Елена Ананьева. Растет любовь, или Письма ветру

Виктор Борисов                                                            Виктор Борисов.Мир фантазии 

Уже с раннего утра пробивалось сквозь ветви солнце. Вокруг ничто не шелохнулось.

Каблучки лаковых туфель зацокали по узенькому тротуару. Строки о матери, замершей в непреодолимом горе у креста, где мучается ее сын, крутятся по ходу. Крутятся волчком…Замирают на повороте…Подталкиваемая ветром, непонятно откуда взявшемся, вижу, как он заигрывает с висящими уже на деревцах расписными, пасхальными, декоративными яйцами. Колышет обрывок афиши с двумя буквами «На…», что по-немецки «ха»… Хорошо всё воспринимать с любовью и позитивом.

Спешим вместе с рядом живущими на спевку. В душе звучат ноты. Они висят рядом на деревьях. Распускаются душистыми розами на кустах. Перед старой церковью Святого Георгия, которой уже более тысячи лет. Новая арка у входа для плетущихся роз. Скоро подрастут и будут радовать глаз. Новые витражи и побеленные стенки. Кто прислонится, тому скажут: «у тебя вся спина белая», — у нас. Здесь, в Германии, немцы так не скажут. Об Остапе Бендере не читали. Может редко кто-то… в основном, знают Пушкина, Толстого, Достоевского. Чехов и Бунин известен более тонкой прослойке. А об Ильфе и Петрове, Валентине Катаеве или Михаиле Жванецком, Романе Карцеве никто среди этой публики не знает. Спрашивала. В хоре более пятидесяти человек, читающих, интересующихся всем, благополучных бюргеров. Это – озадачивает, но понимаешь, разделение во всем. Благо, хор объединяет.

 

Ветра, мгновенно появившегося непонятно откуда, вдруг не стало. Солнечные блики заиграли . В душе уже звучали и звучат поныне строки:

«Стабат матер долороза…» — звучит текст на древней латыни. Любовь – это главное, что передать в звучании. Будто гамлетовские строки оживают: «Растет любовь, растет и страх в груди.» В нотах Габриэля Райнберга оживает эпоха девятнадцатого века: абсолютная классика.

Следуем за нотами, как за шелестом ветра в зеленой траве или шквалами шторма в море. Сначала нужно петь раздельно: начинают басы – мужская партия. Дирижер Клеменс Шефер, новатор и сам композитор, решил, что петь хор будет сразу вместе. Представьте, пятьдесят человек вместе: «Стабат матер!» – Форте! Громко. Внушительно. Дабы сразу усилить впечатление. (Если конечно все придут на выступление.) Но у нас будет иначе: первая фраза женская партия и мужская. Вместе. Нет, еще четче: форте! Прямо в сердце: «Стабат матер»! «Р» не произносится, «Е» заменяем на «А». Да, «мата». Так звучит почти на всех языках, мать… мама. Стоит мать у креста, где распяли ее любимого сына. Реальная картина. Реальные и сегодня живые страдания от боли. А еще от непонимания. Разделения людей, расчеловечевания их. Невозможности общения. Это мысли воскресают в глубине души, пока руководитель хора давал наставления на репетиции:

— И сразу, думаем заранее о следующем абзаце, — поем тихо-тихо: до-ло-роза… Больше энергии даем. Больше энергии. Не зажимаем ее, а отпускаем. Почувствуйте, будто кто-то давит на нижние ребра. Попробуйте. Боль пронизывает… Будто рояль передвигаем… Напряглись!

Дирижер любит резкие перепады и уже часто в одной части фразы старается передать колышащееся волнение воздуха – начиная от тихого к громкому звучанию и заходом снова в свою тихую раковину звука.

« — Юкста крууцим ла-а-аа кримоза, — ударение: Пен-де-е-бат! фи-и-и-лию-ю-с»*, — обрамление музыкальной фразы, будто рамка из крепкого, мерцающего металла, а в середине колышится тихим океаном высокая нота «соль»… А затем взяли будто снизу чистый звук, подняли, выводя вверх, выше, еще выше, еще и … резко отпустили…

— Чем тише поешь, тем больше энергии затрачиваешь… Поставили на опору. Всему нужна своя опора. Это на репетиции накануне. Снова наставления.

