Михаил Моргулис. Старик и его собака

jw00065lg                                            

Жили-были в Америке старик и его собака. Когда-то старик приплыл из Германии с теми евреями, которые вовремя разгадали Гитлера и успели уехать. После этого все у старика пошло, как у многих живущих здесь людей. Дети выросли и разъехались, жена умерла почему-то раньше него, осталась лишь собака, незаметно превратившаяся из веселого щенка в старую и больную псину. Жизнь, вначале как бы стоявшая на месте, вдруг совершила гигантский прыжок и очутилась у своего края. В этом мгновенном прыжке была безумная несправедливость, как будто кто-то дал тебе, сонному, обидный подзатыльник, и ты кубарем покатился по склонам и лишь на самом краю судорожно уцепился за ненадежную траву. Все было ясно, и все было неясно, и горечь обиды неизвестно на кого или на что разлилась в старике, и ему хотелось ругать все ЭТО, которое даже одним словом не назовешь, даже многими словами не передашь, а может, ОНО вообще имени не имеет. А так как старик не мог проклинать абстрактные вещи, то в данном случае проклинал свою собаку.

— Удивительно тупая собака, — говорил он суперу[1] дома венесуэльцу Биллу, — семнадцать лет я ее учу охранять квартиру, а меня уже три раза обворовывали… Иногда я думаю, что грабители из-за нее и лезли так спокойно. Не знаю, что с ней делать…

Билл привычно-сочувственно кивал и думал, что старик смешон со своими несчастьями. Вот он, Билл, потерял жену-француженку в автокатастрофе и никак не может ее забыть. Три года он ежедневно ее вспоминает и плачет утром и вечером в ванной, чтоб дети не видели.

В районе стали селиться эмигранты из холодной России, в большинстве случаев евреи. Старик присматривался к ним, потом стал знакомиться и разговаривать с теми, кто понимал по-английски или на идиш.

— Как живешь, Сэм? — говорил он сапожнику Сёме и, не интересуясь его ответом, начинал жаловаться на собаку, на ее вечные проделки. Ну вот, например, старик стал замечать, что собака делает многие вещи ему назло. Выйдет он с ней на улицу, чтоб она оправилась, а она ни за что, зато ночью полон дом смрада. Сёма, смутно понимая лишь общий смысл, иногда вставлял: «Ай си», мол, понимаю, а сам думал, как мало нужно американцам для горя. Вот если б у него был, как у Сёмы, брат в Черновцах, получивший второй отказ, если б у него обнаружили диабет, как у Рахили, тогда бы он запел! А тут собака… Ах, тоже мне — агрейсор цурес[2]!

Особо любил старик говорить с Сашей из молдавского местечка, которому плохое знание русского не помешало, а может, помогло проявить способности к английскому и бойко на нем общаться. Саша был известен вот чем. Когда-то, когда прилетавших эмигрантов встречали почти с таким же почетом, как космонавтов, телевидение показывало встречи в аэропорту. Однажды выбор репортера странным образом пал на Сашу.

— Как вы перенесли полет? — спросили у Саши через переводчика.

— Спасибо, — ответил Саша и смело добавил: — Я хорошо летаю! — имея в виду, что его не укачивает.

Но переводчик перевел, что у Саши огромный опыт полетов. Будь побольше времени, возможно, Сашу представили бы как личность, идущую вплотную за Гагариным. С тех пор русские эмигранты, упоминая его, для ясности добавляли: «Ну, Саша, который хорошо летает». И лишь один угрюмый поэт, живущий в этом районе, называл его по-другому: «Икар из солнечной Молдавии».

— Ну вот, Саша, — начинал старик, — посмотри на эту тупую и злую собаку…

Саша быстро взглядывал на два печальных каштана собачьих глаз, на крутой лоб, напоминающий человеческий, даже еще больший, лоб был чуть ли не сократовским. «Глаза у нее семитские», — отмечал в который раз Саша.

— Представь себе, что ко всему она стала храпеть. Я не могу спать из-за нее. Покойная жена говорила, что я тоже храплю, но она привыкла, а я никак не могу… Просыпаюсь из-за нее и начинаю вспоминать прошлое. А я не хочу вспоминать прошлое, я хочу улыбаться, зачем мне прошлое… Нет, если б можно было вспоминать только хорошее, то я не против, но вспоминаешь все… Зачем мне было вспоминать маленького Людвига, мы назвали его в честь Бетховена, зачем?.. Чтоб потом вспомнить, что он захотел остаться во Франции воевать с наци и его там убили? Один человек говорил, что его выдали. Это такая страна, где меньшая часть людей очень храбрая, а все остальные — проститутки! Зачем мне собачий храп, чтобы потом всю ночь я слышал музыку Бетховена. Я больше не люблю Бетховена. А все из-за ее храпа.

