната была большой, хорошо меблированной. Она раньше не видела таких красивых шкафов, стульев . Особенно её поразили зелёный диван и два кресла с двух сторон от него. Было уже раннее утро и можно было рассмотреть лица братьев. Но она только плакала и просила отпустить её. Вышла мать, молодая ещё, очень подвижная гречанка. Велела ей сесть на кресло, а ребят выслала за дверь и начала:

— У меня  пять сыновей. Всем ты нравишься. Кого выберешь, тот твой муж. А в подарок я тебе сегодня же дам десять золотых колец. Она подошла к одному из шкафов и вынула маленькую шкатулочку.

И высыпав перед ней на стол горсть дорогих колец, позвала своих сыновей. Вошли все пятеро, уже переодевшись в лучшую одежду, один другого красивее. Но ни на кого не смотрела Наталия. Никого не хотела. К тому времени уже запал в её сердце соседский сын — Илья Христопуло. Мать опять отослала ребят, сказав пленнице:

— Подумай до вечера, если не решишь, то отправим назад. Не плачь и ничего не бойся.

С тем оставила её в соседней маленькой комнате и ушла. Целый день её никто не тревожил, а к вечеру того дня отец таки разыскал её в селе Лекашевка с помощью, добровольно вызвавшихся помочь с поисками Ильи и его братьев. Мать Иосифидиевских молодцов развела руками:

— Что ж, значит не судьба. Жалеть будешь.

И в самом деле, прошли годы и уже замужней своей дочери Ирини, Роконоца заметила, что она могла бы прожить лучшую жизнь, если б вышла замуж за Иосифиди, потому как они всей семьей успели уехать в Грецию, все разбогатели и прожили хорошую жизнь. Да, у неё  была б совсем другая судьба, но разве судьбу обманешь?

 * * *

Неожиданно семью Христопуло опять постигло несчастье — умерла Мария, добрая мать и хорошая жена. Не выдержало сердце всех тягот, сильно сдала, особенно, после смерти младшего сына Харлампия. Илья, старший сын, особенно был к ней привязан. Смерть её перенёс тяжело: похудел, ещё больше почернел, даже на Наталию обращал меньше внимания. Через сорок дней все, включая отца, сбрили бороды, он же носил её целый год. Однако после того как его пятнадцатилетнюю суженную украли греки из соседнего села, Ильи Христопуло, недолго думая, посватался и получил добро на свадьбу, не дожидаясь ее  шестнадцатилетия. Отец Наталии не очень-то был расположен отдавать дочь замуж, тем более так рано. Говорил, что не хочет, чтобы кто-то насмехался над её скрученными пальцами. На что Илья отвечал, что всё равно на ней бы женился, если и безрукая была. Такой ответ Пантелею понравился и он, не откладывая в долгий ящик, справил  дочери паспорт, прибавив два года. Свадьба была шумная и веселая. Хрисана Триандафилиди (как Наталию называли Роконоцей, так Хрисану называли Ксенексолцей, по месту где она проживала в Турции) танцевала как заведённая на свадьбе у подруги. Илья танцевал с молодой женой (незадолго до свадьбы попросил Хрисану научить танцевать в паре). Ксенексолца не пропустила ни один хорон, особенно Сиртаки — танец в кругу, когда все берутся руками за плечи и танцуют вместе. Правда, она потом заболела, не убереглась. Осень была, а вечером с гор сильно тянет прохладой. Зато натанцевалась от души, даже со своейзазнобой, Илюшкиным братом Фёдором, пришлось бок о бок потанцевать. Весельчак и балагур, он нравился многим девчатам, но Хрисана  не собиралась кому бы то ни было уступить его. Федя часто бывал у них дома, потому что дружил со старшим её братом Яшкой, (который позже женился на  Кице Христопуло, Фединой единственной младшей сестре). Несчастливой оказалась Хрисанина любовь, не пришлось ей выйти замуж за Федю.

