Александр Евсюков. Беглым огнём

 

заброшенные стены

Знаю только об одном, чего точно не бывает в жизни – и что непрестанно снится нашим мудрецам –  это правда на все случаи.

Как и её отсутствие в каждом отдельном.

***

Много куришь. Когда не куришь – грубишь. Когда не грубишь – замыкаешься.

Хочешь оттолкнуть всех скопом, но приходится поочерёдно. Они сначала не понимают; потом делают вид, что поняли; потом отворачиваются. Посылаешь кого-то вдогонку. Гул в голове.

…Озираешься. Пусто.

— И хорошо, — говоришь себе, — Хорошо, слышишь?

— Ага.

Озираешься. Ничего себе не говоришь. Выгребаешь из памяти всё, за что можно зацепиться. Как же много ты сожрал, выпил, сносил и продышал. Прокоптил свою дыру в небе. И как мало стОящего из всего этого вышло. Сердце запросило передышки. Кивнуть бы ему: устало и радостно. Всё равно не разгрести. Выпадаешь.

Медленно кружит что-то белое. Похоже на снег. Боишься наступить первым.

Вполголоса спрашиваешь:

— Значит можно? Жить дальше?

Ждёшь ответа…

***

божья коровка

Кто я?

Иногда вопрос этот острее занозы.

Среди спившихся и слившихся с местностью, бессменных жлобов, разжиревших громил и преуспевших шарлатанов?

Идеалист с повышенной живучестью.

***

— Как живёшь-то, дядь Жор?

— А как все. На подлодной водке…

***

Сколько сил, времени, аргументов в спорах мы тратим на то, чтобы оставаться слепыми. Бьёмся, изнемогая, с самым близким, родным и потому самым непереносимым человеком, который постоянным присутствием подталкивает нас ощутить его не придуманным, а живым.

И лишь иногда, на короткую секунду забыв о своей слепоте и безъязыкости, мы видим и понимаем больше, и слова сами выстраиваются цепочкой, вереницей, караваном, который кратчайшим путём добирается до забытого всеми колодца в пустыне.

А затем мы, ещё с трудом в это веря, спотыкаясь, бредём по следам той своей речи.

И временами говорим себе, что это – чудо.

А временами понимаем – в этом и есть жизнь.

***

«Настоящий  художник НЕ может НЕ БЫТЬ  успешным и богатым» — подобные слова звучат в массе интервью и публичных высказываниях, раз за разом забрасываются в каждое  творческое сознание и расходятся там кругами, отметая ветхое пастернаковское возражение о некрасивости.

«Бездарям» вроде Рембрандта, Ван Гога или Врубеля это почему-то не удавалось.

Всякому настоящему художнику раньше или позже – в зависимости от его упорства, темперамента и долготы бренной жизни – непременно подворачиваются случаи продаться.

Как отказаться от возможностей, которые разом, по мановению тебе открываются? В человеческих ли силах отвернуться от немыслимо сладких для уха слов восхвалений и звуков медных труб?  Чтобы затем, оставив попытки укусить локоть, снова двинуться своим путём, таким странным и непонятным для окружающих, а порой и для тебя самого – в этом мне видится самый насущный выбор искусства.

***

Осенью в середине застолья в уютном тепле деревянного дома с печью, поскрипывающими половицами и запахом собранных и развешенных по стенам грибов и трав, наступает момент, когда очнувшейся душе в отяжелевшем  и чуть разморённом теле хочется песни.

И песня эта должна быть грустной и щемящей до тоски, потому как доверие и радость встречи так сильны, что именно в этом – как бы их высшее выражение.

И вот соседка справа затягивает казачью:

Не для меня придё-о-от весна,
Не для меня Дон разольё-о-отся,
И сердце девичье забьётся
С восторгом чувств — НЕ для меня!

Не для меня сады цветут,
В долине роща расцветает…

Мы недоуменно переглядываемся.

