Михаил Моргулис. Перед полетом

pp-e4

Вначале я пережил жизнь. Потом пережил смерть. Потом, внезапно, снова стал жить. После четырёх дней клинической смерти, я опять плавно приземлился на земле. Это было так неожиданно для окружающих, что ещё некоторое время они разговаривали обо мне, как о человеке, покинувшем этот мир. Пришлось даже написать душещипательный трактат под названием «Я вернулся». Постепенно, близкие и друзья привыкли к моему возвращению из другой жизни. Лишь иногда, кто-то из них смотрел на меня каким-то особо внимательным взглядом, как смотрят в тёмный угол, откуда раздался шорох. Но, мы же знаем, время, это никогда не останавливающее движение, и вскоре, это событие стало для большинства забываться. Я обратил внимание, что на меня теперь смотрят не как на вернувшегося в жизнь, а как на человека ожидающего конца жизни.

Я стал много ездить по свету, и потому вскоре возникла негласная версия о том, что дома я не умру. Что смерть остановит меня где-то на дороге. И вот тогда прояснится, что поездки ни к чему хорошему не приводят. Возможно, у некоторых из авторов версии возникала испуганная мысль о том, что это может случиться в праздники. Дрожащая от натуги мысль развивалась дальше, тыкаясь смущенной мордочкой в сердце, и заикающим шёпотом произносящей: конечно, если суждено, то пусть это случится в будние дни, и не очень далеко от дома. Мне много раз доказывали, что меня любят, но в нашу любовь всегда бочком, смущённо втискиваются внутренние мыслишки, которых мы стесняемся, которые мы гоним, но которые, смущаясь и, краснея, продолжают жить с нами. Ах, уж эти потаённые змейки мыслей, которые мы тут же пытаемся замолить, но, чудо, после наших молитв, они расцветают ещё пышней и раскидистей. Итак, все были уверены, что когда-то из южной страны, а может быть из России, а может быть из ближнего штата, привезут меня упавшего на поле жизни, уже молчащего, уже не смотрящего с укоризной, а просто на век задумавшегося.

Но всё получилось наоборот. Я умирал в своём дворе.

Когда никого не было дома, я от тоски залез на высокое яблоневое дерево, надкусил пару яблок, и неудачно сдвинувшись на ветках, свалился вниз. И теперь лежал на гудящей земле, и прислушивался к себе. И понял, что жизнь срочно переодевается в одежды смерти, и скоро подойдёт ко мне. Я втягивал сладкий запах жирной земли, она пахла далёкими садами, и белый туман начал возникать недалеко от моего лица. Мне казалось, что я с улыбкой думаю о том, как будут рассказывать о моей нелепой и смешной смерти. На веранде стучали часы. Их стук превращался в насмешливые слова: Радуйся жизни! Потом их громкое тиканье превратилось в слова Библии: Радуйтесь в Господе!

В тумане возникли насмешливые голоса: — Везде жизнь и везде смерть, и к этому надо привыкнуть. Вот к глупости своей привыкать не надо, потому что не подозреваешь, что она в тебе живёт. Не торопитесь в ад! Без вас там не начнут!

После этих слов из тумана раздался тоненький смех. Я подумал, что это смеялся эльф или гном. И пытался приподнять голову, чтобы заглянуть в туман. Но голова не приподымалась. Это действительно был эльф, он подошёл к моему лицу и был вровень с ним. Я видел его зелёную курточку, на которой не хватало одной крошечной пуговицы. Он пояснил:

— Ворона оторвала, когда я залез в её гнездо.

Эльф вытащил из рукава тонюсенькую волшебную палочку.

— Я тебя немного приподниму над землёй, чтобы ты лучше видел, откуда уходишь…

В воздухе зазвенело, запахло моими любимыми конфетами «Помадка», и я, с помощью волшебной палочки, приподнялся над землёй. Теперь я видел всё, в траве спал мой сын, его тоненькая шея нежно мерцала, ему сейчас опять было пять лет. Пробежала погибшая под машиной собачка Манюня, йоркский терьер. Она сквозь бороду глянула на меня яркими камешками глаз. В кустах сидел улетевший от нас попугай Гоша, он неустанно повторял «Куда делась жратва?». По тропинке за кустами шли люди, мои родители, смиренно держась за руки, за ними, прихрамывая, спешил Виктор Некрасов, он прикладывал ладонь козырьком ко лбу и искал меня, шли, чинно разговаривая, издатель Григорий Поляк и Сергей Довлатов, маленький Гриша и большой Серёжа. Вышагивал Володя Дунаев с гитарой, и шёл Боря Монастырский с застенчивой улыбкой. Много проходило людей. Я сказал эльфу: «Как славно, что из семьи, я никого не потерял до своей смерти. А мой младший сын на время вернулся в детство, он это сделал для того, чтобы мне стало приятно». Раздалось ласковое хрюканье, это был чёрный вьетнамский поросёнок Ханой, мы с сыном привезли его с острова Вашингтона. Он очень самостоятельно шёл по тропинке за людьми, задрав штопором хвостик.