Как мечтала Ксенексолца о Фёдоре Христопуло! Думала о нём и днём и ночью. Пойдет  в лес с девчатами за грибами или ягодами — все смеются, шутят, веселятся, а она разглядывает красоту и таинственность леса, смотрит на кусочки виднеющегося  яркого голубого неба, то задумчиво остановится у журчащего ручья: всё ей казалось, а вдруг сейчас неожиданно появится рядом Фёдор мало ли? Он постоянно пропадал в лесу, ставил капканы на птиц. зайцев и другую живность.  Любил поохотится парень. Говорят, у него было даже ружье. И в поле, когда пасла коз и свиней, тоже мечтала, чтоб он появился. Мелькнет он где-нибудь вдалеке и сердце Хрисаны гулко стучало. Появлялся он иногда у них дома. Заходил ненадолго с Ксенексолцевым старшим братом, «Ясас!»,- приветствовал всех, и весело подмигнув ей, проходил мимо в братов угол. Пока они были там, Хрисана напряженно прислушивалась к их разговору, но, как всегда, ничего интересного для себя не слышала. Ей хотелось, чтоб он заговорил с ней, спросил бы как её дела, как поживает, но понимала, что этого не будет: не принято так у греков. Заговорить с девушкой, значит показать, что она тебе нравится. А значит, все будут судачить, что он собирается на ней жениться.

Ксенексолца мечтательно закрывала глаза и молилась про себя, прося Бога послать ей в мужья Фёдора.

Реклама

Об авторе Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике Uncategorized. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Один комментарий на «София Волгина. Прощай, Осакаровка! (часть 3)»

  1. Анатолий Апостолов:

    Спасибо женщинам, ждущим корабль! Давайте сегодня  помянем усопших. Сегодня — Радоница, Навий день.           

    ВЕДИЧЕСКИЕ  СТАНСЫ                                      
    Ветры  снег и морось   веют,       
    Белый Гусь на юг летит –       
    Замерзает Арктогея,       
    На  атлантов   Бог сердит.       
    Небо  виснет над душою,       
    А в душе тоска и страх:       
    Ничего здесь не построишь –        
    Превращается всё в прах!       
    Всё родное здесь —  чужое,       
    Нет уюта, нет покоя,       
    Наступает полный крах.       
    Ветер  северный повеял,       
    Ветер всё добро развеял,       
    Пусто стало в теремах…              
    Свой — чужой,                  
    далёкий — близкий,       
    Три, семь, десять,                                  
    чёт-нечёт,       
    Свод небес                       
    высокий —  низкий,       
    Путь прямой                            
    и путь в обход.       
    Ветка лилий, славный  Лотос        
    С чистых солнечных полей,       
    Дай начало светлой эре,       
    Благодать на мир излей.       
    Мир нездешний…                                
    Правый-левый,       
    Верх лазурный, чёрный низ,       
    Красный —  чёрный,                                
    чёрный —  белый.       
    Алый цвет священных риз.      
    Лебедь Белый – гений Света      
    У истока тихих вод  —      
    Это добрая примета —      
    Три, семь, десять,                                  
    чёт-нечёт,       
    Время-Вечность, время-миг,      
    Лебедь Белый в тёмных водах      
    Отражает  светлый Лик,      
    Все  творящие стихии,      
    Всех героев вещих снов      
    Корень самости Софии      
    И семи её сынов.      
    У пространственной  стремнины      
    Над заснеженной равниной,      
    В Круге этом, в Круге том      
    Зло с добром опять сразится      
    Мудрость снова возродится      
    И построит себе дом.            
    Всё тогда начнётся снова:      
    Я  начало дам мирам,      
    Их наполню Звуком-Словом,      
    Форму каждому придам,      
    Дам толчок  Первопричине       
    Вновь  Вселенную создам!      
    Духом Солнца  просветлённый,      
    Вездесущий, нерождённый,           
    Обернусь я кошкой Тау,          
    Солнцем ярым обернусь.      
    Притворюсь ловцом усталым,           
    Добрым богом притворюсь!             
    Чёрный Лебедь — Белый Гусь,      
    Я  к тебе ещё вернусь!                              

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s