Перебираем несколько песен, но ни одну не можем вытянуть дальше второго куплета.

Запевает хозяйка. У неё, оказывается, звучный покоряющий голос.  Этот голос плавно вводит в полузабытую страну, где только  жмуришься от солнечного ветра и купаешься в бескрайнем ковыле.

Вдруг голос, подхвативший и понесший тебя в сверкающую  даль, обрывается, повторяет те же слова и, заметавшись, замолкает…

Приподнявшаяся было душа распластана на каменистом суглинке.

Хозяйка прикусывает губу, виновато отводит глаза и начинает греметь тарелками:

— Позабывала всё…

— А как называется? Я щас…

Сосед слева торопливо выдёргивает из рюкзака и подключает плоское семидюймовое чудо техники.

Но вай-фай здесь не ловит…

Задев табуретку, выходишь курить, забыв, что бросил.

Хлопает дверь.

Сырой ветер выдувает огонь из ладоней.

Кашляешь от глубокой затяжки.

И вот ворчливый рык из-под крыльца подхвачен заполошным лаем по всей улице.

Всё стихает.

Прижавшись плечом к потемневшему от влаги столбику крыльца, вглядываешься в тяжёлую безглазую мглу.

Один. Без песни. Без слова…

***

Мой приятель Ден, музыкант рок-группы. Бас-гитарист:  увлечённый и, вероятно, хороший. Точнее, из-за дрянной акустики тех клубов, где он выступал, сказать не могу.

Как-то на отшибе тусовки за одноразовыми стаканчиками с подозрительным вискарём, он разоткровенничался. Оказалось, что зарабатывать на жизнь, жильё и музыку ему приходится транспортной логистикой. На этой работе он познакомился с девушкой, ставшей его женой. И там же один чувак, М. – менеджер по продажам, с которым они бок о бок тянули свои лямки три года подряд, вдруг подставил его: по нахалке отказавшись от устной договорённости, взвалил на него свой тяжкий финансовый проступок. Онемев от нежданной подлости, Ден даже не смог сразу оправдаться.

Вскоре выяснилось, что жена моего приятеля Дена, заболевшего накануне, не слишком тосковала о его отсутствии на корпоративе. Полвечера она танцевала с М, а  затем они вместе улизнули «ловить такси».

Прямых доказательств не было, но…

— Ты понимаешь – это край. Я не мог этого так оставить, — доверительно добавил Ден.

— И что ты сделал?

— Я ответил ему на всё.

Уже с тревогой, понизив голос, повторяю:

— Что ты сделал, Ден?

И прищурясь, с веской паузой, как ковбой только что сдувший пороховой дымок со ствола разряженного кольта, он ответил:

— Я удалил его из друзей Вконтакте. Насовсем.
***

Самый обычный вопрос:

— Почему никак не становится теплее, мы же всё время идем к Северному полюсу?

***

Это бывает неожиданно, как удар под дых. Когда ты, давно привыкший к тому, что российское кино, допущенное к широкому прокату, несносно смердит до последнего ряда, вдруг замираешь однажды в отблеске позабытого величия.

Снисходительность сменяется недоумением, а затем их сметает восторг. Каждое слово, каждый звук и жест отзываются в душе и никак не могут там улечься, требуя выхода. Оказывается, здесь умели ТАК снимать, ТАК монтировать, и ТАК  вживать зрителя. А может быть, так, с такими лицами, глазами и голосами здесь стремились жить?

Сомневаешься в себе: не может быть, показалось.

А в тревожащем туманном полусне тебе привиделась Атлантида, одна шестая суши, так недавно скрытая под мутной водой истории. Многие спаслись и прибились к чему-нибудь не утонувшему. Другие продолжают искать и прибиваться…

А теперь забудь, не отставай от них. Иначе рискуешь остаться и без такого утлого пристанища.

***

Страшно бывает повторно разочароваться в одном человеке. То есть – отскрести грязь с тела только за тем, чтобы обнаружить мелкую и мутную душонку.

