Ирина Анастасиади. Кафе на модной улице

Seaside_Cafe

Кафе было маленькое, элегантное и очень светлое с изумительным видом на море. Был полдень, и люди суетливо бегали по магазинам в поисках чего-нибудь дорогого и экстравагантного. Люди очень респектабельные. Ибо только таковые могут позволить себе роскошь заниматься покупками в разгаре рабочего дня. Люди очень респектабельные и глубоко осознающие свою респектабельность.

Одна я, пожалуй, не чувствовала себя респектабельной. Я думала о незаконченном рассказе и пыталась выявить хоть одну ясную мысль в темной массе сознания. Тщетно. Назойливо светило солнце, освещая лишь верхнюю часть мыслей. Их нижняя часть пустила корни в бездонную черноту.

—  Вы кого-нибудь ждете?

—  Да, — машинально отозвалась я, не в силах переключиться.

Когда я не могу писать, особенно реальным становится страх перед смертью. И тогда я боюсь, что умру, не успев сделать ничего стоящего. Время! Время! Его слишком много, когда не работается. И слишком мало, когда надо им воспользоваться в полную силу.

Мои глаза невольно перенеслись на говорящую. Боже! Кто она? Женщина? Девочка? Ее ангельская головка была приклеена к карликовому телу, а ноги сжимал железный скелет.

—  Я спрашиваю, вы кого-нибудь ждете? – повторила она, усаживаясь за мой столик.

—  Подругу, — выдавила я из себя. – Я жду подругу.

—  А кто она? Чем занимается?

Я и сама была бы не прочь узнать, чем занимается теперь Нана. В прошлом году она преподавала химию в лицее. В позапрошлом — работала в научно-исследовательском институте. А в этом, вдруг решила открыть магазин женской одежды. И когда я спросила ее, что она понимает в одежде, Нана, кажется, даже обиделась и сказала:

«А разве нужно понимать?»

—  В одном я уверена, — объяснила я ангельскому личику, — а именно в том, что она – мать троих детей.

И я заставила себя взглянуть ей прямо в глаза. Она кивнула. Мне было трудно поверить, что она действительно поняла.

—  А вы чем занимаетесь? – деловито продолжала она свой странный допрос.

—  Я писатель. Пишу рассказы, — застенчиво ответила я.

Почему я всегда боюсь признаться в этом? Все гордятся своей профессией. Все, кроме меня. Почему-то считается, что мы, писатели – просто бездельники, протираем кресла до дыр, а результатов – никаких. Впрочем, малютка, с которой я говорила, кажется, так вовсе не думала. Я даже боюсь, что она меня и не слушала. А была занята разрешением какой-то важной проблемы.

— Я хочу стать актрисой, — сказала она, глядя мне в глаза необычайно живыми и умными глазами. – Вы думаете, я не смогу?

— Ты сможешь, — не очень уверенно проговорила я, отводя глаза от ее порхающих в нервном танце рук.

— Хочу стать актрисой, а работаю продавщицей. Продаю пирожки на улице, — продолжала она. — А по вечерам посещаю театральный кружок. А еще я принимаю участие в гонках.

—  В гонках? – повторила я.

Когда мне нечего сказать, а говорить надо, я прибегаю к этой неудачной уловке. Я сама понимаю, что это звучит по-идиотски. Но ничего другого придумать не могу. Ах, почему Нана опаздывает? Я еще раз взглянула на часы. Половина первого.

— Да, гонки в инвалидных колясках – это так занятно! Скорость – необычайная встряска нервов.

—  Я люблю покой.

—  Вы часто приезжаете сюда, на Тинос?

—  Вообще-то я здесь живу.

—  А я, знаете ли, решила шикнуть. Конечно, я приехала, чтобы поклониться Богородице. Но и о покупках тоже забывать не стоит.

—  О каких, собственно, покупках? А… понимаю…

Малышка слишком увлекается телевизором!

— Всегда только продавать – занятие пренеприятное. Я бы хотела приезжать сюда чаще, смотреть на нарядных людей, встречаться с богатыми.

—  Ты что, считаешь меня богатой? – я была в полной растерянности.

—  Но для того, чтобы жить на таком дорогом острове, необходимо быть богатым. Разве нет?

—  Я не совсем понимаю, почему ты считаешь нас богатыми.

—  А разве нет? – настаивала она.

