Инна Ковалёва. Визит к Анне Ахматовой

portret_ahmatovoy_1914_szh_16

«Мысль не есть плохо понятое слово;

в поэзии у мысли страшная ответственность…»

Ин. Анненский

В конце декабря двадцать первого года беллетрист и критик Корней Иванович Чуковский навестил Анну Ахматову, жившую в то время в Петрограде на ул. набережная Фонтанки, дом18, у своей подруги Ольги Афанасьевны Глебовой-Судейкиной, актрисы и первой жены художника Сергея Юрьевича Судейкина.

В ней, как писала пресса, «с особой завершённостью и отточенностью представал тот тип актрисы, в котором нуждался театр миниатюр — и которому, в свою очередь, этот тип дал возможность самоосуществиться. Она была живым воплощением не только стиля нового искусства, но и нового стиля жизни. В сценках, миниатюрах, балетиках и других театральных забавах, оживлявших минувшие века, она меняла лишь костюмы: языческой архаики — на тюрнюры века Людовика XIV, японское кимоно — на египетский хитон». Но сквозь все одежды просвечивал один облик — облик Олечки (как все её звали) Глебовой-Судейкиной. С детской припухлостью рта, с обрамлённым белокурыми локонами тонким лицом, чуть смятым хронической бессонницей, она сама была театральным персонажем на подмостках эпохи, насквозь пропитанной театральностью.

Чуковский встречал Судейкину в кругах, близких к литературным, к примеру, у Фёдора Сологуба, у Вячеслава Иванова, иногда вместе с Блоком, иногда с Максимилианом Волошиным. Олечка была одной из центральных фигур петербургской артистической богемы, по выражению Ахматовой, – «Коломбиной десятых годов», символом блистательного «Серебряного века».

Ахматова давно была дружна с Судейкиной и жила у неё некоторое время после своего разрыва с В.К. Шилейко.

Появление Чуковского в этот день 24 декабря 1921 года было несвоевременным.

О Корнее Ивановиче тогда говорили как о талантливом критике и невыраженном поэте.

Перед тем как он вошёл, Анна, отвлёкшись от содержания листов в её руках, думала о ранней поэзии Блока. О её удивительной простоте, ясности, умении Блока простыми словами и ясными картинами передать настроение, охватившего его в минуты озарения, его способности передать энергию момента, оживляющего бездуховную жизнь быта, обстоятельств и прочая, прочая, без чего не обходится жизнь обычного человека, кем, впрочем, и являются поэты.

Это в минуты посещения гения, неназванного духа они возносятся в Эмпиреи, где забываются неприятности и невзгоды, обещания и обязательства, потребности в хлебе насущном и… дровах в холодную петроградскую зиму.

— А дров к завтрему нет. — Старуха-служанка, перевязанная накрест платком, появилась в дверях, как зловещий глашатай из преисподней. Затопила буржуйку и удалилась.

— Ничего, завтра принесу пилу, — сказала Ахматова, — и мы вместе с вами напилим. — Она сама себе удивилась: откуда этот оптимизм? Ах, да! Понятно, откуда: только что вспомнилось стихотворение Блока:

Мне снились весёлые думы.

Мне снилось, что я не один…

Под утро проснулся от шума

И треска несущихся льдин.

 

Я думал о сбывшемся чуде…

А там, наточив топоры,

Весёлые красные люди,

Смеясь, разводили костры:

 

Смолили тяжёлые чёлны…

Река, распевая, несла

И синие льдины. И волны,

И тонкий обломок весла…

 

И как после такого «Весёлого шума» предаваться унынию?

Чуковский внимательно вглядывался в Ахматову. Ровно год назад он посещал её в этой же квартире. Не изменился ли её облик? Но, нет. Так же величаво и с некоторым пренебрежением она смотрела на него, как и на людей, окружавших её? —

«Вполоборота, о печаль,

На равнодушных поглядела».

(Осип Мандельштам.)

Она была всё так же худа и печальна. Бледная и мистическая… Всё те же сильно развитые скулы и особенный нос с горбом, словно сломанный. Нос как у Микеланджело.

Она была такая же, ничего не изменилось, даже проблемы с дровами.

— А, знаете, хорошо известный Вам художник Юрий Анненков, топит дверьми.— Спасается от холода. Снимет дверь, рубит на куски – вместе с ручками в плиту!

Ахматова грустно улыбнулась. И эта чарующая грусть сделала её лицо особенно красивым.