Эльф наклонился: «Знаешь, почему я с тобой? Ты написал рассказ о моём родственнике, гноме. Помнишь, «Одинокий мальчик»? Все эльфы и гномы его прочитали… Я ещё немного побуду с тобой, а потом взмахну палочкой и мы попрощаемся. Только бы мне не заснуть… А то нарушу весь распорядок этого длинного дня и твоей короткой жизни… Я всегда внезапно и не во время засыпаю… Характер такой странный…».

Я сказал ему молча: «Ты добрый!»

— Приходится, — вздохнул эльф, — назначили меня быть добрым. А вот моего дядю Кузю назначили быть злым. Конечно, работы у него побольше…

Эльф глянул на меня малюсенькими зелёными глазками:

— Ты не подумай, я просто люблю жаловаться, от доброты жалуюсь… А вообще, я по-настоящему добрый, потому и назначили на эту работу… Ты удивишься, но я хотел стать певцом. А назначили певцом, вместо меня, другого моего брата, Васю. Он придёт, как раз, когда ты умрешь, и будет тебя отпевать, по-нашему, по-эльфогномовски… Певец он… Но я не хуже, только мне не повезло. Вот, послушай… Сегодня, тебе посвящаю… У меня баритон…

И он запел стрекозьим голоском, тоненьким и жужжащим: «Я встретил вас — и всё былое, в отжившем сердце ожило…». Он пел, захлёбываясь от счастья, малипусенькие глаза зажмурились от переполнявшей его тельце радости, и я с состраданием заметил, что по его щёчке, величиной с ноготь детского мизинца, катится слезинка размером с остриё булавки. Да, это был странный и великий концерт. Два шмеля сидели напротив, на цветке, и внимательно слушали, будто два лохматых деревенских парня.

Он кончил петь, открыл глазки, смущенно отвёл их, и улыбнулся. Шмели аплодировали крылышками, а я пытался шепнуть: «Браво!». Гном несколько раз поклонился и пропищал мне в ухо: «Тебе удалось послушать меня, до прихода смерти… Видишь, какой я добрый…»

Потом, наверное, я потерял сознание. Очнулся от прикосновения к лицу мокрого. Это эльф тёр мне глаза каплями росы.

— Ещё рано, не спеши… Они ещё не знают, что ты их покидаешь, они ещё не кричали и не плакали и не вызывали родственников на твои похороны, и не рыдали по телефону… И Вася, мой брат, ещё не освободился, он сейчас отпевает упавшее из гнезда воронье яйцо, а это, сам понимаешь, трагедия, ведь в яйце ушла совсем молодая жизнь… Пусть Вася долго там попоёт, пусть вороны безголосые им наслаждаются… А ты лучше вспомни, чему самому хорошему ты научился в жизни?

Шмели уже улетели. Воздух холодил губы. Волосы падали на лоб и мешали. Эльф сказал:

— Упарюсь их тебе зачёсывать… Давай лучше отрежу! Да, нет, опасно… Увидят, подумают, что это ты сам сделал, сошёл перед смертью с ума и отрезал себе волосы. Лучше гусениц попрошу, они тебе их переволокут назад.

И вправду, по лбу поползли гусеницы и подняли волосы наверх.

— Я научился многому хорошему. Не врать самому себе… Жалеть почти всех… Гладить попугаев, кошек и собак. И лошадей, коров, коз, овец… Гладить руки людям… Иногда молиться… Даже прощать…Немного любить… Смеяться, когда больно, и плакать, когда смешно…

— Это всё во множественном числе… А чему-нибудь одному научился?

— Не очень сильно бояться смерти…

Эльф потешно почесал голову-семечко. И подошёл ближе к уху:

— А любить научился?

— Не могу точно сказать. Этому никто не может по-настоящему научиться… Это мог только Он, по-настоящему…

— Ну так Он любил всех… А ты женщину любил до того, как упал с дерева и начал умирать?

— Не помню… Кто-то очень сильно любил,… Может это был не я, а может, я…

— Давай я ещё спою тебе в дорогу… Не спеши отказываться, когда ещё услышишь… Там редко поют, и поют только избранные… Я тебе свою песню спою, распевал её, когда был совсем молодым… Еду, бывало, на майском жуке, и распеваю …

И он снова запел своим жужжащим тоненьким звоночком:

— Еду дорогой, я в город детства свой, Еду дорогой, я за своей мечтой, Еду дорогой, и нет над нею туч, И как зайчик бежит за мной солнечный луч…»

И он снова смущённо раскланивался. А в это время, кто-то, холодными руками стал касаться моих ног. И холод начал подниматься по телу. Эльф завертелся, увидев кого-то:

— Ах, вы уже пришли, как всегда, тихо и незаметно… Что-то вы рано сегодня… Издалека? Хоть бы Вася, братишка, успел сразу после вас… Вы отдохните с дороги… Он — кивок в мою сторону — не очень вас боится, хотя люди вас рисуют страшной ведьмой… Никто не знает, что вы, как дева Мария…. Он для вас анекдот передал: Невыносимых людей нет. Есть узкие двери…