Покорная, почти бесшерстная собака, устав стоять, ложилась на асфальт и опускала большую голову на лапы. Старик злился, поднимал ее, и они тянулись дальше. Саша всегда смотрел вслед. Походка у них была совершенно одинаковая. Особенно странно, даже страшно было смотреть им вслед вечером, когда фигуры расплывались и оставалась только одна походка.

Однажды старик встретил Сашу один, без собаки, и быстро стал говорить:

— Инфляция, цены растут, район портится… Вот, Саша, вчера я подарил свое зеркало Сёме-сапожнику, зачем оно мне, я не хочу на себя смотреть, мне хочется ударить себя по лицу. Ну да, я опять не сплю, я опять вспоминаю то, что боюсь вспоминать… Когда Людвиг был маленький, он высыпал клубнику на пол и стал топтать ее ножками, всю истоптал и смеялся. Я пришел в ярость — я купил ему эту клубнику за большие деньги — и я ударил его по лицу. Нет, ты понимаешь, он всю истоптал ее толстыми ножками, был январь, она была такая дорогая.

— А другие дети у вас есть? — поинтересовался как-то Саша.

— Есть, — равнодушно сказал старик, — два сына, они есть, живут в Калифорнии и Колорадо. Я получаю открытки, они есть. А знаешь ли ты, где сейчас моя собака? Она в собачьей больнице, с меня выкачивают сумасшедшие деньги за эту старую псину… Сейчас она там одна…

Старик смахнул хлюпающий шарик с носа, и Саша заметил, как по выбоинам и рытвинам его лица, подпрыгивая, катится белесая слеза. Старик, не замечая ее, подозрительно глянул на Сашу и снова заохал: «Они берут за лечение собаки больше денег, чем за людей».

Однажды, не видя старика долгое время, Саша решился зайти к нему. До этого он Сашу к себе не приглашал, да и вообще вряд ли кто у него бывал. Вначале старик долго и молча смотрел в глазок, потом, недовольно ворча, открыл с полдюжины замков и впустил Сашу. В полумраке комнат пахло старой мебелью, мышами и псиной. Старик чуть добавил света и погрузился в запричитавшее от тяжести кресло, на подлокотнике которого каменела огромная «Кинг Байбл», Королевская Библия. Старик заметил Сашин взгляд и покосился на Библию: «Здесь большой шрифт, а у меня, знаешь, глаза…» Собака лежала у стола на толстом одеяле и смотрела на Сашу неожиданно блестящими и счастливыми глазами.

— Ей делают уколы, чтоб не очень болело, а от них она становится счастливой и что-то, наверное, вспоминает… Может, она вспоминает Людвига. Боже, какой я глупый, Людвига тогда давно уже не было.

Услышав знакомое ей имя, собака подняла голову и нежно заскулила.

— Вот видишь, зовет его… Видишь… Ко мне пристают эмигранты… Америка, Россия, Гитлер… а я ничего уже не знаю, я не хочу даже помнить, мне уже скоро уходить к Людвигу… Вот Библия, вот собака пока есть, зачем мне остальное.

Через несколько дней старик встретил Сашу на узкой, возбужденной от первого тепла улице и бодро сообщил: «Моя собака умерла. Ты бы знал, сколько взяли за ее похороны! В мое время на эти деньги можно было похоронить богатого человека…»

— Весна пришла, — несмело сказал Саша, не предполагая, что повторяет слова из многих классических стихотворений.

Старик, как старый зубр, долго поднимал голову к небу: «Да, уже апрель, в таком хорошем месяце родился Гитлер… А собаке сделали такой укол, что она умерла счастливой».

У старика была огромная веснушчатая ладонь. Он похлопал ею Сашу по плечу и два раза погладил по голове: «Ты умеешь слушать всякие глупости, и тебя будут любить люди, и никого не слушай, если тебе скажут, что люди тебя ненавидят. Помни, они все тебя любят».

И старик, такой странный в апреле, покачиваясь, шел по узкой улице, загромождая ее, и просто до жути не хватало рядом с ним собаки, как будто не хватало у него руки или ноги.

Саша заканчивал курсы, от компьютерных схем трещала голова, два месяца он никого не встречал, добираясь домой лишь поздно вечером. На смену застенчивому бледному апрелю давно пришел уверенный коричневый июнь, когда Сашу остановил Билл-венесуэлец: «Умер твой старик… Я его нашел, он улыбался. Дети приехали и похоронили». Тут Билл увидел Сашину слезу и решил ему довериться: «Знаешь, я уже не каждый день плачу о своей жене-француженке…»

http://www.morgulis.tv


[1] Управдом.

[2] С идиш буквально: «Большое горе».

Реклама

Об авторе Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике поэзия. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Один комментарий на «Михаил Моргулис. Старик и его собака»

  1. Наталия Ивановна:

    Тепло и светло.

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s