В эти дни Анна Андреевна работала над «Снежной Маской» Александра Блока.

Корней Иванович спросил Анну, знает ли она высказывание символиста, поэта Вячеслава Иванова о стихах Блока в книге «Снежная Маска»?

Ахматова ответила отрицательно, тогда Корней Иванович, обладавший прекрасной памятью, вспоминал:

— О «Снежной Маске» Блока Вячеслав Иванов высказался, говорят, будучи в совершенном восторге:

— «Я придаю стихам «Снежной Маски» величайшее значение. По-видимому – это апогей приближения нашей лирики к стихии музыки. Блок раскрывается впервые вполне и притом по-новому, как поэт истинно дионисийских  и демонических, глубоко оккультных переживаний. Звук, ритмика и ассонансы пленительны. Упоительное, хмелевое движение. Хмель метели, нега Гафиза в снежном кружении, сладострастие вихревой влюблённой гибели. Дивная тоска, и дивная певучая сила!

Чуковский, пересказывая мнение Иванова, опечалился: ещё не затянулась рана потери. Большой поэт покинул этот мир совсем недавно, 7 августа.

Паузу нарушила Анна, вспомнив слова Михаила Кузмина о поэтах:

— Поэты особенно должны иметь острую память любви и широко открытые глаза на весь милый, радостный и горестный мир, чтоб насмотреться на него и пить его каждую минуту в последний раз.

Чуковский молчал, соглашаясь с Кузминым. Анна Андреевна продолжила:

— Как просто и как проникновенно! Это та простота, из обычных слов, о которой говорил Анненский:

— Как много этих, которые нянчатся со словом и, пожалуй, готовы говорить об его культе. Но они не понимают, что самое страшное и властное слово, т.е. самое загадочное, может быть, именно слово будничное.

— А Вам известно, как царкосёлы издевались над стихами Блока?:

Твоё лицо в его простой оправе

Своей рукой убрал я со стола.

Чуковский тотчас же отметил в голосе Ахматовой отпечаток наиболее типичного из царскосёлов Иннокентия Анненского. Порою, особенно в гостях, среди чужих, Анна Андреевна держала себя с нарочитою чопорностью, как светская дама высокого тона, и тогда в ней чувствовался тот изысканный лоск, по которому коренные петербургские жители, безошибочно узнавали людей, воспитанных Царским Селом…

Ахматова, лёжа на не застеленной кровати и укрытая одеялом по случаю простуды смотрела на собеседника, извивающегося ужом на стуле, стоящем у её кровати. Она и многие из её знакомых удивлялись свойству Чуковского проникать в людей, факты и вещи, чтобы мастерски кинуть оценку, как «дегустатор, тонкий отведчик вина», а потом так же выкручивая себя, уйти, извиваясь.

– А Вам известно, Корней Иванович, что Блок умер в День святого Гаэтана, тёзки его героя-трубадура из пьесы «Роза и Крест»? – Любительница мистики Ахматова, словно поддержала мнение Вячеслава Иванова о стихах Блока – «поэт истинно дионисийских  и демонических, глубоко оккультных переживаний».

Чуковский как-то неопределённо кивнул. Лежащая на кровати в пальто Ахматова, сунула руку под одеяло и вытащила оттуда большие листы бумаги, свёрнутые в трубочку. Это был балет «Снежная Маска» по Блоку.

– Слушайте и придирайтесь к стилю. Я не умею писать прозой. – И она стала читать сочинённое ею либретто, которое было дорого Чуковскому, как тонкий комментарий к «Снежной Маске».

Корней Иванович слушал безупречную правильность тщательно отшлифованной речи. Отмечал чрезмерную (слегка холодноватую) учтивость в обращении с ним, полное отсутствие запальчивых, необузданных жестов, свойственных вульгарной развязности.

–Не знаю, хороший ли это балет, но разбор «Снежной Маски» – отличный.

–Я ещё не придумала сцену гибели в третьей картине. Этот балет я пишу для Артура Сергеевича (Лурье). Он попросил. Может быть, Дягилев поставит в Париже.

Чуковский знал о близкой дружбе Лурье с Ольгой Судейкиной. После того, как первый муж Ольги, Судейкин, формально не разведясь с ней, оформил брак с другой актрисой Верой Боссэ, она сблизилась с композитором Артуром Лурье.