***

«- Билл, — сказал однажды начинающему Фолкнеру маститый Шервуд Андерсон, — с чего бы ты ни начал, важно, чтобы было с чего начать. Ты деревенский парень, и все, что ты знаешь,- это крохотный клочок земли в Миссисипи, откуда ты родом. Но и этого достаточно. Это тоже Америка: пусть самый маленький и неизвестный ее уголок, но вытащи его, как кирпичик из стены,- и стена развалится».

Культуру можно и нужно выбирать по себе. Приглядеться и решить: предпочитаешь ли американскую или французскую, понять, что Ганг – твоя священная река  или найти свою фараонову пирамиду. Но в результате любого подобного выбора, вероятнее всего останешься потребителем, примеряющим на базаре культур ковбойскую шляпу или турецкую феску.

Не потеряться, а заметно встроиться в неё, а тем более развить, крайне мало кому удавалось.

Я много о чем слышал, видел намного меньше, но знаю, чувствую только несколько уголков центральной России, за которые радостно или больно щемит сердце.

И порвать с этим знанием, обрубить корни – не выбор пути, а творческое самоубийство.

***

Абажур отставлен. За вечерним косо освещённым столом сидим напротив мы двое. Мы родные люди, но впервые увиделись всего неделю назад.

Огромный погрузневший мужчина с широким блестящим лбом и подчёркнуто категоричным мнением по всякому вопросу. И нервный всезнающий подросток, который, то теребит растрёпанные волосы, то поправляет запотевшие очки. Мой дядя и я.

Мужчина оборачивается с ещё высокого склона зрелости, подросток торопится взбежать туда. Мы спорим по любому поводу. Не уживаемся. Но отстаивать свое мнение до последнего предела, кажется мне единственным способом заслужить внимание и уважение этого большого взрослого человека. Порой я встречаюсь с насмешливой искрой в глубине пристального взгляда.

— И всё-таки мы поднялись от сохи и до… — в балконную дверь ударяет ветер и дядя делает паузу.

— До ядерной бомбы? – подсказываю.

Дядя отмахивается от подсказки, как от необходимости, от средства, кем-то однажды выданного за цель. И веско продолжает:

— …до Космоса!

В этот раз я не спорю. Пытаюсь всмотреться сквозь стекло в звёздные глубины ночного неба.

Бормочет за стеной телевизор. Булькает кран. Встряхивается и вновь оседает в сон холодильник.

Нам надо расходиться спать. Ему – чтобы завтра идти на работу. Мне – чтобы не сидеть тут одному.

Годами позже я понял, насколько важен был этот свершавшийся на глазах и в живой памяти, невиданный прорыв для него, для выбора профессии и судьбы. Отказаться от денег и почти обеспеченной стремительной карьеры. Расстаться с любимой женщиной, не сумевшей принять его выбора. Стать за десятилетия беспрекословным врачебным авторитетом, но так и не озаботиться своим собственным здоровьем. Скоропостижно уйти на исходе душного лета, глядя в небо всё с того же кухонного балкона.

И всё это, кажется, только затем, чтобы никому из нас не знакомая рябая женщина в чёрном платке – пациентка или чья-то мать, жена, сестра  — перекрестившись возле только что установленного памятника, негромко произнесла:

— Последний доктор, кто не брал взяток.

***

Во времена всеобщей засухи чувств почти всё, что приносит деньги, приносит только деньги и страх их потерять.

Одновременно всё, что приносит пользу и самоуважение, знания и не украденную ни у кого другого радость, выглядит так же нелепо, как корабль, зачем-то отстроенный в маленьком оазисе посреди пустыни.

Корабль, способный стать ковчегом.

Реклама

Об авторе Ирина Анастасиади

писатель, переводчик, главный редактор интернет-журнала "9 Муз"
Запись опубликована в рубрике проза. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s