Тем более ответственно, дирижировать хором будет другой, Йоахим Бремер. Его, умершая не так давно жена Кристина, отжив с чужой печенью, довольная данной возможностью продления жизни, почила. Даже была моей подругой в фейсбуке. А главный дирижер едет в Венецию. Его мечта скоро осуществится. Мы, как солдаты отсутствующего командующего, должны будем петь сами… Благо, замена есть. Но ведь язык жестов другого командующего тонкими звуками, иные жесты, нужно изучить. На это времени нет. Но есть сохраненное чувство гармонии и своего понимания. Внутренняя гармония, не покидай!

 

Когда хор растягивается от стенки к стенке, вверху, как трубы парохода –  трубы органа, и худенькая органистка-японка перебирает кривоватыми серпиками ног на высоте любимую мелодию, хочется плыть дальше. По уровню звука, взлетая на гребне волн и вырываясь из крутых водоворотов.

Хористы собираются к 9 часам утра. Сегодня не очень рано, потому что служба сдвинулась к 11-ти. Обычно, когда она начинается в 10 утра, нужно быть в 8.15 в зале. Значит встать за два часа раньше, одеться празднично… Накраситься и завиться щипцами, купленными в Одессе. Каждая маленькая история обрастает подробностями.

Вначале купила микрофон, чтобы выступать в музее ОВЗИ, где нет усиления. А микрофон, купленный в рядах справа от Привоза у вокзала, оказался не рабочим. К счастью, взяла визитку на случай, если он не рабочий. Руслан – симпатичный молодой человек поменял неработающий микрофон, кстати, такой же есть дома в Германии, и тоже не рабочий, на прекрасные, тонкие, электрические щипцы. Старые, которыми можно было вытягивать волосы, а не завивать, поломались… Какая то Огенриевская история получается… И так всегда…

 

Зашла в церковь. Все еще кучковались. Еще новоиспеченный дирижер, с вырвавшейся белой сорочкой из брюк, слегка волнуясь, разминался в стороне. Поднимал руки, ставил на ширину плеч, доставал ноту снизу, бросал ее. Снова старался достать и поднять на высоту.

— Становимся полукругом, так, так.. места маловато, но да, лучше в тесноте, а не в обиде.

Настолько широко все оказались, что у Гертруд появилась сразу белая спина.

Если бы вначале посмотрели на хор, когда он разминается, то можно подумать, что пришли в спортзал. Начинаем  первый круг спевки.

Берем ноту с закрытым ртом ведем мелодию, потом открываем широко рот: ммм -ааааа… на ре – ммм – аааа, ми: ммм – аааа… Рот открыли пощире. Даем звуку выйти. Руки поднимаем вверх… опускаем.

Одновременно поем: ди-и-и-и.

Так, потом: Йоханна – Йоханна, Йоханна… второй круг — на одной ноте каждый замирает. И тянет свою избранную.

Так будет дальше звучать с особой силой: «Куюс анимам ге-ме-нтем контри статум»…

Для этого нужно дать правильную установку. Форму нужно придать заранее. Слепить форму и почувствовать ее.. Поем и чувствуем следующую ноту.

Две вершины форте: вслед за «Куюс анимам» отсюда, как с горки, скатывается мощный звук. А эхо же, отзвучивающее от высоких сводов кирхи — акустика восторгает, — ведет дальше. Возвышает и резко – голос тише. И тише, пианно… но оно вскоре должно взорваться ввысь. Второе форте: «Гладиус!» — перетекает в воздухе, смешиваясь с крупицами нот, и подхватывают эхом басы и теноры. Сопрано молчат.

Среди басов слышится знакомый бархатный баритон. Звук переливаясь и внизу перекатываясь, как по голышам на песке, чуть замирая, возносится и басит… Темные силы волнуются и выступают… Здесь усилить форте. Басы ведут. Раз, два, три… «О квам тристи…» И тут отрываются сопрано. Поддерживают ноту и повторяют тему. Важно вовремя, раз, два, три… Повторяем: «О квам тристи эт аф-флик-та»*… Ах, как взлетели…

«О квам..» кажется не на латыни звучат их души, а как то по-русски:

«О, к вам триста эффектов ведут..» ха-ха.. Да, здесь есть все то, что есть в нашей жизни. Во время репетиции почувствовала уже радость, волнение от звучания. «Растет любовь, растет и страх..» — вечные гамлетовские раздумья. Страх потерять всё. Страх предательства. Волнение перед смертью. Захотелось еще повторить эту часть… Сила покоряет. Повторить. Еще… звучание есть. Здесь у высокой точки акустического «зеркала» приходит отражение мира, его природы.. Водопады и тоненькие ручейки… Падающие камни с гор и сходы лавин. Есть среди встретившихся с ними и те, кто остался здесь навеки. Сейчас пишутся письма внутри воздуху, работающему с нотами. Или самому Ветру, приносящему ему, своему Сыну Воздуху, нюансы: силу, слабость, нетерпимость, замирание, неожиданности…

Несколько раз пропета «Стабат матер», и «Тихая ночь» Брамса, где также ведет тема страдания матери рядом с Христом, распятым на кресте. Тихая ночь до самого первого рассвета, страна птиц, и пробуждение дерев, ничто не может сгладить горе Марии.

 

Еще полчаса до начала.

Нужно поберечь голос. Все, как обычно, прошли по несколько раз. Переповторили отдельные трудные места: «Стабат матер» должна звучать гладко. Классика… Открытые ноты. Правильное звучание, отчетливое произнесение слов.

Не забыть: смотреть за движениями руководителя, его отмашками, форте и пианно – соблюдать, что показывает. Для этого посматривать. Не уткнуться в ноты и не видеть больше дирижера, не слышать никого. Только себя?! Негодиться. Здесь все гомогенезируются. Да, и пианно нужно постараться совсем тихо, будет эффект контраста. Если все перепады сгладить, пойдет в одну дуду.

У меня уже слова засели напамять. Не всё так, но этот гимн страдающей матери пронял до самого основания. Мать все равно бессмертна. И бессмертие передала сыну Божьему.

 

Пауза.

Дать голосу покой. Впечатлениям свежесть.

Все расселись по рядам. Мы — в первых двух. В основном в хоре пожилые женщины. Примерно пять мужчин пришли, хотя их чуть больше. Есть несколько молодых женщин от двадцати пяти — до сорока. Я оказалась во втором ряду рядом со столбом, поддерживающим своды. Иногда так хор становится, что кто-то оказывается почти за столбом, которые в архитектуре старой кирхи несут главную роль. Несущие. Это важно.

Даже после реставрации. В любом деле должны быть несущие.

В этот момент Алан, обладатель «малинового» баритона, сел в глубину у алтаря, где один ряд стульев, и смотрел, не отрываясь… на меня. Он сел прямо передо мной. Он не смотрел, а пожирал глазами. Что это с ним, — пронеслось в голове. И я сидя рядом со столбом, даже захотела спрятаться за ним. Чуть отодвинулась… Не привлекать внимание.

Он смотрел и ел взглядом. Пыталась отвлечься… Ничего себе…

 

«Думается, как интересно, на репетиции голос звучит сильно и немного порой страшновато, останется ли до выступления? Как будет звучать дальше? Но воздушный мешок дыхалки раздувает мехи… пхпт-пхпт пхх птт…нужно было стучать по грудной клетке в распевке, там, где если заболеешь, ставят горчичники. Вот как, вспомнилось… Хорошо, что давно никаких легочных заболеваний, кашля, мучившего раньше и изводившего маму, нет. Тьфу-тьфу.. Есть упражнение, когда выдыхаешь весь воздух и не набираешь его, не ставишь на опору, не пользуешься своим маленьким ветерком, чтобы прокатиться по клавишам звуков, но воздух есть внутри, он живет, он дает возможность выпускать на свободу воздушные «кораблики» слов. Облаченных в сверкающую мантию звука. Но почему он смотрит так…

Захватили свою порцию любимого Ветра. Особенно, если прокатиться с ветерком. Ах, как приятно. И вот «катаемся» с ним, выпевая музыкальные фразы, оставляя в воздухе вновь прочтенные письмена.

