Елена Боришполец. Каменная баба

Baba_0084

Форточка гадко скрипела на разболтанных оконных петлях, старая наша деревянная форточка, выкрашенная зеленой краской, облущенная временем или еще кем-то, предающим без предупреждения. «Странно, – подумала я, – а ветра нет». Странно, было не только это: мы поставили пластиковые окна во всем доме лет пять назад.
Мама сидела в кухне на самом краю мягкого уголка и тараторила без умолку какую-то чепуху, нельзя было уловить сути. Неожиданно комната сузилась – и мы оказались в прозрачной колбе, из которой не вылезешь, все скользишь, скользишь…Форточку ударило о стенку оконного проема, я попросила маму замолчать и ощутить, почувствовать то, что ощутила я, но все это было не для нее, и она лишь пожала плечами, выражая, таким образом, знак искреннего сожаления.
Меня разметало во все углы, раскроило на детали так, что в каждом отдельном куске мое тело находилось одновременно и видело его же в других. Дыхание пошло к чертовой матери, стало грязным, его можно было пощупать и испачкаться в нем, стены колбы проламывали голову. Я вспомнила, что на холодильнике есть старые свечи, оставшиеся после пасхальных служб, и еще какие-то, привезенные из монастырей. Схватив почему-то совершенно чугунную по весу, деревянную на деле табуретку, я стала тащить ее к холодильнику. Больно рукам, в голове что-то крошится, кишит черный муравейник. Свечи я достала. Они плавились и растекались пластилином между пальцев, меняли цвет. Зажгла ту, что покрепче, оранжевую, очень давнишнюю, словно ржавую, бережно повесила ее в воздухе под трясущей весь дом форточкой с криком: «Молись, мама, молись вместе со мной!» Мама не умела молиться. Она так и сказала: «Так не умею я», – и притихла.
Свеча гасла, я сжимала кулаки, вдруг загорелась старая занавеска в красных маках, которой пятнадцать лет как не было уже в этом окне. Но не от свечи загорелась, не от свечи. Стиснув зубы, я крикнула: «Нет!» Ткань перестала пылать, заросла, затянулась сама собой. В этот момент я уже состояла из одного только крика, сплошного, вся в поту, не помню, как это случилось, – одежда облепила меня и врастала на глазах под кожу, особенно под левой грудью. Под столом, почти возле окна, где гасла в воздухе рыжая тоненькая свеча, взвыла и стала метаться старая бабушкина кошка. Ныряю под стол, она воет и глазами ловит в воздухе что-то, легко проникающее ей под шерсть. Звук, издаваемый ею, истошен. Вопль. Ей хочется освободиться и издохнуть тихо в углу, так она голосит, но этого не случится, не ее время. Снова пытаюсь зажечь свечу, пальцы мои стали синими и недвижимыми. Выйти, выйти бы из кухни, за окном сад, в нем есть яблоня, к ней нужно прислониться в ночь на Благовещение и попросить плодов, чтобы зачать в бесплодной утробе, мне так говорила бабка-травница в горах когда-то давно. Нужно выйти. Выйти не удается, мама за дверью жует слова, как исцарапанная пластинка, заглатывает их, я тоже не могу вспомнить ни одной молитвы, но знаю ли я хотя бы одну? Знаю. Одну только и знаю.
Главнее меня это знание, главнее всего теперь. В кухне появляются две мои старшие сестры, им страшно смотреть на меня, взгляды их летят и падают на пол. Как девицы стоят вкопанные. «Зажигайте огонь, как можете», – шепчу я им, своей силой я больше не управляю. Обрывки в голове, пляска, огонь, который никто почему-то не разжигает. Сестры и мама передвигаются по квадрату кухни так же быстро, как и я, и могут выйти из нее, но суетятся, словно заговорщицы, а я выйти не могу. Все так же не могу, а яблоня уже зацветает…
Дует из этой обвислой зеленой форточки, скрипящей из прошлого.
Кошка подает знак. «Недавно у нее были котята», – отчего-то вспоминаю я, а мама продолжала кормить ее противозачаточными капсулами, соски ее превратились в красные камни с синими реками, она вся горела, мучилась, но выжила, а котята были и умерли. Все. С тех пор она – одинокая кошка. «Белочка, – зову я ее, – согрей меня». Тело мое покрыла ледяная короста, внутренности выворачивает, руки тянутся в сторону невидимого сквозь потолок неба.