—  Не знаю, право, что и сказать…

Почему так заболело сердце? Опустив руку под стол, я сняла с пальца дорогое кольцо. Мне стало вдруг стыдно. За это кольцо. За ухоженные руки. За мой утренний льняной костюм.

—  А вы где работаете?

—  Дома, — сказала я, заливаясь краской.

Хотелось сказать ей что-нибудь теплое, задушевное. Но слова не шли с языка. Я испугалась, что она воспримет их, как фальшь и оскорбится. Пока я искала нужные слова, она, вдруг, собрала свои костыли. Вскочила со стула, да так внезапно, что я испугалась, как бы она не упала. Не попрощавшись, она исчезла так же внезапно, как и появилась.

Я смотрела ей вслед и думала: «Нет, я не богатая женщина. Мне надо работать, чтобы жить. Надо писать то, что не всегда мне нравится. Надо отвечать на телефонные звонки, которые отвлекают от самого важного. Надо делать столько всего, что никто не ценит, но которое требует от меня огромных усилий…» Собственно, перед кем я оправдываюсь?! Я была одна. Назойливо светило солнце.

—  А вот и я!

И на стол упала толстая, зачитанная книга. А на рядом стоящий стул уже садилась Нана.

— Одно фраппе, пожалуйста, — сказала она к подошедшему гарсону. – А что у вас есть из сладкого? Кадаифи? Замечательно ты возьмешь? А я возьму.

Гарсон еще не успел отойти, а она уже рассказывала, захлебываясь:

—  Кажется, я влюблена. Ему сорок пять. Красавец. Блондин. Поэт. Вот, смотри, — и всучила мне тот самый толстый том.

Во-первых, Я не поняла ни слова из того, что она говорила. (А если сказать  честно, никогда не понимала). Во-вторых, поэзия вот уже много лет оставляла меня совершенно безразличной. Но она была моей подругой, и мне было неудобно оставлять ее слова без внимания. И я притворилась, что я поглощена чтением.

Сентиментальность мешает мне жить. Мне кажется, сентиментальность похожа на нарядный ночной горшок, надетый на голову, с целью защитить себя от холода в морозную февральскую ночь.

—  Ты, конечно, узнаешь имя? Он ужасно знаменит! – говорила Нана. – Я читала ему сегодня свои стихи. Он никак не мог понять, почему я не печатаюсь. Но моя мама запрещает мне писать. Считает это потерей времени. Ты только представь себе, что она скажет о книге! Он считает, что в них что-то есть.

—  В них?!

— В моих стихах, — объяснила она. Щеки ее как-то подозрительно горели. – Мы немного выпили…

—  Да ты, дорогая моя, пьяна!

— Немного, — призналась она. – Только я совсем о другом хотела бы поговорить. Помнишь историю с самоубийством Сии Левенти?

—  Немного, — повторила я ее слова.

— То было в девяносто первом. Ты тогда работала в «Ежедневной», ну а Нико писал в ее приложении. Ты должна его помнить!

—  Кого это  — его?

—  Я с тобой уже целый час говорю о Нико. Так вот, Сия  была его женой.

— Скажи-ка, Нана, — почувствовала я нужду выплеснуть наружу некую мысль, колючкой застрявшую в складках моего мозга, — ты когда-нибудь хотела нечто до боли?

Она недоуменно подняла на меня глаза.

—  Ну не знаю,… Пожалуй, хотела бы иметь столько денег, чтобы иметь возможность делать подарки всем…

—  А ты? – спросила я гарсона, принесшего нам наше кофе. — Ты мечтал о чем-нибудь до боли?

— Мне бы открыть собственное кафе, уж я бы развернулся, — сказал он и мечтательно улыбнулся.

—  А ты тоже считаешь, что клиенты вашего кафе – люди богатые?

—  Разве существует кто-нибудь, кто думает иначе?

—  Да. Я так думаю, — обиделась я. – Странная, однако, мысль…

Он позволил себе улыбнуться.

— Хорошо, голубчик,  — сухо отрезала я. – Сколько мы вам должны?

И заплатила. Нана, глупо улыбаясь, пила свой кофе. Я тоже отпила из своей чашки. Горячая жидкость полилась в пустой желудок, обжигая его чувствительные стенки. Надо было что-то сказать, и я произнесла.

—  Что поделывает твой муж?

—  Который? – хихикнула она.

—  Последний.