В паузу Алан продолжает есть глазами. Распирает изнутри радость и отворачиваюсь, даже чтобы он не видел этого. Пусть не зазнается. Пусть смотрит и понимает, что это у него чувство уже зашевелилось. У него. Вспоминается дальше, будто сбегая по ложбинкам памяти вглубь ее, как во время путешествия хора, когда были в Линце, где панорама над Рейном разрывает, буквально, своей широтой. Красоты мира поражают везде. После прогулки на кораблике, посиделках в ресторане с огромной тарелкой салата и еще более огромной — горячего, вышла одна раньше и прошлась по аллейкам с другой стороны набережной, где цветы даже висят в горшках на заграждениях-парапетах у Рейна. Вдали увидела его стройную фигуру. Это надо же, все при всем и нет такого привычного у многих уже «пивного» живота, а отточенная треугольником спина, ровные длинные ноги и не в растоптанных сандалиях, а твердых, кожаных туфлях, может не совсем уместных в поездке, но везде красивых…

 

Алан просто примкнул тогда и долго шли рядом, подставляя лица сорвавшемуся ветру. Ветер, помнится, заигрывал, растрепывал волосы, проникал под открытый ворот блузы, лаская, приговаривал, диктуя нежность. Потом посидели на грубосколоченной скамейке друг против друга, доели мороженое, поговорили о том о сем. Его не смущают некоторые несоответствия немецкого. Даже сказал, очень мило. Помолчали. Потом нахлынули наевшиеся и напившиеся из ресторана наши путешественники.

…Вот сейчас снова ест глазами на расстоянии. А сердце, чувствую, у самой замирает.

Вот снова бы подошел и пошли бы куда глаза глядят. После выступления.

Он здесь в хоре старожил. Давно поет. Дивный, глубокий, чистый голос мог составить честь любой труппе оперного театра, но он не актер и не позер. На сцене не чувствовал бы себя спокойно, говорил как то.. Но признание за ним таланта, понимание уникальности перекатывания, будто перебор басовых струн гитары – отзвука его волшебного малинового, горько-сладкой, терпкой дикой малины баритона, приятны.

Если бы специальное образование получил… « Растет любовь, растет и страх в груди…» Эх, куда уже. Столько пройдено дорог, столько сделано ошибок…

 

— У тебя наряд сегодня – самая прима, самое то… – похвалила сестра-хористка Моника.

И поцеловала соединенные в знак позитива пальцы правой руки. Молодец!

— А это что в бантике… расписная жемчужина? – присмотрелась к моей черной кофточке, расшитой черными незаметными бусами, с одной в банте белой, расписанной узорами, скрепленной вместе с двумя висячими, трепещущими от каждого дыхания и вздымания груди.

— Это?.. ах, сама сделала, чтоб не так уныло было.

— Ты всегда отличаешься. Правильно! – похвалила.

Алан прикрыл глаза и его губы растянулись в глубине алтаря в широкую улыбку. Видно, вспоминается приятное. Укололо сердце…

 

Дирижер резко хлопнул в ладоши и прекратил наши созерцания.

Люди стали наполнять церковь.

Вышел пастор. Черная сутана, белый раздвоенный воротничок, как скрещение двух дорог, длинные, вьющиеся волосы, располагающая умиротворяющая улыбка. Ранее был ведущим телевизионных программ. Есть опыт обращения к аудитории. Колокол отмерил еще один час. Стрелка приблизилась к 11-ти. Одиннадцать. Тоже число двух дорог.

Все места заняты внизу и верхняя галерея наполнена. Даже на ступеньках сидят. Раньше там находились бедные сословия.

В первые годы, когда только начала петь в хоре, он еще размещался там, на высоте. Показалось сразу непонятно, как так петь в спины людей, петь так, что лиц хористов не видно. Только звук. Летящий над всеми звук голосов, облеченный в звучащие символы мысли авторов, не расконцентрировались ликами исполнителей. Сейчас стало больше коммуникабельности. Видеть глаза людей. Видеть выражения их лиц, читать отношения, чувства наплывающие, отзвучивающие, отраженные от душ хористов в публике. Разделенные на четыре голоса с подголосками: сопрано, альт, тенор и бас, в душах слушателей находят свой уголок обетования. Мне досталась партия первого сопрано. Ответственно. Ведущие. Взлетающие выше и выше, затихающие, напрягши все силы, и взрывающиеся, отпустив их, так чтобы стеклянные витражи звенели, звуки. Будто птицы, бьющиеся в стекла.

И в каждой душе появляются силуэты любви. Ведь это для любви и от любви всё идет.

Уверена, что каждое звучание записывается на небесную пленку. Передается ветром, которому идут эти послания. Приходят разные письма и среди них – звуковые мелодии – хоралы, гимны, оратории, романсы, песни. Выйдя из страданий – недаром крутится шекспировское: «Растет любовь… где много страха, много и любви»… Это великолепие летает в воздухе и может наполняться от ветра, только чуть соприкоснувшись с ним.