Возникла пауза. Гость Анны Ахматовой внезапно для себя оробел. Он внезапно почувствовал всё величие таланта поэтессы, которую за глаза называли «киевской ведьмой» за её свойства очаровывать собеседников каким-то непостижимым образом. Сейчас писатель Чуковский работал над книгой воспоминаний о Блоке, и как-то неожиданно все его мысли перетекли к жизни Блока.

— Знаете, Анна Андреевна, мне особенно тяжело думать о смерти автора «Снежной Маски», ведь буквально полгода назад мы с Александром Александровичем были в Москве…

Отъезжали в Москву 1 мая. Я – с лекциями о творчестве Блока, ну, и сам автор во всей, так сказать, красе. Блок подъехал на бричке ко мне, я снёс вниз чемодан и мы поехали. Извозчику дали 3 тысячи рублей и два фунта хлеба. А, представьте себе, за два часа до отбытия поезда, Блок ещё категорически отказывался ехать, у него – подагра. Но я уговорил его. Дело в том, что дома у Блока тогда было плохо: он узнал об измене жены. Поэтому и хотелось вытащить его из этой атмосферы.

– Мы сидели с Блоком вдвоём на моём чемодане, а на площади шло торжество – 1 Мая. Александр Александрович встал и пошёл посмотреть на ораторов и уланов, но вскоре вернулся: болела нога.

В вагоне мы говорили о стихах Александра Александровича.

– Где та, которой посвящены Ваши стихи «Через двенадцать лет»? — Блок уставшим голосом ответил:

– Я надеюсь, что она уже умерла.

– Сколько бы ей было теперь? – Девяносто? Я был тогда гимназист, а она – увядающая женщина. — Оба знали, что речь идёт о Ксении Михайловне Садовской…

Поехать в Москву заработать придумал Чуковский, но всё пошло не так. Блок помимо цветов и записок получил жалкие гроши, и несмотря на успех двух последних вечеров, поэт не чувствовал ни радости, ни вдохновения, ни удовлетворения. Он ощущал недомогание и крайнюю усталость.

– А я, знаете ли, в начале января посетил Блоков: тесно у них, однако. И тогда в гостях я узнал, что, когда Блок писал «Незнакомку», у него был Белый, целый день. Белый взвизгивал, говорил:

— А я послушаю и опять попишу.

Анна Андреевна тоже вспомнила, как они встретились в феврале на Пушкинском вечере в Доме литераторов:

– А почему Вы, Корней Иванович, отказались сесть в президиум?

– В котором Вы сидели?

– Именно.

– А меня пригласили в последний ряд, где сидели мои хорошие знакомые.  – Чуковский чётко помнил состав президиума в тот день: помимо Ахматовой, за столом восседали Кузмин, Ходасевич. Кристи, Кони, Блок, Котляревский. Жаль, что за столом не сидел Алексей Ремизов.

Корней Иванович словно видел кино: Блок был в белой фуфайке и пиджаке. Сидел за столом неподвижно. Потом подошёл к кафедре, развернул бумагу и матовым голосом стал читать. Потом Чуковский с удовольствием наблюдал, как после концерта Блок несуетливо и медленно разговаривал с Гумилёвым, первым мужем Ахматовой.

Анна не забыла, что посещавший её ранее Чуковский рассказывал, как летом девятнадцатого года Гумилёв читал лекцию о Блоке.

Корней Иванович уговорил тогда Блока пойти на эту лекцию. Поэт думал, что будет бездна народу, за спинами которого можно спрятаться и пошёл. Оказались девицы, сидящие полукругом. Чуковского и Блока угостили супом и хлебом. Гумилёв читал о «Двенадцати» вздор – девицы записывали.

Блок слушал, как каменный. Было очень жарко. Когда лекция закончилась, великий поэт сказал очень значительно и с паузами: «Мне тоже не нравится конец «Двенадцати» Но он цельный не приклеенный. Он с поэмой одно целое. Помню, когда я кончил писать поэму, я задумался: почему же Христос? К сожалению, именно Христос». Потом немного отвлёкшись от рассказанного, Корней Иванович посчитал уместным добавить:

— Любопытно: когда мы ели суп, Блок взял мою ложку и стал есть. Я спросил:

«Не противно?» — Он сказал:

—Нисколько. До войны я был брезглив. После войны – ничего. — Чуковский помолчал немного, а потом добавил к сказанному:

— В моём представлении это как-то слилось с «Двенадцатью». Не написал бы «Двенадцати», если бы был брезглив.