За порогом кухни нет этой ужасной форточки, но меня за ним тоже нет. Входит дочь моей сестры Ольги, сама же Ольга притихла на табурете, ножки которого кто-то шатает, словно взбалтывает тухлое яйцо. Я прикрываю ладонями еле тлеющую в воздушной дыре свечу и тяжело дышу, оттого что не помню, как нужно дышать и для чего. Убогая. Яблоня за окном теперь усеяна зелеными плодами. Девочка подходит к табуретке, это я стою на ней, трясет мои ноги, ноги болят. «Уйди, – выдавливаю из горла. – Ты слишком маленькая, тебе больше лет сейчас, уже намного больше, уйди, я тебе не верю». Она страшно злится, бьет меня по ноге рукой, а кажется, что железом. Такая кучерявая, десятилетняя, ненастоящая. Свеча снова тухнет. Кричу от бессилия. Сестры причитают надо мной, шушукаются, я лежу на полу, скорчилась и вою. К моему лицу подходит кошка, ее глаза уже никого не ищут. Встаю, чтобы обнять ее, тянусь, рывок – и она повисает на правой моей руке, прокусывая мне ладонь насквозь, я вижу зубы, торчащие с двух сторон, крови нет. Нужно сбросить ее, боль рассекает мои виски, зрачки кошки превращаются в мутную кашу. Бью ее об стену, челюсть животного не размыкается. Комната стала одним квадратным метром. Уйти нельзя. Невозможно. «Не оставь меня!» – кричу, но звуки не вылетают, а влетают вовнутрь меня обратно и я давлюсь ими. Икаю до боли. «Поо-могии, мне!» Сама ничего не слышу, вокруг все суетятся мои женщины, одни только женщины, близкие, родные женщины, отчего-то одни они. Клетка груди вот-вот треснет, кошка повисла на руке навеки. Женщина за моей спиной чужая, я чувствую ее, у нее ко мне интерес, я ее не знаю. Зачем она появилась сейчас? «Возьми кошку», – еле складываю я губы в немые слова, но она понимает и легко снимает цепкое тело животного с моей кисти.
«Помог?» – спрашивает женщина. Обычная такая, на меня похожа, длинные темные волосы, белокожая. А может это я? «Помог», – думаю, она слышит, что я думаю. «Правда?» – удивляется Похожая.
Думаю, что теперь у Белки точно не будет котят. Не должно быть. Раньше кошку пускали первой в новый дом, чтобы она увидела неладное, она и увидела, и что? А теперь какая разница? Нет разницы. Пойду съем с дерева все неспелые, кислые яблоки, мне надо, а как выйду – не знаю. Хочется, чтобы вернулись силы, на руке не осталось никаких дыр, хриплю и жалко харкаю в сторону Похожей, ни на что другое не способна. Смеется. «Помог, значит?» Смеется. Глотаю воздух, ноздри не попадают в потоки, раздуваются. Захлебываюсь. «Мама!» – наконец, вырывается у меня вслух, но ее трескотни уже не слышно. Я бы не ушла, осталась, если бы…Но кто знает, может, вру? Обманщица. Проверить нельзя. Дерево держит сейчас только листья, видно через стекло, что яблоки съела не я, опять не я.
«Помог», – слышу снова. Чувствую, что я пьяна или как пьяная, шатаюсь и пытаюсь очистить душу, как желудок. Может, пожевать этих свечей? Думаю. «Может и пожевать. Ну, я все сделала, мне пора». Похожая делает шаг и спрашивает: «Проводишь?» «Не могу», но внезапно – могу и покидаю кухню, мои женщины остаются в ней, они опять копошатся, и кошка с ними лижет себе под столом белые лапы, как когда-то своих живых слепых котят, обреченных уже. На улице дышу, вспомнила, как это хорошо. Мы во дворе. Уверена, что зеленой древней форточки в кухонном окне больше нет. Снова нет. Еще нет? Злая и побежденная, смотрю на Похожую. «За мной пришли», – говорит она. «Кто?» – спрашиваю я. «Каменная баба», – отвечает Похожая. В голове крутится одно слово, слово-имя, имя Похожей и ее Каменной бабы, одно на двоих. Внятное, полное, красное, как ртуть, созвучное ей даже. Калитка открывается, за ней над землей, лежа, парит Каменная баба, как гроб. Она действительно каменная и действительно баба. Думаю, что в будке должен залаять пес, но он не женщина, и его нет в будке. «Заглянешь в гости?» – разносится эхом в ушах голос уже не безымянной, так много в себе несущей, и так много уносящей. «А как?» – только и успеваю спросить я.
Похожая уходит в сторону бабы, висящей над огромной пропастью, парящей, как мои тоненькие свечи в проеме окна. Баба меняет облик, как свечи, и становится рыжей, как они.
Тетя Валя умерла около четырех утра. Похожая приходила ко мне в три сорок восемь. Завтра Благовещение, нужно пошептаться с яблоней и выбросить таблетки для кошки, закупленные мамой впрок.

 

Реклама

Об авторе Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s