—  Ушел. И учти, это уже в пятый раз. Мама снова уговаривает принять его обратно. Только к чему это? В последний раз он ушел, даже не объяснив почему. Я, помню, была в ванной комнате, стирала. Он только и сказал: «Я ухожу»…

Словом, Нана думала, что он собирается в гости. И спросила его:

—  Когда вернешься?

—  А я не вернусь.

—  Как хочешь, — обреченно отозвалась она.

И подумала, что на днях он все равно вернется, чтобы забрать вещи. Вот тогда они и поговорят. Он, однако, не вернулся. Дней через десять она решила сложить его вещи и отослать с кем-нибудь к его тетке. Но его стенной шкаф был пуст. «Значит, — подумала она, — собирался он заранее и выносил вещи тайком».

Лишь поздно вечером, когда дети, наконец, были накормлены и уложены, когда посуда была вымыта и белье заложено в стиральную машину, она погрузилась в грустные мысли. Когда он ушел в первый раз, он признался, что ревнует.

Он обвинял ее в том, что своего первого мужа она любила больше, чем любит его. И что ее первенец ей дороже, чем близнецы, прижитые от него. Было все: скандалы, сцены и даже драка…

—  А  помнишь, каким он был поначалу? Тихонький, как мышка, — говорила мне Нана, — Во всем со мной соглашался. Кто бы подумал, что он способен на нецивилизованные поступки?!

— Я знала. И предупреждала, и просила, чтобы ты ни в коем случае не рожала бы от него.

Она сделала вид, что не слышит.

— А сейчас он плачет и просится назад. Будет, говорит, спать на коврике у моей кровати. Однако мне никак не забыть тех слов, что он бросил мне в лицо, уходя в третий раз. Сначала я не придала им  большого значения. Но как-то ночью они внезапно всплыли из памяти, и раскаленным железом жгут сердце. «Ты изуродовала мне жизнь!» — сказал он и хлопнул дверью.

—  Ты психиатру его показать не пыталась? – спросила я.

—  Как-то не пришло в голову. Я устала разбираться в тонкостях его любви ко мне. Сейчас только хочется, чтобы человек, с которым я связываю так или иначе, свою судьбу, понимал меня. И мне кажется, что Нико меня понимает.

Она мечтательно закрыла глаза. И тут я услышала нечто…

Вообще-то, в какой-то момент мне показалось, что она бредит от чрезвычайной дозы спиртного. Но она продолжала с пафосом:

—   Любовь надо беречь;

Она не выносит семейных склок,

Униженного достоинства,

И финансовых разногласий.

Любовь надо беречь.

Потому, что она —

Как цветок на асфальте:

Нежный и трепещущий от ветра.

Она смотрела на меня с ожиданием. Мне, наверное, полагалось прийти в восторг. Но я почему-то была не в состоянии этого сделать. Вместо этого я спросила:

—  Что это?

—   Стихи. Его стихи.

—   А!!! – сказала я. – Стихи!

И потом, совершенно неожиданно, услышала, как губы мои произносят:

—  Послушай, а может, ты относишься к своим мужчинам с чрезвычайным энтузиазмом?

Нана удивленно подняла на меня стальные глаза. Я согласна…Согласна, что несколько странно излагаю свои мысли. Но когда люди вот так вот вылупливают на меня глаза в недоумении, мне начинает казаться, что я говорю на иностранном языке.

И тогда я понимаю, что надо было бы найти некую формулу перевода моих мыслей на простой человеческий язык. Но не могу!

— Дело в том, что быть влюбленной — для меня – это способ существования, — наконец, произнесла Нана. —  А мужчина, мой мужчина, нужен мне как воздух. Если его нет, я не живу.

Потом еще подумала и добавила:

— Все складывается так прекрасно до свадьбы. Мне казалось, что они оба любили меня: и мой первый и мой второй муж. Любили и понимали так же хорошо, как понимаю их я. Ад начинался уже после свадьбы. И я никак не могла понять, чем он каждый раз вызван.

На набережной поредели толпы людей. Потеряв своих блестящих клиентов, улица вдруг потеряла свой шик. Мне даже показалось, что я слышу ее сонный зевок. Приближалось время сиесты. Все погружалось в тяжелый сон. Одно лишь солнце светило назойливо.

© Ирина Анастасиади

Реклама

Об авторе Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Один комментарий на «Ирина Анастасиади. Кафе на модной улице»

  1. Irina Azarenkova:

    Блестяще, Ирочка!

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s