Анна Андреевна вспомнила пересказы о Блоковской аккуратности:

–У него, говорят, по карманам было рассовано несколько записных книжечек, и он всё, что ему нужно, записывал во все эти книжечки. Нельзя было себе представить, чтобы возле него был мусор, кавардак – на столе или на диване. – Чуковский слушал её слова как музыку. Всякий раз, когда он видел её, слушал её чтение или разговаривал с нею, он не мог оторваться от её лица: глаза, губы, вся ее стройность были тоже символом поэзии.

Потом Корней Иванович от Блока перешёл к Гумилёву. Оба поэта были в редакции «Всемирной литературы», организованной А.М. Горьким.

— Гумилёв приготовил для издания английского поэта Саути. И вдруг, Горький заявил, что оттуда надо изъять все переводы Жуковского, которые рядом с переводами Гумилёва страшно теряют!

А как-то в декабре девятнадцатого, Блок и Гумилёв в зале заседаний «Всемирной литературы», оказавшись за столом напротив друг друга, внезапно заспорили о символизме и акмеизме. Очень умно и глубоко. Гумилёв сказал:

— Символисты в большинстве своём аферисты. Специалисты по прозрениям в нездешнее. Взяли гирю, написали 10 пудов, но выдолбили всю середину. И вот швыряют гирю так и сяк. А она пустая. – Александр Александрович осторожно, словно к чему-то в себе прислушиваясь, однотонно ему возражал:

— Но ведь это делают все последователи и подражатели – во всех течениях.

Но вообще – Вы как-то не так: то, что Вы говорите, для меня не русское. Это можно очень хорошо сказать по-французски. Вы как-то слишком литератор.

А я на всё смотрю сквозь политику, общественность…

Чуковский часто раздумывал о судьбе трёх прекрасных поэтов, которых судьба свела на подмостках истории и славы: Блока, Ахматовой и Гумилёва.

«Начало 1910-х годов было особенно насыщено важными событиями в жизни Ахматовой: в это время она выходит замуж за поэта Николая Гумилева, дружит с художником Амедео Модильяни, выпускает свой первый сборник стихов «Вечер», в предисловии к которому критик Михаил Кузьмин напишет: «Положим, она не принадлежит к поэтам особенно веселым, но всегда жалящим». Этот сборник принес ей мгновенную славу, а вслед за ним последовали «Четки» (1914) и «Белая стая» (1917). Ахматова оказалась в самом эпицентре бурлившей тогда петербургской «серебряной» культуры, став не только прославленным поэтом, но и самой настоящей музой для многих других поэтов и художников».

В 1912 году Николай Гумилев говорил о ней:

Неслышный и неторопливый,

Так странно плавен шаг её,

Назвать нельзя её красивой,

Но в ней всё счастие моё.

Ахматова и её гость сидели грустные. И Блок и Гумилёв уже никогда больше не встретятся. Обоих поглотила тьма другого неизведанного мира, называемого посмертием.

И хотя в 1921 году вышла третья её книга «Подорожник», имя Ахматовой постепенно становилось одиозным для советской власти.

Корней Иванович мысленно укорял Ахматоау за её страшные, вещие стихи:

«Дай мне горькие годы недуга,

Задыханья, бессонницу, жар,

Отыми и ребенка, и друга,

И таинственный песенный дар.

Так молюсь за Твоей литургией

После стольких томительных дней,

Чтобы туча над тёмной Россией

Стала облаком в славе лучей.»

И вот теперь ей всё приходится переживать, всё, выпрошенное у Творца ради её любимой России. Она всё приняла на себя и голод, и холод, и наганы и маузеры, участь Блока, участь Гумилёва. И даже больше: она прозревала страшную беду — аресты сына и мужа. И запрет на издание книг…

…Заканчивался 1921 год. Завтра, 25 декабря — праздник Святителя Николая.

Реклама

Об авторе Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 комментария на «Инна Ковалёва. Визит к Анне Ахматовой»

  1. Александр:

    Изумительный очерк, Инна! Такой пронзительный, острый, яркий! Трагична участь творцов. И вы так ясно это показали.

    Нравится

  2. светлана:

    Текст крошится из-за множества эпизодов, но это не мешает нести ему трагизм просветлённости. И ещё: день святого Николая 22 декабря по церковному календарю и по светскому!

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s