 

В этот раз после выступления пастор благодарил, как обычно, но такими словами:

« Есть много разных хоров, я как музыкант, также понимаю в них, сегодня хор доказал, что он звучит! Что он звучит среди всех…превосходно!»

Взрыв аплодисментов.

Приятно. Хор не кланяется публике. Это ведь служба. Нет ни записи. Ни статьи в газете. Ничего не нужно.

Ничего светского. Суеты жизни.

Есть еще одно письмо Ветру, которым

разносится благая весть, благая песнь дальше.

 

****

 

…Возможно, не случайно написались до выступления хора в Страстную Пятницу строки. Ведь уж столько пето и прочувствованно состояние матери. А сейчас оно накладывается на состояние матерей в родной Украине, разрываемой на части. В России, ведущей свои контингенты в чужую страну, защитить не понятно кого от кого. Но если везде будет защита войсками, то война неминуема в мировом масштабе. Зачем??? И хор вторит в многоголосьи. Будто все вместе. Но все же отдельно, и переплетается, и противоречит друг другу. И все чаще взывает в тишине и отстраненности одиночества. « Святое, святое!» Поем вместе, не упустим состояние Святости внутри! Помоги, Христос! И Святой Дух! Дух, принесенный не только Ветром.

Вечером вдруг написались стихи. Будто подсмотренные в том времени. Услышанные в другом измерении. Голгофа. Мать замерла у креста, где распяли ее сына. Поят его, измученного жаждой и голодом на кресте, уксусом, обмакивая противный квач в резкую, обжигающую жидкость. И он взывает нечеловеческим голосом:

« — Бог, почему ты меня покинул?! Почему ты меня покинул? Почему меня???» — сколько уже веков теологи спорят: был ли Христос Бог или человек? Именно эти слова взывают и заставляют размышлять. Дают толчок размышлениям и в песне – гимне матери. «Как не смогла ты уберечь сына своего, Мария? А теперь страдаешь… Стоишь сама на своей Голгофе. И рядом Мария Магдалена. Она жена или любовница Христа?

« Почему ты меня покинул, Бог?» — раздается крик и сейчас. А сколько таких могут повторить следом. Сделав первый шаг, получают ответ. Желают защитить, а получают свою пайку свинца, смертельный удар по голове или нож в сердце. И даже те, кто ничего не сделал, а появился на дороге у нелюдя, у зверя в обличьи человека, оборотня…

Бог, не покидай праведных!

И вразуми, что есть праведность. Очисти! Напомни снова заповеди! Лучше не скажешь.

Не убий!

 

«Стабат матер»* — очень тихо,

А потом взрывает лихо.

«На» — звучит «соль» второй октавы,

«На» — мы с тобою ведь не правы,

«На» — мы забыли встать с молитвой,

Матери покой дать мирный.

 

« Стабат матер!», «мама мия!»

Мама, мама, ты простишь ведь:

Как в безверии живем,

Как на смерть детей ведем.

 

Как в безмолвии безвоздушном

Ищем путь к свету натужно.

«Да» — звучит «фа» второй октавы,

«Да» — нас фантазия связала,

«Да» — это чудо от природы

Мать прости, куда мчат годы?!

 

« Стабат матер» с лат.: Встань, Мать!

Юкста крууцим ла-а-аа кримоза, Пен-де-е-бат! фи-и-и-лию-ю-с» — «плачет у креста в боли»

* Куюс анимам ге-ме-нтем контри статум» — «Через твое полное боли сердце»

«О квам тристи эт аф-флик-та»*… «висит меч среди боли»

«На» — частью от сердца

«Да» — здесь. (В моей интерпретации перевод автора – Е. А.)

 

Елена Ананьева

Франкфурт-на Майне — Одесса

 

 

Реклама

Об авторе Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 комментария на «Елена Ананьева. Растет любовь, или Письма ветру»

  1. Вечная тема — вечные радости и муки… Спасибо за понятие, приятие моих размышлений и чувств, иначе рассказ не попал бы в замечательный альманах. Спасибо за публикацию и нашу общность с замечательной командой авторов, чьи произведения иинтересно читать. Команда — это здорово!!! Со светлыми пасхальными праздниками!!! Ваша Елена

    Нравится

  2. Уведомление: gloriawelt

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s