Холод остановился где-то посередине. Голос эльфа отдалился. Я знал, что перед смертью ко мне приплывут запахи. И они приплыли. Запах маминой щеки. Запах боли, кромсавшей мою ногу, после падения на мотоцикле. Запах еды, когда я в детстве бродил голодным среди разрушенных войной домов. Запах девушки, от которого приходила другая боль, задыхающая и прекрасная. Молочные и творожные запахи моих детей, когда они были маленькими. Запахи непонимания, злости и предательства, от которых пахло карболкой…

А от равнодушия близких людей пахло жидким холодцом. И, наконец, пришёл любимый запах сгоревших осенних листьев, от которого мне всегда хотелось плакать и смотреть в небо. И тут эльф сказал: — Вот, Вася идёт, поёт уже, как всегда фальшивит в одном месте… Но вот, всё равно назначили…

И я почувствовал, как холод снова медленно двинулся в путь наверх. Пока у меня есть время, я должен ей предложить что-то, чтобы она меня не убивала. Когда смерть оказывается слишком близко, когда ты чувствуешь её холодное касание и испытываешь в полной мере обречённость, тогда отчаянно хочешь найти с ней компромисс, хотя бы для временного соглашения. Я лихорадочно искал повод, причину, резон для вопроса. И вот что мысленно сказал ей: » Я знаю, кто тебя изобрёл!». Эльф засмеялся, оказывается, и он слышал мои вопросы. — Она ничем не интересуется… может быть только на минуту?

И, правда, холод остановился, он ожидал продолжения. — Тебя никто не изобретал, тебя повесил над нами Создатель, как луну и солнце… Есть Луна, Солнце, Жизнь и Смерть… И потом, я знаю, что ты — это Жизнь, которая переодевается в одежды Смерти… Я знаю, это ты…

Холод помедлил, на мгновение он стал чуть теплее, только на миг, потом помедленнее чем раньше, снова пополз вверх. Я знал, когда он достигнет сердца, я умру. И закричал эльфу: Ты ведь читал мой рассказ об одиноком мальчике и одиноком гноме! Попроси её, чтобы я ещё чуть-чуть пожил… Я забыл сказать своему сыну кое-что, вернее, хочу ещё раз на него посмотреть, на всех них, перед тем, как они начнут плакать обо мне…

Возле эльфа уже стоял Вася. Точно такой же, только в синей курточке, и тоже, с оторванной пуговицей. Он прочистил горло, и, покосившись на брата, растянуто сказал: — Мнееее тожееее воронаааа еёёё  оторвалааа …

Первый эльф поглядел поверх моей головы, как будто следил за полётом птиц, и произнёс:

— Нет, она очень редко возвращает людей обратно. Тебя она уже один раз вернула, и это, о-го-го, это бывает очень редко. А ты опять просишь… Ладно, давай договори ей, а то Вася прочищает горло, скоро отпевание, и в путь…

Вдруг он прислушался, и наморщил лобик: — Она спрашивает, почему ты её никогда не ругал…

— Ответь, я знаю один секрет: никогда не ругай того, который укладывает твой парашют…

Гном стал тонюсенько повизгивать, это он смеялся, а потом добавилось повизгивание Васи, а потом холод мелко затрясся внутри тела… А мне в этот же момент открылось небо, с зелёногрушёвым нутром… Ну, как … Ну это, просто зелёные, чуть-чуть недоспелые груши, и вот небо повторило их цвет, и их зелёный свет… И небо раскрылось надо мной, и позвало меня … И в нём стали летать белые гуси, они летели, и иногда кувыркались, наверное, это были молодые гуси, я даже увидел их тугие мощные шеи… Небо дразнило их зелёногрушёвым счастьем, и они кувыркались в этом прекрасном волшебном мареве…

И голос холода внутри меня произнёс удивительно молодым и сочным голосом: — Ну, говори всем прощай, и начинай, начинай…

И услышал я напоследок поющий голосочек эльфиного братишки, и мой эльф ему подпевал. Что они пели, не знаю, но слова были сладкими и таяли во рту. И мне становилось тесно в теле, и я вырывался из него, чтобы улететь в зелёногрушёвое счастье неба.

 

Флорида. 2009 г.

 ©Михаил Моргулис

http://morgulis.tv/

Реклама

Об авторе Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

3 комментария на «Михаил Моргулис. Перед полетом»

  1. Ольга:

    Как чудесно, Михаил!!! Весь рассказ пронизан таким прекрасным чувством!!! Если грусть — то она у вас всегда только светлая! А если счастье — оно всегда у вас безбрежно! Любовь к людям — солнышком сияет в ваших чудесных рассказах!!! И делает так, чтобы надежда никогда не покидала наши сердца

    Нравится

  2. Екатерина:

    В основе рассказа лежит осознанная идея какой-то радости бытия. Каждый раз Михаил возобновляет поиск прекрасного. И всегда, всегда в рассказах его звучит гимн человеку.

    Нравится

  3. Галина:

    Описанное вами, Михаил, зелёногрушёвое счастье неба просто прекрасно. После прочтения остается тихая грусть. Но и она прекрасна. Потому, что это тоска по человеческому счастью.

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s